Альберто Васкес-Фигероа

Медуза

Глава первая

Он появился предательски, без малейшего предупреждения, столь внезапно и неожиданно, что застал врасплох даже того, кто большую часть своей жизни провел, скитаясь по этим местам, и гордился тем, что знает их как свои пять пальцев. Можно было бы представить, что черные тучи – густые, плотные, почти осязаемые и наполненные электричеством – скрывались по ту сторону гор, выжидая удобный момент, чтобы устроить свою жестокую засаду. Будто они хотели, чтобы одинокий путник доверился безоблачному небу прекрасного летнего вечера, а затем внезапно появились над вершиной пика, устремившись вниз, превращаясь в воду и молнии.

Даже раскат грома не прозвучал как вступление симфонии к этому апокалиптическому оркестру; он опоздал на несколько секунд после первых молний, что рассекли небо причудливыми узорами, прежде чем обрушиться на стальные башни, которые моментально согнулись, а толстые электрические кабели зашлестали, словно гигантские хлысты, разбрасывая искры во все стороны. Ошеломленный и почти обезумевший от страха путник не успел броситься в поисках несуществующего убежища, поэтому просто рухнул на землю, прикрыв голову руками, как приговоренный, ожидающий смертельного удара топором.

Ничто не могло противостоять этому безмерному приступу ярости природы, которая, без видимой причины, пробудилась в слишком сильном возбуждении – не в виде торнадо, землетрясения или извержения вулкана, а высвободив за считаные минуты такой заряд энергии, которого хватило бы, чтобы обеспечивать небольшую страну целую неделю.

До полноценного шторма дело не дошло – скорее из-за его краткости, чем из-за недостатка силы, – ведь он длился не дольше, чем рассказ о нем, но обрушился с сокрушительной мощью, тем более разрушительной, что была совершенно неожиданной.

Когда наконец обессиленный путник пришел в себя, миллионы звезд сияли на абсолютно чистом небе, а единственным следом этого предательского удара осталась высоковольтная башня, некогда внушительная, теперь же напоминавшая скрученный кухонный полотенец, из которого выжали последнюю каплю.

Он удивился, что его тело болело, потому что, по его разумению, логичнее было бы вовсе не иметь тела. Судя по произошедшему, он обязан был быть мертвым.

Но он был жив.

Против всех прогнозов он продолжал дышать, и, поскольку хотел и дальше дышать, остался неподвижным, зная, что любое неосторожное движение может отправить его на дно ущелья.

Он начал ходить по этим тропам за руку с отцом, а затем посещал их бесчисленное множество раз, так что знал каждую кочку и каждый камень. Но одно дело – идти по горам при солнечном свете или даже в сумеречном тумане, и совсем другое – в полной темноте, по скользкой грязи.

Он боролся с желанием разрыдаться, но не мог позволить себе слез, потому что не понимал, за что его предала природа, которую он всегда уважал.

Это было похоже на то, как если бы Клаудия попыталась его убить в тот момент, когда им обоим было лучше всего вместе, или даже хуже, потому что Клаудию он знал всего двадцать лет, а эти горы были частью его жизни с самого раннего детства.

Почему?

Почему, если ее так часто ранили другие, природа обратилась против того, кто больше всех ее любил?

Она била его, жгла и раздирала беспощадно, не принимая во внимание сотни часов, которые он провел, сидя на скале, восхищаясь совершенством каждого пика и каждого луга, грацией ручьев, несущихся к реке, ритмом, с которым ветер шептал листве, и запахом свежей травы в начале марта.

Ему казалось это несправедливым, потому что женщина могла сменить настроение за минуту, но гора – нет; у горы была обязанность предупреждать заранее того, кто так ее любил.

Звезды двигались по чернильному небу, следуя своему извечному пути, и он не мог не задуматься о том, сколько поколений людей наблюдали за ними на протяжении истории, тщетно пытаясь найти ответы на вопросы, которых никогда не существовало.

Наконец он закрыл глаза и стал ждать, пока солнце разбудит его боль.

Ранним утром он отправился обратно, с трудом продвигаясь по тропе, которую, казалось, кто-то нарочно сделал длиннее, жестоко и без необходимости, потому что все, чего это добилось, – это увеличило его страдания, но не уменьшило его решимость добраться до спасения.

Старый особняк, тщательно восстановленный бесконечными часами терпеливой работы, принял его с той же теплотой, с какой когда-то встретил его мать в день, когда она принесла его из больницы, словно его толстые стены знали, что этот ребенок был зачат здесь, в один холодный день, когда дождь с силой хлестал по окнам.

В тот далекий день в камине полыхали два полена, а на ковре – два тела; полена превратились в пепел, как и тела, но спустя полвека.

Теперь плод той страстной ночи рухнул обессиленный перед тем же камином, и это было похоже на возвращение в материнское лоно, потому что именно в этом кресле она любила сидеть и часами читать.

Он бесчисленное количество раз засыпал у нее на коленях, и тогда отец приходил, чтобы поднять его на руки и отнести в постель.

Несколько минут он сидел неподвижно, опустив голову, разбитый, пытаясь осознать, что все еще жив, и понять, почему произошло столь неожиданное, необычное и разрушительное природное явление.

Он не помнил, чтобы его родители или бабушка с дедушкой когда-либо упоминали о подобной буре, возможно, потому что в их время еще не существовали линии электропередач высокого напряжения. Поэтому он решил, что, возможно, именно башни и провода сыграли роль в столь разрушительном эффекте.

Как бы то ни было, он быстро перестал думать об этом; его главной заботой в тот момент было найти на кухне старую домашнюю мазь от ожогов – «эта штука», приготовленную из утиного жира, пальмового меда, экстракта эвкалипта и пота коровьего вымени, которая, по словам его бабушки, обладала странным свойством предотвращать инфекции.

Средство было неприятно на запах и на вид, но облегчало жжение, поэтому он растянулся на кровати и, наблюдая за массивными дубовыми балками, которые когда-то оценивались почти в такую же сумму, как весь дом, позволил часам проходить.

Он не продал их, потому что это был его дом, место, где прошла большая часть его жизни, но, хотя это все еще оставалось его домом, сейчас он чувствовал себя так, словно оказался в другом конце света, ошеломленный и дезориентированный, неспособный осмыслить произошедшее или, возможно, предчувствуя, что его жизнь с этого момента изменится самым непредсказуемым образом.

Раны заживут, ожоги, вероятно, оставят небольшие шрамы, напоминающие ему об этом случае, но его охватило горькое ощущение, что он изменился, будто вместе с доверием к природе утратил и часть уверенности в себе.

Когда наступил вечер, он обнаружил, без особого удивления, что электричества нет. Вспомнив, в каком состоянии остались линии электропередач, он смирился с мыслью о длительном отключении.

Он зажег несколько свечей, которые всегда держал под рукой, съел что-то из холодильника, который уже начал размораживаться, и вернулся в постель, говоря себе, что не стоит проклинать свою судьбу, а лучше благодарить ее за то, что ему было позволено родиться заново.

Ожидая сна, он подумал о Клаудии и о том, что, узнав о случившемся, она наверняка скажет, что он сам виноват – не хотел проводить лето у моря.

Клаудия родилась на берегу моря, которое обожала, и с наступлением тепла начинала ворчать, уверяя, что в это самое время они могли бы купаться, нырять или плавать на своем маленьком паруснике.

А его море пугало, он никогда не понимал, какое удовольствие можно найти в погружении в его глубины или в том, чтобы часами лежать на липком песке, полном насекомых.

Тем не менее, вечный отпускной спор – горы или море, который у многих пар вызывал серьезные разногласия, для них не был проблемой, а лишь укреплял их отношения после короткого расставания.

Клаудия любила многолюдные пляжи, шумные ночи, алкоголь, танцы и толпу, а он предпочитал одиночество, покой и тишину, в которой его слова сводились лишь к кратким репликам, адресованным крепкой и неразговорчивой Викенте, местной женщине, щедрой в работе, но невероятно скупой на слова.

Открыв глаза, он увидел, как она смотрит на него с порога.

– Вы похожи на Христа. Что с вами случилось?

– Гроза застала меня в горах.

– Да уж…

– Никогда не видел ничего подобного.

– Ни вы, ни кто-либо другой… Позвать врача?

– «Этой штуки» мне хватит.

– Что вам приготовить?

– То, что быстрее всего испортится в холодильнике.

– Логично…

Поняв, что исчерпала дневной запас слов, она повернулась и ушла готовить обед, убирать дом и ухаживать за животными – делами, которыми занималась с похвальным энтузиазмом и эффективностью.

Когда он использовал всю воду, которую заботливая женщина принесла из колодца, он сел на скамью на веранде, осознавая, что без электричества телевизор не работает, а он не в силах заняться работой.

Пока Викента пыталась разжечь дровяную печь, так как электрическая плита теперь была бесполезна, она произнесла вслух:

– Мы словно вернулись во времена наших дедов, а вся эта электрическая техника напоминает мне мэра – снаружи представительный и элегантный, но, говорят, работает только когда подключен к «Виагре».

– Но когда техника работает, она экономит много труда.

– Нет, – ответила она мгновенно. – Она не экономит труд, а отнимает его, а это разные вещи.

– И в чем разница?

Она высунула голову из кухонного окна и ответила с явной интонацией:

– Когда ты экономишь, это твой выбор. Когда у тебя отнимают – это выбор кого-то другого.

– Возможно, вы правы.

– Я права!

Она исчезла, оставив его удивленным не только проницательностью ответа, но и тем, что произнесла больше слов, чем обычно.

Его удивление усилилось, когда вскоре он услышал, как она поет. Причем делала это с приятным голосом и довольно складно, так что он воскликнул:

– Никогда не слышал, чтобы вы пели!

– А зачем? Вы же всегда включаете музыку на всю катушку. Не хотелось конкурировать с Марией Каллас.

– Это правда. Где Каллас, там уж…

Вскоре воздух наполнился запахом жареного ягненка, с легким древесным оттенком от огня. Когда Викента поставила дымящуюся форму на стол, она жестом указала ему на стул напротив.

– Садитесь! Не собираюсь есть это в одиночку.

– Я доем на кухне.

– Предпочитаю, чтобы вы ели здесь, поболтали со мной, хотя знаю, что вы не любите разговаривать.

– С уважением, проблема не в том, что я не люблю говорить, а в том, что вы не любите слушать.

– И я это понимаю, потому что вы учились в университете, а я даже не могу назвать себя деревенской жительницей, ведь родилась в затерянном горном хуторе.

– И очень красивом, кстати.

– Не так уж он красив, когда приходится выходить на дойку в метель.

– Обожаю запах хлева.

– Это потому, что вы не спите рядом с тем, кто пахнет хлевом. Вы рассказали сеньоре об этом инциденте?

– Телефон не работает.

– А мобильный?

– Разрядился.

– Ну, замечательно… Такая современность – и ради чего?!

– Если мне станет лучше, завтра спущусь в деревню, чтобы позвонить ей.

Но на следующий день ей лучше не стало. Большая часть ожогов её не беспокоила, но нервы будто взрывались, и она опасалась, что находится на грани инфаркта. В таком состоянии ей совсем не хотелось садиться за руль и ехать по чертовски опасным дорогам, окружённым обрывами.

Жить «вдали от мирской суеты» имело свои преимущества и значительные неудобства, но она считала, что не имеет права жаловаться, поскольку такие мощные бури в это время года были редкостью.

Вспоминая инцидент, она ощущала, как крошечный электрический разряд пробегает по её телу, начиная с ног и поднимаясь к голове, а затем застывает в области желудка. Порой ей казалось, что если бы она в тот момент взяла в руки лампочку, то смогла бы её зажечь.

После полудня неожиданно появилась Висента. Летом она приходила помогать всего три раза в неделю, но на этот раз решила заглянуть, увидев, что электроприборы по-прежнему не работают.

Она принесла с собой, словно величайшее сокровище, ярко-красный мобильный телефон, украшенный синими цветами. С величайшей осторожностью достала его из сумки, положила на стол и с гордостью показала.

– Дочь дала мне его только под угрозой того, что я не выпущу её из дома на две недели. А когда отдавала, выглядела так, будто у неё зуб вырывают. Позвоните сеньоре и попросите её приехать. Вы очень плохо выглядите.

– Не могу.

– Почему?

– Не помню её номер.

– Что?!

– Я его никогда не знал. Он сохранён в памяти моего телефона, и я набираю его автоматически.

– Чёрт возьми! Ну и дела. У вас хотя бы есть телефонный справочник?

– Есть.

– Так посмотрите!

– Не могу.

– Почему?

– Потому что список контактов и телефонов хранится у меня на компьютере, а без электричества он не работает.

Ошеломлённая женщина выругалась, тут же извинилась и плюхнулась на стул, размахивая рукой, словно вся эта ситуация казалась ей нелепой.

– Вы сами себе усложняете жизнь. Мне достаточно крикнуть «Сеферино!», и мой муж появляется тут же. А если нет – гоняю его метлой.

– Времена меняются.

– Да уж, вижу… Сеферино – дохляк, воняет хлевом и в тупости может соревноваться с мулом, но если я скажу ему, что собираюсь провести лето на пляже, он мне голову проломит.

– Потому что не доверяет вам.

– Возможно. Но уж лучше бы он меня отдубасил палкой, чем позволил бы уехать. И в этом времена не меняются.

Она ушла, ворча себе под нос, а её собеседник слышал, как она громыхает, перемывая посуду, колет дрова и разжигает печь, не переставая бурчать о том, что мир становится нелепо современным.

Прошло довольно много времени. Он перестал смотреть на красный телефон с синими цветами, который всё так же лежал на столе, и в конце концов признал, что эта простая женщина, возможно, права. Ему следовало бы пересмотреть некоторые аспекты своих отношений, даже если для этого придётся провести часы, лёжа на песке, наблюдая, как Клаудия ныряет в глубины моря, которое он представлял себе полным чудовищных существ.

А может, ему и правда стоило бы научиться плавать.

Глава вторая

Им потребовалось ещё два дня, прежде чем они почувствовали себя достаточно уверенно, чтобы без тревоги преодолеть тридцать пять дьявольских поворотов этой проклятой дороги. А когда он наконец решился, ехал так медленно, что потратил на полчаса больше, чем обычно.

Увидев первые дома Позовьехо, он остановил машину на обочине и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. После всей жизни, проведённой в разъездах по этому маршруту без малейших проблем, он впервые почувствовал себя плохо и испытал тошноту.

Он позволил себе заслуженный отдых, в течение которого задумался: возможно, происшествие оставило последствия, способные повлечь за собой непредсказуемые последствия. Если ушибы и ожоги затронули внутренние органы, лучше было бы узнать об этом как можно скорее.

Раньше он всегда избегал врачей, оправдываясь тем, что запах больниц его выматывает, а один лишь вид белого или зелёного халата повергает в уныние. Однако со временем взгляды его, казалось, изменились, и он начал опасаться, что его пресловутое «железное здоровье» дало серьёзную трещину. Он ощущал, что внутренние механизмы его тела остались целыми, но будто разболтались.

Спустя некоторое время у него заурчало в животе, и он вспомнил, что почти не завтракал. Он снова тронулся в путь и направился в уютное кафе, где обычно останавливался, спускаясь в город. Там всегда было чисто, обслуживание – отличным, а кофе с хрустящими чуррос – отменными.

Однако в этот раз полная добродушная официантка, которая его обслуживала, выглядела нервной и раздражённой.

Кофе был разбавленным, чуррос – липкими, но когда он поднял руку, намереваясь пожаловаться, то заметил, что и официантка, и множество посетителей беспрестанно тараторили по своим мобильным телефонам. Их жесты были почти судорожными, некоторые повышали голос, злились, ругались на собеседников и даже проклинали «чёртовы аппараты», которые подвели их в самый неподходящий момент.

– Что происходит?

Старик, читавший газету за соседним столиком, с явной иронией указал на нескольких посетителей:

– Видимо, что-то сломалось, и звонки перемешались. Вот этот пытается дозвониться до жены, а попадает в мясную лавку в Мурсии, а тому уже три раза звонили из Бильбао, где он никого не знает. С ума сходят!

– Говорят, всему виной буря…

– Какая буря?

– Субботняя.

– Я и не знал, что была буря.

– А она была.

Старик посмотрел на него с сомнением, пожал плечами и снова спрятался за газетой, как бы ставя точку в этом разговоре.

– Если вы так говорите…

Единственное, что он смог выяснить, – это то, что, как всегда, первая страница газеты была посвящена политической коррупции во всех её проявлениях, число которых, казалось, становилось бесконечным. А ещё – что некая французская команда предложила почти четыреста миллионов евро за тощего футболиста, что означало чудовищные шесть миллионов за килограмм.

Впервые он покинул это заведение раздражённым и недовольным, размышляя, как так вышло, что чем серьёзнее становился кризис, тем меньше людей заботились о том, чтобы хорошо делать свою работу. Будто все уже заранее чувствовали себя побеждёнными, понимая, что, сколько бы они ни старались, не смогут вырваться вперёд. Политики и предприниматели сплели паутину, в которой каждый был обречён оставаться на месте или даже катиться назад, да ещё и благодарить за это.

На улицах толпились люди, стоявшие на углах или у дверей и кричавшие в трубки, будто в пустоту. Его поразило, что даже городской полицейский делал то же самое, рискуя быть сбитым невнимательным водителем.

Он направился к местному отделению банка, где большинство сотрудников сбивчиво метались туда-сюда: мобильная связь не работала, и интернет тоже. Компьютеры пришлось отключить, потому что на экране внезапно могла появиться либо фотография обнажённой женщины, либо распоряжение перевести десять миллионов на неизвестный счёт.

Директор, которого он знал с детства, схватился за голову и чуть не плакал, пока проводил его в кабинет:

– Я ничего не понимаю! Если бы я зазевался, у сотни клиентов просто опустели бы счета. Чего тебе?

– Деньги.

– Сколько?

– Пять тысяч евро… Раз уж я выбрался в город!

– Забирай двадцать тысяч.

– С чего вдруг?

– Ты всегда мне доверял, так?

– Конечно!

– Тогда послушайся меня. Мне больно терять хорошего друга и клиента, но то, что сейчас происходит, выходит за рамки разумного. И, вдобавок ко всему, я получил распоряжения, которые идут вразрез с моими принципами, но ослушаться я не могу, если не хочу остаться без работы. Никогда не думал, что скажу это, но, пожалуй, самое безопасное место для твоих денег – это кирпич под кроватью.

– Ты меня пугаешь.

– Страх – штука заразная. Позавчера мне пришёл приказ об аресте твоего имущества на семьсот евро – якобы ты не снял с учёта машину, которой не пользовался уже пятнадцать лет. Я пытался связаться с тобой, но твой телефон не работал, так что я велел заплатить, чтобы не было дополнительных штрафов.

– Понятия не имею, о чём ты.

– Я так и думал. Но такие истории – с нелепыми штрафами и явно злонамеренными взысканиями – приходят каждый день. Так что возьми деньги и выкручивайся, пока эта «циклогенезис аморальности» хоть немного не утихнет.

– Это создаст мне массу проблем.

– У тебя будет куда больше проблем, если однажды утром ты обнаружишь, что твои сбережения превратились в «привилегированные акции» или другие сомнительные финансовые продукты, которые доведут тебя до разорения. Не все в этом бизнесе такие совестливые, как я.

Выйдя на улицу, он чувствовал не только дискомфорт из-за того, что носил при себе двадцать тысяч евро, распиханных по карманам, но и тревогу. Он осознал, что над его деньгами уже кружат стервятники.

Если «конфиденциальная информация», которую он только что получил, заслуживала доверия – а он был уверен, что так оно и есть, – то в любой момент он мог оказаться среди тех несчастных, что ежедневно мелькали в новостях, требуя вернуть им их сбережения. И он вовсе не считал себя менее умным, чем те, кто учился в дорогих университетах, осваивая искусство присваивания чужого добра в сотрудничестве с политиками, которые, возможно, были неграмотны, но явно преследовали те же цели.

Он ушёл обедать, размышляя о том, как избежать ограбления, но не придумал ни одной системы, которая превзошла бы эту простую концепцию:

«Самое безопасное место для твоих денег – под кирпичом».

В его старом фамильном особняке кирпичей было в изобилии, но эта элементарная идея противоречила всему, что ему внушали с детства.

Эта новая концепция, связанная с метеорологией – «циклогенезис аморальности» – заставляла его думать, что огромный корабль, на котором все плыли, начинал тонуть не из-за шторма, а потому, что капитан и его офицеры намеренно проделали в нём пробоины, зная, что только у них был доступ к спасательным шлюпкам. Они собирались доплыть до райского острова и спокойно наблюдать оттуда, как пассажиры тонут.

Будь они прокляты!

У него не было сил возвращаться в дом, где даже не было света, поэтому он решил остановиться в небольшом отеле, в котором они обычно ночевали, когда Клаудия не хотела ночью ехать по опасной и всё более запущенной дороге. Её не ремонтировали уже много лет, и риск сорваться в пропасть только увеличивался.

Телевизор в его номере не работал – точнее, работал с помехами, беспрерывно перескакивая с одного канала на другой: вдруг начинался детский фильм, затем его сменяла викторина, а следом – новостной выпуск на шведском языке.

Он пожаловался на ресепшн, но там ответили, что то же самое происходит во всех номерах и даже во всём городке.

Он подключил телефон к зарядке, хоть и знал, что пользоваться им не сможет, но хотя бы смог восстановить и записать номера, которые хранил в памяти. Это оказалось особенно утомительным, так как символы на экране были испорчены и не позволяли нормально набрать номер Клаудии. Ему ответил её автоответчик, и он оставил сообщение с просьбой перезвонить в номер 212.

На улице темнело. За окном виднелся лишь пустынный сад. Делать было нечего, а книги он с собой не взял, поэтому решил пойти в кино.

Насколько он помнил, зал обычно был почти пустым, но на этот раз очередь тянулась до угла. Видимо, все жители Позовьехо столкнулись с той же «телевизионной» проблемой.

В кинотеатре было три зала, но тот, в котором шёл фильм, который он хотел посмотреть, быстро заполнился. Пришлось довольствоваться другой, довольно посредственной картиной, которая, впрочем, хотя бы его развеселила.

Вернувшись в отель, он обнаружил сообщение от Клаудии: она напишет ему снова ближе к полуночи. После этого он поужинал в неожиданно переполненном ресторане неподалёку, а поскольку телевизор в номере всё ещё работал с перебоями, он снова отправился в кино – на фильм, который действительно хотел посмотреть.

Ожидая начала сеанса, он вдруг осознал, что никогда прежде не ходил в кино дважды за день. Вероятно, то же самое происходило и со многими другими зрителями. Поломка телевизоров заставила людей выйти из дома.

Фильм оказался отличным – с великолепным звуком и потрясающими пейзажами, которые раскрывались во всей своей красе. Он вышел из зала полностью довольным. До полуночи оставалось ещё полчаса, и, поскольку было тепло, он решил выпить бокал вина на оживлённой террасе.

Посетители разговаривали между столиками, и большинство бесед сводилось к негодованию по поводу «проклятой технологии», которая сделала людей пленниками собственных устройств, несмотря на кажущуюся свободу передвижения.

– Как думаете, долго это продлится?

Он обернулся и увидел пожилую женщину за соседним столиком. Её муж, судя по всему, давно устал слушать её жалобы.

– Если хотите знать правду, я не знаю.

– А кто знает?

– Предполагаю, что техники.

– Ну, если мы должны надеяться на техников из нашего городка, то нам крышка. Они чинили мою стиральную машину три дня.

– Вам ещё повезло.

– Ваше лицо мне знакомо… Вы ведь здесь не живёте?

– Более или менее… Я из Лас-Игуэрас.

– Ах, вот оно что! Теперь вспомнила! Вы сын той очаровательной и элегантной англичанки…

– Немки.

– Точно! Немки. Мы иногда пересекались в парикмахерской. Я очень сожалела о её смерти.

– Спасибо.

– А ваш отец – настоящий джентльмен… Как он поживает?

– Он тоже умер.

– Мне жаль…

Её муж, знавший супругу, очевидно, слишком хорошо, счёл своим долгом прийти на помощь собеседнику.

– Оставь в покое этого господина, дорогая… Он никого не трогает.

– Мы просто разговариваем!

– Ты говоришь, а он только отвечает. А теперь пора домой – начинается мой сериал.

– Какой ещё сериал?! Сегодня у тебя ничего нет, потому что телевизоры сошли с ума! Они-то и управляют людьми. Особенно тобой.

Бедняга замер на мгновение, раздумывая, уходить или сесть обратно. В конце концов он лишь пожал плечами, словно признавая, что на этот раз жена права, вытащил пачку сигарет и сказал:

– Зато здесь можно курить. Хотите?

– Нет, спасибо.

Он закурил, несмотря на осуждающий взгляд супруги, и, затягиваясь, спросил:

– А чем вы занимаетесь, живя в такой глуши?

– Продолжаю семейный бизнес.

– Сыры?..

– Переводы.

Женщина легонько отодвинула мужа рукой, словно напоминая, что разговор начала она, а значит, и вести его должна тоже.

– Переводы? С какого языка?

– Английского, французского, итальянского, немецкого и русского.

– Вы говорите на пяти языках…?

– На шести, если считать испанский.

– То есть вы… полигам?

Он не осмелился её исправить, указывая, что на самом деле он полиглот, а не полигам, но в этом и не было необходимости – она тут же добавила:

– И как вам это удалось?

– Учёбой. Хотя очень помогает, когда у тебя мать – немка, дед – англичанин, другой дед – русский, а жена – итальянка. А теперь прошу извинить меня, мне нужно вернуться в отель, я жду звонка.

– А почему вам не звонят на мобильный…?

Её муж воспользовался моментом, чтобы отомстить, и, пытаясь комично пародировать её манеру говорить, пропищал:

– Как ему могут позвонить на мобильный, если мобильники не работают и управляют жизнью людей?

– Особенно твоей.

– Болтун…!

Возвращаясь в отель, он невольно улыбался, вспоминая этот колоритный разговор, осознавая, что уже много лет почти не общался с незнакомцами, а за этот день сделал это дважды – как и с походом в кино.

Думая об этом, он признал, что превратился в своего рода отшельника, запертого в огромном кабинете, заваленном книгами. Со временем он стал страстным поклонником письменного слова, пренебрегая устной речью.

Да, он владел шестью языками, но ещё больше ему нравилось разбирать и переносить на бумагу точный смысл того, что автор пытался выразить на своём родном языке.

Иногда ему казалось, что он живёт, разгадывая гигантский кроссворд, в котором важно не только понимать, что хотели сказать другие, но и передавать это с предельной ясностью на другом языке.

Родители привили ему любовь к труду, выполненному с дотошной скрупулёзностью, с уважением к чужим идеям, не добавляя своих. Как гласит старинная заповедь хорошего переводчика:

«Если у тебя есть свои идеи – пиши свои книги».

У него действительно были свои идеи, некоторые даже блестящие, учитывая широту его кругозора, но он никогда не мог выразить их ясно ни на одном из языков, которыми владел.

Он знал слова, миллионы слов, и его профессией было грамотно выстраивать фразы – что он прекрасно делал при переводе, но, когда нужно было передать мысли из головы на бумагу, всё выходило ужасно.

Будто между мозгом и рукой отсутствовала связь – чёткие изначально концепции теряли ясность, смешивались в хаотичном порядке, а порой выглядели так, будто были напечатаны вовсе на другом алфавите.

Клаудия часто говорила, что его проблема в том, что, работая с текстами великих авторов, он невольно принижает качество своих собственных.

Лёжа на неудобной кровати в отеле и ожидая звонка, он невольно вспомнил историю, над которой работал в последнее время. Она действительно его увлекла.

Это была оригинальная интерпретация сказки о королеве, поцеловавшей жабу, которая превратилась в прекрасного принца, за которого она вышла замуж. Но в этот раз автор добавил неожиданный элемент:

Из-за прошлых сексуальных переживаний в облике жабы, во время оргазма король начинал отчаянно квакать, возбуждая всех лягушек в округе, которые не умолкали до самого рассвета.

Из-за этого оглушительного концерта его несчастные подданные не могли сомкнуть глаз, а наутро оказывались совершенно неработоспособными.

Ко всему прочему, они испытывали стыд, ведь их некогда невинная и целомудренная королева ночи напролёт предавалась бурным утехам.

Теперь они видели в её супруге не прекрасного принца, а отвратительного выскочку, который, по слухам, ел кузнечиков и совершал огромные прыжки.

Пользуясь этим недовольством, жестокий и коварный правитель соседнего королевства решил свергнуть королеву и присоединить её земли.

Но вместо того чтобы внять мольбам своих советников и отказаться от объятий своего чересчур страстного и чересчур громкого мужа, она предпочла бежать с ним в далёкое зловонное болото, оставив свой народ в отчаянии, унижении и рабстве.

История заканчивалась тем, что кокетливая лягушка целовала принца, он снова превращался в жабу и бросал королеву на произвол судьбы, оставляя её нищей бродяжкой, к которой никто не испытывал ни малейшего сострадания.

Простая по своей сути, эта история была пронизана тончайшими нюансами, раскрывавшими глубины человеческой души и природу страстей, что делало её крайне сложной для перевода.

Особенно, если учитывать, что её автор родился в "Болотной Земле" – так монголы, похоже, называли Сибирь.

Писатель, выросший в сердце ледяной тундры, обладал особым чувством юмора, неразрывно сплетённым с трагедией, что было трудно передать людям, привыкшим к жизни под ярким солнцем.

Сохранить эту тончайшую связь между двумя такими разными мирами – вот что его по-настоящему завораживало в профессии переводчика.

Глава третья

– Что случилось?

– Ничего не работает.

– Что ты имеешь в виду?

– Всё.

– Выражайся яснее…

– Телевизоры, мобильные, интернет – здесь мир, кажется, провалился в ад.

– Вернусь завтра.

– Зачем? Что ты понимаешь в телевизорах, мобильных или интернете? Всё, что ты делаешь – это нажимаешь кнопки, включая их, и ругаешься на их создателей, когда что-то идёт не так.

– Это очень верно…

– Ну, наслаждайся отпуском, потому что я справлюсь с Висентой; я просто хотела предупредить тебя, чтобы ты не волновался, если я не отвечу на звонки.

– Честно говоря, я уже начинал беспокоиться.

– Нет причин для этого. Как там рыбы?

– Какие рыбы…? В этом чёртовом море уже не осталось рыбы. Как идёт перевод?

– Медленно, но верно.

– Я до сих пор не понимаю, как ты можешь разбирать этот чертов алфавит. Ладно, я отключаюсь, у меня садится батарея. Люблю тебя!

– Я тоже.

Он повесил трубку, так и не упомянув о происшествии во время шторма, потому что, в конце концов, Клаудия всё равно не разбиралась в ожогах, а он не хотел омрачать ей заслуженные дни отдыха. Она была красивой и умной женщиной, которая отказалась от мирской жизни, согласившись провести большую часть года в уединённом доме в горах, где могла разговаривать только с мужем или Висентой, так что каждый день, который она могла провести у моря, на солнце и пляжных вечеринках, был для неё заслуженной наградой.

Что касается деликатной темы возможных измен, происходящих скорее из-за расстояния, чем из истинного желания завести роман на стороне, то этот вопрос никогда не поднимался в их разговорах, даже в самых личных. Они изначально договорились, что ревность – это бесполезный и обременительный багаж, если собираешься совершить приятное путешествие длиною в одну-единственную жизнь, никогда не зная, насколько долгой или короткой она окажется.

«Один раз – не повод для беспокойства, из него даже кирпич не сделать, а чтобы построить дом, нужно много кирпичей».

Эта нахальная фраза какого-то автора, чьё имя, к сожалению, он не помнил, стала для него своего рода жизненным принципом, хотя он понимал, что иногда одна случайная интрижка могла стать динамитной шашкой, взрывающей фундамент, казавшийся незыблемым.

К счастью, принцы, которые квакают во время оргазма, встречались нечасто. Случайные любовники обычно были скорее незаметными, чем разрушительными, и всем было известно, что измены похожи на грибы – когда им захочется, они прорастают сами по себе, без чьего-либо участия.

Он спал плохо, проснулся рано, как обычно, так как любил начинать день с долгих прогулок по горам, и обнаружил, что телевизор в отеле всё ещё работал так же странно, как и накануне. Полчаса спустя он уже стоял у входа в супермаркет, как раз в момент его открытия.

Он хотел купить всё необходимое на случай, если электричество не вернётся ещё долго. Кроме того, он подозревал, что хаос, который царил вчера, вызовет волну панической скупки продуктов у тех, кто всегда ждёт загадочных космических сигналов, предвещающих апокалипсис.

Он поздравил себя с предусмотрительностью, потому что вскоре магазин заполнился народом, и сотрудники едва успевали обслуживать покупателей. Начались споры из-за сахара, масла и кофе.

Полки с DVD-дисками, на которых обычно лежали старые фильмы, никому не нужные в обычные дни, теперь почти опустели – покупатели хватали их, утверждая, что если телевизоры не показывают, то хотя бы можно будет что-то посмотреть.

Он выбрался из переполненного магазина, как будто бежал из ада, поклявшись больше туда не возвращаться, даже если умрёт с голоду. Затем ему пришлось отстоять длинную очередь за бензином, и только когда он увидел вдали высокую трубу своего дома, которую так любил топить в холодные зимние вечера, он смог вздохнуть с облегчением.

Там его ждали безрассудная королева, жабий принц и десятки тысяч героев из множества книг, которые он переводил. Некоторые из них, казалось, решили остаться с ним, ведь это было место, где они могли беспрепятственно существовать, будь то персонажи Хемингуэя или Толстого.

В момент парковки он с сожалением отметил, что Клаудия не ждала его, и был вынужден довольствоваться внушительной фигурой Викенты, которая вышла из кухни, вытирая руки, готовая разгрузить машину в одиночку, при этом комментируя:

– Моя дочь не перестает плакать, клянясь, что я испортила ей мобильный. Ну и скандал она устроила!

– Он не сломан, у всех в деревне такая же проблема. Кажется, это какая-то поломка на передатчике, который отправляет сигнал в долину.

– Ну хоть так! А то уже требовала, чтобы я купила ей новый. Вы смогли поговорить с сеньорой?

– Только по стационарному телефону в отеле.

– Уверена, что вы не рассказали ей, что вас чуть молнией не «электрошарахнуло»…

– А что бы это дало? Как вы сами сказали, я и так выгляжу как Христос после распятия, а этот проклятый бальзам хоть и помогает, но воняет дьявольски. Представьте ее лицо, если бы она узнала об этом, находясь на пляже, где разгуливают десятки мускулистых парней!

– Да с вами просто слов нет… Но мне не положено осуждать. Хотя моя мать всегда давала один совет, которому я следую неукоснительно: «Лучше убирать чужие дома и начищать член собственного мужа, чем убирать свой дом и начищать чужие члены».

– Вульгарно, но весьма выразительно.

– В нашей семье так принято. Кстати, мой двоюродный брат, который работает в электрокомпании, сказал, что без света мы проведем пару дней.

– А телефон?

– Нем как мой шурин.

– Я не знал, что у вас немой шурин.

– И нет. Он мертв. Хотя, если подумать, разница небольшая – он и при жизни только ворчал.

Он был слишком вымотан, чтобы продолжать этот бессмысленный разговор, поэтому отправился отдыхать и проспал до тех пор, пока эта неугомонная женщина не пришла сообщить, что пора ужинать.

– Что вы все еще здесь делаете?

– Я решила остаться ухаживать за вами, а заодно избежать дойки.

Это было весьма кстати, хотя ему бы не помешало побыть в одиночестве, ведь он был человеком, для которого уединение стало почти пороком.

После ужина он с удовольствием работал при свечах. В соответствии с семейной традицией переводы он делал вручную – на листах кремового цвета, крупным, четким и разреженным почерком, не записывая ни одной фразы, пока не был уверен в ее точности.

Его родители всегда сопротивлялись использованию пишущих машинок, потому что, по их мнению, клавиши провоцировали поспешность, вынуждая делать утомительные исправления. Ручной труд превращал текст в нечто почти ремесленное – именно так, как и должен выглядеть блестящий перевод. И благодаря их обеспеченности они могли позволить себе роскошь не брать в работу тексты, которые не казались им по-настоящему совершенными.

Для них перевод был не средством заработка, а удовольствием, позволяющим расширять границы знаний, поддерживать пытливый ум и тренировать память в постоянном поиске нужного слова, словно крошечной детали в гигантском пазле.

– Чтение обогащает… Хороший перевод увеличивает это богатство.

От хороших родителей – хорошие дети; от хороших учителей – хорошие ученики; от хороших родителей-учителей – хорошие дети-ученики. Но он часто сожалел о том, что ему привили такую перфекционистскую натуру, ведь это мешало ему пуститься в приключение и попытаться писать самому, позволяя воображению развернуться в полную силу.

А лучшая книга без капли фантазии – как лучшее блюдо без щепотки соли.

Ближе к полуночи комната вдруг призрачно осветилась, заставив его вздрогнуть, и вскоре раздался гром – гроза разразилась снова, без всякого предупреждения. Десятки молний без дождя прорезали небо над вершинами гор, и, хотя они били далеко, его охватила почти невыносимая тревога – казалось, что они ищут именно его.

К счастью, гроза вскоре удалилась, но руки у него продолжали дрожать так сильно, что он не мог удержать перо. Будто им овладели иррациональные предчувствия, совершенно чуждые его обычно рациональному взгляду на жизнь.

Он начал сожалеть, что не попросил Клаудию вернуться – не для ухода за ним, а потому что понял: ему нужен собеседник, которому можно доверить свои тревоги. Ведь Клаудия всегда была невероятно прагматичной, так же, как и он, далекая от нелепых эксцентричностей без рационального обоснования. Кроме того, у нее был критический ум и ясное мышление, позволяющие анализировать самые сложные темы без излишних эмоций.

Они познакомились на Франкфуртской книжной ярмарке, во время цикла лекций о жизни и творчестве Альберто Моравиа – писателя, к которому оба испытывали особое восхищение. Уже через несколько часов после знакомства они ужинали вместе и спорили, что лучше – Чочара или Равнодушные.

Клаудия обожала, как Моравиа без прикрас показывал пороки и добродетели своих соотечественников, тогда как его привлекала сложная простота, с которой он развивал свои острые темы.

– Он как спокойная река, извивающаяся среди песчаных дюн, но внезапно обрушивающаяся с яростью, чтобы затем снова задремать в следующем абзаце. Однажды я напишу так же, как он.

Но этот день так и не наступил, и, похоже, никогда не наступит, потому что пытаться писать, как Моравия, было все равно что стремиться покорить Эверест, не сумев даже взобраться на Монте-Пердидо.

Однако не стоило слишком требовать от судьбы: если итальянский писатель и не помог ему писать лучше, то, по крайней мере, способствовал тому, что у него появилась прекрасная жена.

Он заснул, вспоминая выдающуюся роль, которую София Лорен сыграла в экранизации Чочары, а разбудила его Висента, объявив, что наконец-то пришел техник из телефонной компании, который, судя по всему, принес как хорошие, так и плохие новости.

– Предполагается, что в течение пары часов устранят электрическую аварию, из-за которой вышла из строя вспомогательная станция, так что, надеюсь, завтра удастся восстановить и телефонную связь. Но боюсь, что мобильный, телевидение и интернет по-прежнему не будут работать.

– И почему?

– Кажется, хотя никто не уверен, что высоковольтный кабель упал на основание ретрансляционной вышки и вызвал цепь помех.

– И сколько это продлится?

– Если скажу, совру, потому что прислали дюжину специалистов с кучей всяких приборов, но, похоже, они сами не понимают, в чем дело.

– Интригующе.

– Еще бы! Говорят, что в сберкассу нашего городка поступил перевод почти на сто миллионов, которые болтались в киберпространстве в поисках владельца, но уже через полчаса они улетели в другую галактику.

Она предложила ему позавтракать, и пока они наслаждались яичницей с ветчиной и крепким кофе, который готовила Висента, он попытался выяснить у техника его личное мнение об этой странной аварии.

– Возможно, внезапный разряд высокого напряжения ударил по основанию огромной спутниковой антенны, вызвав ультразвуковую волну, которая отразилась от одного из множества телекоммуникационных спутников, вращающихся над нашими головами, а затем вернулась обратно… Но учтите, это всего лишь одна из множества небылиц, которые я слышал, в то время как другие уверяют, что это диверсия.

– И кто мог бы спланировать диверсию так, чтобы воспользоваться грозой и добиться того, чтобы высоковольтный кабель упал на основание ретранслятора?

– Думаю, кто-то из тех политиков, которые умудряются выигрывать в лотерею семь раз подряд, чтобы оправдать свои доходы. Вряд ли это саботаж или обычная поломка. По-моему, проблема в том, что мы зашли слишком далеко в развитии технологий, которые пока не в силах контролировать, и в конечном итоге это нас погубит.

– Ну, меня это уже подкосило, потому что мне нужно срочно отправить издателю почти сто страниц перевода, а без сканера и интернета я пропал.

– Тогда представьте, каково мне, когда я вынужден колесить по этим дорогам, пытаясь определить границы катастрофы с помощью обычного радио. Если не ловлю ни одной станции – значит, я все еще в зоне помех; если слышу сигнал – значит, я за пределами зоны.

– И какой радиус ты определил?

– Пока что около десяти километров, но не могу сказать точно, потому что в горах эффект ослабевает, а на равнинах ситуация гораздо хуже.

– Должно быть наоборот. Обычно радио лучше ловит в открытой местности.

– Должно быть, но, похоже, в этом случае все идет наперекор. Начинаю верить, что моя тетя Марта права, и тут замешаны камаррупы.

– Кто такие камаррупы?

– Что-то вроде гномов, но с очень скверным характером. Они развлекаются тем, что мешают людям жить: прячут ключи, когда вы спешите, выбивают пробки, когда смотрите телевизор, или спускают шины в самый холодный день.

– Думаю, у нас в доме один такой…

– Не называйте его вслух!

Эти причудливые объяснения ничуть не проясняли ситуацию, но через два часа свет действительно появился, а на следующий день заработал телефон.

Все вроде бы начало приходить в норму, но когда он наконец дозвонился до директора сберкассы, у него екнуло сердце:

– Здесь ничего не изменилось, так что нет смысла приезжать за наличными – их нет. И помни, что я тебе говорил про кирпичи.

Это был, без сомнения, хороший друг, который старался предупредить его о возможной опасности, не ставя себя под удар. Поэтому уже через пятнадцать минут он был вымыт, выбрит, одет и готов отправляться в путь.

– Куда это вы с такой поспешностью?

– В город.

– Если вы едете в город, значит, что-то случилось. Есть проблемы?

– Могут быть.

Женщина склонила голову набок, чтобы посмотреть на него искоса, и с легкой насмешкой заметила:

– Боюсь, вы становитесь ипохондриком.

– Я не к врачу еду, а за деньгами, потому что в Позовьехо их больше нет.

– В таком случае привезите мне что-нибудь, потому что Сеферино получил чек, который не смог обналичить. Когда он предъявил его владельцу супермаркета, тот предложил оплатить сыр консервами. Представьте себе!

– Если этот проклятый ретранслятор не починят, нас и правда унесет нечистая сила.

По дороге в город, который он терпеть не мог за его бездушность, грязь и зловоние, он вынужден был признать, что Висента снова была права: землетрясение максимальной силы не нанесло бы Позовьехо такого ущерба, как эта, казалось бы, незначительная авария.

Жертв не было, здания стояли на месте, но словно сдвинулись их основания, стены покрылись трещинами, а крыши начали пропускать воду, затопляя все вокруг.

Этот тихий и почти идиллический уголок, за века не претерпевший других изменений, кроме появления небольшого римского акведука, древней романской церкви и покрытой мхом часовни с мощами средневекового святого, в считаные минуты изменился сильнее, чем за две тысячи лет своей истории.

И все это – невидимо, бесшумно и необъяснимо.

А навстречу ему раскинулась отвратительная и претенциозная столица – полная противоположность уютному городку: унылая, уродливая, вся из бетона, с таким безжизненным видом, что к девяти вечера на улицах не оставалось ни души, даже собачника с питомцем.

Обычно он ездил осторожно, но, боясь не успеть в банк, допустил пару опрометчивых маневров – отчасти из-за того, что с момента инцидента не мог ни на чем сосредоточиться. Его мысли словно парили в пустоте, в пространстве без цели, где звучали бесконечные голоса на бесчисленных языках.

Он взглянул на часы, еще сильнее надавил на газ, едва избежал столкновения с бездушным автобусом, который вел себя как полноправный хозяин дороги, и успел припарковаться за несколько минут до двух.

В тот момент просторное помещение больше походило не на банковский филиал, а на сумасшедший дом, где пациентами были не люди, а компьютеры, телевизоры и мобильные телефоны. Кто-то истерически кричал:

– Нас заразили! Этот проклятый городок подкинул нам свой вирус!..

Ему пришлось подождать, пока взбешенный сотрудник успокоится, чтобы спросить:

– Когда это случилось?

– Около десяти минут назад.

Глава четвертая

Он вернулся в ужасе.

Пережитый им опыт в этом негостеприимном городе казался точной копией того, что произошло несколько дней назад в деревне, но умноженной на тысячу. Ведь на этот раз люди не воспринимали случившееся как странную и необъяснимую временную неисправность, а как настоящую трагедию, поскольку знали, что в близлежащем Позовьехо уже целую неделю царил хаос.

И они были правы, ведь падения провода высокого напряжения на ретранслятор, находившийся за семьдесят километров, было недостаточно, чтобы объяснить, почему их город так долго испытывал те же мучения.

Слово «заражение» звучало чаще всего, переходя из уст в уста, почти как проклятие или как зловещая чума, некогда опустошавшая целые страны и даже континенты. Ничто и никто не мог ее остановить, когда она двигалась, словно бесплотная тень, проникая сквозь стены крепостей и ворота цитаделей, оставляя за собой лишь вереницу трупов. Затем, без видимой причины, она исчезала. Но зло уже было совершено.

После завершения Века Просвещения начался Век Технологий, и, казалось, судьба человечества оказалась в руках бесплотных волн, которые несли по пространству голоса, изображения и символы. Но теперь эти волны перестали вести себя привычным образом, словно получая удовольствие от хаоса, извиваясь и играя, не заботясь о том, что они стали основой, на которой держалось шаткое будущее планеты.

И он был в ужасе, потому что осознал нечто абсурдное и неприемлемое: похоже, великий беспорядок начался именно в тот момент, когда он прибыл в Позовьехо. И точно так же, как только он оказался в этом городе.

Оставалось лишь два варианта: либо он сходил с ума, либо истинной причиной катастрофы был он сам.

– Я схожу с ума.

За свою долгую профессиональную карьеру он переводил тексты, углублявшиеся в бесчисленные аномалии человеческого мозга, и, учитывая обстоятельства, решил, что проще признать себя помешанным, чье больное воображение вынуждает видеть невероятные события, чем пытаться их объяснить.

Мозг мог быть столь же сложной загадкой, как и сам космос, с той дополнительной и непредсказуемой сложностью, что он способен изменяться каждую секунду.

Он расстегнул рубашку, собираясь рассмотреть раны, оставшиеся после бури, и не мог не задаться вопросом, возможно ли, что и его разум покрыт такими же язвами.

Без сомнения, так оно и было. Тем более что раны на коже уже почти не болели, в то время как воспоминания о страхе и панике не отпускали его.

Хотя, если подумать, он понимал, что его нынешнее состояние связано не столько с инцидентом в горах, сколько с событиями, которые последовали за ним и, возможно, даже не были связаны друг с другом.

Он долго смотрел в потолок, пока эмоции, а не сон, не одолели его. И когда он наконец открыл глаза, его удивило увидеть ее, сидящую в кресле, на которое он обычно бросал свое белье перед сном.

– Когда ты пришла?

– Час назад.

– И зачем?

– Я звонила, пока тебя не было, и Висента рассказала мне, что с тобой случилось.

– Проклятая сплетница… Ничего особенного не произошло.

– «Ничего»? Ты весь в ссадинах! Меня удивляет, что ты вообще жив.

– Как ты добралась?

– Чудом. Поезд смог войти на станцию со скоростью десять километров в час, люди в панике, а в итоге меня подвез боливийский таксист, который всю дорогу болтал, утверждая, что происходящее – это лишь прелюдия к вторжению инопланетян. По его словам, в его стране произошло нечто подобное четыре тысячи лет назад. И, клянусь, он почти убедил меня!

– Что ж, это звучит убедительнее, чем теория о проводе высокого напряжения, упавшем на ретранслятор…

Он встал и направился в ванную комнату, заключая:

– Обсудим это за завтраком. Я умираю с голоду.

Когда ему наконец удалось утолить свой «волчий аппетит», он налил себе еще чашку кофе и откинулся на спинку стула, чтобы лучше разглядеть того, кто лишь наблюдал за тем, как он ест.

– Ты считаешь, что я сумасшедший?

– Я всегда так считала, иначе ты бы на мне не женился.

– Я серьезно.

– В таком случае признаю, что вышла за тебя замуж, потому что ты был самым разумным человеком из всех, кого я знала.

– Возможно, я изменился.

– Нет, по крайней мере, до тех пор, пока ты не проводил меня на вокзал. А после этого момента я не знаю, потому что пока что не видела, чтобы ты сидел с открытым ртом.

– Просто нет мух.

– Может быть, или потому, что, глядя на происходящее, ты начал воображать такие же глупости, как и таксист.

– Возможно.

– Еще бы! То, что мы не в состоянии разобраться в хитросплетениях новых технологий, не значит, что мы сошли с ума. Это лишь означает, что система, в которой нас воспитали, не предусматривала такого стремительного и сложного прогресса. Готова поспорить, что Билл Гейтс не имеет ни малейшего представления о социальном мышлении или моральных тревогах Альберто Моравиа.

– И не нужно, учитывая, что он один из самых богатых людей в мире.

– Настоящая ценность заключается в тех вещах, которые не являются необходимыми; а то, что нам нужно, мы просто вынуждены иметь, но не наслаждаемся этим.

– Ты это из какой-то книги перевела?

– Ты думаешь, я не способна на собственные мысли?

– Упаси меня Бог! Просто в нашей профессии мы часто не знаем, кто мы на самом деле – мы сами или тот, в кого пытались превратиться. Мы ведем себя, как актеры, которые настолько вживаются в роль, что начинают считать себя своими персонажами.

– Интересная теория!

– Но неуместная, потому что я все еще не могу понять, что меня беспокоит. Возможно ли, что я виноват в том, что происходит?

– Что ты сказал?

– Кажется ли тебе вероятным, что в тот момент, когда я прихожу в какое-либо место, мобильные телефоны, телевизоры и интернет-сети начинают сбоить?

– Ты что, спятил?

– Это и был мой первый вопрос.

Клаудия, женщина прагматичная, всегда признавала, что больше всего в своем будущем муже ее привлекла его логичность и здравомыслие. Поэтому она не сразу ответила, а когда заговорила, было очевидно, что она просто тянет время, пытаясь подобрать правильные слова.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Ну вот тебе и на…

– Не уходи от ответа.

– Если бы это было так, что, конечно, трудно себе представить, то мы столкнулись бы с одной из самых серьезных проблем в истории человечества.

– И это…?

– Прогресс сделал бы гигантский шаг назад.

– Значит, ты понимаешь?

– Не заблуждайся. Я понимаю, что бы это значило, но не то, что сейчас происходит.

– Никто не понимает, что происходит. Но речь не о том, почему поезд сходит с рельсов, а о последствиях этого.

– Мне нужен алкоголь.

– В это время суток?

– Мне бы понадобилась выпивка в любое время суток, если бы ты сказал мне то, что только что сказал. Это самое безумное, что я когда-либо слышала. Если я тебя правильно поняла, ты хочешь, чтобы я поверила, что ты превратился в некий передвижной подавитель или, точнее, «смешиватель» сигналов?

– Примерно так…

– И с чего бы это?

– Думаю, это как-то связано с бурей.

– Не самая научная версия.

– Научное объяснение пусть дают ученые, хотя я сомневаюсь, что они его найдут. Важно то, что происходит на самом деле, а факты говорят о том, что тысячи людей переживают кошмар…

Он прервался, заметив, что в конце длинной аллеи старых инжирных деревьев появился автомобиль, остановился у двери, и из него вышли двое мужчин. Он крикнул Висенте, чтобы та провела их в гостиную.

Приезжие были частью «группы экспертов», отправленных из столицы для восстановления работы вышедшего из строя ретранслятора. Но вскоре они признались, что «в полном замешательстве», и что пока лишь пытаются выяснить, существует ли в пострадавшем районе какой-либо источник энергии, способный влиять на электромагнитные волны.

– Единственный источник энергии у нас – это камин, который мы разжигаем только с октября.

– А моторы?

– Только в автомобилях. Но, учитывая ситуацию, я подумываю о покупке генератора для таких чрезвычайных случаев.

– Можно ли нам осмотреть территорию, вдруг мы найдем что-то полезное? Признаю, что это необычно, но ведь и сам феномен нарушает все законы физики.

– Чувствуйте себя как дома.

После краткого осмотра, в ходе которого они не нашли ничего примечательного, кроме огромного количества книг, сваленных в беспорядке по всем углам, один из инженеров шутливо заметил, хотя было видно, что он не в духе:

– Похоже, книги излучают слишком много энергии.

– Это неудивительно, ведь они продвинули человечество вперед больше, чем корабли и даже паровозы.

– Вы их все прочли?

– И еще несколько сверх того.

– Вот это да…

Им предложили пиво и хамон, но, несмотря на то что пиво было холодным, а хамон – отменного качества, гости не проявили особого удовольствия, ведя себя как собаки, которых побил хозяин.

Они были инженерами высшей квалификации и должны были справиться с проблемой за полдня, но вместо этого уже несколько дней бродили вслепую, становясь предметом насмешек в профессиональных кругах.

– Вот бы мне посмотреть на тех, кто нас критикует! Здесь же кроме полей и коровьих лепешек ничего нет. Мы проверили счета за электроэнергию во всех домах – никто не потребляет больше нормы. Здесь нет ни фабрик, ни даже теплиц, на которые можно было бы свалить вину.

– А солнечные панели, которые установили у реки?

– Они заброшены. Без субсидий бизнес оказался нерентабельным.

– А ведь я чуть было не вложился в них…

– Повезло, что не сделали этого. Ну, всего доброго!

Когда машина скрылась из виду, Клаудия заметила:

– Не думаю, что они вернутся.

– Эти – нет. Но если проблема не исчезнет сама по себе, приедут другие, потому что на кону слишком многое.

– Только плохие политики верят, что проблемы решаются сами по себе.

Глава пятая

Дела, казалось, не хотели улаживаться сами собой, и было ощущение, будто они превратились в современных робинзонов, у которых было всё, кроме привычного с детства информационного потока.

Время от времени на экране телевизора появлялся образ диктора, но её слова редко имели смысл, а голос, который звучал, мог принадлежать трансляции футбольного матча или комментарию к кулинарному рецепту.

Дорогой аппарат превратился почти в предмет декора, годный лишь для просмотра фильмов, которые они уже знали наизусть. Они даже не пытались подключиться к интернету, опасаясь, что вред, нанесённый памяти компьютера, окажется куда более ощутимым, чем потенциальная польза.

Единственным их контактом с внешним миром оставался стационарный телефон, по которому они просили друзей держать их в курсе того, что происходит за пределами «острова тишины», в который превратилась их зона проживания. Они привыкли видеть проезжающие мимо автомобили, словно ищущие беглецов, а также визиты новых «экспертов», которые становились тем более растерянными, чем дольше оставалась неразгаданной причина этого необъяснимого хаоса.

Клаудия продолжала сомневаться в правдоподобности теории о «ходячем глушителе», и однажды ночью они решили отправиться в крошечную деревню, где находился единственный ресторан с заслуженной репутацией лучшего мясного заведения в радиусе ста километров.

Говорили, что секрет успеха заключался в телятах, которых кормили исключительно свежей травой, а их огромные стейки жарили на виноградных лозах после того, как на несколько минут опускали в загадочный котёл, к которому посторонним приближаться запрещалось – риск получить увесистую затрещину был слишком велик.

Они вышли из дома ночью, словно опасные разбойники, и остановились примерно в двухстах метрах от первых огней деревни, заглушили двигатель и стали ждать.

– Это чертовски несправедливо; мои родители приводили меня сюда на обед по воскресеньям.

Минуты тянулись.

Горели всего полдюжины окон, а единственную улицу освещали три небольших фонаря.

Вскоре послышались голоса и возгласы.

Кто-то начал громко ругаться.

Что случилось с телевизорами?

Почему не работали мобильные телефоны?

Они вернулись тем же путём, с тяжёлым грузом на душе, осознавая, что нанесли несправедливый и, казалось, непоправимый вред тем, кто им ничего плохого не сделал.

Они сидели в гостиной почти в полной темноте, подавленные не только горьким чувством вины, но и страхом.

– Что же нам делать?

Ответа не последовало.

– Как мне жить, зная, что, куда бы я ни пошёл, я разрушаю жизни людей?

Снова тишина.

– Я начинаю думать, что превращаюсь в монстра.

– Может, ты не монстр, а избранный.

– Избранный для чего? Для того, чтобы сеять хаос?

– Или чтобы навести порядок в хаосе.

Эта мысль могла бы показаться абсурдной, но в ней сквозила невыносимая правда: их преследовало ощущение, что машины давно стали настоящими хозяевами их жизней. Даже пекарша призналась, что впервые за годы смогла поговорить со своими детьми больше пяти минут подряд.

– В этом ты, пожалуй, права.

– Конечно. На днях я сидела в романтическом ресторане у моря и наблюдала за красивой парой – оба потрясающе хороши собой, но вместо того, чтобы разговаривать, целоваться или просто прикасаться друг к другу, они отправляли друг другу сообщения, будто находились за тысячу километров друг от друга.

– А ты-то что делала в романтическом ресторане у моря?

– Ну, как бы… пыталась флиртовать. Но мой кавалер больше часа демонстрировал мне возможности своего нового телефона, рассказывая, что с помощью одной кнопки можно узнать, идёт ли дождь в Чикаго или кто лидирует на выборах в Греции.

– Это неуважение. Ты заслуживаешь большего.

– Ещё бы! На десерт я сказала, что отойду в туалет, и, думаю, он до сих пор меня ждёт… если вообще заметил, что я ушла.

– Каков мораль?

– Мы так много общаемся, что перестали общаться.

– В другое время я бы сказал, что хотел бы набить ему морду за такое отношение к такой потрясающей женщине, но, честно говоря, сейчас мне слишком страшно, чтобы думать об этом.

– Ты никогда не был трусом.

– Ты забываешь, как я боюсь моря. А это даже хуже.

– Это уж точно.

– Что со мной сделают, когда узнают, что по моей вине невозможно перевести сотни миллионов долларов или прослушивать телефоны глав государств?

– Закопают тебя в глубокой яме.

– Я рассчитывал дожить хотя бы до шестидесяти.

– Я тоже. Но, похоже, мы выбрали не тот путь. А теперь давай перестанем играть в умников и подумаем, что делать.

– Я сказал это первым, но ты права. Мы всю жизнь жили в мире идей и литературы, не сталкиваясь с настоящими проблемами, и поэтому постоянно мерялись интеллектом. Но теперь перед нами реальная опасность, и этот способ мышления больше не работает.

Жена лишь кивнула, признавая, что их профессия слишком долго держала их в своеобразном «культурном пресыщении», из-за чего они начали вести себя так, словно сошли со страниц романа. Возможно, именно это превратило их отношения в нечто настолько искусственное, что они даже перестали замечать, насколько их поведение отличается от типичного супружеского союза.

Деньги, любимая работа, изоляция и отсутствие детей сделали их парой, живущей в почти бесплотном мире литературы. Но теперь они столкнулись с жёсткой реальностью науки.

– Первым делом нам нужно понять, с чем именно мы имеем дело. Что ты знаешь о мобильных телефонах?

Клянусь, что никогда бы не завел ни одного, но в конце концов попал в ту же ловушку, в которую угодила большая часть человечества, потому что кто-то сумел изощриться, отбирая у людей их работу, дом, достоинство и даже семью, взамен давая им крошки в виде все более нелепо усложненного приборчика.

– Иногда это бывает полезно.

– Полезны и штопоры, но они не стали смыслом нашей жизни.

– Не начинай снова, давай сосредоточимся на главном. У нас есть какая-нибудь книга на эту тему?

– Несколько лет назад я переводил книгу о регионе в Конго, где эксплуатируют детей, добывающих минерал, жизненно важный для новых технологий, но не помню ее название.

– Думаю, она в библиотеке.

– Точно.

– Тогда пойдем искать.

Мир движется с такой скоростью, что грозит вернуться к своим истокам.

Глядя на несчастных мальчишек, в большинстве своем детей, работающих по двенадцать часов в сутки в шахтах, которые могут обрушиться на них в любой момент, избавляя их эксплуататоров от необходимости их хоронить, поневоле задаешься вопросом: что же мы сделали настолько катастрофически неправильно, что наше будущее оказалось в их руках?

Когда президент транснациональной корпорации отправляет приказ о денежном переводе через интернет, он делает это благодаря труду этих детей.

Когда пилот самолета полагается на GPS, чтобы доставить триста пассажиров в аэропорт на крошечном острове, он делает это благодаря труду этих детей.

Когда сложный спутник следит за Землей, передавая информацию о направлении и силе урагана, он сохраняет свое положение в космосе благодаря труду этих детей.

Сегодня четыре миллиарда людей, то есть более половины населения планеты, так или иначе зависят от горстки голодных детей.

Через несколько лет человечество уже не сможет существовать без них.

Самые примитивные средства – палки, бревна, кирки, лопаты, долота, молотки и руки, не успевшие научиться писать, – составляют основу, на которой держится передовая технология гордого XXI века.

Как это объяснить?

Неужели мы были настолько безрассудны, что не заметили, как слепо мчимся к пропасти?

Чуть больше тридцати лет назад кто-то, никто не знает, кто именно, понял, что почти неизвестный металл, тантал, обладает почти магическими физико-химическими свойствами. Он проводит электричество и тепло лучше, чем медь, но при этом пластичен, ковок, исключительно тверд, имеет высокую температуру плавления и не поддается коррозии, так как на него действует лишь плавиковая кислота, встречающаяся в природе крайне редко.

Хотя тантал был открыт еще в 1820 году шведом Якобом Берцелиусом, который назвал его в честь Тантала, сына Зевса, принесшего людям пищу богов – амброзию, за что был наказан вечной жаждой, металл долгое время оставался в тени. Однако после этого открытия производители электроники увидели перед собой новые горизонты.

Началась ожесточенная гонка, в которой имело значение только одно – победа. Победа в деньгах, престижe, технологиях, доле рынка…

В мгновение ока прилавки заполнились новыми устройствами, манившими миллионы людей возможностью связаться с миром с помощью прибора, который помещался в ладони.

С рождением нового века родилась и новая концепция общения.

Гонка ускорялась, достигая головокружительной скорости.

Военная промышленность быстро осознала, что с помощью новой технологии можно добиться того, чтобы выпущенная за сотни километров ракета попадала в цель с ювелирной точностью. Хотя ошибка в расчетах могла стереть с лица земли больницу или жилой дом, унося сотни жизней.

Террористы тоже не остались в стороне – мобильные телефоны стали для них удобным средством дистанционного подрыва бомб.

Как будто этого было мало, 80% мировых запасов тантала находились в одной стране – Демократической Республике Конго. Это означало, что будущее технологий, поработивших человечество, зависело от маленького уголка в самом сердце Африки.

Проблема была очевидна.

Демократическая Республика Конго должна бы купаться в богатстве: треть мировых запасов олова, огромное количество урана, кобальта, нефти, золота, бескрайние леса и крупнейший в мире потенциал гидроэнергии. Но 90% ее населения живут за чертой бедности, а то и нищеты.

Из-за этого страна стала желанной добычей для мировых держав, которые нашли способ грабить ее богатства, разжигая бесконечные войны под видом пограничных или этнических конфликтов. Эти войны унесли почти пять миллионов жизней.

США, Франция, Нидерланды, Германия и Бельгия, а также такие технологические гиганты, как Alcatel, Compaq, Dell, Ericsson, HP, IBM, Lucent, Motorola, Nokia, Siemens, AMD, AVX, Hitachi, Intel, Kemel и NEC, не собираются позволять правительству Конго устанавливать цены на колтан и решать, кому его продавать. Они придерживаются старой стратегии: «В мутной воде легче ловить рыбу».

Их метод – подкуп мнимых оппозиционеров, устраивающих беспорядки, и подстрекательство соседних стран – Уганды, Руанды и Бурунди – к военному вмешательству, чтобы под прикрытием хаоса бесстыдно расхищать месторождения.

Леонардо да Винчи писал:

На земле появятся существа, которые всегда будут сражаться друг с другом, неся огромные потери и частые смерти с обеих сторон. Их злоба не будет знать границ. Своей физической силой они будут валить деревья в лесах. Когда они насытятся пищей, их благодарность будет заключаться в распространении смерти, страдания, боли, ужаса и изгнания для всех живых существ. Их безграничная гордыня приведет их к стремлению подняться до небес, но чрезмерный вес их тел удержит их здесь, внизу.

Ничто, что существует на Земле, под ней или в водах, не останется без преследования или разрушения, а то, что находится в одной стране, будет перенесено в другую.

И в другой своей записи он утверждает:

Металлы выйдут из мрачных и темных пещер и приведут человеческую расу в состояние великого беспокойства, опасности и хаоса… Какая чудовищность!

Насколько же лучше было бы для людей, если бы металлы вернулись в свои пещеры! Из-за них бесчисленное количество людей и животных потеряют свою жизнь.

Учитывая миллионы погибших в этом бесконечном конфликте, наблюдая опустошенные леса и страдания, отраженные на лицах юношей, осознающих постоянную угрозу, невольно задаешься вопросом: как мог величайший гений всех времен предвидеть это за пятьсот лет?

Они приведут человеческую расу в состояние великого беспокойства, опасности и хаоса.

Именно в этом положении мы находимся сейчас: тревога из-за неопределенности будущего, опасность перед лицом очевидного краха общества, которое мы построили столь небрежно, и замешательство перед жестокими событиями, которые никто не в силах объяснить с достаточной ясностью.

Суть демонической игры, развернувшейся в Демократической Республике Конго, заключается в том, что она была задумана так, чтобы никто никогда не смог победить.

Ни правительство, ни хуту, ни тутси, ни угандийцы, ни руандийцы, ни даже ООН, пришедшая на помощь.

Это словно кафкианская шахматная партия, в которой все фигуры – пешки, движущиеся в четырех направлениях, но в этой игре нет ни короля, ни королевы, ни возможности поставить мат врагу.

Это война ради войны, без иной цели, кроме той, что преследуют все нерелигиозные войны с начала времен: извлечение незаконной выгоды.

– Очевидно, Леонардо был гением, опередившим свое время во всех смыслах. Фраза «Они приведут человеческую расу в состояние великого беспокойства, опасности и хаоса» доказывает, насколько он был способен предвидеть будущее.

– Ну, он ведь был итальянцем.

– Давай без глупого национализма…

– Я и не начинаю. А возвращаясь к теме книги, становится очевидно, что страны, поставляющие сырье для новых технологий, страдают от голода, войн и рабства, в то время как в странах, куда направляются эти технологии, сокращается все больше рабочих мест. Похоже, что единственные, кто выигрывает, – это горстка привилегированных, контролирующих эти технологии.

– Как обычно.

– Значит, сейчас подходящий момент, чтобы попробовать изменить привычный порядок вещей.

– Как?

– Не знаю, но судя по тому, что с нами происходит, у системы есть ахиллесова пята, из-за которой она прихрамывает. И если бы нам удалось довести эту рану до гангрены, могущественные IT-корпорации могли бы рухнуть.

– Подожди-ка… Ты не собираешься бросить вызов всему миру?

– Не всему миру. Только той его малой части, которая разрушает остальной мир.

– Мы же договорились оставить в стороне остроумные реплики. То, что ты предлагаешь, неслыханно.

– Я не пытаюсь блистать остроумием. По-настоящему неслыханно не мое предложение, а то, что происходит.

– В этом ты прав.

– Скольким людям выпадал шанс изменить ход истории не просто в одной стране или на одном континенте, а на всей планете?

– Думаю, очень немногим.

– А теперь оказывается, что, сами того не желая, мы оказались среди них. Ведь каждое твое действие может повлиять на биржевые котировки, перемещение войск на корейской границе или внешнюю политику России, Германии и США.

– Какая глупость…

– Глупость? А что было бы, если бы ты сейчас оказался в центре Москвы, Берлина или Нью-Йорка?

– Предпочитаю об этом не думать.

– Но я-то тебя знаю, ты уже об этом подумал.

– Разумеется.

– И..?

– Я не думаю, что имею право вмешиваться в жизнь стольких людей, не будучи способным предсказать последствия.

– Действовать из добрых побуждений всегда можно оправдать; не действовать из-за безразличия – всегда достойно осуждения. Много раз человечество падало именно потому, что те, кто мог предотвратить катастрофу, предпочитали оставаться в стороне. Самый свежий пример – нацисты.

– Это не одно и то же.

– Это то же самое в том смысле, что речь идет о передаче власти – будь то танки, пушки, ядерные бомбы или передовые технологии – в руки немногих.

Если бы нам удалось лишить правительства, независимо от их идеологии, средств массовой информации и их способности влиять на мнение людей, массы начали бы думать самостоятельно.

– И это хорошо или плохо?

– Если спросить миллионы безработных, они скажут, что хорошо, а если спросить тысячи политиков, они скажут, что плохо.

– А если я спрошу об этом у тридцати миллионов пользователей мобильной связи?

– Полагаю, каждый ответит в зависимости от своих обстоятельств.

– Как бы то ни было, я по-прежнему считаю, что не имею права решать за безработных, за политиков или за пользователей мобильных телефонов.

– Возможно, но есть и другой взгляд на ситуацию. Ты готов провести остаток своей жизни в качестве пленника, который не может удаляться более чем на десяток километров от собственного дома?

Это был сложный вопрос, на который он не мог ответить ни быстро, ни остроумно, поскольку ситуация требовала глубокого размышления.

Если он не хотел следовать примеру некомпетентных правителей, надеявшихся, что «всё само собой уладится», ему пришлось бы скрываться, надеясь, что те, кто ищет «очаг инфекции», угрожающий будущему могущественных людей, не сузят круг настолько, что в конечном итоге решат, будто он в чём-то виноват.

А в этом случае, как уверяла Клаудия, его бы похоронили в самой глубокой яме. Также существовала вероятность, что его разберут на части, как инопланетное существо, прибывшее из далёкой галактики, а такой исход ему казался не слишком привлекательным.

Безусловно, большинству людей нравится осознавать свою уникальность, но не до такой степени.

С другой стороны, если он решит бороться, приняв тот факт, что судьба, природа, Бог или кто-то ещё избрал его, чтобы предупредить тех, кто зашёл слишком далеко в своём стремлении стать единственными, кто принимает решения, касающиеся миллиардов людей, он рисковал оказаться преследуемым, как крыса, перегрызающая телефонные провода, которую необходимо устранить любой ценой.

Поэтому он позволил себе долгое молчание, прежде чем сказать:

– Мне нужно подумать.

– Ну?

Заместитель министра, облачённый в безупречный тёмно-синий костюм, такую же белую рубашку и безукоризненный галстук в полоску, сел и передал своему бывшему однокурснику, который теперь больше был министром, чем коллегой, тщательно переплетённый в кожу отчёт.

– Вот он.

– Ты же знаешь, что я его не прочитаю, потому что ничего не пойму. Мы юристы, а не электрики.

– Думаю, речь не об электричестве, а об электромагнитных волнах. Хотя, если честно, я и сам до конца не уверен. На самом деле, похоже, что и составители отчёта тоже не очень-то разбираются. Пока всё, что они сделали – это следили за районом, стараясь минимизировать значимость проблемы и уверяя, что всё будет решено, как только поступят повреждённые детали.

– И откуда должны прийти эти детали?

Заместитель министра, занявший свою должность благодаря почти бесконечному терпению и проверенной способности никогда не говорить ничего, что могло бы расстроить начальство, ограничился ответом:

– Таких деталей не существует, но мы начинаем подозревать, что кто-то создал устройство, способное рассеивать волны, изменяя их природу и заставляя их смешиваться.

– Какая чепуха! Я не слишком разбираюсь в физике, но это звучит как полный бред.

Его собеседник просто вытащил из кармана небольшой стеклянный призму и положил её на стол в точку, куда падал солнечный свет, после чего указал на неё:

– Видишь, как свет разлагается и становится разноцветным, когда проходит через неё? Это происходит потому, что белый свет – это сумма нескольких волн разной длины, которые преломляются по-разному.

– Это я знаю.

– Этот эффект называется «дисперсия», и, похоже, именно он вызывает хроматические аберрации и свечение, которое можно наблюдать вокруг некоторых объектов, если смотреть на них через линзы.

– И какое это имеет отношение к нашей проблеме?

– Возможно, Полифем делает то же самое, но со всеми видами волн.

– И кто такой Полифем?

– Это кодовое имя подозреваемого.

– То есть всё, что у нас есть – это гипотетический подозреваемый с нелепым именем, которому наши «эксперты» приписывают невероятные способности? Это и есть суть отчёта?

– Примерно так.

– То есть у нас ничего нет.

– Ну, не совсем…

– Совсем ничего! Это как птичий грипп или коровье бешенство, но в мире технологий – временная эпидемия, которую пытаются изолировать, но она грозит выйти из-под контроля.

– К сожалению, да.

– И ты понимаешь, что это значит? Они могут ввести технологический карантин для страны, сделав нас изгоями человечества, а всё, что вам пришло в голову – это дать имя воображаемому кибер-террористу.

– Это придумали не мы, а те, кто должен в этом разбираться. Если ты считаешь, что моя отставка поможет делу, через полчаса она будет у тебя на столе.

– Думаю, единственная приемлемая отставка – это моя, так что мы должны взглянуть на проблему с другой стороны и искать внешнюю помощь.

– Это означало бы признать нашу некомпетентность.

– Мы не создавали этого монстра, мы лишь его подкармливали. Так что если теперь он подхватил грипп, пусть его лечат те, кто его породил. Позвони Гарридо.

– В Вашингтоне ещё ночь.

– Обязанность посла – быть на связи 24 часа в сутки. А этот вопрос имеет высший приоритет.

Сонный и явно раздражённый Альфонсо Гарридо нехотя взял трубку, но чуть не выронил её, услышав, что ему говорят. Он глубоко вздохнул, прежде чем ответить:

– То, что ты от меня требуешь, противоречит всем правилам.

– Ты думаешь, я разбудил бы тебя, если бы это не было вопросом жизни и смерти? Здесь правила не работают, Альфонсо. Либо они решат этот бардак, либо мы отправимся в ад.

– Пусть Бог нам поможет!

– Ему придётся разбираться в технологиях последнего поколения.

– Сейчас не время для неуместных шуток.

– Признаю. Сейчас самое время начинать паниковать.

Альфонсо Гарридо не хотелось плакать, но его охватило нестерпимое чувство тревоги, когда он обратился к могущественному, самоуверенному и почти недосягаемому Дэну Паркеру с просьбой явиться в посольство, чтобы сообщить ему, что его соотечественники не смогли решить «небольшую проблему с телекоммуникациями». Однако его тревога усилилась, когда, вместо насмешки, его ненавистный собеседник признал, что это вовсе не «небольшая проблема», а крупнейшая головная боль, с которой когда-либо сталкивалось его агентство.

– Вы думаете, мы просто сложили руки? Эта проблема может стать катастрофой такой величины, что я ещё не решился сообщить о ней президенту. Один из банков, не могу сказать какой, потерял почти три миллиарда долларов, и никто не знает, как и куда они исчезли. Официально я не должен этого признавать, но большая часть наших спутников сейчас сосредоточена на одном конкретном участке вашей страны – без всякого результата. Чёртов Полифем действительно хорош.

– Кто он?

– Хотел бы я знать. Но это имя, которое дали ему ваши спецслужбы.

– И как ты об этом узнал?

– Ну же, какой вопрос! Моя обязанность – знать все секреты ваших секретных служб. Я ждал твоего звонка, и ты это знаешь.

– Есть хоть какие-то зацепки?

Пока нет, но наши эксперты составили психологический профиль, который может нам очень пригодиться.

Речь, должно быть, идет о молодом человеке с каким-либо физическим недостатком, в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, из неблагополучной семьи. Будучи малообщительным или чувствуя себя отвергнутым, он, вероятно, нашел убежище в мире компьютеров, а особенно видеоигр, из-за чего мы подозреваем, что он создал себе виртуальную жизнь, которая привела его к тому, что он стал настоящим гением в области информатики.

– Интересная теория…

– Еще бы! Полифем обладает навязчивой личностью, которая заставляет его проводить большую часть времени за компьютером, и, хотя мы предполагаем, что его общий уровень образования невысок, у него есть природный талант ко всему, что связано с электроникой.

– И вы смогли узнать все это, даже не имея ни малейшего представления о том, кто он?

– В области психологического профилирования достигнут значительный прогресс, что позволило нам задерживать насильников, серийных убийц, террористов и даже киберпреступников.

Альфонсо Гарридо за свою долгую дипломатическую карьеру сталкивался с бесчисленными проблемами и считал, что видел уже все, но услышанное сейчас действительно приводило его в замешательство.

Из-за этого, после некоторого колебания, он заметил:

– Насколько я понял, проблема была вызвана грозой, которая разрушила линии электропередачи и ретранслятор сигналов.

– Это не совсем так, поскольку во время грозы не было зафиксировано никаких аномалий. Настоящая проблема обнаружилась спустя несколько дней, и «вирус» начал распространяться, хотя, к счастью, на данный момент зараженная зона остается стабильной.

– И что случится, если ситуация не изменится?

– В вашей стране возникнет нечто вроде черной дыры в сфере телекоммуникаций, поэтому я хотел бы воспользоваться случаем и попросить вас разрешить нам отправить в этот район наших лучших специалистов.

– Вы и так должны были знать, что именно это я и собирался вам предложить.

– Тогда, как только вы подпишете разрешение, мы сразу приступим к работе.

Глава шестая

Три серьезных, сухих и резких инспектора, не имевшие ничего общего с растерянными и понурыми инженерами, которые согласились выпить пива, перво-наперво предъявили ордер на обыск, якобы дающий им право даже снести дом, утверждая, что угроза национальной безопасности в опасности.

Они подключили бесчисленное количество приборов, чьи показания тщательно анализировали, и слушали в наушниках с таким вниманием, словно пребывали в экстазе. Затем они неоднократно стучали по стенам в поисках потайных помещений, проверяли пол в подвале и заглядывали за каждую книгу, каждый предмет мебели и каждую картину, ведя себя, как хорьки, вынюхивающие след кроликов, которые находятся совсем рядом, но, видимо, остаются недосягаемыми.

Через два часа они сдались, хотя было очевидно, что уверенности у них не прибавилось.

– У вас только этот компьютер?

– Нам его достаточно.

– Он почти музейный экспонат.

– А зачем нам другой, если этот даже в интернет выйти не может?

– Кто-то еще имеет к нему доступ?

– Домработница, но она не умеет с ним обращаться.

– Телефоны..?

– Эти двое, но, похоже, от них теперь тоже мало проку.

– Скоро будет.

Инспектора выглядели раздраженными, но больше всего—разочарованными, ясно давая понять свое бессилие, ведь они были уверены, что идут по верному пути.

Командовавший ими – пухлощекий мужчина с кислым выражением лица и тщательно подстриженным усиками – внимательно смотрел на них, будто пытался прочитать их мысли, а затем, указав на огромную библиотеку, спросил:

– Вы такие умные, как кажетесь?

– Скорее образованные, а это не одно и то же.

– Никогда не доверял слишком образованным людям.

– А я – слишком невежественным.

– Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

Клаудия вмешалась с неожиданным для столь напряженной ситуации хладнокровием:

– Нет! Но я попрошу своего дядю, посла, подать жалобу вашему министру. Мы не обязаны терпеть ваши грубые манеры только потому, что вы не умеете делать свою работу. Установите новый ретранслятор и оставьте нас в покое.

– Уже установили.

– И..?

– Не работает.

– Вот незадача! Боюсь, в этом году ты останешься без футбола, дорогой.

Когда их оставили ненадолго одних, он не смог удержаться от восхищенного замечания:

– Никогда не думал, что у тебя такие стальные нервы.

– Запомни: я дайвер. А если на глубине в шестьдесят метров не сохранять спокойствие, ты труп.

– Ты погружаешься на шестьдесят метров..?

– Иногда.

– Ужас…

– Часто задаюсь вопросом, особенно летом: какого черта я вышла за тебя, если мы такие разные?

– Именно поэтому.

Он собирался что-то добавить, но в дверь осторожно постучали, и через мгновение один из инспекторов приоткрыл ее.

– Мы закончили, – сообщил он. – Прошу прощения за произошедшее, но начальник крайне взвинчен, потому что это чертово дело ему не по зубам. Обычно он не такой.

– Не беспокойтесь, это неважно.

– Можно вас попросить об одолжении?

– Говорите.

– У вас есть несколько одинаковых книг. Не могли бы вы одолжить одну? В книжном магазине в поселке не осталось ничего, чего я еще не читал, а поскольку телевизор до сих пор не работает, вечера стали бесконечно скучными.

– Берите, какие хотите.

– Обещаю вернуть.

– Не нужно, у нас книг в избытке. Рекомендую вот эти две, а еще ту, в красном переплете, на верхней полке. Мы их переводили сами, так что точно знаем, о чем речь.

Инспектор ушел довольный, ведь его избавили от часов мучительного созерцания потолка в скучном гостиничном номере.

– Меня беспокоят эти люди.

– И меня. Кстати, когда твоего дядю назначили послом в Мадриде?

– Он все еще в Лиме, но я не сочла нужным уточнять этот момент. В любом случае, боюсь, что на этом все не закончится. Что будем делать?

– Снизим напряжение.

– Как?

– Откроем новый фронт, чтобы отвлечь их.

– Поясни.

– Если их так пугает происходящее в богом забытом месте, представь, как они отреагируют, если то же самое случится в крупном городе, далеко отсюда.

– Ты хочешь сказать, что готов начать борьбу?

– Вовсе нет! Я лишь хочу переключить их внимание на важные цели и действовать соответственно.

– И как мы доберемся в этот далекий город, не оставляя за собой следов отключения связи? Учитывая их технологии, нас быстро засекут.

– Это очевидно.

– И..?

– Нам придется придумать решение.

Задача оказалась непростой, ведь, как правильно заметила Клаудия, как только они покинут «зараженную» зону, распространяя эту «заразу» дальше, тут же сработают все тревоги, и многочисленные специалисты вскоре их найдут.

Основная сложность заключалась в том, что они не разбирались в этих хитроумных технологиях, а среди тысяч книг, заполнявших каждый уголок дома, вряд ли нашлась бы хоть одна, которая помогла бы им разобраться.

– Похоже, мы люди другой эпохи.

– В таком случае нам стоит решать проблемы методами другой эпохи…

Следуя этой философии, три дня спустя они отправились в ненавистный город, который по-прежнему оставался в хаосе, и вернулись, буксируя небольшой трейлер, купленный с рук, но в довольно хорошем состоянии.

Увидев его, Висента не удержалась от комментария:

– И что вы собираетесь делать с этой будкой?

– Отправиться в отпуск, пока здесь все не уляжется.

– Ну, смотря куда вы поедете – в горы или на море. Один из вас точно умрет со скуки… Я-то вас знаю!

Не стоило раскрывать ей их планы, поэтому они лишь тщательно перекрасили трейлер, снабдили его всем необходимым и загрузили книгами и словарями – ведь одна из прелестей ручного перевода заключалась в том, что его можно делать где угодно и при любых обстоятельствах.

Вооружившись лучшими картами и с помощью огромной лупы и красного карандаша, они с предельной тщательностью прокладывали маршрут, по которому должны были следовать, чтобы не пересекать густонаселённые районы.

– Мы похожи на шпионов.

– Скорее, на тех, за кем шпионят.

– Ты полностью решился?

– Решение принял не я, а они. Один великий генерал сказал: «Никогда не загоняй окончательно поверженного врага; оставь ему путь к отступлению, потому что, если он почувствует себя загнанным в угол, он может стать опаснее, чем в начале битвы. Многие войны были проиграны из-за чрезмерного рвения в достижении победы».

– Ты это только что выдумал.

– Возможно, но от этого это не становится менее правдой. Если бы нас оставили в покое, ничего из того, что может произойти, не случилось бы.

– Я всегда говорил, что тебе стоило написать свою книгу.

– Отдельных фраз, пусть даже вдохновлённых прочитанным, недостаточно, чтобы написать книгу. Хотя, может быть, когда-нибудь нам стоит рассказать о том, что с нами происходит.

– При условии, что мы останемся в живых.

– Придётся попытаться.

Они попытались в пятницу на рассвете, как это делали семьи, которые хотели максимально использовать выходные. Следуя своему тщательно продуманному маршруту, к моменту восхода солнца они уже достигли своей первой цели.

Это был уединённый лес, раскинувшийся на склонах группы крутых гор, примерно в ста километрах от точки отправления и всего в нескольких метрах от естественного смотрового пункта. Оттуда открывался вид на узкую долину, через которую протекал ручей, а в сезон дождей превращавшийся в разрушительный поток. Это было идеальное место, чтобы успокоиться, поразмыслить без давления неожиданных гостей и ещё раз задаться вопросом, правильно ли они поступают.

Его угнетала мысль, что их действия направлены только на спасение самих себя, но Клаудия была абсолютно уверена в своих мотивах. В какой-то момент она выразила свою точку зрения неоспоримым аргументом:

– Мы должны это сделать, потому что с 1998 по 2007 год банки торговали срочными производными на сумму, превышающую прибыль всех мировых производственных отраслей за предыдущее столетие…

– Не продолжай, потому что я ни черта не понимаю, что такое «срочные производные».

– Это чрезвычайно рискованные финансовые операции, основанные на разнице между текущей рыночной ценой товара и ценой, согласованной заранее. Это как ставка на то, сколько что-то будет стоить в определённый день, и выигрыш или проигрыш зависит от того, угадал ты движение вверх или вниз. Это фиктивная экономика, поэтому в современном финансовом мире существует огромное количество денег, которые никогда не существовали. Из-за этого спекулятивные пузыри будут лопаться один за другим, и миллионы людей продолжат терять свои сбережения, работу и жильё.

– Не знал, что ты так разбираешься в экономике.

– Это не экономика, это мошенничество в астрономических масштабах. Этим летом я ужинала с одним парнем, который знал в этом толк.

– Твои летние ужины начинают казаться мне весьма необычными.

– А ты с кем ужинал?

– С Висентой. И узнал многое о инжире.

– Инжире? О каком именно?

– О любом. Знаешь ли ты, что это один из самых древних и питательных продуктов, который на протяжении тысячелетий был основным в рационе «собирателя» и первым, который научились сохранять путём сушки? Судя по всему, инжирные деревья растут почти на любой почве, в любых климатах, на всех континентах, высотах и широтах. Одни вырастают всего в ладонь, а другие достигают тридцати метров в высоту, с такими мощными корнями, что могут разрушать здания.

– Ты меня удивляешь.

– Как и ты меня со своими «срочными производными». Только разница в том, что Висента спала в своей постели, а я – в своей.

– Довольно неудачный, грубый и неуместный комментарий, особенно учитывая, что тот, с кем я ужинала, интересовался не мной, а Альдо, который, как ты знаешь, метр девяносто ростом и здоров как бык.

– Он с ним закрутил?

– Альдо очень себе на уме и врезал ему копытом куда больнее всего. И прежде чем ты спросишь то, о чём я знаю, что ты собираешься спросить, поясню: Альдо – мой напарник по дайвингу, которому я могу доверить свою жизнь. А значит, он настолько ценен, что не стоит портить отношения, затаскивая его в постель.

– Висента права, говоря, что мы довольно странная пара.

– Лучше быть странной парой, которая любит, уважает и желает друг друга, чем обычной парой, которая ненавидит, оскорбляет и даже не касается друг друга.

– Это верно. И раз уж мы заговорили об этом… с каких пор мы не занимались этим под соснами?

– С того дня, когда тебя укусил слепень за задницу. Но если ты готов рискнуть…

Он «рискнул», потому что в последние дни они «рисковали» почти с той же страстью, что и в начале их отношений. Это было не потому, что они чувствовали себя моложе, а потому, что где-то глубоко в подсознании они боялись слишком раннего конца.

То, что они ввязались в борьбу без надежды на победу, имели друг друга в качестве единственных союзников и соучастников, склонившись над картой в поисках подходящего места, чтобы дать бой своим гипотетическим врагам, неожиданно оживляло их прежнее влечение друг к другу. Иногда они не могли удержаться от смеха после страстного секса, падая обессиленные, но счастливые.

– Это намного эффективнее, чем Виагра.

– И дешевле. Хотя, боюсь, в конечном итоге нам это обойдётся дороже.

– Это того стоит.

Глава седьмая

Они удобно устроились, насладились великолепным ужином при свете луны, пробивавшейся сквозь ветви деревьев, временами молча прислушиваясь к крикам ночных птиц, а временами вспоминая старые времена, когда, как это часто бывает в воспоминаниях, жизнь казалась намного проще, счастливее и, главное, веселее. Ведь, как гласила старая морская песня:

"Время для любви – как ветер для паруса.

Если дует мягко – унесёт далеко.

Если слишком резко – порвёт на части."

– Современные политики настолько посредственны, что их апатия передаётся окружающим, и даже не даёт повода для плохой шутки.

– Главное, чтобы в итоге мы сами не превратились в плохую шутку… – С завтрашнего дня всё будет зависеть от тебя.

– Я знаю, и это меня пугает.

И у неё были причины для беспокойства, ведь на следующий день, как только они отцепили машину и оставили позади караван, Клаудия вынуждена была вести предельно осторожно. Ей приходилось не только следить за опасной дорогой, местами проходящей вдоль обрыва, но и избегать линий электропередач, ретрансляционных вышек и спутниковых антенн.

Её муж ясно дал понять:

– Не торопись и выбирай пути, по которым мы сможем двигаться, не создавая помех. Отдельно стоящие дома не представляют угрозы, но деревни – да. Больше всего меня беспокоит, что ты не сможешь найти дорогу обратно.

– У меня есть компас, и не забывай, что я полжизни провела в море.

– В море нет лесов, рек и оврагов.

– Но север всегда на одном месте.

– Опыт подсказывает мне, что горы любят обманывать компасы.

– Маловерный!

– Мужчина в сорок лет – это почти то же самое.

И он оказался прав. Компас – древнейшее изобретение, помогавшее открывать новые земли и возвращать моряков домой, – терял эффективность, когда дорога упиралась в осыпавшуюся скалу или разлившийся ручей, заставляя искать обходные пути и возвращаться назад на несколько километров.

Такие неожиданности, конечно, не были отмечены на картах, потому что они появлялись и исчезали в зависимости от времени года. Особенно в той местности, которую они выбрали для своей необычной авантюры – одной из самых диких и безлюдных в стране. Они были уверены, что здесь их никто не найдёт, но и самим найти кого-то будет крайне сложно.

Однако оказалось, что это не так. Спустя всего пару часов после отъезда Клаудии, пока она осматривала окрестности, стараясь точно запомнить расположение их "базового лагеря", она заметила, что между деревьями что-то движется.

Подойдя осторожно, она увидела вооружённого мужчину, неподвижно сидящего и пристально глядящего в заросли.

Сначала она встревожилась, затем предположила, что это браконьер, выжидающий добычу, но её беспокойство усилилось, когда мужчина сел на упавшее дерево, приставил ружьё к подбородку и потянулся к спусковому крючку.

Инстинктивно она закричала:

– Но что вы делаете…?!

Незнакомец обернулся, пожал плечами и ответил раздражённым, чуть презрительным тоном:

– А как вам кажется?

– Вы же не собираетесь застрелиться прямо здесь?

– Это самое уединённое место, какое я смог найти.

– Наш караван всего в трёхстах метрах отсюда, и вы испортите нам отпуск.

– Ну, это действительно невезение.

Она подошла ближе и села рядом.

– Можно узнать, почему вы решили сделать это именно здесь?

– Здесь красиво.

– Но пустынно. Пройдут месяцы, прежде чем вас найдут.

– Именно поэтому я и выбрал это место. Вы знаете, сколько стоит похороны?

– Двух тысяч евро хватит?

– Вы предлагаете мне две тысячи, чтобы я пошёл и застрелился в другом месте?

– Нет, но я бы дал вам их, чтобы вы обдумали всё ещё неделю. Если решение не изменится, вы всегда сможете вернуться.

Мужчина недоверчиво покачал головой.

– Вы странный человек.

– Я просто привык размышлять, особенно когда дело касается решений, от которых нет пути назад.

– Для меня пути назад уже нет.

– Вы больны?

– Нет. Но я тридцать лет строил лучший музыкальный магазин в регионе. А когда он, наконец, начал приносить плоды, клиенты перестали покупать диски, потому что теперь могут скачивать их бесплатно. Эти чёртовы сети позволяют получать всё даром… кроме самих сетей. Они дают инструмент, чтобы воровать чужой труд, но жестоко уничтожают тех, кто попытается украсть их собственный инструмент.

Клаудия поняла, что этот человек выразил чувство, знакомое миллионам людей, видящих, как рушатся их жизни. Она долго молчала, размышляя, а затем сказала:

– У вас остались диски?

– Тысячи, но их даже не хватит на приличные похороны.

– А если потратить эти две тысячи на аренду грузовика и отвезти их в Позовьехо? Там их расхватают. Интернет-сети там не работают – что-то сломалось.

– Я слышал об этом в новостях, но раз потом не говорили, решил, что починили.

– Нет, и вряд ли починят. Так что пути назад всё же бывают.

Мужчина задумался.

– Почему вам не всё равно?

– Потому что я здесь, потому что чувствую вашу боль. И потому что на вашем месте я, возможно, испытывал бы то же самое. Вы бы сделали то же самое для человека, готового покончить с собой?

– Думаю, да.

– Этого мне достаточно. И ещё – от мысли, что скоро снова появятся люди, мыслящие как люди.

– Я уже говорил, что вы странный человек?

– В последнее время это мнение становится всё популярнее.

Мужчина осторожно разрядил ружьё и передал его Клаудии.

–Он стоит не две тысячи евро, но это все, что у меня есть, кроме дисков. Картридж я оставлю себе на память. —Хорошая идея, на случай, если ему снова придут в голову глупости. А теперь, если вы со мной, я приглашаю вас на обед и отдам ваши деньги. —Это будет мой лучший обед за многие годы. Кстати, меня зовут Диего Мендес. А вас? —Предпочитаю, чтобы вы этого не знали. —И почему это…? —Потому что мне не хотелось бы, чтобы когда-нибудь кто-то сказал: «Фуланито де Таль помог мне, когда я больше всего этого нуждался». Я бы предпочел, чтобы сказали: «Незнакомец помог мне, когда я больше всего этого нуждался». —Но всегда лучше, чтобы помог друг, а не незнакомец… ну, по крайней мере, мне так кажется! —Вы ошибаетесь, потому что у каждого человека есть определенное количество друзей, а количество незнакомцев не ограничено, так что вероятность того, что поможет незнакомец, гораздо выше. —С уважением, это объяснение кажется мне несколько абсурдным, или хотя бы живописным. —В нем нет ничего абсурдного или живописного. Сколько раз вам прокалывало колесо на дороге, и рядом не было друга, чтобы помочь? —Если я не ошибаюсь, всего один раз. —А сколько раз останавливался незнакомец, чтобы помочь? —Несколько… —Вот вам и ответ! —Это не одно и то же. —Да, это одно и то же. Мы идем по жизни, и колеса у нас прокалываются, нам нужно, чтобы кто-то помог их починить, неважно кто. Главное – потом не забывать о колесах других. —Когда я говорю, что вы очень странный человек…!

Глава восьмая

Клаудия была очень удивлена, увидев ружье, а ещё больше, когда её муж рассказал ей любопытную историю о человеке, который чуть не покончил с собой, потому что не мог продать пластинки.

– Важны не эти пластинки, а то, что они символизируют. Нам нужно начать составлять список, в котором будем указывать все, что должно вернуться к нормальности.

– Он будет очень длинным.

– Мы будем записывать всё, что нам кажется несправедливым или непропорциональным, на случай, если наступит момент, когда мы будем в состоянии вести переговоры…

– Переговоры…? Я думала, мы собираемся уничтожить систему, которая ведет к пропасти, а не принимать компромиссы.

Она посмотрела на него несколько озадаченно и, остановив процесс заправки салата, направила на него строгий взгляд.

– Я потратила восемь часов, блуждая по адским дорогам, и едва смогла вернуться, потому что в этих чертовых горах компас продолжал показывать на север, но затем всё оказывалось не там, где должно было быть.

– Я тебя предупреждал; здесь, наверху, компасы могут быть очень коварными.

– Я знаю, и признаю, что мне было страшно, и я устала, но именно поэтому я не думаю, что всё это стоит того, если наша цель – просто разрушать ради разрушения. Мы можем всё разрушить или определить, где должны быть наши границы, потому что не всё, что мы разрушим, будет плохим.

– Может, ты и права, но никто не гарантирует, что наши границы будут правильными.

– Мы могли бы это обсудить.

– С кем?

– С теми, кого это касается.

– Я тебя не совсем понимаю.

– Всё просто; если от того, что мы сделаем или не сделаем, зависит будущее миллионов людей, то именно эти миллионы людей должны решать, что им кажется правильным, а что – нет.

– И как мы это сделаем?

– Используя оружие тех, с кем мы собираемся бороться, и в которых кроется корень проблемы: социальные сети.

– А кто, по твоему мнению, будет настолько глуп, чтобы противостоять чему-то, что он использует?

– Все те, кто считает, что злоупотребляют. Когда я обедала в придорожном кафе, я видела, как интервьюировали парня, который бросил учёбу, чтобы играть в покер онлайн по десять часов в день. Он смог заработать немного денег, и не только хвастался этим, но и интервьюеры его поддерживали. На мой взгляд, это побудит тысячи ребят последовать его примеру и бросить учёбу, хотя, как в любой игре, больше тех, кто проигрывает, чем тех, кто выигрывает. Многие родители, которые тоже пользуются социальными сетями, подумают, что это предел, который никогда не следовало бы переходить.

– И я согласна.

– Вот и первый шаг на длинной лестнице.

– Которая ведет в небеса или в ад?

– Это зависит от наших усилий, от нашей доброй воли и от того дара, который тебе был дан, без твоего запроса.

– Дар или проклятие?

– Мы узнаем это только, когда дойдём до того места, куда нам нужно попасть. Если мы вообще куда-то доберемся.

– Пока мы на пути, и завтра продолжим.

Но на следующее утро им было невозможно продолжить.

Открыв занавески, Клаудия осталась с открытым ртом, увидев, что за стеклом окна нет ничего.

Не было ни ночи, ни дня.

Можно было представить, что они погрузились в гигантскую сауну, где пар едва пропускал слабый сероватый свет, и было необходимо напрячь зрение, чтобы хотя бы представить, а не увидеть, толстое ствол дерева, стоящее всего в нескольких метрах.

Никто из них не сталкивался с такой туманной завесой, которая могла бы держать их неподвижными и изолированными в течение двух дней. Это было как если бы блуждающее море облаков, не переставая двигаться, решило сделать передышку в своём изнурительном путешествии к горизонту, не имеющему предела, и прилечь отдохнуть на пушистых верхушках деревьев, касаясь кончиками пальцев воды в ручье, который тек по дну долины.

Изначально это явление казалось им неудобным, так как оно задерживало их планы, но вскоре они заметили, что эта тюремная безбарьерность имеет удивительное очарование: они могли полностью посвятить время друг другу, как будто в этом мире не существовало ничего другого.

Без телевидения, радио, пейзажа или даже возможности прогуляться, опасаясь, что туман сделает их частью тумана, они использовали время, чтобы поесть, поспать, почитать, заняться любовью и, прежде всего, поговорить.

Это было как вновь открыть для себя удовольствие общения, выражая идеи и чувства, которые они всегда предпочитали скрывать, не потому что они были неоткрытыми секретами, а скорее из-за стеснительности или страха показаться смешными.

– Я бы хотела, чтобы меня похоронили на боку.

– Зачем такой глупый каприз?

– Потому что если смерть – это вечный отдых, меня ужасает мысль, что я не отдохну так, как мне нравится, потому что я никогда не могла спать на спине. Дети не растут вытянутыми в утробе матери; они растут в позе эмбриона, что является наиболее логичным, и поэтому мы должны закончить нашу жизнь так, как начали, и как большинство из нас проходит её часть.

– Теперь я начинаю понимать, почему с тобой происходят такие вещи, но обещаю, что попробую, хотя для того, чтобы облегчить задачу, тебе стоит попытаться умереть в эмбриональной позе.

– Сделаю, что смогу.

– В любом случае мне будет трудно найти квадратный гроб.

– Это звучит как чёрный юмор низкого уровня, но так как я сама затронула эту тему, прощаю тебя. А как бы тебе хотелось умереть?

– Медленно погружаясь, чтобы стать пищей для рыб, потому что, в конце концов, они всегда были моими лучшими друзьями, а я никогда не имела никакого отношения к червям. Даже к шелковым.

– Мне кажется, это справедливо.

– Меня удивляет, что в последнее время мы так часто соглашаемся друг с другом.

– Трудные моменты либо объединяют людей, либо разлучают, но редко оставляют их равнодушными.

Третий день наступил ясным, как будто туман был всего лишь сном, из которого они проснулись внезапно. С одной стороны, они были благодарны, но с другой – сожалели, потому что с этого момента у них не было оправданий, чтобы оставаться бездеятельными, и на самом деле им было страшно столкнуться с трудной задачей, которая ждала их впереди.

Клаудия начертила на карте различные маршруты, по которым они смогут двигаться, избегая особых рисков, но неизбежно наступал момент, когда они не могли избежать населённых пунктов.

Начиная с определенного момента, когда до границы с Францией оставалось почти сто километров, опасность становилась неоспоримой.

Они сомневались, окажется ли полезной система, которую они разработали для того, чтобы не быть обнаруженными, или наоборот, как только они приблизятся к городу, люди начнут становиться так же истеричными, как обычно.

Но у них не было другого выбора, кроме как рискнуть.

Они тронулись в путь; двигались медленно, им пришлось остановиться, чтобы заменить проколотое колесо, и когда они, наконец, заметили вдалеке группу домов, они свернули на восток.

Это было похоже на игру в "каза", десять километров вперед и порой пять назад, и когда наступило неизбежное, потому что единственная дорога проходила через центр деревни, Клаудия взяла на себя управление, пока ее муж укрылся внутри каравана.

Они покрыли стены, потолок и пол толстой слоем краски, в который с огромным терпением добавляли металлическую стружку, потому что выяснили, что мобильный телефон, заключенный в коробку из этого металла, не принимает сигналы, и надеялись, что эффект будет тот же, но наоборот.

Это была, по сути, теория, но, как часто бывает, от теории до практики лежит долгий путь, который слишком часто заканчивается полным провалом.

А в этом случае провал не допускал компромиссов.

Они проехали через деревню, стараясь не привлекать внимания, через пятнадцать километров свернули с дороги и остановились в лесу, где отцепили караван, чтобы Клаудия снова проверила, не причинили ли они повреждений по пути.

Она вернулась с бутылкой белого вина и двумя огромными вареными омарами, комментируя, что никогда не могла бы представить, что они будут такими большими и такими живыми в ресторане такой маленькой и мертвой деревни.

Они отпраздновали успех своей стратегии пышным банкетом, и вино с морепродуктами быстро начали действовать, в результате чего они занялись любовью с большим пылом, чем в первую ночь во Франкфурте, иногда ведя себя как озорные дети, а иногда как мужчина и женщина, напуганные последствиями своих поступков.

– Ты не можешь провести весь путь внутри.

На границе обычно больше охраны, и если они увидят женщину, одну, везущую караван, это может привлечь внимание.

– Знаю.

– Если меня остановят и заставят тебя выйти, мы все испортим.

– Тоже знаю, и не хотела тебе об этом говорить, потому что предполагала, что ты будешь против, но я уже предусматривала, что ты пересечешь границу одна, пока я продолжу пешком.

– Пешком…? Ты понимаешь, что это значит?

– Прогулка на три или четыре дня…

– Вот это замучит!

– Помни, что ты вышла замуж за туриста.

– Кстати, довольно избитого.

– Это правда.

Клаудия пыталась возразить, утверждая, что не в лучшей физической форме, но вскоре признала, что это все-таки решение, которое соответствует ее поведению, ведь она часто проводила лето, бродя по долинам и горам в одиночестве, с посохом и хорошей книгой в руках.

– Не спеши, у нас нет времени, мы все равно можем закончить мир за месяц или за четыре…

Они тщательно выбрали место, где должны были встретиться, когда окажутся во Франции, и на рассвете попрощались, стараясь не показывать ту тревогу, что испытывали, ведь тот, кто махал рукой на прощание, не был мужчиной, отправляющимся на войну или уничтожать опасных зверей: это был человек, отправляющийся в долгий и опасный путь, пытаясь избежать невидимого врага.

В других обстоятельствах это был бы просто "спокойный поход", во время которого он наслаждался бы наблюдением за птицами, но, к сожалению, в этот раз его старые бинокли должны были быть более внимательными к линиям электропередач и башням связи, чем к скворечникам на скалах или кронам деревьев.

Он любил одиночество этих долгих прогулок, когда он время от времени сидел читать или дремал, чувствуя себя почти единственным человеком на планете, но теперь даже мысли давили его, и он не мог не думать о серьезности того, что пытался сделать.

Он знал, что берет на себя функции, которые ему не принадлежат, и боялся, что наступит момент, когда он начнет считать себя всемогущим существом, своего рода диктатором, перед которым человечество должно склониться.

Эгоизм – это семя, посаженное в мозг каждого человека, и чем меньше его мозг, тем больше это семя. В некоторых случаях ему не остается ничего, кроме как дремать, так как нет никакой разумной причины для его прорастания, но оно всегда борется за то, чтобы выйти на свет.

Столкновение с собственным эгоизмом часто бывает жестокой борьбой, которую либо выигрывают, либо проигрывают в первой битве, так как нужно бороться с ним, как с волчонком, которого нужно бить, как только он покажет зубы, иначе он вонзит их тебе в шею.

Тот извёрнутый сибиряк, который наслаждался превращением лягушек в принцев и принцев в лягушек, казалось, предупреждал его о той опасности, которую он подвергал себя, если не накажет вовремя волчонка, который появлялся внутри него каждый раз, когда возникала мысль о противостоянии системе.

А дело было в том, что эта новая «система» была не одной из тех, против которых так много людей восставало в разных местах на протяжении стольких веков истории; это была новая система, которая значительно превосходила предыдущие. Она смогла заставить страны, когда-то свободные, теперь зависеть друг от друга из-за сетей связи, которые за считанные секунды могли разделить их без малейших угрызений совести, зная, что ни одна из них не выживет без другой.

Сети Интернета стали нервной системой, через которую разум передавал свои команды до последней фаланги мизинца на ноге, и очень скоро наступит день, когда, если они дадут сбой, мир станет парализованным. Не нужно будет намерений тех, кто их контролирует; достаточно будет простого несчастного случая, и коллапс достигнет таких масштабов, что станет практически необратимым.

Как атомная война, но без атомов, без миллионов погибших и разрушенных городов, но с человечеством, неспособным реагировать, потому что за менее чем тридцать лет оно разрушило мосты, которые связывали его с тысячами лет медленной эволюции.

То, что было достигнуто с таким трудом, стало устаревать и становиться ненужным, как мобильный телефон, который когда-то восхищал как невероятное чудо технологии, а теперь становился устаревшим и ненужным за несколько месяцев.

Он сам, со своей абсурдной манией переводить вручную, уже был персонажем другого времени, устаревшим и ненужным.

Тем не менее, ему предоставили шанс остановить этот безумный бег, и он продолжал задаваться вопросом, почему.

Его недоумение возросло до немыслимых размеров, когда, проснувшись после долгого и заслуженного отдыха, он оказался окружен овцами, а невозмутимый пастух наблюдал за ним, сидя на камне с подбородком, опертым на руки, которые в свою очередь поддерживали изгиб его посоха.

– Почему они к вам тянутся?

– Как вы сказали?

– Почему овцы идут к вам, как мухи. Я никогда ничего подобного не видел, а ведь уже полвека за ними слежу.

– Может, это мой запах.

Добрый человек глубоко вдохнул, чтобы вскоре отрицательно покачать головой.

– Пахнет потными ногами, а этим они привыкли, потому что я почти не мою их. И собаке здесь тоже не странно.

– Откуда вы это знаете?

– Я всегда знаю, что она думает, потому что она думает немного. У вас есть что-то в рюкзаке, что может так привлекать овец? Мне было бы интересно узнать, потому что тогда я мог бы собирать их без свистков и без камней.

Он открыл рюкзак и выложил на траву все, что там было.

– Может, это книга; однажды коза съела одну, и я так и не узнал, чем она закончилась.

– Это не козы, это овцы. А что у вас в фляге?

– Коньяк.

– Так это тоже не оно, потому что овцам это не нравится, хотя мне нравится.

Ему действительно нравилось, и он не стал скрывать, что это был лучший коньяк, который он пробовал, так что они осушили почти половину фляги.

Когда он решил уйти, пошатываясь от воздействия напитка, овцы пошли за ним, и его хозяин был вынужден использовать свою отличную меткость, чтобы бросать камни, стараясь не дать им уйти слишком далеко, и когда он уже скрылся из виду на расстоянии, пастух крикнул:

– Вы очень странный тип!

– Какая мания…!

Глава девятая

Он спал под открытым небом.

Всегда был счастлив, засыпая под звёздами.

Обычно он созерцал их, пока его веки медленно не опускались, словно занавес, завершающий прекрасный спектакль. Но в этот раз этот занавес, казалось, заело, и весёлая комедия грозила превратиться в ужасную трагедию.

Звёзды, такие далёкие, но всегда дружелюбные, теперь будто не хотели больше хранить его прежние счастливые сны – сны человека без забот и с чистой совестью, одного из немногих, кто мог похвастаться этим. Ведь теперь его проблемы образовали целую новую вселенную, а его совесть начала сомневаться.

Его восхищало, что Клаудия никогда не задавалась вопросами о законности или осуществимости их дела. Настолько, что пару дней назад она заявила без тени сомнения:

– Это законно, потому что соответствует полученному тобой поручению. И это должно быть выполнимо, иначе не стали бы устраивать такой шторм с молниями, громом и всей этой парадной атрибутикой.

– Говоришь так, будто мы выполняем божественное повеление, а ведь ты всегда хвасталась своим атеизмом.

– Хвастаться атеизмом не значит им быть, так же как хвастаться грудью не значит, что, сняв лифчик, она не опустится до пупка.

– Очень образно, но ты всегда гордилась своей грудью, и она всё ещё держится.

– Спасибо бюстгальтерам, которые я ношу с тех пор, как она начала расти. А вот для атеизма у меня не было никакой поддержки. Я всё ещё не уверена в существовании Бога, но начинаю допускать, что есть некая высшая сила, которая сказала: «Хватит».

– Ты запуталась и меня запутала.

– Нет, я не запуталась и тебя не путаю. Думаю, нас путают. И знаешь, меня это даже не раздражает.

А вот его раздражало. Может, потому что у них были слишком разные характеры: он доверял лишь прочности камней, а она – текучести воды.

По его мнению, вода хороша, когда падает водопадами или течёт по каналам, но отвратительна, когда теряется из виду на горизонте.

И Бог хорош на алтаре, но не тогда, когда требует от него сделать то, что выше его сил.

Он вспомнил роман, в котором один персонаж обладал даром «усмирять зверей, привлекать рыбу, исцелять больных и радовать мёртвых». Теперь ему казалось, что его собственный дар – это создавать хаос среди людей и привлекать овец.

Было бы странно, если бы, ненавидя море, он также обладал способностью привлекать рыбу – разве что форель.

Но ловить форель ему всегда было непросто.

Он спал беспокойно – возможно, из-за груза ответственности, а может, из-за лёгкого похмелья, хотя коньяк был превосходным.

Рассвет застал его уже в пути, по тропам, которые, казалось, не вели никуда, но неизменно тянулись на север.

Он поднимался по крутым горам, пересекал густые леса, пока не вышел к долине. В её центре, окружённые ухоженными огородами, стояли дюжина каменных домов с шиферными крышами.

Три собаки подбежали к нему, виляя хвостами, прыгая и играя, словно знали его всю жизнь.

– Только не говорите, что теперь я ещё и собак к себе привлекаю, – пробормотал он.

Он не увидел электрических проводов, и потому решил подойти ближе. И к своему удивлению, обнаружил, что в этом отдалённом месте жили не угрюмые крестьяне, немногословные и суровые, а приветливые, общительные «городские люди», решившие сбежать от чересчур враждебного мира и выбрать более простую жизнь.

Его встретили с распростёртыми объятиями, но сразу предупредили, что не стоит рассказывать им, что происходит за пределами их деревни – они не хотят лишних волнений.

Главный среди них – высокий мужчина с длинными волосами, собранными в хвост, объяснил, что четырнадцать лет назад купил этот заброшенный посёлок, восстановил его и пригласил жить здесь тех, кто чувствовал, что новое столетие несёт мрачные предзнаменования.

– Мы не ждем конца света или чего-то подобного, – сказал он. – Просто устали жить под пристальным взглядом налоговой. Сюда они не добираются.

– А я добрался.

– Потому что вы не из них. Если бы были, собаки не дали бы вам подойти.

– И как же они отличают?

– Инстинкт. Или просто хороший пёс любит то, что любит его хозяин, и ненавидит то, что ненавидит.

Его пригласили пообедать в просторной столовой, напоминавшей монастырскую трапезную. Единственным отличием было то, что никто не носил монашеских одежд, а подаваемая еда была необычайно вкусной и в изобилии.

Человек с хвостом как бы извинился:

– Земля здесь плодородная, пастбища обильные, а жизнь коротка. Я стараюсь наслаждаться ей и делать счастливыми других, потому что в прошлом я причинял людям много вреда.

– Чем же вы занимались?

– Был налоговым инспектором.

– Это же парадокс!

– Нет. Однажды я понял, что всего лишь сборщик податей с помпезным названием, выполняющий ту же работу, что и приспешники королей и тиранов: душить многих, чтобы немногие могли жить припеваючи.

– Разница в том, что теперь проблема не только в королях и тиранах, но и в орде третьесортных политиков, и даже в профсоюзных лидерах, которые должны бы защищать рабочих…

– Вижу, вы понимаете наши мотивы. Здесь мы держимся подальше от всякой заразы – не только той, что в воздухе, но и той, что в морали.

Внезапно пожилая женщина спросила:

– Откуда эти господа?

– Прости, мама, тут всего один человек.

– Ошибаешься, сынок. Я стара, слепа и почти беспомощна, но именно поэтому чувствую то, что другие не замечают. Их больше одного.

Её сын внимательно посмотрел на гостя.

– Мама всегда права в таких вещах. Кто вас сопровождает?

Вопрос был абсурдным, и ответ мог быть только столь же абсурдным:

– Я их не знаю. Но признаю, что они довольно навязчивы.

После этого разговор сосредоточился на загадочных спутниках, которых никто не звал, но которых были готовы принять – если только они не принесут плохих новостей. А в последнее время все новости были плохими.

– Вот поэтому они и становятся новостями, – заметил кто-то.

За десертом человек, который до этого почти не говорил, начал настраивать скрипку. Остальные наслаждались отличным кофе, а вскоре комната наполнилась мягкими звуками музыки и дымом трубок, вырезанных вручную из вишнёвых веток.

И снова хозяин дома как будто почувствовал необходимость оправдаться перед гостем:

– Здесь климат очень здоровый, и дети проводят большую часть времени на улице, так что немного загрязнения им не повредит. Хотя, как можете заметить, как только учитель начал играть, большинство разошлось.

– Ну, он играет очень хорошо.

– Но его музыка не для детей. Он был великим концертным исполнителем, который устал от аплодисментов. И, пожалуйста, не отбивайте такт рукой – он ненавидит дирижёров; его жена, которая была виолончелисткой, скончалась от сердечного приступа после того, как один из них несправедливо накричал на неё.

– Помню этот случай; он был очень громким.

– Ну ещё бы, ведь речь идёт об оркестре.

Тот посмотрел на него искоса и несколько озадаченно.

– В последнее время все говорят, что я странный, но очевидно, что они здесь не были. Кстати, как называется это место?

– «Заброшенное».

– И почему такое странное название?

– Оно вовсе не странное, а вполне логичное. Когда я приехал, здесь висела табличка «Заброшенный город», так что я просто зачеркнул первую часть…

А теперь нам лучше помолчать, иначе, если Маэстро разозлится, он не будет давать концерты целую неделю.

Помимо своего огромного музыкального таланта, Маэстро обладал поразительными знаниями, поэтому после великолепного концерта он был безмерно счастлив поговорить на русском языке, ведь его обожаемая жена родилась в Санкт-Петербурге.

А ещё счастливее он стал, когда новоприбывший подарил ему книгу, которую нес в рюкзаке, при этом сказав:

– Я её перевожу, и это невероятно увлекательно.

– Но ведь она вам нужна…

– Издательство предоставит мне другой экземпляр.

Старушка, сидевшая в огромном кресле-качалке, внезапно, как у неё было в привычке, заметила:

– В этой книге полно лягушек… Я их слышу.

– Это лягушки из пруда, мама.

– Я знаю лягушек из пруда, они мне составляют компанию по ночам; но у этих другой голос.

– Может, потому что они квакают по-русски.

– Не дерзи, а то получишь! А вы, тот, кто утверждает, что он один, хотя их несколько, есть в книге лягушки или нет?

– Много.

– Я так и знала! Дайте-ка её мне!

Она взяла книгу, пощупала её, провела рукой по обложке, даже поднесла к носу и глубоко вдохнула, перелистывая страницы. Наконец она положила её к себе на колени и накрыла ладонями.

– Оставлю её у себя на ночь. Мне всегда нравились вещи с горьковатым вкусом, ведь мой муж был самым суровым и самым нежным человеком из всех, кого я знала.

– Не беспокойтесь, теперь книга принадлежит Маэстро. А теперь, к сожалению, мне пора идти, путь длинный.

Он уже собирался встать, но мужчина с хвостиком его остановил.

– Ну уж нет! Сегодня наш старый изобретатель отмечает девяностолетие, и ему готовят огромный торт. Вам нравится черничный торт?

– Очень.

–Тогда больше не будем об этом говорить. Я покажу вам ваше жильё и заодно познакомлю с старым изобретателем. Попросите его рассказать о своем последнем изобретении – он обожает это делать.

Паркер ждет и, кажется, доволен, потому что им удалось найти юношу, который соответствует требуемому психологическому профилю.

–Психологический профиль? Эти идиоты составили психологический портрет Глубокой Глотки тридцать лет назад и так и не смогли разоблачить его, хотя у них был выбор всего из двух десятков подозреваемых. Почему же теперь они так уверены?

—Говорят, он хакер.

—«Хакер из Позовьехо»? По-моему, это просто кретины, которые не имеют ни малейшего представления о том, что происходит.

—Я согласен, но если они за это возьмутся, то добьются того, что нас отправят в изгнание. Дело очень серьезное.

—Ты мне это говоришь? Президент обращается со мной как с прокаженным, и если он меня до сих пор не заменил, то, видимо, только потому, что никто не хочет взваливать на себя такую обузу. Это мне напоминает случай с Prestige – все причастные министры разбежались, заявляя о своей непричастности и умывая руки, пока дерьмо не дошло нам до подбородка.

—В том случае нам повезло – никто не был осужден.

—Это была не удача, а судьи. И я сомневаюсь, что если нас когда-нибудь будут судить, у нас окажутся такие же.

—Достаточно, чтобы они были хотя бы похожи.

—Они не будут похожи, если к тому моменту мы окажемся в оппозиции. Так что я не собираюсь рисковать. Я уже сделал несколько звонков, готовясь к жизни после политики, и, учитывая нашу старую дружбу, советую тебе сделать то же самое… А теперь впусти этого балбеса.

Он встретил его самой дружелюбной улыбкой и первым делом поздравил с успехом в нахождении предполагаемого виновника. Однако ответ американца, говорившего на почти безупречном испанском с явным южноамериканским акцентом, его ошеломил:

–С уважением, сеньор министр, давайте не будем нести чушь: этот парень разбирается в теме ровно так же, как и я, а это значит, что он вообще ничего не знает.

—Тогда…?

—Нужно было что-то сказать, и мы надеемся, что этот парень, который действительно увлекается информатикой и кажется умным, расскажет нам хоть что-то о людях из деревни, которые имеют отношение к технологиям, потому что большинство разбирается только в коровах.

—Ну, это ведь преимущественно скотоводческий регион.

—Мы уже это поняли. И это почти единственное, что мы поняли, потому что во всем остальном мы находимся в том же положении, что и в первый день. Дело не в коровах, не в людях, не в грозах, не в линиях электропередач и не в ретрансляторах. Здесь что-то другое.

Молчание человека, сидевшего по другую сторону стола, было не молчанием того, кто ждет разъяснений или испытывает глубокое разочарование, а молчанием человека, чей разум, казалось, покинул этот огромный кабинет, а возможно, и всё здание.

Спустя несколько мгновений Дэн Паркер добавил:

—Нам нужна помощь.

—Я дал вам всё, что вы просили. Чего еще хотите?

—Я не знаю.

—А если вы, человек, который должен решать такие проблемы, не знаете, чего хотите, то как я могу это знать?

—Единственный специалист по таким вопросам – это тот, кто разбирается в оккультных науках. Но, как вы понимаете, обращаться к магам и гадалкам – не вариант. На следующий же день мне пришлось бы искать другую работу.

—Я уже начал это делать.

Он посмотрел на стол, как будто видел его впервые.

–Вы понимаете, насколько абсурдно звучит этот разговор? Вы министр, а я глава информационного агентства, которое прослушивает телефоны президентов дружественных стран, но мы сидим здесь, не зная, что сказать, в то время как общество, которое мы помогли построить, рушится.

—Я надеюсь, что это просто сбой, который можно исправить.

—А если нет? А если найдется тот, кто сумеет усилить этот сбой и разрушить весь этот механизм?

—Я даже не хочу об этом думать…

—Всего несколько фанатиков-учеников пилотов хватило, чтобы разрушить Башни-близнецы, а это будет в разы серьезнее. Так что, как бы мне ни было жаль, и даже если это означает признание моего провала, если через неделю мы не решим этот вопрос, я прикажу отключить все сети, связывающие нас с Испанией.

—Это изолирует нас от мира.

—Посмотрите на это с другой стороны: тот, кто первым адаптируется к новому образу жизни, где общение не стоит на первом месте, получит преимущество. В этот самый момент миллиарды людей по всему миру несут всякую чушь на расстоянии, но почти никто не говорит друг другу ничего разумного лицом к лицу. Это нужно менять.

—Некоторые компании зарабатывают миллиарды на том, что люди несут чушь на расстоянии.

—Они хотят продолжать зарабатывать, и поэтому их беспокоит, что крошечный регион, которого нет даже на большинстве карт, может представлять угрозу. Я их знаю, и уверяю вас, что если для устранения этой угрозы потребуется сбросить на него ядерную бомбу, они не будут колебаться.

Глава десятая

Старый изобретатель проводил большую часть своего времени в захламлённой мастерской с широкими окнами, выходящими на западные долины. Сделав глоток из грязного бурдюка с вином, что, казалось, придавало ему новые силы, он указал своему гостю сесть справа от него.

– Левое ухо мне теперь нужно только для симметрии, а вскоре и правое станет просто украшением.

– Судя по всему, оно послужило вам верой и правдой целых девяносто лет.

– Знаю и благодарен ему за это. Так же, как понимаю, что выполнил и свою миссию. Когда я осознал, что все мои усилия разбиваются о корыстные интересы бессовестных предпринимателей и равнодушие политиков, которые должны бы в первую очередь заботиться о своих согражданах, я был так возмущён, что поклялся больше ни минуты не тратить на исследования.

– Любой поступил бы так же.

– Возможно, но если тебя заботит чужая боль, ты не можешь в одночасье превратиться в «кого-то обычного» и оставаться таким вечно, даже если тебя высмеивают, считая «старым безумцем». Каждый год в кораблекрушениях гибнут тысячи людей – как рыбаки, так и моряки торгового флота, а число мигрантов, тонущих в переполненных лодках на пути в Европу, растёт с каждым днём. Видя это, я решил создать систему, способную спасти множество жизней.

Гость почувствовал замешательство, будто его судьба заключалась в том, чтобы испытывать всё большее смятение. Он предпочёл бы оказаться где-то далеко, но понял, что ему придётся смириться и выслушать – с максимально возможной вежливостью – размышления человека, которому возраст позволял любые рассуждения.

– Слушаю вас.

– Я объясню, но сначала ответьте на вопрос: что происходит, когда корабль в беде подаёт сигнал SOS?

– Обычно он сначала передаёт координаты, чтобы спасательные службы могли прийти ему на помощь.

– И эти службы рискуют своими жизнями, верно?

– Да, конечно.

– И чаще всего, особенно во время штормов, когда корабли как раз и терпят крушение, они просто не успевают прибыть вовремя. Гигантские восьмиметровые волны, ураганный ветер, тьма и туман мешают судам, вертолётам и даже самолётам приблизиться к месту катастрофы. Разве не так?

Как можно было спорить с таким очевидным утверждением? С тем, что случалось с тех пор, как первый человек решил отправиться в море на плоту?

– Так и есть.

– Отлично! А что вы знаете о море?

– Я его ненавижу… Даже плавать не умею.

Эта неожиданная и в какой-то степени удивительная откровенность сбила с толку старика. Почти минуту он молчал, а затем с явным раздражением фыркнул:

– Ну и дела! В таком случае вы наверняка не знаете, чем отличается свободная волна от вынужденной.

– Понятия не имею.

– Свободная волна существует даже при отсутствии ветра, потому что её источник далеко в открытом море. Вынужденная же формируется поблизости и всегда из-за ветра.

– Это несложно понять.

– А ещё вам стоит осознать, что длина свободных волн – то есть расстояние между их гребнями – всегда намного больше, чем у вынужденных, которые сменяют друг друга очень быстро. Понимаете?

– Думаю, да. Когда море спокойно, волны идут с большим интервалом.

– Верно. А теперь учтите, что поскольку вода – это несжимаемая среда, движения её верхнего слоя передаются в глубину. И на практике, если погрузиться на глубину, равную половине длины волны, там уже будет штиль.

– И что это значит?

– Что чем сильнее и свирепее волны на поверхности, тем быстрее под ними наступает покой. А значит, если корабль терпит крушение в эпицентре шторма, когда дует ветер, идёт дождь и почти ничего не видно, единственный беспрепятственный путь к нему – под водой.

– Вы имеете в виду подводную лодку?

– Беспилотный интеллектуальный мини-субмарин.

Старый изобретатель, хоть и был очень стар, но по-прежнему твёрд в руке и рисовал с необычайной точностью. Он вынул из папки несколько чертежей, на которых чётко были видны детали разработанного им аппарата.

Он имел форму торпеды – около шести метров в длину и двух в ширину. В передней части находились контрольные приборы: радио, GPS, радар, компьютер, видеокамера и инфракрасные датчики. В нижней части корпуса размещались литиевые батареи и резервуары сжатого воздуха, а в задней – двигатели, гребные винты и система управления направлением.

– Современный мини-субмарин, способный развивать скорость более двухсот километров в час и обладающий автономностью около трёхсот километров, сможет добраться до места крушения быстрее и эффективнее, чем любые надводные суда.

Как только на борт поступают координаты, встроенный компьютер прокладывает кратчайший маршрут и корректирует курс в случае возникновения препятствий или отклонений из-за течений.

– Если человек может направить подводный аппарат в нужную точку океана, то он может сделать так, чтобы, прибыв на место, верхняя часть субмарины открылась и выпустила надувную спасательную шлюпку, которая автоматически заполнится воздухом.

Когда потерпевшие кораблекрушение окажутся в лодке, сам мини-субмарин определит новый курс и отбуксирует их в безопасное место.

– Все компоненты, которые я использовал, уже существуют и доказали свою эффективность. Моя единственная заслуга в том, что я соединил их так, чтобы они могли спасать жизни.

Чертежи были настолько точными, что даже далёкий от техники человек мог их понять. Тем не менее, он не удержался от вопроса:

– А эта китообразная фигура на рисунке – что она здесь делает?

– Это кит, обнаруженный бортовыми датчиками. Он посылает предупреждение ближайшим судам, чтобы избежать столкновения.

– Да, я слышал, что такие инциденты случаются довольно часто.

– Слишком часто. Но если бы эти мини-субмарины…

Они бы потребляли мало энергии, патрулировали районы с оживленным морским движением, предотвращали большинство таких аварий, спасая не только китов, но и пассажиров паромов.

– Звучит логично.

– И это так. Честно говоря, несмотря на то, что меня называют «старым изобретателем», я никогда ничего не изобретал; я всего лишь применял логику. Сегодня в моде миниатюрные самолеты, наблюдающие за всем с воздуха, а если говорить откровенно, мое «изобретение» – это всего лишь морской дрон, который, кстати, может следить за наркоторговцами, контрабандистами и даже за судами, занимающимися незаконным промыслом. Если бы два десятка таких дронов курсировали днем и ночью вдоль наших берегов, можно было бы предотвратить множество преступлений и оперативно реагировать в ситуациях, когда требуется помощь. Однако, когда я представил его «компетентным властям», мне заявили, что в новых системах безопасности нет необходимости, и поэтому с того дня все жертвы просто больше не считаются.

– Каково это – видеть, как умирают люди, зная, что их можно было бы спасти? Чувствуешь разочарование, злость и, прежде всего, ненависть к виновникам этих смертей. А я уже стар и не хочу умирать, испытывая ненависть.

Наверное, умирать с ненавистью – это ужасно, поэтому, когда спустя несколько часов он наблюдал, как старик дрожащей рукой разрезает огромный черничный пирог, он понял, что было бы жестоко рассказывать ему, что совсем недавно у берегов Канарских островов в море упал спасательный вертолет, унеся жизни четырех человек.

Он оставил это при себе, как и все плохие новости, которые эти люди не хотели знать. А на следующий день он покинул Абандонадо с горьким чувством, что оставляет позади вселенную, которую невозможно будет повторить, потому что больше не существовало людей, подобных человеку с хвостиком, вечно влюбленному скрипачу или разочарованному старику-изобретателю.

В момент прощания слепая старуха настояла на том, чтобы ощупать его лицо, и, сделав это с такой осторожностью, словно собиралась его высечь из камня, приложила указательный палец к его губам и сказала:

– Твой голос будет услышан в каждом уголке Земли, но для этого тебе придется молчать. Пусть говорят те, кто идет рядом с тобой.

– Но я их не знаю…

– А они знают тебя и найдут способ помочь.

– Хотел бы я понять вас…

– Будет много вещей, которые ты не поймешь, но это не помешает тебе продолжать свой путь. Помни, что Христос говорил громко и ясно, и его распяли, но позже другие заговорили за него, и он воскрес…

Собаки настойчиво пытались следовать за ним, и троим юношам пришлось бежать, чтобы удержать их от выполнения их обязанности – отгонять тех, кто не был желанным гостем. А пока он уходил в лес, он пытался разгадать смысл слов старухи, которая явно обладала особым даром, раз могла слышать кваканье лягушек, существовавших только на бумаге.

Она сказала это четко: «Будет много вещей, которые ты не поймешь».

Слишком много для человека, который всегда находил ответы в книгах, но теперь начинал верить, что ни одна книга, ни уже написанная, ни еще не созданная, не сможет прояснить его сомнения. И никто из людей тоже, потому что никому, кроме Клаудии, которая порой была так же сбита с толку, как и он сам, он не мог рассказать о том, что у него появилось ощущение, будто он перестал быть реальным человеком и превратился в воображаемого персонажа.

Молчать, безусловно, было хорошим советом, но спустя несколько часов, возможно, от усталости, вызванной дорогой, которая становилась все более крутой для того, кто уже не находился в расцвете сил, он не выдержал и произнес вслух:

– Кто вы такие, и почему вы так упорно преследуете меня?

Его ощущение их присутствия только усиливалось по мере продвижения вперед.

На самом деле он начал чувствовать их еще в тот день, когда высоковольтный провод сбил его с ног, оставив израненным, но только после того, как слепая заявила, что «видит» их, он осознал их существование.

Откуда они появились?

Вероятно, из толпы существ, напуганных бесчеловечностью будущего, частью которого они начинали бояться не стать, потому что справедливость неумолимо уничтожалась несправедливыми законами.

Хотя извечное и неотъемлемое понятие «справедливость» было оружием, которым униженные пользовались, чтобы бороться с произволом власть имущих, можно было предположить, что этот элементарный концепт стерли с лица планеты.

Внезапно он вскочил, встревоженный.

Он их не видел, но они явно приближались, извиваясь между обрывами и горами, почти касаясь верхушек деревьев, преследуя друг друга – возможно, это была тренировка или просто слишком опасная игра. Грохот был таким сильным, что на мгновение он испугался, будто надвигается новая буря, которая добьет его.

Трехцветный флаг на хвосте дал ему понять, что это были французы, но у него не было времени задуматься над этим, потому что вскоре после того, как они пролетели над ним, один из них вдруг развернулся, словно потерял курс или способность ориентироваться в пространстве.

Первый самолет исчез за горами, но двигатель второго внезапно замолчал. Он завис на месте, будто пытался набрать высоту или восстановить равновесие, а затем, в мгновение ока, начал падать в глубину долины, как куропатка, сбитая не одной, а сразу десятью дробинами.

Он с изумлением наблюдал, как современная, сверкающая и высокотехнологичная военная машина, стоившая миллионы, ускоряла свой путь к гибели. Он отвернулся в тот момент, когда раздался взрыв, и из ущелья вырвался столб пламени, мгновенно охвативший сухую растительность.

Первая волна дыма пахла керосином, но вскоре ей уступил место знакомый запах горящего леса, который он ненавидел с детства.

Он с облегчением заметил, что пилот успел катапультироваться, парашют раскрылся, спасая ему жизнь, и ветер уносил его подальше от смертельного пламени.

Он рухнул на землю, словно ему сломали колени, и не смог сдержать всхлипа, когда на него нахлынуло мучительное чувство вины за случившееся.

Если современные летательные аппараты, оснащенные самой сложной техникой, теряли управление лишь потому, что пролетели в километре от него, это означало, что сила, которой он обладал, превосходила все возможные представления о реальности. А если бы это был пассажирский самолет, он бы сейчас носил на совести сотню жизней.

Но в чем была его вина?

Как часто бывало, ему вспомнилась одна из многих фраз, которые он когда-то переводил: Сознание – проклятая эгоистка, которая заботится только о себе и ей нет дела до остальной части твоего существа.

Когда ты ломaешь ногу, сознание не испытывает боли – больно ноге; а когда полицейский бьет тебя в живот, выбивая информацию, сознание остается совершенно спокойным и даже испытывает гордость за твое молчание. Но стоит ему самому оказаться под ударом – и ты чувствуешь боль от корней ногтей до кончиков волос.

Иногда его раздражало и даже оскорбляло, насколько сильно он зависел от всего, что когда-либо читал, хотя он оправдывал себя тем, что выживание во многом зависит от того, чему человек смог научиться – напрямую или через книги.

Наблюдая издалека, как огонь начинает затухать из-за того, что местность была скалистой, каменистой и с малым количеством растительности, он не мог не задуматься о последствиях обладания силой, способной уничтожить одно из самых мощных объединений. Эта организация обогащалась за счет производства оружия, становившегося все более зависимым от электроники, и было очевидно, что если эта электроника выйдет из строя, ядерная ракета может либо взорваться при запуске, либо упасть на голову тому, кто отдал приказ о ее запуске.

Без контроля эти системы превратятся в бумеранги, которые никто не захочет держать в руках, потому что оружие, которое может обернуться против своего владельца, – это уже не оружие. Это чертовски серьезная проблема.

Он попытался представить, сколько триллионов перестанут вкладываться в их производство и на что можно было бы потратить хотя бы сотую часть этих денег.

Ночь он провел беспокойно, почти не отдыхая, обдумывая новые идеи, и когда наконец встретился с Клаудией на пустынном перекрестке у подножия французских Пиренеев, первое, что он сказал, привело ее в замешательство:

– Нам нужно стать шантажистами.

– Что ты сказал?

– Мы не должны просто требовать, чтобы не совершались определенные действия; мы должны требовать, чтобы совершались другие.

– Например?

– Например, чтобы не только банки, энергетические компании и телекоммуникационные корпорации, но и производители оружия направляли часть своих бюджетов на борьбу с голодом, эксплуатацией труда и нищетой.

– Ты понимаешь, что это означает?

– Это означает, что раз уж мы так рискуем, пусть это будет ради чего-то стоящего. Вчера недалеко отсюда разбился военный самолет.

– Об этом говорили в новостях. Другому удалось вернуться, но он совершил аварийную посадку и больше не подлежит восстановлению.

– Это была моя вина.

– Что ты несешь?!

– Я заставил их упасть.

– Да упаси нас Господь…

– Помни, что мы можем исповедоваться только друг другу.

Он рассказал ей обо всем, что случилось во время его путешествия: о встрече с овцами и собаками, о том, как истребители потеряли управление, и о словах старухи, которая советовала ему, чтобы говорили за него другие – задача непростая, учитывая, что он даже не знал, кто именно его преследует.

– Я не знаю, кто они, но знаю, что они здесь. И они хотят, чтобы мой голос был услышан «в каждом уголке Земли».

– И как мы их найдем?..

– Через социальные сети. И мы будем использовать их не только для борьбы с несправедливостью, но и для создания более справедливого общества.

– Помни старую китайскую поговорку: «Все мы рождаемся с обязанностью спасти человечество, но лишь немногие способны спасти самих себя».

– Я ее помню, но начинаю верить, что перед экранами миллионов компьютеров сидят люди, которые не хотят, чтобы эти компьютеры использовались для манипуляций над другими. Современное общество похоже на подростка, который внезапно резко вырос, но этот рост сопровождался опасной опухолью. Либо ее вовремя удаляют, пусть даже с помощью радикальной хирургии, либо она его убьет.

– Нам никто не давал права быть хирургами, и есть риск, что пациент умрет на операционном столе. Но раз уж мы считаем, что должны это сделать, мы сделаем. А пока ты развлекался, общаясь с овцами, пастухами, собаками, музыкантами и старушками-прорицательницами, я ломала голову, планируя атаку, по сравнению с которой логистика высадки в Нормандии покажется детской игрой.

– Всегда восхищался твоей организаторской хваткой… Каков первый шаг?

– Уйти подальше от ядерных станций, ведь мы не имеем ни малейшего представления, что с ними случится в случае компьютерного коллапса.

– Во Франции их много.

– Ближайшая, Гольфеш, в ста пятидесяти километрах, так что пока нам не о чем беспокоиться. Если придется двигаться дальше на север, ситуация изменится, но, думаю, всегда найдутся пути, чтобы их обойти.

– Последнее, чего бы мне хотелось, – это спровоцировать катастрофу, подобную Чернобыльской. Эта война должна быть без жертв.

– Вряд ли так получится, ведь вчера едва не произошла первая, и тот пилот спасся чудом. Но если ценой жизни одного военного удастся спасти тысячи мирных жителей, оно того стоит.

– Мы опять возвращаемся к одному и тому же: кто мы такие, чтобы это решать?

– А кто те, кто это решает сейчас? Пока мы не извлекаем личной выгоды, у нас больше морального права, чем у любого политика.

Это был спор, который мог бы продолжаться бесконечно, и оба это понимали. Ведь те, кто развязывал войны и допускал массовый голод в Африке, якобы имели мандат своих избирателей, но слишком часто, обретая власть, они забывали, кто им ее дал.

Лучшее тому доказательство – текущая ситуация: традиционное пирамидальное общество рушилось, потому что маленькая, но алчная верхушка стала слишком тяжелой для своей опоры. Это повторялось снова и снова, начиная с того момента, как кто-то впервые посчитал себя выше других, вновь опровергая известную поговорку:

Народ, который не знает своей истории, обречен на ее повторение.

История большинства народов переписывалась бесчисленное количество раз, и, сколько бы ее ни читали, люди продолжали совершать одни и те же ошибки, даже в рамках одного поколения. Они знали это, потому что если чем-то и занимались всю жизнь, так это чтением.

Но сейчас новый цикл, неумолимый цикл, касался не только одного народа – он затрагивал все человечество. И именно поэтому они считали, что имеют право его остановить, даже если для этого кто-то должен был пасть.

Ведь миллионы людей уже падали – от голода или отчаяния, каждый день поступали новости о тех, кто решил покончить с собой, не сумев найти работу или выдержать давление жадных дельцов.

Клаудия никогда не стремилась быть героиней, но, видя происходящее, не сомневалась, что должна сделать шаг вперед. А когда ее муж спросил, немного насмешливо, в чем именно заключается ее «гениальная логистика, достойная Нормандии», ответ привел его в полное замешательство.

– Я вложила все, что у меня было, включая мамины драгоценности, в покупку ресторана.

– Ресторана…? Но ты же ничего не знаешь о кулинарии!

– Ни единого слова.

– Это точно. Даже для приготовления спагетти и салатов тебе нужен рецепт.

–Но этот дом расположен на берегу небольшого озера, изолирован и без соседей. Он маленький, но очаровательный, и, главное, в нем есть нечто очень важное: погреб, до отказа набитый вином, хамонами, сырами и чоризо, а также холодильники, полные всего, что нам может понадобиться почти на год. Иными словами, это идеальное убежище.

—Очень хитро.

—Спасибо. Владельцы уже очень пожилые, и никого не удивит, если после смены хозяев дом останется закрытым на время ремонта, который, кстати, действительно необходим. Так что на данный момент дорога к нему закрыта для посторонних.

—А работники?

—Их было всего двое, и я отправила их в отпуск до окончания ремонта.

—Меня до сих пор удивляет, что ты, будучи такой умной, вышла за меня замуж.

—Просто в те времена я чувствовала себя больше мужчиной, чем женщиной.

—Что ты хочешь этим сказать?

—Что думала исключительно тем, что ниже пояса.

—Очень смешно!

–В четверг эти милые старички, кстати, они чудесные люди, а она готовит божественно, уедут обратно в свою родную Корсику, и мы сможем заселиться.

—Ты попросила у нее несколько рецептов?

—Разумеется! А теперь слушай внимательно, потому что все будет не так просто. Нам придется действовать по отдельности. Если твое присутствие рядом со мной не даст мне возможности подключиться к социальным сетям, все наши действия окажутся бесполезными, потому что никто не узнает о наших требованиях. Значит, сначала нам нужно устроить небольшой переполох, чтобы показать, что мы настроены серьезно. Затем ты останешься в том ресторане в компании своих невидимых друзей, а я поеду в Париж, чтобы выложить в сети наш «Манифест требований».

—И как ты собираешься это сделать, не дав им определить, откуда отправлены сообщения?

—У меня есть свои методы.

Ее муж бросил на нее косой взгляд и покачал головой, словно осознавая, что его ждет, и вздохнул с явной обреченностью:

—Зная тебя и судя по твоему тону, я подозреваю, что эти «методы» мне не понравятся. Пахнет чем-то жутко подозрительным, и, как сказала бы Викента, мои рога уже должны быть угольками.

Клаудия кокетливо улыбнулась, уселась к нему на колени и, чмокнув его дважды в лоб – туда, где, по его словам, должны были быть рога, – решительно заявила:

—Рогов не будет. Просто загадочная, красивая, элегантная, сексуальная, умная и утонченная женщина…

—То есть ты…

—Например.

—Меня устраивает.

—Так вот, эта невероятная женщина познакомится в парижском баре с солидным джентльменом из хорошего общества, они сблизятся, все пойдет весело, и он пригласит ее провести вечер в роскошном отеле. Но так как она замужем за депутатом, она попросит его о полной конфиденциальности. Он зарегистрируется в отеле сам, вернется, чтобы передать ей ключ от номера, и даст ей немного времени, скажем, двадцать минут, чтобы она пришла незаметно, приняла расслабляющую ванну и подготовилась к продолжению вечера.

—Но надеюсь, до «продолжения» дело не дойдет…

—Ты надеешься правильно, потому что она использует это время, чтобы подключиться к сети, отправить заранее подготовленные требования и оставить на зеркале записку губной помадой: «Простите, я передумала».

—После чего, полагаю, разочарованный джентльмен сотрет надпись, уйдет с поджатым хвостом, и если когда-нибудь выяснится, что сообщение отправлено из этого номера, никто не сможет понять, кто его отправил.

—Вижу, ты понял.

—Я переводил книги с действительно сложными сюжетами, и в этой истории мне нравится ее абсолютная простота, которая восходит к истокам человечества: господин хочет переспать с дамой, но дама его дурачит и получает свое, не ложась с ним в постель… По крайней мере, я на это надеюсь.

Глава одиннадцатая

Началась паника.

Небольшая область на юге Франции оказалась заражена вирусом, который его создатели назвали "Детройт" – в «честь» города, ставшего символом того, как можно превратить мировую столицу автомобилестроения и один из четырех самых богатых городов Америки в руины, усеянные заброшенными заводами и огромными разрушенными особняками. Всего за сорок лет Детройт потерял половину своего населения и недавно объявил себя банкротом, признав долг в двадцать миллиардов долларов.

Детройт был наглядным примером того, как безграничная жадность отдельных бизнесменов, помноженная на некомпетентность большинства политиков, способна превратить экономическую империю в груду развалин.

Легендарные предприниматели внесли свой вклад в процветание города, создавая автомобили, такие доступные и долговечные, как Ford-T, некоторые экземпляры которого работали даже спустя сто лет. Но алчные бизнесмены решили вернуться к старой модели быстрого обогащения, навязывая быструю устаревающую замену своих дорогостоящих машин. Они убеждали покупателей в том, что владение автомобилем старше трех лет – это нелепо и небезопасно.

Как заявил один из топ-менеджеров General Motors в те времена: «Наша цель – заставить клиентов менять машину каждый год и отправлять старую на свалку».

Рассматривая свою продукцию как «металлолом», они создали ситуацию, при которой появление иностранных марок – экономичных, надежных и долговечных – привело к тому, что люди перестали покупать их громоздкие, ярко окрашенные автомобили. Стало очевидно, что курица, несшая золотые яйца, теперь приносит лишь латунные, окрашенные в пурпур.

Годы упорного следования ошибочной стратегии привели крупнейшую промышленность США к краху. Именно поэтому выбор имени для вируса был более чем уместен – его создатели явно пытались обозначить конец старого общества и начало чего-то нового.

В «Манифесте требований», который распространили в социальных сетях, содержался длинный список условий, которые должны быть выполнены немедленно. В противном случае вирус "Детройт" угрожал поразить крупнейшие города мира.

Это было открытым вызовом всем существующим устоям, жестокой угрозой, которая пугала одних, но давала надежду другим.

Войны, голод, безработица, коррупция – все эти проблемы отошли на второй план, когда стало известно, что группа, называющая себя «Медуза», не выдвигает никаких экономических, политических или религиозных требований. Они требовали только социальной справедливости – вне зависимости от языка, вероисповедания или идеологии.

Тот факт, что они не просили ничего для себя, а только для других, поверг в шок и поставил в тупик правящую элиту, привыкшую к взяткам, махинациям и закулисным сделкам.

Как бороться с невидимым врагом, у которого нет слабых мест?

Какой смысл в танках и пушках, если неизвестно, в кого стрелять?

Сколько миллиардов потребуется, чтобы подкупить людей, которые, похоже, не интересуются деньгами?

Дэн Паркер задал эти вопросы на экстренном совещании в Брюсселе, где собрались главы разведслужб ведущих мировых держав.

Логично, что никто из них не смог дать внятного ответа.

Однако один из участников осмелился спросить:

– Как они распространяют этот так называемый вирус?

– Нам бы самим хотелось это знать.

– Они используют крупное устройство или компактное?

– А вы как думаете?

– Это неубедительный ответ.

– Но единственный, который у меня есть.

Они требовали, чтобы через три дня сотня самолетов с едой, водой и медикаментами приземлилась в странах, страдающих от голода. Участники этого совещания должны были немедленно отдать соответствующие приказы – иначе мир мог столкнуться с новой атакой.

– Это чистой воды шантаж!

Паркер повернулся к тому, кто это сказал, и с явным намеком ответил:

– Меня удивляет, что это говорите именно вы, ведь нас уже десятилетиями шантажируют постоянным ростом цен на нефть. Как, вероятно, вы уже читали в их «Манифесте», с понедельника страны ОПЕК должны будут снизить цену на нефть в три раза, иначе все их накопленные средства могут попросту исчезнуть с их счетов. И это не значит, что их украдут, оставляя надежду на возврат – они буквально испарятся, как будто их никогда не существовало.

– Невообразимо!

– Именно, – кивнул Паркер. – Это и есть шантаж, но, раз уж мы решили быть предельно честными, давайте признаем: все мы, присутствующие здесь, сами занимались этим на протяжении многих лет. Так что если теперь мы оказались по другую сторону баррикад, придется научиться действовать в новых условиях. У кого-нибудь есть идеи?

– Изолировать Испанию и Францию.

– А кто нам гарантирует, что они уже не находятся в Германии, Швейцарии, России или Великобритании? Вы предлагаете изолировать страны одну за другой, пока не окажемся запертыми на каком-нибудь острове в Тихом океане? Напоминаю, что именно они могут лишить нас связи, а не мы их.

– Трудно поверить, что при всех наших затратах на оборону мы не можем защититься от кучки фанатиков.

– Проблема в том, что чем больше мы защищались друг от друга, создавая ракеты, системы ПРО и ядерное оружие, тем более уязвимыми становились. Мы вложили всё в систему, работающую за счет электромагнитных волн, которые даже не можем увидеть. Не то чтобы я сомневался в их существовании, Боже упаси! Но, судя по всему, они так быстры и многочисленны, что неудивительно, если кто-то нашел способ заставить их спутаться и перекрыть друг друга.

– Мы здесь не для того, чтобы слушать бредни!

– Ну, если у кого-то есть бредня получше – говорите. Лично я с удовольствием выслушаю хоть что-то осмысленное.

Повисло долгое молчание.

То, что происходило, действительно не имело смысла.

Большинство присутствующих сталкивались с террористами, аферистами, психопатами и даже безумными диктаторами, но никто никогда не оказывался в такой аномальной ситуации.

Вскоре французский представитель поднял руку и сказал:

– Несколько дней назад два наших истребителя потеряли навигационные системы над Пиренеями. Вы думаете, это связано с Медузой?

– Вероятно, это был несчастный случай, к которому они могли быть причастны, но не намеренно. На мой взгляд – и прошу воспринимать это как гипотезу – они что-то тестировали, когда неожиданно появились эти самолеты, и просто не успели отключить свою систему.

– Но они стоили нам целое состояние!

– Пустяки по сравнению с тем, во сколько нам это всё обойдется.

– Возможно ли, что у них есть база операций в Пиренеях?

– Всё возможно, но логика подсказывает, что если ты разработал очень мощное оружие, испытал его в изолированном месте и, не желая того, сбил пролетавший мимо самолёт, то лучше как можно скорее покинуть это место.

– Те, кто отправились за останками, не нашли ничего подозрительного.

– Они что, искали?

– Полагаю, что нет.

– В таком случае перейдём к следующему требованию: «Пиратские интернет-порталы, способствующие доступу к фильмам, музыке, книгам и любым другим материалам, находящимся под защитой авторских прав, а также порнографическим и, особенно, педофильским ресурсам, должны быть немедленно закрыты».

– Некоторые потеряют огромные деньги.

– Они уже достаточно заработали. Кто согласен – поднимите руку… Принято единогласно. И пусть поднимут руки те, кто одобряет запрет на продажу видеоигр, пропагандирующих насилие, а также замену автоответчиков в компаниях и государственных учреждениях на живых операторов.

– Чтобы добиться последнего, я поднимаю обе руки.

– Я тоже, но полагаю, что ты опустишь их перед следующим пунктом: «Все виды электронного шпионажа и телефонных прослушек должны быть немедленно прекращены».

– Они хотят, чтобы мы вернулись во времена Мата Хари?

– Без сомнения, те времена были веселее и требовали больше воображения.

Один из присутствующих, восточный мужчина, явно старавшийся не привлекать к себе внимания, наконец вмешался:

– Мне кажется, мы относимся к этому вопросу слишком легкомысленно.

– Как говорится, надо быть готовыми и к хорошему, и к плохому. Любопытно, что в жизни, в отличие от фруктов, плохое всегда приходит после хорошего. Признаю, что чувствую себя обманутым, зол и беспомощен, но в глубине души понимаю, что рано или поздно такое должно было случиться. Если мы не смогли навести порядок в собственных домах, не стоит удивляться, что кто-то пришёл напомнить нам, что мы не убирались там уже десятилетиями.

– В некотором смысле я согласен, но мой правительство вложило триллионы в эти новые технологии.

– И сколько, по-вашему, вложило моё? Большая часть нашей промышленности связана с производством оружия нового поколения, и если всё так и продолжится, оно будет годиться лишь для того, чтобы кидать его друг в друга. А я вас уверяю, некоторые экземпляры весьма тяжелые.

– Вы продолжаете говорить в недопустимом тоне.

– Если вам не нравится, можем просто разрыдаться, ведь никто пока не предложил ни одного решения, достойного внимания. Полагаю, вашему правительству не понравятся и два следующих пункта: «Все офшорные зоны должны быть ликвидированы в течение месяца» и «Налоговые органы не могут использовать электронные системы для слежки и преследования среднего класса или малого бизнеса. Они могут контролировать лишь так называемых "крупных налогоплательщиков"».

Кто-то не смог сдержать возмущения:

– Да кто они такие, чтобы навязывать нам подобные условия?… Бог?

Ответить удосужился мрачный русский:

– Если они способны нарушить работу наших систем связи, значит, они его представители на Земле. Никогда ещё никому не давали такой власти. Мы сами допустили это, погрязнув в технологиях, которые позволили одному-единственному голосу проникнуть не только в каждый уголок планеты, но даже в стратосферу, ведь наши космонавты уже спрашивают, куда им деваться, если системы связи откажут.

Катастрофу сравнили с падением метеорита, расколовшего земную кору, вызвавшего разрушительные землетрясения и грозившего новыми, не менее опасными толчками.

Экономика, на которой держался весь мир, внезапно перестала быть надёжной.

Дело больше не в ловких хакерах, взламывающих сложнейшие коды безопасности банков, компаний и правительств, не в киберпреступниках, способных обчистить чей-то счёт, просто постукивая по клавиатуре. Это была безумная, хаотичная пляска, где данные перескакивали с места на место, с континента на континент, а никто не знал, как, когда и где их удастся вернуть.

К требованию немедленно закрыть пиратские сайты добавилось новое: в течение шести месяцев полностью ликвидировать систему интернет-продаж. Теперь, если кто-то хотел купить туфли, он должен был пойти в обувной магазин, где его обслужит продавец. Если кто-то хотел часы – отправлялся в часовой салон. А если планировал путешествие – в туристическое агентство. Авиакомпании обязали нанимать персонал, чтобы помочь клиентам, не разбирающимся в нюансах онлайн-услуг.

Дословно утверждалось:

«Достоинство права на труд должно быть возвращено людям, потому что машины не обладают достоинством».

Начавшуюся войну между бездушными механизмами, управляемыми жадными предпринимателями, и беспомощными гражданами, которым их правители даже не оставили шанса защититься, необходимо было остановить. Только так можно было избежать полного краха обоих сторон.

«Машины должны служить людям, а не люди – машинам, которые, в свою очередь, служат другим людям».

Доверие к цифровым сетям разрушалось с угрожающей скоростью. Ни один брокер, который ещё две недели назад заключал миллионные сделки, теперь не осмеливался сказать ни слова – боялся, что ему придётся потом за это ответить.

Известные «фьючерсы» исчезли, ибо, возможно, у них больше не было будущего. Огромные денежные потоки остались висеть в воздухе, словно грозовые тучи, готовые обрушиться на стеклянные небоскрёбы некогда неприкасаемых международных банков.

Инвестиции в фондовый рынок могли бы привести к резкому скачку цен, за которым последовал бы обвал, подобный кризису 1929 года, ведь акции стоили ровно столько, сколько за них готовы были платить. А если их покупали по слишком высокой цене, неизбежно приходилось платить за это страшную цену.

Тысячи пользователей сетей поддержали требование положить конец детскому труду и полу-рабству, в которое некоторые компании загоняли рабочих в странах третьего мира. Был объявлен бойкот их продукции, чтобы создать более справедливое общество.

Поэтому Клаудия не скрывала удовлетворения, когда положила на кухонный стол кипу газет.

– Самолёты начали приземляться в беднейших странах, цены на нефть резко упали, тысячи вредоносных сайтов закрываются.

– Жаль, что мы не можем этого увидеть.

– Такова цена славы. Забавно, миллионы людей боготворят Медузу, другие миллионы её ненавидят, но только один человек знает, кто она, и что теперь ему предстоит провести всю жизнь в изоляции.

– Не слишком радужное будущее.

–Но это твое будущее в обмен на будущее огромного количества отчаявшихся людей, которые заново строят свои жизни.

В одном только этом журнале почти двести вакансий для телефонистов, а центры занятости не справляются с наплывом. Ты должен гордиться.

–Гордость может нас погубить. Такое случается часто.

–Я знаю, и поэтому мы должны позволить другим говорить за тебя. Пока что они говорят – и громко.

–На сколько времени? Массовые движения часто похожи на песочные замки: исчезают, как только поднимается прилив.

–В таком случае мы построим замок побольше, направив усилия на крупный город.

–Мне не нравится слово «атаковать»; оно означает насилие.

–А что делали они, если не применяли скрытое насилие против прав и свобод тех, кто остался без работы? Если мы добьемся того, чтобы хотя бы одна телефонистка, хотя бы одна, смогла зарабатывать на жизнь честным трудом, значит, все наши усилия были не напрасны.

–Меня тревожит вред, который я могу причинить.

Клаудия считала, что он не причиняет вреда, а наоборот, сводит его к минимуму, ведь он добровольно пожертвовал своей свободой, приговорив себя к вечному изгнанию.

–Если бы ты вышел отсюда и прогулялся по половине Европы, на что у тебя есть полное право, ведь случившееся – не твоя вина, масштабы катастрофы были бы такими, что без систем наблюдения и связи они никогда бы не узнали, кто ты. Ты жил бы так же, как и остальной мир, а не как сейчас – взаперти и в страхе, что тебя убьют.

Я приму любое твое решение, потому что для того, чтобы нырять, мне не нужен ни интернет, ни мобильный телефон. Если я прожила половину жизни без них, то могу прожить и вторую половину так же.

–Это новый взгляд на вещи.

–Это реальность. А теперь признайся, тебе удалось приготовить хоть одно из тех замечательных блюд, рецепты которых оставила старушка?

За ужином Клаудия рассказала ему о том, что случилось в Париже, и он не смог сдержать досадного цоканья языком:

–Бедняга! Какая неудача…

–Если честно, мне было неловко; он был настоящим джентльменом. И вдовцом.

–Разве быть вдовцом – это дополнительное достоинство?

–В таком случае – да. Он никому не причинял вреда.

–Учту. Если представится возможность, прикину́сь вдовцом.

Глава двенадцатая

—Вы арендовали люкс в Arc-Palace 6 сентября?

—Если вы спрашиваете, значит, вы должны об этом знать, и если знаете, не вижу смысла задавать этот вопрос.

—Может быть, кто-то использовал вашу кредитную карту мошенническим способом.

—Уверяю вас, я подписал её лично.

—В таком случае, прошу вас объяснить, почему вы не использовали номер.

—Человек, с которым я собирался его разделить, не пришел.

—Боюсь, что вы лжете; тот человек пришел, потому что в 19:42 с этого номера был отправлен длинный электронный адрес, у нас есть копия.

Месье Гастон Вильяр открыл рот, чтобы выругаться, но сразу же передумал и положил руку на нижнюю губу, массируя её, как будто это помогало успокоиться, прежде чем спросить:

—Это преступление, в которое я замешан? Какая-то кибер-мошенничество?

—Пока я не могу вам сказать. Кто был этот человек?

—Женщина.

—Это я и так понял… Но кто?

—Все, что я знаю, это что её звали Сара, или, по крайней мере, она так сказала. И что она замужем за депутатом… Или, по крайней мере, так сказала.

—Когда и где вы познакомились?

—Часов пару назад, в баре на углу.

Дэн Паркер наблюдал за человеком, сидящим по ту сторону огромного чертежного стола, и не сомневался в его искренности, ведь он выглядел неудобно и, в какой-то мере, униженно, но не обеспокоено.

—Можете её описать?

—Около сорока лет, красивая, элегантная, с хорошими манерами и, главное, невероятно образованная.

—Вижу, вы хорошо рисуете. Могли бы сделать фоторобот?

—Конечно, но я не буду этого делать, если только не совершил преступления. Я не готов помогать тому, чтобы муж подал на развод, когда очевидно, что в этом случае он вовремя раскаивается.

—И это не оскорбило вас, это раскаяние?

—Оскорбило, но ненадолго, потому что с самого начала мне казалось, что это слишком красиво, чтобы всё закончить хорошо. Как видите, я не Адионис, и если мне не предложили такой шанс в тридцать лет, то не стал бы надеяться, что он появится в 56.

—Тем не менее, вы не раздумывая оплатили номер в роскошном отеле.

—Если хочешь, чтобы тебе повезло в лотерее, нужно купить билет, сколько бы он не стоил. Это был настоящий джекпот.

—Вы довольно необычный человек, чтобы оказаться в такой ситуации. Я изучил ваше дело, и у вас нет даже штрафа за нарушение правил дорожного движения.

—Это не потому, что я особенный, а потому что у меня нет машины.

Дэн Паркер воспринял этот ответ как болезненный удар по своей гордости, но прежде чем он успел что-то сказать, собеседник заметил:

—Как видите, я работаю дома и живу в двухстах метрах от Триумфальной арки. Зачем мне машина, если здесь нет гаража?

—Логично!

—В таком случае, если вы не собираетесь обвинять меня в чём-то конкретном, прошу позволить мне продолжить работать, хотя бы чтобы оплатить этот чёртов счёт. Какой удар мне нанесли, даже не удосужившись сменить простыни!

—То есть вы не хотите сотрудничать?

—Если это не преступление, то нет.

Дэн Паркер задумался над этим, понял, что решение собеседника твёрдое, и, пожав плечами, добавил:

—Как бы то ни было, я должен сообщить вам, что именно с этого номера и в это время террористическая группа Medusa выложила в сеть свой знаменитый «Манифест».

Ошеломлённый Гастон Вильяр чуть не упал с табурета, на котором обычно сидел часами, и, погрызывая ластик на конце карандаша, издал долгий свист восхищения, прежде чем произнести:

—Напасть на могущественных из одного из лучших отелей Парижа – это дерзко и парадоксально, не правда ли?

—Конечно! И это одна из причин, почему мы так озадачены. Мне нужно знать, теперь, когда вы понимаете наши причины, готовы ли вы сотрудничать.

—Ни в коем случае!

—Почему?

—Мне нравится этот манифест. Вам нет?

—Вы понимаете, что произойдёт, если эти сумасшедшие продолжат свои галлюцинации?

—Нет, но я точно знаю, что будет, если эти сумасшедшие не продолжат свои галлюцинации. Я проектирую здания, в которых люди живут и работают, а те, кого вы хотите, чтобы я помог, лишь перетасовывают деньги с одного места на другое, а это не накормит и не согреет.

—Но эта женщина насмехалась над вами самым позорным образом.

—Признаю, это меня беспокоит, но теперь, когда я понимаю её мотивы, благодарю её за то, что выбрала меня. Я наслаждаюсь этим больше, чем если бы мне удалось переспать с ней. Это удовольствие продлилось бы лишь несколько минут, но, думаю, это удовлетворение останется со мной на всю жизнь.

—А что скажете, когда ваши деньги исчезнут из банка?

—Какие деньги? Почти всё, что я зарабатываю, я должен отдать своим детям, которые испытывают трудности с ипотеками, и когда я хоть раз не отдал им деньги, они забрали их в Arc-Palace. Боже! Какая женщина! Хотел бы я снова её увидеть, чтобы поцеловать ей ноги.

Дэн Паркер смотрел на него и думал про себя, что он всё меньше понимает человеческую природу, или, наоборот, всё больше её понимает, ведь в глубине души он признавал, что и ему тоже хотелось бы поцеловать ноги красивой, элегантной и умной женщине, которая так смело бросала вызов установленной системе.

Зачем она это делает? Почему она не просто наслаждается всем, что у неё есть, а у неё, похоже, есть много?

Он выругался и, серьёзно предупреждая, сказал:

—Я буду вас наблюдать.

—Ну, теряйте время, потому что если «Сара» так умна, как кажется, я буду последним человеком, с кем она захочет встретиться.

—Вы играете с огнём.

—И мне это нравится! С тех пор как моя жена умерла, я только и делаю, что сижу на этом табурете или на барном стуле в баре на углу. Теперь я чувствую себя участником чудесного приключения.

—Если вы действительно хотите участвовать в «чудесном приключении», то лучше всего помогите мне, потому что по сетям начинают двигаться тысячи сумасшедших, вымогателей и мошенников, которые пускают глупые сообщения, выдавая себя за Medusa. Общество разделяется на две фракции: тех, кто восхваляет её, и тех, кто стремится стереть её с лица земли. Но так как мы не можем разоблачить мошенников, нам нужно что-то, что гарантирует, что эти сообщения исходят от настоящих. Вы можете помочь в этом?

—Попробую помочь, если это не поставит под угрозу «Сару».

Глава тринадцатая

Маленький ресторан распахивал свои двери на старом деревянном причале, к которому были привязаны две лодки, которые иногда использовали клиенты, желающие искупаться вдали от берега или заблудиться среди деревьев на противоположной стороне реки. Это место было действительно райским, хотя в тот момент, когда заведение было закрыто, оно казалось откровенно скучным.

Пока Клаудия была в поездке, что, к сожалению, занимало большую часть ее времени, так как, по ее собственным словам, ей приходилось разрабатывать «логистику, достойную высадки в Нормандии», ее муж развлекался, подкрашивая внешний вид старого здания, читая или пытаясь следовать рецептам, которые так любезно оставила предыдущая владелица. Без радио, телевидения и интернета, он проводил долгие часы, сидя на качелях, подвешенных к ветвям каштана, размышляя о происходящем и о том, что, возможно, пришло время преодолеть свои сомнения и начать писать свою книгу, хотя он по-прежнему сомневался в своей способности рассказать свою историю, а тем более в том, что она может быть полезной, ведь он никогда бы не смог ее опубликовать.

Возможно, было бы интересно выразить, если бы он мог это сделать словами – а эти слова слишком часто мало связаны с теми, что он произносил вслух – то, что происходило в его внутреннем мире, когда он был наделен силами, которые превышали все воображаемое, но которые делали его их пленником. Никто из тех, кого он помнил, не становился всем из ничего, но был обречен на анонимность и чувствовал себя чрезвычайно неловко в роли, которую он никогда не хотел играть.

Ему было совершенно чуждо отречение от анонимности, к которой он привык, ведь как переводчик он всегда оставался в скромном втором плане, больше заботясь о том, чтобы блеск принадлежал автору, а не ему самому, но он стремился вернуться к тем спокойным временам, когда мог начать долгие прогулки без ясной цели, не боясь, что это будет стоить ему жизни. Некоторые недоумки уже вознесли неизвестного лидера Медузы до статуса будущего императора мира, но его троном служили старые качели, подвешенные к каштану, а его двором – дюжина уток, которые следовали за ним повсюду и которых иногда он находил спящими у его кровати.

Некоторое время назад стая гусей пролетела над домом в своей ежегодной миграции, но почти сразу же они развернулись, приземлились на озере и собрались в точке, где находился он, наблюдая за ним с любопытством, обмениваясь громкими кряканьями. Полчаса спустя они снова отправились в путь, и стало очевидно, что он привлекал большинство животных, за исключением форелей, которых он так и не поймал, и коров, которые по какой-то странной причине предпочитали держаться на расстоянии.

Должно быть, существовало какое-то объяснение, но он давно уже отказался искать причину того, что с ним происходило, так же как и перестал пытаться выяснить, кто те, кто упорно следовал за ним в любое время суток, но никогда не появлялся на его глазах. Они носились вокруг, не помогая ему поливать растения или красить фасады, но и не мешали, как немые зрители, пришедшие на телевизионную программу, где от них не требовалось даже аплодировать.

Иногда они вообще исчезали.

Одна жаркая осенняя погода, когда он был поглощен трудной задачей – попыткой закончить четвертую страницу книги, которую он предчувствовал, что не завершит даже в первом разделе, его поразило, когда вдоль озера появилась потрясающая девушка. Она была одета в простое платье, которое еще ярче подчеркивало ее фигуру, а ее длинные и растрепанные красные волосы окаймляли совершенное лицо с огромными глазами цвета глубокого морского синего.

Он почувствовал, как будто она вышла из модного журнала или рождественской рекламы парфюмерии, и когда она подошла, ее улыбка казалась частью рекламного ролика о зубной пасте, который снимали сто раз, чтобы добиться идеального результата.

–Привет! Где Гисклары?

—На Корсике.

—А ты кто?

—Новый хозяин ресторана.

—Ты совсем не выглядишь как владелец ресторана в французской деревне, но если ты говоришь, что это так, мне нечего сомневаться. Можно воспользоваться твоим причалом? Когда я выхожу из воды с другой стороны, я покрываюсь грязью.

—Конечно.

Он смотрел на нее, ошеломленный, пока она не сняла платье, обнажив крепкую грудь, почти как живая копия богини Венеры, которая ждала, когда сам Сандро Боттичелли возродится, чтобы снова ее изобразить, выделяясь на фоне ее пылающих огненных волос, свободно спадающих на обнаженную спину.

Он не мог не почувствовать, как кровь рванула к голове, а сердце стало биться с необычайной силой. Его охватила тревога, и он тщетно пытался отвести взгляд от ее бедер, которые казались вырезанными из мрамора, чуть не упав назад, когда без предупреждения эта исключительная девушка подняла руку и с поразительной легкостью сняла парик, положив его на стол.

Ее голова, хотя и была абсолютно гладкой, выглядела идеально, но в этот момент его изумление было связано с тем, что он понял – она была совершенно лысой. Когда он заметил его изумление, она сказала, погружаясь в воду:

–У меня рак, но тебе не стоит меня жалеть. Я не буду страдать долго.

—Ты лечишься?

—О, нет! Как бы я хотел! Я умру через пару месяцев.

—Ты шутки шутить не можешь?!

—Ты считаешь, что это шутка? Мои родители умерли, и три мои сестры, две из которых были близнецами, тоже. Так что я давно уже приняла это. Это генетическое, так что я не имею права жаловаться. Если мои родители дали мне причины для рождения, я должна принять, что они дали мне и причины для смерти. В конце концов, всегда так было – каждый человек есть сумма своих родителей и самого себя.

Он не ответил, зная, что любое его слово будет бессмысленным, потому что ни он, ни кто-либо другой не был готов спокойно говорить о жизни и смерти с молодой девушкой, полуголой и лысой, купающейся среди дюжины уток. Через несколько минут, выплеснув струю воды в воздух, она спросила:

–Не принесешь мне моё полотенце? Мадам Жислар хранит его в ящике на кухне справа, это синие с белыми полосками.

Он пошел за ним, все еще не веря в происходящее. Он восхищался этим ослепительным существом, пока она погружалась и снова всплывала, как будто чувствовала себя гораздо более комфортно в воде, чем на суше. Когда он протянул ей руку, чтобы помочь выбраться, он почувствовал резкий холодок, который прошел по его спине и ногам.

Похоже, ей случилось что-то похожее, потому что она застыла, глубоко вдохнула и вскоре излучила долгий вздох удовольствия.

–Боже мой! Это как будто ты только что ввел мне морфин. Говорят, что некоторые люди, когда кладут руки, могут облегчить страдания больных, но я всегда думала, что это ерунда.

—Я тоже в такие вещи не верю.

–Что ж, ты успокоил мою боль. Ты не знал, что у тебя есть «дар»?

—Чепуха!

—Чепуха…? Ты что знаешь о боли? Я живу с ней уже много лет, и это как если бы неутомимая мышь точила мои внутренности час за часом, день за днем, год за годом. Только морфин может ее успокоить, но за счет того, что я становлюсь затуманенной, но ты справился с этим, и я чувствую себя более ясной, чем когда-либо.

Еще стоя в воде по пояс и окруженная утками, она крепко схватила его за руку, заставила сесть на первый ступеньку пирса и закрыла глаза, глубоко вдохнув, как будто переживая фантастический и молчаливый оргазм.

–Боже мой! Я забыла, что значит жить без боли. Кто ты и откуда пришел? Нет! Не нужно мне этого говорить; даже если бы ты был самым могущественным человеком на земле, я не испытала бы этого облегчения, которое я никогда не думала, что снова почувствую.

И она говорила правду; эта ослепительная женщина с телом богини, глазами глубокого моря и огненными волосами, которая, казалось, должна была стать неоспоримой звездой моды или экрана, давно потеряла всякую надежду на будущее, увидев, как все члены ее семьи падают, как лепестки цветка, который так и не распустится.

Тот проклятый недуг, который, как казалось, был у них в крови или в костях, скрывался и поджидал долгие годы, сладкие годы, когда четыре прекрасные девочки превращались в четырех красивых подростков, делясь мечтами, которые они надеялись осуществить, став четырьмя прекрасными женщинами.

И вот тогда зло, самое ненавистное из всех, решило безжалостно ворваться в счастливый дом и разрушить его.

«Разрушить» – может быть, не совсем подходящее слово, чтобы выразить тот огромный страдания, которые рак причиняет людям, но оно вполне точно описывает, как он наносил удары по всей семье, как молот жестокого кузнеца, который веселится, перемещая ее из огня в наковальню и из наковальни в огонь.

За три коротких года она умерла от горя еще до того, как полностью была готова умереть от рака, потому что с каждым похороном члена своей семьи она похоронила часть себя.

Поэтому она стала постоянным посетителем клиник и больниц, соглашающаяся на любые испытания, предлагаясь в качестве подопытной кролика, чтобы специалисты глубже изучили причины такого мучительного страха, будучи сама тем, кто должен был утешать. В последние восемь месяцев она пыталась передать другим свою стойкость, но теперь, зная, что она находится в последнем этапе этого трудного пути, решила вернуться в место, где провела единственные девятнадцать летних каникул своей жизни.

Теперь ее не сопровождали сестры и родители, и, похоже, не будут с ней и добрые старики, которые каждый одиннадцатый августа готовили ей красивый торт на день рождения, но на их место появился человек, чья кожа казалась настоящим даром богов. Никто, кто не был так болен, как она, или не испытывал таких мучений, как она, не мог бы представить, что значит хоть минута отдыха или секунды расслабления.

Этот тип боли кричал внутри, не позволяя никому услышать его или даже представить, насколько громко он рычал, а его внезапная тишина была похожа на путешествие в царство небесное после долгого пути среди войов тех, кто горел в огне ада.

–Я хочу умереть, держась за твою руку.

—Почему люди так настойчиво хотят умереть преждевременно?

—Наверное, потому, что жизнь покинула их, не покинув их тела. Жить – это не только дышать; это также значит ожидать, и если ты ничего не ждешь, это как если бы ты не дышал. Это мой случай.

Он заставил ее выйти из воды, а затем укрыл большой синей и белой простыней, усаживая ее на стул.

–Может быть, то, что ты сказала, правда; я не могу знать, потому что никогда не был в такой ситуации. Но если ты уже ничего не ждала, а, как утверждаешь, мое прикосновение облегчает тебе боль, это значит, что ты ошибалась, и всегда можно ожидать сюрприза.

—Ты любишь играть со словами?

—В некотором роде, это моя профессия, но это не имеет значения.

Он энергично вытер ей голову, аккуратно надел парик и отступил немного, чтобы внимательно осмотреть ее.

–Не знаю, тебе красивее с ним или без него, – добавил он, – но, по крайней мере, это не даст твоим мыслям замерзнуть.

Теперь давай попробуем объяснить рационально, почему я, по твоим словам, облегчаю тебе боль.

—Не понимаю, почему тебе так важно найти логику в этих вещах, когда я подозреваю, что все, что тебя окружает, лишено логики. Но я проясню: доказано, что человеческий контакт терапевтически полезен, хотя и не настолько, чтобы сразу же исчезла боль. Если бы я не провела столько часов в больницах, я бы подумала, что ты своего рода плацебо, заставляющее меня верить, что ты облегчаешь мою болезнь, но на самом деле я не думаю, что ты улучшил мое здоровье; ты лишь уменьшил мои страдания.

У него не было аргументов, чтобы возразить тем доводам, которые она приводила, ведь она явно была экспертом в том, о чем говорила, и потому он ограничился вопросом:

–Почему ты считаешь, что все вокруг лишено логики?

—Ты сам знаешь; я лишь чувствую это, но не буду спорить, а так как я еще дико голодна, чего не было с тех пор, как я помню, лучше всего, чтобы ты пригласил меня поужинать.

—В такое время?

—Во Франции любое время подходит для завтрака, обеда, ужина или полдника.

На самом деле это был пантографический ужин-полдник под светом солнца, которое начинало клониться к закату, с отличным бордоским вином и всякими аппетитными деликатесами, за исключением паштета, поскольку как только он появлялся, утки начинали нервничать, летать, протестовать и испражняться повсюду.

–Я уже заметила, что они не любят, когда я ем печень своих сородичей. Может, они это чувствуют по запаху.

—Хорошо, что это не свиньи, потому что с таким количеством ветчины и колбасы вокруг все было бы в полном беспорядке… – замечая, что его хозяин собирается подняться и убрать грязь, оставленную одной из птиц, она задержала его, крепко схватив за руку. – Оставь! Я уже год живу в таком стерильном окружении, что мне не помешает немного утиного дерьма, потому что явно излишняя чистота не спасла мне жизнь. На самом деле, я скучала по некоторым запахам.

–Что касается запахов, то здесь тебе не придется жаловаться, потому что этот сыр воняет, как дьявол.

Это было правдой, и правда также заключалась в том, что девушка, казалось, наслаждалась каждым угощением, поглощая его, как если бы это было в первый раз или как если бы она считала, что это последний раз, когда ест, пока «неутомимая мышь» снова не начнет точить ее внутренности.

Когда она наконец наелась, хотя продолжала чуть-чуть перекусывать здесь и там, она положила ноги на стул, а одной рукой держала руку своего спутника, а в другой – огромный бокал коньяка, который она с наслаждением вдыхала и потягивала маленькими глотками.

–Это так замечательно, что мои волосы на парике стали дыбом… Я тебя покупаю!

—Я не на продажу.

—А на прокат..?

—Возможно.

—Не думаю, что больше чем на пару месяцев, а взамен я оставлю тебе дом на холме. Ты мог бы превратить его в гостиницу.

—Не могли бы вы прекратить нести чепуху?

—Это не чепуха. Ты женат?

—Немного.

—Жаль! Но, подумав, я все-таки попрошу твою жену выйти за меня, предупредив, что она может забрать все остальное.

Увидев выражение полного недоумения на лице своего спутника, она не смогла сдержать улыбку и подмигнула ему.

–Тебе следует перестать удивляться моей манере выражаться; смерть – это как те политики, которые воспринимают себя слишком серьезно и больше всего раздражаются, когда их недооценили. Конечно, они всегда побеждают, но делают это не потому, что они такие, а потому что они есть. Смерть всегда побеждает, но ее победа не имеет никакой ценности, и мне нравится заставлять людей это понимать.

***

Пресса, радио, телевидение и подавляющее большинство интернет-каналов широко освещали удивительное заявление, поддержанное множеством правительств, в котором просили организацию, самоназвавшую себя Медуза, предоставить доказательства подлинности своих заявлений с целью опровергнуть шантажи, угрозы и абсурдные требования множества обманщиков, которые возникли буквально за одну ночь.

Для этого им был предоставлен телефон, факс и компьютер в комнате, которую, как казалось, знали только члены Медузы, в отеле, который, как предполагалось, знали только члены Медузы, в городе, который, как полагали, также знали только члены Медузы. Именно в это конкретное место они должны были звонить или отправлять свои сообщения, и любые другие требования, сделанные от их имени, не будут приняты, независимо от того, откуда они пришли и кто их подписал.

И вот, ошеломленный Дэн Паркер пришел к логичному выводу: только обманутый Гастон Вийяр и элегантная дама, называвшая себя «Сара», могли знать, о чем, черт возьми, идет речь.

Архитектор пообещал молчание, пока ему позволят «продолжать участвовать в игре», но при этом он предупредил:

–И не пытайтесь отстранить меня силой, потому что если со мной что-то случится, друг откроет сейф и раскроет, какая эта таинственная комната и какой этот таинственный отель.

–Вы думаете, я способен вам навредить?

–Категорически да… Или нет?

–Конечно, в этом случае на кону слишком много интересов, и если бы мне это потребовали, я оказался бы в дилемме, потому что вы мне симпатичны.

–Вот вам и ответ. Если со мной что-то случится, вы останетесь без канала связи, и в этом случае никогда не узнаете, как отреагирует Медуза. Понимаю, что то, что я говорю, не имеет значения, но так как я единственный, кто…

–На чем вы основываетесь?

–На том, что, пока я считал её «неудавшейся связью», пытался забыть её, но потом я приложил усилия, чтобы вспомнить каждое слово из разговора, во время которого я заметил, что она сомневается между страхом и уверенностью.

В те моменты я приписывал это тому, что она собиралась переспать с незнакомцем, но теперь начинаю понимать, что речь шла о гораздо более серьезном: она сомневалась, стоит ли закончить или нет с неправильной социальной моделью.

Очевидно, что Гастон Вийяр попал под обаяние красивой женщины, но это не означало, что он был глупым, и лучшая доказательство этому – статистика, которая показывает, что больше людей обманывают красивые женщины, чем настоящие глупцы.

Его вполне понятное желание провести незабываемый вечер в люксе великолепного отеля в компании элегантной дамы на некоторое время затмило его рассудок, но новая ситуация заставила его пересмотреть все, поэтому он много времени проводил, записывая детали того удивительного дня и даже делая наброски лица той, кто использовала его для таких странных целей. Он считал себя отличным художником, но почти сразу же рвал свои рисунки.

Эта «захватывающая авантюра», частью которой он стал, как простой статист, позволяла ему избежать повседневной рутины работы и вечеров, потерянных в баре на углу, потому что он также разделял многие из выдвигаемых требований.

Он был счастлив в другие времена, хотя его начало было тяжелым, и всегда был доволен отношением и уважением со стороны жены и детей, но теперь ему было горько видеть, что эти дети не могли справиться с жизнью, сколько бы они ни старались, и они больше не чувствовали уважения в собственных семьях.

Он принимал, что «новое не всегда лучше», и, будучи уравновешенным человеком, несмотря на то, что потратил небольшое состояние, снимая комнату, в которой так и не оказался, он считал, что, действительно, пришло время остановиться и выбрать, хотя бы потому, что он еще был в том возрасте, чтобы это сделать.

Молодежь всегда искала войны, а пожилые – мира, так что именно пятдесятилетние должны были уравновешивать чашу весов.

Ему стало надоедать повторяющаяся болтовня политиков «мы продолжим работать», которая, казалось, была единственным, что они могли сказать, оправдывая свои грабежи и неудачи, и он был благодарен, что кто-то пытался отправить их «перестать работать», что на самом деле означало помешать им воровать и манипулировать.

Он снова сосредоточился на трудной задаче составить приемлемый портрет женщины, которая начинала его преследовать.

В тот момент, когда его преследовала эта вполне объяснимая одержимость, её цель ехала по одинокой дороге, и двигалась медленно не только потому, что она была устала, но и потому, что не хотела приехать ночью в свою цель, зная по опыту, что в темноте часто терялась на запутанных путях, ведущих к ресторану.

Таким образом, она приехала незадолго до рассвета, поднялась в спальню, стараясь, чтобы потрепанные ступени не скрипели, и была поражена, обнаружив своего мужа, лежащего в постели, держа за руку красивую девушку.

Оба были одеты, и сцена напомнила ей знаменитый мавзолей влюбленных Теруля. Она уже собиралась покинуть комнату, когда он открыл глаза, улыбнулся и сделал жест, прося молчания.

Они вышли на цыпочках, закрыв за собой дверь, и пока она готовила ему завтрак, он сказал:

–Это первый раз за годы, когда он смог поспать всю ночь.

Когда он закончил краткий рассказ о том, что произошло за удивительный день, Клиудия не смогла не заметить:

–Твое поведение начинает вызывать беспокойство.

–Возможно, но я предпочитаю лечить больных, а не создавать хаос.

–Ты сможешь её вылечить?

–Откуда я знаю? Разве ты думаешь, что я понимаю, что я делаю, зачем я это делаю и до каких пор буду делать? С того момента, как начался этот проклятый беспорядок, я чувствую себя как воздушный шарик, который ускользнул от ребенка и колеблется туда-сюда, сомневаясь, достигнет ли он стратосферы или спустится на землю.

–Интересное сравнение.

–Это не мое, я взял из книги.

–Есть ли что-то, что ты не взял из книги?

–Тебя. И ты действительно заслуживаешь быть персонажем из книги.

–Это было очень мило и романтично.

Я бы доказал свою благодарность, как ты того заслуживаешь, но единственная кровать в доме занята.

–Теперь нет.

Он снова посмотрел на неё, стоящую в дверном проеме, с рыжими волосами, освещёнными утренним солнцем, и не смог не воскликнуть:

–Боже мой! Ты прекрасна!

–Снаружи, потому что внутри я в ужасном состоянии.

–Я голодна!

Она села, и, пока Клиудия ставила перед ним чашку, спросила:

–Сколько ты арендуешь своего мужа?

–Один евро в день – разумная цена.

–Вы всегда такие?

–В последнее время. И если ты всегда такая, нам придется быть такими всегда.

–Я была капризной и самодовольной, пока не пришел он и не остудил меня.

–Кто пришел?

–Кто же? Смерть.

У Клиудии дрожали руки, и она пролила кофе, который наливала, и, вытирая скатерть, извинилась:

–Извини!

–Больше извиняюсь я, потому что мне нужно быть более сдержанной. Меня раздражает, что мне некого винить за происходящее, что иногда заставляет меня слишком много говорить. Лучше мне уйти.

–Ничего подобного! Ты останешься здесь, и вы будете помогать друг другу, потому что этот болван тоже имеет серьезные проблемы, а мне нужно уйти.

–И это…?

–Это объясню потом, дорогой.

Девушка схватила чашку с кофе и бутерброд, который она ела, и направилась к выходу, говоря:

–Я уже заметила, что у вас тоже есть проблемы, так что думаю, что пришло время оставить вас наедине.

Как только она исчезла, Клиудия заметила:

–И она еще и умная…!

–Очень умная.

–Ты влюбишься в неё?

–Наверное… Зачем тебе уходить?

–Потому что ситуация усложняется.

Она подробно рассказала обо всем, что произошло за последние несколько дней, акцентируя внимание на сообщении, которое было распространено в средствах массовой информации, с номером телефона, факсом или электронным адресом, к которым только она могла получить доступ, поскольку только она знала, в какой отель это относится. В завершение она уверенно добавила:

– И боюсь, что это может быть ловушка. Я читала, что американские службы безопасности теперь используют «квантовые компьютеры», которые моментально обнаруживают любой сигнал, исходящий из любой точки мира, и которые в тысячу раз быстрее обычных. Эти компьютеры охватывают весь спектр сигналов и кодов и расшифровывают даже самые высокозащищенные, которые используются для охраны государственных тайн.

– Скоро мы не сможем даже пукунуть, чтобы не узнали.

– Особенно твои, которые будят целую сурка. Мне кажется логичным, что они хотят быть уверены в подлинности наших сообщений, но я подозреваю, что они используют их, чтобы нас найти.

– И что ты собираешься делать?

– Быть умнее их.

– Если у них такие сложнейшие системы для определения, откуда ты звонишь, я вижу это сложным.

– Мы всегда были согласны, что ты не эксперт в технологиях.

– Я не эксперт, но подумай… Я знаю, что это не твоё, но подумай.

Глава четырнадцатая

– Я плачу вам целое состояние, чтобы вы нашли этих людей и положили конец этому беспорядку немедленно.

Как это обычно бывает, этот идиотский Кризисный Кабинет провалился, и никто не имеет ни малейшего представления о происходящем, так что, сколько бы вы ни запросили, я сочту это мелочью по сравнению с тем, что теряю. Отрубите любые головы, которые нужно отрубить, но сделайте это уже.

– Это не так просто, потому что большие проблемы, как и большие деревья, начинаются с маленького семени, а значит, решение почти всегда кроется в их истоках. Мои люди отправились в город, где всё началось, и хотя многие его покинули, другие прибыли в поисках работы, что усложняет ситуацию, поскольку информация получается довольно путаной.

Сидни Милиус, идеолог, основатель, президент и фактически единственный акционер крупнейшей в мире сети киберпираства, с неудовольствием наблюдал за своим собеседником – человеком, которого считали бесспорным главой одной из самых могущественных и опасных преступных семей в мире.

Прикрываясь сетью газет, которая на самом деле была лишь одной из множества ветвей его бизнеса, Данте Сфорца всегда был в курсе происходящего, продавая информацию, распространяя компрометирующие фальшивые новости и устраняя любыми средствами любые препятствия, мешавшие его избранным клиентам.

Говорили, что туда, куда не могли дотянуться спецслужбы великих держав, без труда добирались наёмные убийцы Данте Сфорцы.

Оба мужчины, столь же известные своими преступными делами, как и армиями бессовестных адвокатов, ухитрявшихся удерживать их подальше от скамьи подсудимых, всегда были крайне осторожны. По этой причине они встретились на площадке для отдыха вдоль дороги, соединяющей Ниццу и Монако – в уединённом месте, вдали от любопытных глаз и нежелательных ушей.

Тот, кто гордился своим знанием всего, что происходит в мире, с тщательно отрепетированным спокойствием закурил короткую, но крепкую сигару Cohiba, только что привезённую из Кубы, и произнёс:

– Я никогда не верил в альтруизм, и знаю, что вы тоже. Так что не стоит рассказывать мне сказки про то, что они требуют всего для других, ничего не оставляя себе.

– Но это действительно происходит.

– Постфактум.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мои люди изучили методы работы этой группы – Медузы или как бы они там себя ни называли – и пришли к простому выводу: всё это лишь дымовая завеса.

– Простите, но я вас не понимаю.

– Всё предельно ясно. То, чего они хотели, они уже получили, а теперь разыгрывают альтруизм, чтобы запутать дураков.

– И чего же они хотели?

– Чего хотят все: деньги.

– Я был бы готов отдать им столько, сколько они запросят, лишь бы они оставили меня в покое. Так что, простите, но я вас по-прежнему не понимаю.

Человек с Cohiba, гордящийся своей фамилией, доставшейся от прадеда Фабио, который начинал своё имперское восхождение в Сицилии с наёмного убийства, выпустил в кристально чистое небо Лазурного берега густую струю дыма и наконец добавил:

– Если бы они принимали деньги, спецслужбы мира, которые, конечно, не очень умны, но и не настолько глупы, смогли бы выследить их и рано или поздно поймали бы.

– Отследить эти деньги в условиях хаоса в коммуникационных сетях было бы невозможно. Я знаю это, потому что это мой бизнес, и я уверен, что в заражённых ими местах не осталось абсолютно ничего.

– Верно, но я не думаю, что им понравилось бы жить в мире с разрушенными коммуникациями. Без сомнения, они предпочитают играть роль бескорыстных анонимных героев, потому что таким образом никто не вспомнит, что в день, когда начался этот проклятый хаос, сотни миллионов исчезли, и никто не имеет ни малейшего понятия, куда они делись.

– И, по-вашему, куда же они пропали?

– В сберегательный банк одного испанского городка.

– Не может быть…

– По словам моих людей, это единственное логичное объяснение. Случилось что-то странное: компьютеры сошли с ума, директор банка заметил, что из-за сбоя система вливает деньги в их счета, и решил перевести их на анонимный счёт, доступ к которому был только у него.

– Директор филиала?

– Он самый.

– Он признался?

– Он исчез.

– Но ведь вы известны тем, что находите кого угодно и где угодно… Или нет?

– Так и есть, но официально он ушёл в отпуск. По-видимому, отправился на Ибицу, а найти там кого-то сейчас практически невозможно – остров переполнен туристами.

Сидни Милиус, выдающийся стратег и неоспоримый адмирал флота киберпиратов, разорявших миллионы людей по всему миру, на мгновение засомневался, прежде чем выразить свой скептицизм:

– Если честно, вся эта история кажется мне немного надуманной.

– Вы предпочли бы думать, что хаос возник чудесным образом, без объяснения, и что некто с добрым сердцем использует его, чтобы по-своему реорганизовать общество?

– Мне кажется более логичным, что на счет банка в глухом городке обрушился денежный дождь, чем вся эта ваша теория.

– Не будьте наивным. Никто не делает ничего просто так.

Человек, который терял миллионы каждую минуту и в течение нескольких дней надеялся, что сицилийский мафиози остановит эту катастрофу с помощью хитрости или насилия, оглядел бесчисленные яхты всех форм, размеров и цветов, заполнившие порт Монте-Карло. Среди них выделялась его собственная, чёрная, почти 100-метровая Milius@.com, одна из двадцати самых роскошных яхт в мире. Затем он пробормотал:

– В самом деле, никто не бывает таким альтруистом. Но из всего сказанного я делаю вывод, что, как бы велика ни была ваша организация, сколько бы людей вы ни наняли и какими бы искусными убийцами они ни были, в том, что касается Медузы, вы так же в неведении, как и все остальные. Так что забудьте о нашем соглашении и верните мне деньги, потому что, если мне и предстоит выглядеть дураком, я справлюсь с этим сам. Сделаю всё по-своему.

Он направился к ожидавшему его белому Rolls-Royce, стоявшему в сотне метров, и, не оборачиваясь, бросил:

– И лучше вам не упоминать об этом, иначе я добьюсь, чтобы все соцсети заявили, что знаменитая и грозная семья Сфорца – жалкое ничтожество. Вот уж не думал, что доживу до такого! Мафиози-неудачник…

Такой обращенный, которому за всю жизнь говорили всё, что угодно, но только не «показушный мафиози», застыл в изумлении, наблюдая, как роскошный автомобиль удаляется в сторону Монте-Карло, сопровождаемый внедорожником, в котором сидели трое невозмутимых телохранителей. Их главной обязанностью, похоже, было защищать своего босса от него самого, учитывая его известный вспыльчивый характер. Поразмыслив над только что услышанным, он подозвал своего заместителя и спросил:

– Кто занимался этим грёбаным делом?

– Руджеро.

– Привяжите ему камень к шее и бросьте в море.

– Но он же твой кузен…

– Даже если бы он был моим братом. Он выставил меня на посмешище перед этим параноидальным ублюдком и поставил под сомнение нашу репутацию. С этого момента я хочу, чтобы все, абсолютно все наши люди, занялись выяснением, что за чертовщина творится с этой Медузой, и раз и навсегда покончили с этими кибер-террористами.

– Послушай, Данте, пожалуйста! Ты знаешь, что я никогда не спорю с твоими решениями, но умоляю тебя задуматься. Это не дело рук обычных людей. Может, сам Всевышний наконец-то решил дать передышку самым нуждающимся.

– Всевышний? Почему тогда не сам Сатана?

– Хоть кто! Какая разница! Главное, что война идёт против богатых, и, похоже, они проигрывают. А это значит, что сейчас не время становиться на их сторону. Потому что, сколько бы тебе ни заплатил этот свинья, который в информатике понимает всё, уже через несколько дней он может просто сделать так, что твои деньги исчезнут из банков.

Данте Сфорца бросил остаток своего сигара в пропасть, посмотрел, как он крутится в воздухе, и, издав тяжёлый вздох, словно признавая сомнения, сказал:

– Об этом я не подумал, и правда.

– А стоило бы. Мы всегда были традиционной организацией, занимались азартными играми, проституцией, кокаином, ну или, когда не оставалось выбора, расправами. Да, нас могли убить, но этот жалкий интернет-червь грабит всех подряд, ежедневно ломает жизни миллионам людей, не сходя с борта своей яхты и не рискуя своей шкурой. Эта современность нам только вредит.

– В самом деле, дела пошли на спад с тех пор, как в покер стали играть онлайн, оружие продавать через интернет, а проституток заказывать через сайты.

– Куда катится мир и как можно контролировать такую мразь? На одном из их сайтов ты платишь картой, и девушки устраивают шоу перед тобой по видеосвязи.

– И они красивые?..

– Есть разные, зависит от цены. Есть блондинки, брюнетки, африканки, азиатки, даже, говорят, несовершеннолетние, которые устраивают порнографические сценки и называют тебя по имени, приглашая к себе.

– Да уж, уродов хватает…

– И этот ублюдок делает всё, чтобы их становилось больше.

– Ладно. Выведи деньги из банков и спрячь в подвалах.

– А если нас ограбят?

– Лучше пусть нас ограбит хороший профессионал, чем деньги просто исчезнут. А чтобы нас ограбить, нужны грузовики, тогда как этому ублюдку достаточно щелчка пальцами.

– А что делать с Руджеро?

– Сломайте ему ногу, чтобы впредь не болтал глупостей. «Директор банка»… Ну до чего додумался, а?

Сфорца забрался в машину, достал новый Cohiba и, обрезая кончик сигара, произнёс, как если бы это была неоспоримая истина:

– Считается, что враги наших врагов должны быть нашими друзьями, так что будет разумно оставить их в покое… – Однако, закуривая сигар с нарочитой медлительностью, он, похоже, передумал: – Ладно! Пусть просто отобьют у Руджеро тот палец, который он постоянно суёт в нос, и пусть продолжает расследовать, но осторожно. Медуза уже доказала, что она очень сильна… но, может быть, ей пригодится помощь от кого-то, кому можно доверять.

– Ты думаешь, они могли бы нам доверять?

– Больше, чем политикам?

Массовая концентрация экономических ресурсов в руках немногих создаёт разрыв, который представляет серьёзную угрозу для политических и экономических систем, поскольку способствует процветанию меньшинства за счёт большинства. Поэтому для борьбы с бедностью необходимо учитывать вопрос неравенства.

Такой вывод делает доклад «Власть для элит», опубликованный организацией Intermón Oxfam.

Исследование основано на данных различных официальных учреждений и международных отчётов, которые подтверждают чрезмерную концентрацию мирового богатства в руках немногих, не говоря уже о том, что значительная часть этого богатства скрыта в офшорах.

В своём докладе, представленном на Всемирном экономическом форуме, организация призывает к принятию мер по сдерживанию неравенства и предупреждает, что «элиты узурпировали политическую власть, манипулируя правилами экономической игры, что подрывает демократию».

«Инвесторы воспользовались кризисными мерами», – утверждает отчёт, подкрепляя его данными, которые ясно показывают рост концентрации богатства с 1980 года до наших дней, а также то, как разрыв продолжает увеличиваться, несмотря на глобальный экономический кризис 2008 года. В США 1% самых богатых граждан сосредоточил в своих руках 95% прироста капитала после финансового кризиса.

Мягкое налогообложение богатых, сокращение социальных расходов или спасение банков за счёт государственных средств – примеры феномена, который становится всё более очевидным, усиливая общественное осознание роста влияния этой элиты. Опрос, проведённый в Бразилии, Индии, Южной Африке, Великобритании, Испании и США, показал, что большинство людей считают, что законы созданы в интересах богатых.

Экономический, финансовый, политический и социальный кризис во многом берёт своё начало в этих пагубных динамиках, где общественные интересы и демократические процессы оказались в заложниках у интересов узкого круга лиц.

Среди политик, разработанных в последние годы в интересах богатого меньшинства, организация перечисляет финансовую непрозрачность и дерегулирование, офшорные зоны, снижение налогов для самых состоятельных слоёв населения, а также сокращение государственных расходов на услуги и инвестиции.

В отчёте отмечается, что в Европе «огромное давление финансовых рынков привело к жёстким мерам жёсткой экономии, которые ударили по среднему и низшему классам, в то время как крупные инвесторы извлекали выгоду из государственных программ спасения».

По этой причине необходимо принять обязательства в таких областях, как офшорные зоны, сделать инвестиции компаний публичными и поддерживать прогрессивную налоговую систему, которая обяжет правительства направлять налоги на общественные услуги или инвестировать их в здравоохранение и образование.

Дэн Паркер отложил документ на стол, признавая, что такие отчёты вызывали у него дискомфорт, особенно когда, как в данный момент, он находился в окружении сверхдорогой высокотехнологичной аппаратуры, словно сошедшей с экранов научно-фантастического фильма, а также технических специалистов, которые считали себя гениями просто за то, что могли определить точное место на планете, откуда поступил телефонный звонок, едва были набраны первые три цифры кода Arc-Palace.

А поскольку в этом роскошном отеле часто останавливались важные клиенты, получавшие бесчисленные международные звонки, эти проклятые машины не переставали мигать, анализировать и даже определять не только национальность лгущего собеседника, но и из какого региона он родом.

Служба безопасности потратила миллионы на программу, которую они называли «Проникновение в Труднодоступные Цели». Она основывалась на квантовой технологии, которая, как объясняли эксперты, отличалась от классической тем, что вместо традиционной бинарной системы с нулями и единицами использовала квантовые биты, которые одновременно были и нулём, и единицей.

Специалисты объясняли ему, что в то время как обычный компьютер выполняет расчёты поочерёдно, квантовый избегает ненужных вычислений и позволяет находить ответы в разы быстрее.

По правде говоря, всё это не сильно прояснило ситуацию для Дэна, и единственное, что он понял – это то, что речь идёт о чрезвычайно сложных устройствах, которые, казалось, могли определить даже количество оргазмов, испытанных клиенткой в президентском люксе…

Он знал, что кто-то, вероятно, шпионит за ним так же, как он сам шпионил за другими, и пришёл к болезненному выводу: вскоре только самые нищие будут иметь право на личную жизнь и конфиденциальность, а по его мнению, тот, кто лишён их, сам превращается в нищего.

Размышляя об этом и о том, что он лично способствует тому, что социальное неравенство растёт с каждым днём, Дэн всерьёз задумался, не пора ли ему уйти на покой и заняться разведением лошадей.

Его размышления прервал верный Спенсер, который подошёл к его столу, протянул ему конверт и с явной тревогой в голосе сказал:

– Пришло письмо.

– Письмо? Кто, чёрт возьми, отправляет письма в наше время?

– Думаю, кто-то очень умный.

Дэн с беспокойством взглянул на конверт; на нём стоял лондонский почтовый штемпель, но не было обратного адреса. Адресат: «Оккупантам номера 412 отеля Arc-Palace».

Текст письма был коротким, но предельно ясным:

Уважаемые господа,

Мы понимаем ваше желание удостовериться в подлинности наших сообщений, поэтому все последующие уведомления вы получите этим способом, возможно, немного устаревшим, но абсолютно безопасным.

Наши новые требования предельно конкретны:

Вы должны прекратить слежку с использованием квантовой системы, иначе скоро не сможете шпионить никаким другим способом.

Банки, обманувшие клиентов с «привилегированными» акциями, вернут деньги с начисленными процентами, а также выплатят штраф в размере 500 миллионов долларов, которые пойдут на борьбу с голодом в странах третьего мира.

Политики, замешанные в коррупционных скандалах, должны быть отстранены от должностей и преданы справедливому и скорому суду.

Если эти требования не будут выполнены в течение 15 дней, вероятно, следующим городом, который останется без связи, станет Лондон.

С уважением, Медуза.

– Вот же чертовски хитрые ублюдки… – выругался Дэн.

– Я этого боялся с того момента, как принесли письмо. Проверить его на отпечатки или следы ДНК?

– Вам нравится терять время? Если они такие умные, они наверняка использовали перчатки и пинцеты. Вам лучше разобрать этот чёртов цирк и отправить этих гениев по домам – они остались без работы.

– Кто, чёрт побери, может определить, откуда отправлено письмо, если оно было опущено в обычный почтовый ящик в каком-нибудь районе любого города мира?

– Кто бы это ни был, возможно, он уже в Сингапуре.

– Проблема не в том, что он в Сингапуре, а в том, что он всё ещё может быть в Лондоне. Если они отключат связь в Лондоне, мы пропали.

Он знал, о чём говорил: Сити был стратегическим мостом между Северной Америкой и Европой, и всё, что затрагивало его, неизбежно сказывалось на Нью-Йорке и, следовательно, на всей стране.

Дэн вспомнил старую легенду о том, как в 1835 году английский профессор Роуленд Хилл остановился на обед в шотландской гостинице и увидел, как почтальон передал хозяйке письмо. Она долго его разглядывала, а затем отказалась платить за доставку, попросив вернуть письмо отправителю.

Услышав это, Хилл заплатил за письмо, чтобы женщина могла получить новости от своей семьи. Однако, приняв его, она спокойно отложила в сторону и вскоре сказала:

– Благодарю вас за заботу, сэр. Я бедна, но не настолько. В письме нет ни единого слова. Мы с семьёй договорились: если все пишут адрес разными почерками, значит, у нас всё в порядке. Так мы сообщаем друг другу новости, не тратя ни пенни.

Так, благодаря шотландской бережливости, у Хилла появилась идея создания почтовой марки, которая спустя почти два века оставалась столь же полезной.

Обычный лист бумаги, конверт и марка стоимостью в пару долларов победили передовые технологии.

– Как бы умны ни были созданные нами машины, всегда найдётся человек, который окажется умнее.

– Что вы сказали, сэр?

Дэн задумался о силе традиционных методов и с усмешкой обратился к своему помощнику:

– У нас есть кто-то, кто умеет делать что-то большее, чем просто разговаривать по телефону или нажимать кнопки?

– Жюль Каррьер.

– Пусть использует время, пока Виллар сидит в баре, и обыщет его студию. Не сдвигая ни одного листа бумаги. Если я правильно понимаю людей, этот бедняга, очарованный загадочной женщиной, наверняка не удержался и нарисовал её портрет.

– Думаете, он это сделал?

– Каррьер всегда выполнял свою работу безупречно.

– Тогда удивительно, что он всё ещё работает на нас.

Жюль Каррьер был, безусловно, настоящим профессионалом старой школы, который всегда выполнял свою работу безупречно. Осознав, что архитектор оказался человеком настолько педантичным, что быстро заметит, если кто-то рылся в его бумагах, он решил их не трогать.

Он знал, что этот человек был существом привычек, и подумал, что если кто-то всю жизнь чертил на одном и том же столе, вряд ли он станет делать это в другом месте.

Поэтому единственное, что он сделал, – это спрятал среди книг небольшую камеру с высоким разрешением, которая была направлена прямо на чертёжный стол и должна была записывать час за часом, день за днём, пока в этом пространстве не появится женское лицо, предположительно стоящее за кулисами опасной террористической организации.

Глава пятнадцатая

Правда, что в единстве сила, но когда объединяются коррумпированные политики, общество не становится сильнее, а со временем лишь слабеет. Похоже, что нынешняя цель политиков – добиться, чтобы каждый гражданин оказался в долгу перед государством, поскольку так им проще его контролировать, чем сажать в тюрьму. Обременяя долгами, они не только получают проценты, но и избавляют себя от необходимости заботиться о нем и кормить его. Если он становится нищим, единственной статьей расходов для государства (если, конечно, оно не решит передать его науке) будет захоронение в общей могиле в дешёвом фанерном гробу, что обходится куда дешевле, чем содержание заключенного в течение трёх дней.

– Что ты пишешь?

– Книгу.

– Ты писатель?

– Пытаюсь, хотя без особого успеха. Иногда мне удаётся связать воедино несколько идей, но они рассыпаны, как кирпичи, а у меня нет таланта создать цемент, который их соединит в здание.

– Но ты хочешь написать книгу или роман?

– В чем, по-твоему, разница?

– Набор разрозненных идей может стать хорошей книгой, но роман без идей всегда будет плохим, сколько бы «цемента» ты ни использовал.

– Не знал, что ты разбираешься в литературе.

– И не разбираюсь, но годы в больнице научили меня читать и различать нюансы. Говорят, что одна хорошая картинка стоит тысячи слов, но, на мой взгляд, одна хорошая мысль стоит тысячи картинок.

Особенно когда знаешь, что твое время подходит к концу.

– А если бы оно не подходило? Если правда, что у меня есть дар, который не только снимает боль, но и исцеляет?

– Это самое жестокое, что я слышал за долгие годы.

– Я не хотела быть жестокой.

– Знаю. Но давать надежду отчаявшемуся, зная, что у него её нет, – несправедливо и жестоко.

– Послушай меня, девочка, – сказал он, – я начинаю видеть в тебе ту дочь, которую, возможно, хотел бы иметь, но так и не попытался завести. В последнее время со мной произошло столько необъяснимых вещей, что я готов поверить даже в невозможное. И ты не первый неизлечимо больной, который ускользает из лап проклятой смерти, потому что ничто не предопределено окончательно.

Она резко сняла парик, бросила его на стол и постучала пальцем по лбу:

– Это предопределено! И запечатано!

Он посмотрел на неё так, будто видел впервые, глубоко вдохнул и, словно преодолевая огромное усилие, сказал:

– Ты смотрела на себя в зеркало?

– Ты же знаешь, что я этого не делаю.

– А следовало бы.

– Почему?

– Потому что у тебя снова растут волосы.

За свою жизнь он получил множество ударов, настолько, что никто не понимал, как он их выносил, но этот был самым неожиданным. Он замер, потерял дар речи и чуть не упал со стула. Затем он провел рукой по голове, нащупал едва заметный пушок на своей некогда гладкой, лысой коже, и наконец выдавил из себя хриплый всхлип:

– Этого не может быть!

– Я вижу это.

– Кто-то сделал это… Я не понимаю, почему выбрали такого незначительного человека, как я, но я не могу больше закрывать глаза на реальность. Я понятия не имею, кто я, что делаю, кем стану или что способен сделать, но вот он я.

Они были вдвоем с тех пор, как три дня назад Клаудия уехала в Лондон «отправить несколько писем». Время они проводили, разговаривая, читая, убираясь, красили стены, готовили и ели до отвала. Кристина даже пыталась научить его плавать, но с первого же момента стало ясно, что это обречённое занятие: он был похож скорее на оловянного солдатика, который тут же уходил ко дну. Единственный способ ему выбраться – отчаянно хвататься за лестницу или лодку.

Каждый раз, когда он выныривал, судорожно хватая ртом воздух и пуская фонтан воды, глаза у него были расширены от ужаса. Видя это, утки раздражённо хлопали крыльями, как будто упрекали его за неуклюжесть, ведь на суше они выглядели куда грациознее, чем он в воде.

Кристине казалось немыслимым, что такой образованный и утонченный человек не умеет плавать. Ответ его её поразил.

– Один из самых образованных и утонченных людей, которых я знаю, тоже не умеет плавать.

– Кто?

– Далай-лама.

– Откуда ты знаешь?

– А кто бы его учил в самом сердце Гималаев?

– Но он ведь много путешествовал.

– Почти всегда на самолёте.

Им нравились такие разговоры, нередко переходящие в абсурд, потому что их жизни были полны абсурда, а сам мир, казалось, становился всё более безумным.

В некоторых странах мобильных телефонов уже было больше, чем людей, и многие проверяли их каждые три минуты, словно искали в них ответы на тревоги, защиту от страхов или утешение в одиночестве. Люди изолировались от мира, уткнувшись в маленькие экраны и клацая по клавишам, а потом, почувствовав себя одинокими, пытались выбраться из этого одиночества с помощью телефона, попадая в тот же капкан.

Потеряв мобильник, они теряли часть своей личности, ведь в нем хранились банковские пароли, документы, воспоминания, даже интимные фото. Эта часть их жизни оказывалась в руках преступников, знающих, как использовать столь ценную информацию.

Раньше, чтобы украсть важные данные, воры рисковали, пробирались в дома, вскрывали сейфы. Теперь же миллионы людей сами носили их в карманах, делая добычу доступной для карманников.

Чем совершеннее были мобильные телефоны, тем больше сжимались жизни их владельцев, облегчая работу тем, кто хотел их лишить всего. Они выходили на улицу, держа в руках свою память и душу.

А потом, как всегда, было поздно: оставались только сожаления и слезы.

Кристина не пользовалась мобильным телефоном, и её объяснение было до боли логичным:

– Мне некого набирать.

– Друзья?

– И что бы я им сказала? «Привет, дорогой, моя сестра умерла в прошлом месяце, а я уже на финишной прямой»?

Когда ты в такой ситуации, лучше держаться подальше от друзей, чтобы не причинять им боль и не вызывать жалость.

Если есть что-то хуже смерти, так это когда на тебя смотрят как на умирающую.

– В первый день ты так себя не вела.

– Потому что тогда ты не был моим другом, а всего лишь человеком, который лжет.

– Странное создание!

– Да уж, а ты не лучше…

Эта странная манера говорить и вести себя изменилась, как только они заметили, что у нее начали расти волосы – словно даже такая слабая надежда на жизнь стала переломным моментом между прошлым, настоящим и будущим.

– Может, это свет в конце тоннеля.

– Или, возможно, фары поезда, который мчится прямо на меня… Но если так, то пусть уже приезжает скорее.

– Давай договоримся: если ты с этого момента будешь говорить и вести себя так, будто тебе предстоит прожить еще лет семьдесят, то когда-нибудь я расскажу тебе, кто я и почему здесь.

– Когда?

– Когда-нибудь…

– Такой ответ мне не подходит, я могу прождать полвека. Назови точную дату.

– Через месяц.

Гастон Виллар, как обычно, работал, как обычно, выходил из дома, шел в привычный бар, садился на привычный табурет, и хозяин заведения ставил перед ним привычный бокал коньяка, но в этот раз добавил к нему письмо с лондонским штемпелем.

– Только что пришло для тебя, без обратного адреса.

Его удивило, что внутри были две купюры по пятьсот евро и короткая записка:

"Сожалею о своем поведении.

Прошу прощения и надеюсь компенсировать тебе расходы.

Целую и спасибо.

Сара."

– Черт побери!

– Плохие новости?

– Не уверен.

– Тысяча евро от анонимного благодетеля не могут быть плохими новостями. Хотел бы я получать такие «плохие» новости каждый день!

– Ты не понимаешь.

– Да мне и не надо. Если тебе не нужны деньги, я с радостью избавлю тебя от них. Какой бы у меня был уикенд!

– С Монник? Эта пиявка разорит тебя.

– Не совсем кровь она сосет… И уж лучше меня разорит женщина, чем налоговая. Кстати, будь осторожен – полиция интересовалась элегантной брюнеткой в белом платье и синей шляпе, которая пару недель назад провела с тобой пару часов за тем столиком.

– И что ты им сказал?

– Что, кажется, припоминаю элегантную брюнетку в белом платье и синей шляпе. То есть обычную клиентку-«непостоянную», из тех, кто портит жизнь моим постоянным клиентам, потому что либо элитная проститутка, либо неудовлетворенная жена в поисках мимолетного романа.

– Буду признателен, если больше ничего не добавишь.

– Даже если бы захотел, не смог бы. Но я вижу все, что происходит на улице, и, не знаю почему, кажется, за тобой следят. Может, твоя подружка – еще одна любовница президента.

– Чушь!

– Чушь? По слухам, Олланд, сам по себе невзрачный, собирает их как марки.

Гастон Виллар недовольно цокнул языком, убрал деньги, насладился своим привычным отличным коньяком, заказал еще один бокал, как делал почти всегда, а потом, не торопясь, отправился домой.

Он сел за рабочий стол, как обычно, и начал по памяти рисовать женский профиль, вкладывая в это всю свою привычную сосредоточенность. Затем пошел в ванную, но вернувшись, вопреки своей привычке, не разорвал рисунок, а поджег его и бросил пепел в корзину.

Тем не менее, несмотря на предосторожность, через несколько минут Дэн Паркер уже мог рассматривать на экране своего компьютера четкие изображения, полученные с камеры, установленной старательным Жюлем Каррьером.

– Что скажете, Спенсер?

– Что это чрезвычайно привлекательная женщина, сэр. Не удивительно, что Виллар хотел переспать с ней в «Арк-Паласе», несмотря на цену.

– А вы бы тоже хотели?

– Я женат.

– Тем более, дорогой мой, тем более. Но сейчас не время обсуждать границы вашей верности, а пора решать крупнейшую проблему, с которой мы когда-либо сталкивались. Я хочу, чтобы все наши партнерские полицейские службы сверили этот портрет со своими архивами. Пусть проверят его по документам, паспортам, газетным статьям – по всему, что угодно, но пусть найдут эту «Сару», даже если ей пришлось зарыться в землю.

Полтора часа спустя заместитель министра, безупречно одетый в темно-синий костюм, белоснежную рубашку и полосатый галстук, передал черную кожаную папку своему коллеге по университету, который теперь больше действовал как министр, чем как бывший однокурсник, и сказал тоном, который должен был звучать сдержанно и уважительно, но прозвучал фальшиво:

– Дэн Паркер отправил этот портрет, умоляя нас выяснить, кто эта женщина.

Министр, который чувствовал себя гораздо увереннее на своем посту с тех пор, как проблема с коммуникациями приобрела международный масштаб, без спешки открыл папку и внимательно посмотрел на тщательно нарисованное изображение женщины лет сорока, поразительной красоты.

– Вот так сюрприз! Значит, по мнению Паркера, это и есть «Сара»?

– Он так сказал.

– И что ты думаешь?

– Несомненно, это она.

– Очевидно.

Министр поднял телефон, приказал немедленно соединить его с Дэном Паркером, который, как сообщалось, находился в своем офисе в Париже, и как только услышал его голос, спросил:

– Добрый день, Паркер. Вы уверены, что это та женщина, которую вы ищете?

– Уверен.

– Вот так номер! Тогда у нас действительно серьезная проблема.

– Почему? Вы ее знаете?

– Лично – нет.

– Но вы знаете, кто она?

– Конечно! Это самая настоящая Сара.

– Какая Сара?

– Сара Монтель, самая знаменитая актриса испанского кино.

– Вы хотите сказать, что это известная личность?

– Еще бы! Национальный символ, к сожалению, скончавшийся несколько лет назад.

– Вы издеваетесь?

– Если кто и издевается над вами, то это не я, Паркер, можете быть уверены. Сара Монтель была одной из самых красивых женщин, которых знала Испания. Правда, этот портрет соответствует ее поздним фильмам. Конечно, она уже не была ослепительной звездой «Фиалочницы», но все еще обладала неотразимым обаянием. Я был в восторге от нее!

Дэн Паркер повесил трубку, выругался, набрал другой номер и, стиснув зубы, произнес:

– Это был грязный трюк.

– Грязный трюк – это поставить камеру в моем кабинете. С кем, по-вашему, вы имеете дело?

– Вы знаете, что я могу заставить вас нарисовать этот портрет.

– Я скорее разобью руку о стену. Признайте реальность, Паркер: это дело вам не по зубам. Впрочем, оно не по зубам никому, потому что не имеет ни логики, ни научного объяснения.

– И поэтому мы позволим им выйти сухими из воды?

– «Их» становится все больше, Паркер. Включая вас самого.

Все более разъяренный Дэн Паркер положил на стол свой сверхсовременный мобильный телефон – одну из немногих моделей, зашифрованных таким образом, что, по идее, никто не мог его прослушать. Он уставился на него так, будто перед ним была ядовитая гадина, готовая в любую секунду прыгнуть ему в лицо и впрыснуть смертельный яд прямо в глаз.

Этот чертов упрямый архитектор был прав: дело вышло за рамки его возможностей, потому что не имело под собой ни рациональной, ни научной основы. А ведь его назначили на столь ответственную должность именно потому, что он обладал аналитическим складом ума и, по идее, умел использовать научные ресурсы.

По идее!

Реальность же показывала, что он ошибался раз за разом, и его беспокоило даже не это, а мысль о том, что, возможно, он совершает эти ошибки бессознательно, намеренно.

Всю свою жизнь, начиная с того далекого дня, когда он поступил в армию и там «открыли его выдающиеся способности к определенному типу спецопераций», он служил на благо своей страны. Но с годами все чаще задумывался: а не на благо ли горстки избранных он работал на самом деле? Причем далеко не всегда это были американцы.

А вот многие из погибших действительно были американцами. Но мертвым было уже все равно, принесли ли их жертвы кому-то выгоду или нет.

Он мысленно пробежался по бесконечному списку «спецопераций», в которых участвовал или которые санкционировал. Среди них были и войны, и революции, оставившие за собой горький шлейф из тысяч трупов. И вновь, в который раз, он пришел к той же горькой истине: менялись лишь декорации и актеры, а вот спектакль и владельцы театра, снимающие прибыль с кассы, оставались прежними.

Глава шестнадцатая

Несмотря на утверждения оскорбленного Данте Сфорцы, Сидни Милиус не был ублюдком, но он действительно превратился почти в параноика, так как вечно жил в страхе перед теми, кто требовал его голову, и у них было немало причин на это. Ведь, не поднимая оружия и не приказывая убивать, он причинил больше вреда, чем большинство великих преступников в истории.

И он, и один огромный жирный немец, обосновавшийся в Новой Зеландии, стали баснословно богатыми, лишая прав музыкантов, певцов, писателей, драматургов, сценаристов, кинопродюсеров и всевозможных творцов, обходя законы и пользуясь аморальностью миллионов интернет-пользователей, которые считали, что если им что-то предлагают бесплатно или за копейки, они должны это взять, даже зная, что это украденное.

Сидни Милиус еще в юности осознал, что люди по своей природе хищники, и что тот, кто предоставит им возможность безнаказанно грабить, всегда заручится их поддержкой.

Это раннее открытие принесло ему огромные прибыли, особенно потому, что он обладал хитростью, позволяющей убедить интернет-пользователей в том, что их действия не были незаконными. А что может быть проще, чем заглушить совесть тех, кто не хочет ее слушать?

Почти двадцать процентов своих доходов он тратил на содержание армии «юридических консультантов», специализирующихся на всевозможных незаконных махинациях. Благодаря этому его компании почти нигде не платили налоги, хотя так или иначе обирали практически все страны.

Его великолепная яхта Milius@.com была зарегистрирована под флагом Либерии, а его подставные лица много лет назад добились того, чтобы коррумпированное правительство одной страны назначило его «передвижным послом». Хотя это правительство уже пало, а тот самый президент оказался в тюрьме, это абсурдное назначение до сих пор не было отменено.

В очередной раз деньги творили чудеса, вызывая зависть даже у святых чудотворцев. Благодаря этому Milius@.com считалась своеобразной «ничейной территорией», несмотря на то, что единственная «земля» на борту – это клумбы с двадцатью кустами роз.

Его юридический статус был настолько запутанным, сложным, громоздким и бессмысленным, что у любого, кто пытался разобраться в отдельных параграфах, начиналась паника. В результате власти предпочитали следовать мудрой тактике братьев Маркс, столкнувшихся с тем самым знаменитым документом, где «договаривающаяся сторона первой части равна договаривающейся стороне третьей части, которая, в свою очередь, равна договаривающейся стороне…».

Таким образом, благодаря юридическим ловушкам, столь же сложным, как хитросплетения его социальных сетей, он мог спокойно жить на своей яхте, пришвартованной в порту Монте-Карло, среди других роскошных судов, некоторые из которых принадлежали миллиардерам, даже честно заработавшим свои состояния.

Небольшой группе «порядочных богачей» не нравилось соседство с таким сомнительным типом, но остальные были благодарны за постоянное присутствие двадцати угрюмых «охранников», отпугивающих нежелательных гостей.

Жизнь Сидни Милиуса, который редко покидал борт своей яхты, была относительно спокойной и даже райской – до того дня, когда абсурдный «Манифест», подписанный неким глупцом под псевдонимом «Медуза», вынудил испуганные правительства нарушить установленные правила и в одночасье перекрыть золотые потоки, в которых он привык купаться.

Гнев, разочарование и бессилие захлестнули его.

Ни закон, за который пытались ухватиться его легионы юристов, ни безжалостный мафиози Данте Сфорца, не смогли вернуть ему путь к славным временам, когда каждый вечер он усаживался за свой стол и с почти религиозным трепетом анализировал впечатляющий рост своих доходов.

Из прибылей в миллионы он за короткий срок оказался в долгах на миллионы, ведь его сотрудники продолжали требовать зарплату, а если бы он не поддерживал всю свою сложную структуру, она бы рухнула, оставив его на милость всех, кто ждал сладкого момента для мести.

Одна из главных проблем работы с коррупционерами заключалась в том, что они переставали быть таковыми, когда их переставали подкупать. В тот день, когда они не получали привычный конверт с наличными, их бывший «благодетель» оставался с голой задницей.

Несколько дней назад СМИ с ядовитым сарказмом намекнули, что полицейские всего мира якобы разыскивали испанскую актрису, которая уже давно скончалась, по ошибке приняв ее за главаря группы «Медуза».

Эта нелепая ошибка лишь доказывала, что спецслужбы ни одной страны не имеют ни малейшего представления, кого на самом деле ищут.

Эта новость, непосредственно связанная с кино, похоже, и подтолкнула Сидни Милиуса, заядлого киномана, принять неожиданное и эксцентричное решение, вдохновленное фильмом с Гленном Фордом, римейк которого с Мелом Гибсоном произвел на него огромное впечатление.

В том фильме богатый бизнесмен, у которого похитили сына, отказывался платить выкуп и вместо этого предлагал огромную сумму тому, кто доставит ему преступника живым или мертвым.

Для Сидни Милиуса его «сеть» была гораздо ценнее любого ребенка, тем более что у него их не было. Поэтому, не раздумывая о возможных последствиях, он решил подражать Гленну Форду и Мелу Гибсону, заявив на весь мир, что любой, кто предоставит ему достоверную информацию о группе «Медуза», получит награду в двести миллионов долларов «без налогов».

Он сделал это, не посоветовавшись даже с собственной подушкой, и первыми, кто схватился за голову, были его советники. Они тут же предупредили его, что этот безумный поступок повлечет за собой катастрофические последствия.

– Последнее, что вам следует делать в вашей ситуации, – это привлекать к себе внимание. Теперь все правительства возьмут вас на мушку, потому что, бросая вызов тем, у кого столько власти, вы ставите их под угрозу.

– И какая мне разница до этих правительств, если я теряю все? Если я паду, они падут вместе со мной, ведь очевидно, что, несмотря на все свои ресурсы, они не смогли защитить своих граждан.

Действительно, в этом случае, как и во многих других, правительства не смогли защитить своих граждан. Тем не менее, представитель Кризисного комитета в Брюсселе поспешил заявить, что они не одобряют действия господина Милиуса, и настоятельно призвал его немедленно отозвать свое абсурдное, неуместное и театральное предложение.

Его ответ был достойным его характера:

– Оно не театральное, а кинематографическое.

Комментарий Дэна Паркера был столь же лаконичен:

– Пусть ему пустят пулю в лоб.

– Тысячи добровольцев были бы рады сделать это, сэр, но нападение на его яхту в Монте-Карло создаст для нас логистические и дипломатические проблемы.

– Именно для этого мы и тренируем спецназ.

– Как вы сами не раз говорили, это «специальные силы». А как вы также говорили, здесь дело не в силе, а в интеллекте.

– Ну, в таком случае, мы пропали.

–Не стоит отчаиваться. Нам следует просить монакские власти заставить этот проклятый корабль покинуть их воды и призвать соседние страны не позволять ему входить в их территориальные воды. Таким образом, как только он окажется в открытом море, мы его нейтрализуем.

—Начинайте оформление.

—Это займет некоторое время, потому что если монакские власти действуют слишком поспешно, они произведут жалкое впечатление, словно боятся возможных репрессий со стороны Медузы.

—Ну, они должны не бояться, а паниковать, но это их дело. Вы просто подайте запрос, потому что в этом случае я умываю руки.

Всегда эффективный Спенсер поспешно покинул кабинет, оставив своего начальника в смятении и унынии.

К его бесчисленным проблемам добавилась еще одна: необходимость остановить безумца, который не придумал ничего лучше, чем спровоцировать тех, кто держал их за горло, раздавая крошки от пирога кому-то, кто был готов проглотить его целиком.

–Идиот, идиот, идиот… Ты просто кусок идиота.

Он в который раз посмотрел на портрет, который, по-видимому, принадлежал давно умершей испанской актрисе, и без малейшего смущения добавил:

—И учти, тебе это говорит тот, кто сам доказал, что он настоящий идиот.

Он чувствовал слабость. Не ярость и не возмущение, а лишь непреодолимую усталость человека, который после долгой борьбы опускает руки, принимая неизбежное поражение.

***

–Где Кристина…?

—В клинике.

—Ей стало хуже?

—Наоборот, лучше, волосы начали расти, и она пошла сдавать анализы.

Клаудия застыла, глядя на мужа с недоверием, которая уже стала для нее привычной, поскольку каждый раз, когда они встречались, он умудрялся ее удивить.

–Почему ты не пошел с ней?

—Потому что тогда бы никто не смог сдать анализы. Ни она, ни кто-либо еще. Представь, какой хаос начался бы, если бы я там появился!

—Верно… Всё становится настолько запутанным, что я иногда не знаю, где у меня голова. Ты сможешь ее вылечить?

—И что ты хочешь от меня услышать? Если ты, наблюдая за этим со стороны, в замешательстве, попробуй представить, как чувствую себя я, когда просыпаюсь и не уверен даже в том, кто я такой. Дом снова наполнился этими неосязаемыми существами, которые, кажется, чего-то ждут от меня, но я понятия не имею, чего именно. Я пытаюсь сохранять спокойствие, но иногда напряжение становится настолько невыносимым, что я боюсь, как бы мой мозг не превратился в желе.

—Ты не можешь позволить себе сломаться: слишком многие начинают верить, что будущее не такое пугающее, как они думали. И мне этого достаточно.

—Рада за тебя. И за них. Но ты должна понять, что я с каждым днем все мрачнее смотрю на свое будущее, потому что безумие – это всегда худший из вариантов.

—Ты не должен путать безумие с необъяснимым. Если бы наших прадедов посадили перед телевизором и показали, как ракета взлетает на Луну, они бы решили, что сошли с ума, потому что столкнулись бы с тем, чего не могут понять. Возможно, через сто лет то, что происходит с тобой, будет считаться чем-то обычным.

—"После смерти осла – овес впрок". Я хочу быть нормальным сейчас. Хотя, надо признать, утешать у тебя получается.

—Не думаю, что это из-за практики. Насколько я помню, мне никогда не приходилось никого утешать.

—Разве только твою мать, когда умер твой отец.

—Шутишь? Мне пришлось просить ее перестать танцевать, потому что этот ублюдок бросил нас, когда я родился.

—Ты мне этого не рассказывала.

—Наверное, из-за стыда. Думаю, ребенок может чувствовать себя виноватым в том, что его бросили родители, если воображает, что кровная связь оказалась недостаточно сильной, чтобы удержать их.

—Я никогда об этом не думал.

—А тебе, похоже, очень скоро придется об этом задуматься.

—Что ты имеешь в виду?

—Догадайся.

—Да ладно!

—Стоило сказать раньше.

Эта неожиданная и чудесная новость, казалось, отогнала неприятных гостей, которые наводнили дом.

Они всегда были слишком независимыми, не сказать эгоистичными, каждый погруженный в свой собственный мир. Делили постель, дом, машину, знания, но не детей, которые связали бы их навечно.

С их точки зрения, дети были звеньями цепи: одни золотыми, которыми гордятся, другие свинцовыми, затрудняющими жизнь. Но теперь, когда они наконец осознали, что счастливо прикованы друг к другу, новое звено этой цепи казалось лишь укрепляющим их союз.

Они обнялись и поцеловались в абсолютном блаженстве, хотя оба понимали, что ребенок сейчас только усложнит ситуацию.

Пятидесятилетний мужчина, который не мог появляться на публике без риска вызвать катастрофу, и беременная сорокалетняя женщина не выглядели идеальной парой, способной повести человечество к справедливому будущему.

–Пора возвращаться домой. Стать мамой в твоем возрасте…

—Что за черт с моим возрастом?

—Он идеален, чтобы быть женой, любовницей или спутницей жизни такого мужчины, как я, но беременной тебе нужно больше покоя и заботы, чем женщине, у которой уже были дети. Может, это наш последний шанс, и мы должны его беречь.

—Ты правда рад?

—Очень. Клянусь, до рождения ребенка все остальное не имеет значения. Мир не станет ни лучше, ни хуже за девять месяцев.

—Возможно, да, а возможно, и нет. Но перед тем, как уйти – временно или навсегда – у нас есть еще одно дело.

Она достала из сумки газету и ткнула пальцем в фотографию Сидни Милиуса, который нагло смотрел в камеру с палубы своего роскошного яхты:

–Этот самодовольный тип усомнился в нашей честности. Если мы исчезнем, все решат, что мы приняли его предложение, и всё, чего мы добились, пойдет прахом. Мы не можем подвести тех, кто начинает надеяться.

–И что ты собираешься делать?

—Доказать ему и всем остальным, что мы настроены серьезно.

Они припарковались у стадиона в Монако, всего в нескольких сотнях метров от границы. Взявшись за руки, как обычные туристы, очарованные роскошной жизнью богачей, они двинулись к порту Монте-Карло, где среди сотен гигантских яхт стоял великолепный Milius@.com.

Это была незабываемая ночь.

Глава семнадцатая

– Были жертвы?

– Смертельных – нет, но больницы переполнены из-за приступов истерии, рвоты и диареи.

– Есть какие-нибудь зацепки?

– Что именно?

– Откуда мне знать, Спенсер? Никто ничего странного не заметил?

– Все видели странности, потому что люди выбегали из своих домов, ругаясь и проклиная, а десятки яхт теперь придется отбуксировать на верфи, чтобы полностью переделать – ведь они работали на самой современной технике.

– Вот это катастрофа…

– И не говорите! Всего за восемь часов стоимость недвижимости на Лазурном берегу рухнула, потому что никто не захочет жить в месте, где нет телевидения, мобильной связи или интернета.

– Действительно, роскошь перестает быть роскошью, когда становится неудобной.

– Созывать Кризисный комитет?

– Лучше экзорциста.

– Вы серьезно?

– Еще как серьезно! Я не хотел к ним обращаться, но очевидно, что нам нужны экзорцисты, ведьмы, шаманы, колдуны, медиумы, маги, искатели воды или любой чертов ублюдок, который хоть что-то понимает в том, как бороться с этими подлецами, которые нас дурачат.

– Поискать в телефонном справочнике?

– Ищи где хочешь, но ищи. Где, черт возьми, Сидни Милиус? Я знал, что он нам создаст проблемы.

– Он исчез.

– Найдите его.

– Как?

– Откуда мне знать…?!

– Сейчас у нас нет электронных средств для этого, но, возможно, полицейские собаки смогут взять след.

– Используйте полицейских собак, команчских следопытов или африканских охотников, но найдите его, потому что если удастся его посадить, возможно, все вернется на свои места и этот чертов вирус исчезнет.

– Простите, что настаиваю, сэр, но, боюсь, этого уже никто не сможет сделать. На мой взгляд, если вирус «Детройт» активирован, то даже сама «Медуза» его не остановит.

Оставшись в одиночестве, Дэн Паркер достал из ящика отчет, в котором говорилось, что один процент его сограждан извлек выгоду почти из ста процентов колоссальных доходов последнего большого кризиса. Долго размышляя, он включил компьютер, чтобы связаться по видеосвязи с тем, кому предпочел бы никогда не звонить.

Как только тот появился на экране, Паркер сразу перешел к делу:

– Простите, что беспокою вас, сэр, но после катастрофы на Лазурном берегу, думаю, пришло время попросить вас заменить меня.

– Как вы можете просить об этом, Паркер? Вы понимаете, какие неприятности мне это принесет?

– Понимаю, сэр, но мне надоела игра, в которой нет ни логики, ни шансов на победу.

– Я всегда считал вас лучшим.

– В данной ситуации быть лучшим недостаточно. Я больше не верю в свою работу, потому что, когда вы меня выбрали, я поклялся защищать интересы нации, а нация – это не только Уолл-стрит.

– Это очень жесткое заявление.

– Правда жестока, сэр, и если бы я ее не сказал, то предал бы оказанное мне доверие. Вы лучше всех знаете, ведь сталкиваетесь с этим ежедневно, что эти люди с Уолл-стрит манипулируют демократией и их жадность не знает границ. Я сделал много вещей, о которых сожалею, и на моей совести достаточно крови, но сейчас речь идет не о нескольких трупах, а о спасении миллионов людей от страданий, которые порой хуже смерти.

Наступила долгая пауза. Паркер решил не нарушать ее, понимая, что тот, кто смотрит на него с экрана, сталкивается с проблемой, с которой не хочет сталкиваться. Он ждал один-единственный вопрос, который предвидел:

– Что вы мне посоветуете?

– Признать, что некоторые требования из этого проклятого манифеста справедливы и что существуют границы, которые не должны были быть пересечены.

– Это равносильно поражению.

– Это не было бы нашим поражением, сэр. Быть первыми, кто признает справедливость, – это не слабость, а величие.

– Не надо мне тут высокопарного патриотизма, Паркер. Меня разорвут на куски!

– Ваша обязанность – позволить им это сделать, если это спасет миллионы ваших сограждан. Для этого вас и выбрали. И запомните: если мы не предложим своего рода перемирие без взаимных нападок, мы рискуем спровоцировать катастрофу.

Мы – великая страна, способная адаптироваться к новым правилам игры, но недостаточно великая, чтобы пережить катастрофу.

– Все настолько плохо?

– Хуже. Эти люди обладают абсолютной властью, но пока не научились ее контролировать, так что если мы договоримся с ними, откатимся на двадцать лет назад, а если не договоримся – на двести.

– И что тогда делать с нашей оборонной промышленностью?

– Перепрофилировать.

– Во что?

– Я не тот, кто должен это решать. Но если во время Второй мировой войны мы смогли превратить автомобильные и тракторные заводы в танковые и артиллерийские, то в мирное время должны уметь сделать обратное.

– Начинаю думать, что вы зря потратили свой талант, Паркер. Вы могли бы стать коварным политиком-демагогом.

– Слишком большая конкуренция.

– Тогда, может, телевизионным проповедником, собирающим толпы.

– Я не религиозен, а значит, считаю, что только те, кто не верит ни в каких богов, смогут исправить этот мир, главная проблема которого в том, что слишком многие верили в слишком многих богов.

– В таком случае, раз уж я религиозен, очевидно, что не мне спасать мир. Но сделаю, что смогу. Кстати, что стало с идиотом, который спровоцировал весь этот хаос, бросив вызов террористам?

– Сидни Милиус? Он исчез.

– Как это исчез?

– Он очень ловкий тип, и, поняв, какого масштаба катастрофу устроил, просто растворился.

– Ну что ж, Паркер, мне жаль вас разочаровывать, но это дает мне прекрасный повод не рассматривать вашу отставку. Когда найдете его, тогда и просите снова.

– Но, сэр…!

– Никаких «но»!

***

В первые минуты их странной «прогулки» они не могли избавиться от чувства дискомфорта и почти невыносимого жжения – или, возможно, страха – в желудке, осознавая, что виновны в социальном, а главное, экономическом апокалипсисе, который порождали своим присутствием. Их подавленное настроение только ухудшалось, пока они не остановились перед роскошной витриной, в которой среди двадцати элитных моделей особенно выделялись впечатляющий Greubel Forsey Tourbillon стоимостью семьсот тысяч евро и Richard Mille, приближающийся по цене к полумиллиону.

Они застыли на месте, словно их пригвоздили к тротуару, почти не в силах поверить в увиденное – предметы, выставленные на всеобщее обозрение, не вызывали ни малейшего возмущения у прохожих.

Семьсот тысяч евро – это сумма, которую они получили бы за перевод ста книг на любой из шести языков, освоение которых потребовало от них стольких усилий, или зарплата рабочего, вкалывающего по восемь часов в день более тысячи месяцев, то есть восемьдесят три года.

Миллионы людей могли бы спастись от отчаяния, нищеты или смерти благодаря двадцати часам, столь нагло выставленным в этой омерзительной витрине. Именно эти несколько минут наблюдения за тем, как глупость и высокомерие доведены до крайности, окончательно убедили их продолжать борьбу за восстановление баланса справедливости.

Они понимали, что людям может хотеться иметь дом побольше, яхту поудобнее или автомобиль побыстрее, но часы не могут быть ни больше, ни удобнее, ни быстрее – ведь если они идут быстрее, то перестают быть часами и превращаются в кардиостимулятор.

В часах за десять евро ровно столько же минут и секунд, сколько в часах за семьсот тысяч, а значит, логично предположить, что оставшиеся шестьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто евро платятся исключительно за непомерную эгоцентричность.

Покупатели таких вещей напоминали детей, играющих в «куклы»: они задирали рукав рубашки и демонстративно клали руку на стол так, чтобы окружающие могли увидеть дорогие часы и убедиться в их статусе «стильного человека», а значит, их превосходстве над остальными смертными.

Клаудия вспоминала, как много лет назад одна её подруга призналась:

«Я только что послала к черту своего парня, потому что у него красный кабриолет и золотые часы, и я пришла к горькому выводу: большинство мужчин, у которых есть красный кабриолет и золотые часы, имеют только красный кабриолет и золотые часы – вещи, которые даже не пригодны для мастурбации».

Но даже золотые часы казались им сравнительно «скромными» на фоне безудержного хвастовства, которое, на их взгляд, не имело оправдания и было воплощено в этой отвратительной витрине.

После нескольких минут молчаливого созерцания Клаудия заметила:

– Подозреваю, что здесь придется открыть магазин тканей, потому что вряд ли они еще когда-нибудь продадут часы за семьсот тысяч евро.

Они неторопливо вернулись, переночевали на том же холме, откуда открывался вид на море, которое теперь казалось другим, словно стало чище, а воздух менее загрязнённым. После завтрака они отцепили трейлер, и Клаудия отправилась в ближайший город, чтобы узнать из газет, радио и телевидения, каковы были последствия их «спокойной прогулки».

И эти последствия оказались гораздо более разрушительными, чем они могли себе представить: высокозащищенные сейфы большинства банков в этом районе были заблокированы.

Коды доступа аннулировались, и огромные суммы денег, драгоценности, произведения искусства, а главное – важнейшие документы, оставались под землёй, пока динамит, автоген или взломщики не извлекут их наружу – на свет, которого многие владельцы предпочли бы избежать.

Любопытно, но некоторые из самых богатых людей мира в тот момент не имели ни наличных, ни работающих кредитных карт, а самолёты, поезда и вертолёты оказались обездвижены из-за отказа их электронных систем.

Начался хаотичный исход по автомобильным дорогам, нарушавший всю логику массовых миграций, известных истории.

Со времён, когда Моисей вывел евреев из Египта, все массовые исходы всегда преследовали одну цель: спастись от рабства, голода и бедности в поисках лучшей жизни.

Но те, кто эмигрировал сейчас, бежали не от рабства, голода или бедности – и уж точно не в поисках лучшего мира, в существование которого они не верили. Они стремились за чем-то невидимым и нематериальным – за волнами, пересекающими пространство и достигающими самых дальних уголков Вселенной.

Можно было бы сказать, что эти волны превратились в новых богов, столь же невидимых и нематериальных, как их предшественники, но обладающих тем же свойством вездесущности. Однако стоило кому-то локально лишить их силы – и мир рухнул.

Казалось, что сами истинные боги решили напомнить человечеству, кто здесь обладает реальной властью, или что восьмая казнь поразила не только Египет, но и всю планету.

Те, кто был вынужден оставаться, потому что им некуда было уйти – а таких было много, – а также те, кто понимал, что если покинуть свои роскошные особняки, их просто разграбят без охранных систем, чувствовали себя как «птицы с налогового рая», внезапно попавшие в клетку.

Один кровавый африканский диктатор, известный своими оргиями, расточительством и эксцентричностью, с яростью, отчаянием и бессилием обнаружил, что его гигантская бункерная резиденция оказалась настолько хорошо защищённой, что теперь никто не мог туда войти. Но и выйти тоже было невозможно, потому что коды доступа вышли из строя.

Так как все телефоны слесарных мастерских и ремонтных служб были перегружены, а пожарные метались от вызова к вызову, уделяя первоочередное внимание тем, кто находился в реальной опасности, разыгралась сцена, достойная театральной постановки: слуги, телохранители и даже роскошные проститутки отчаянно лупили по толстым бетонным стенам всем, что попадалось под руку, пытаясь прорубить проход к саду.

Бесспорно, этот прекрасный побережье перестало быть лучшим местом для жизни, и пострадавшие – а их было немало, и они были весьма могущественны – возлагали вину за всё на проклятого Сидни Милиуса и его манию величия.

***

Сидни Милиус стал величайшим хакером в истории не по чистой случайности, а благодаря тому, что был лишён всяких моральных принципов, обладал ясным умом и умел находить способы избежать ответственности за свои действия.

Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы осознать свою серьёзную ошибку – он позволил гордыне взять верх, и особенно это стало очевидно, когда выяснилось, что несколько его «юридических советников» поспешили заявить о своём несогласии с его методами.

Большинство, по-видимому, полагало, что дни его славы прошли и он уже не является «главнокомандующим» киберпиратства, а значит, настало время уделять внимание другим клиентам – не столь щедрым, но и гораздо менее заметным.

Как гласил почти забытый и никогда не оценённый по достоинству «Руководство по поражениям» Кабира Сулеймана:

«Гордыня генерала – злейший враг его армии. Его смирение – лучший союзник».

Это средневековое правило применимо не только к военным, но и к политикам, бизнесменам и обычным людям, чей раздувшийся эгоизм иногда становится пулей крупного калибра, попадающей прямо в рот, из которого она же и вылетела.

Осознав, какую бурю он вызвал, и получив звонок от своего главного покровителя в Монако, который упрекнул его за отсутствие такта и настоятельно попросил больше не связываться, Сидни всю ночь размышлял над тем, о чём не подумал три дня назад. В конце концов он решил, что пора сделать тихий и незаметный уход.

На самом деле он всегда был к этому готов. Как настоящий пират нового поколения, он унаследовал мудрость своих предшественников с повязкой на глазу: сокровища никогда не должны находиться на борту корабля, ведь если судно утонет в результате неожиданного боя, пропадёт всё. Клады нужно закапывать, и всегда следует иметь запасной корабль.

Поэтому в ту злополучную ночь, когда телевизоры, мобильные телефоны и компьютеры начали сходить с ума, Сидни Милиус, не теряя хладнокровия, покинул свой любимый Milius@.com, затерялся в тенях порта и незаметно поднялся на борт Sea Rabbit – современного парусника, формально принадлежащего панамской девелоперской компании, которая, как и множество других предприятий, была лишь очередной его фиктивной фирмой.

Sea Rabbit был создан для того, чтобы стремительно уходить от преследования или прятаться в бухтах: у него имелись три комплекта флагов, названий, регистрационных номеров и гражданств, все с безупречно оформленными документами.

Ни один уважающий себя преступник не станет совершать преступление, не предусмотрев пути отступления, и, следуя этому золотому правилу, Сидни Милиус всегда держал своё спасение в пределах трёхсот метров от носа своей яхты.

Никто – абсолютно никто – не знал о его запасном судне.

Раз в две недели профессиональный моряк прибывал из Марселя, выводил парусник в море, чтобы поддерживать его в отличном состоянии и не привлекать внимания, затем возвращался и удалялся, не задавая вопросов и не разговаривая ни с кем.

Благодаря этой хитроумной, но до смешного простой предосторожности, всего через пятнадцать минут после начала киберхаоса, воспользовавшись всеобщей паникой в порту, где ничего не работало и никто ни на кого не обращал внимания, изящный Sea Rabbit вышел в открытое море, поставил паруса и направился на юг.

Тот, кто стоял за штурвалом, не был счастлив покидать княжество, ведь он оставлял позади плоды работы всей своей жизни, но испытывал удовлетворение, зная, что впереди у него ещё полжизни. В подвалах уединённой виллы на затерянном острове в середине океана хранились тысячи компрометирующих документов, а значит, под одной из множества новых личностей, которые он заранее подготовил, он однажды сможет вернуться к своей прибыльной деятельности по разграблению чужого труда.

Будучи столь же искусным, как он уже не раз доказывал, когда речь шла о компьютерных технологиях, Сидни знал их уязвимости лучше всех и, следовательно, заранее позаботился о защите от предсказуемых сбоев.

Всё, что ему оставалось, – это ждать. В его распоряжении был длиннейший список имён и адресов политиков и чиновников, которые когда-то позволили себя подкупить. А ведь, как известно, убийца может раскаяться в своих преступлениях и больше не убивать, но коррупционер останется коррупционером до тех пор, пока последняя лопата земли не упадёт на его гроб.

Глава восемнадцатая

Они прибыли в старый ресторан ближе к вечеру и застали Кристину подавленной, меланхоличной и немного отстранённой – накануне умер один из её лучших друзей и соратников.

– Я знала, что ему уже не помочь, но мне стало легче, когда я взяла его за руку и почувствовала, как он успокаивается, – сказала она. – Поэтому я осталась с ним до конца, и он ушёл с миром, без боли. Если бы ты был там, может быть, ты бы его спас.

– Сомневаюсь, и это не тот вопрос, который стоит сейчас обсуждать. Главное – что сказали врачи после анализов?

– Они сбиты с толку и не могут объяснить, что со мной происходит.

– Ты говорила им обо мне?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты не хочешь, чтобы я это делала.

Они удивлённо посмотрели на неё, и Клаудия спросила:

– Почему ты так думаешь?

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно!

– Раз уж настаиваешь… Возможно, я капризная и неразумная смертельно больная девчонка, но это не значит, что я глупа и не замечаю странных вещей, происходящих вокруг.

– И что же ты находишь странным?

– Не заставляй меня пытаться объяснить необъяснимое, особенно если даже вы сами не знаете, как это сделать… Или знаете?

– Нет.

– Так я и думала. А мне достаточно того, что я больше не испытываю ту мучительную боль, которая терзала меня, пока я не оказалась здесь. И ещё того, что Жан-Пьер ушёл без страданий… Хочешь, чтобы я продолжила, учитывая, что пишут в СМИ?

– Думаю, в этом нет необходимости. Что ты собираешься делать?

– А кто я такая, чтобы решать? Единственное, чего я хочу, – это держать твоего мужа за руку и чувствовать облегчение. Хотя ты, наверное, не можешь этого понять, потому что не была в моей шкуре.

– Ты хочешь сказать, что одобряешь то, что мы делаем?

– Если бы вы этого не делали, меня бы сейчас здесь не было. Я бы лежала в кровати, обколотая морфием, и молила Бога, чтобы он поскорее забрал меня, как и мои родители, как и мои сёстры. Я не знаю, кто вы на самом деле, и не хочу знать. Потому что когда ты одной ногой в могиле и кто-то пытается вытащить тебя оттуда, ты не спрашиваешь, кем он работает, где живёт и чем занимается в свободное время.

– Но ты догадываешься…

– По статистике, слово «догадываюсь» – самое популярное на судебных процессах, потому что оно ни к чему не обязывает. Я не хочу ничего знать, потому что пока не знаю, я свободна «догадываться» что угодно, и никто не сможет меня за это осудить.

Клаудия с восхищением посмотрела на неё, достала из холодильника лучшую бутылку шампанского и сказала:

– Ты – последняя девушка, которую любая женщина хотела бы видеть держащей за руку её мужа… Но такова реальность. А теперь давайте выпьем за нас и решим, что, чёрт возьми, нам делать дальше. Потому что от всей этой беготни я устала, меня всё чаще тошнит, и единственное, чего я хочу, – это вернуться домой и спокойно родить.

Но это было не так просто. Чтобы «вернуться домой», нужно было уладить массу дел, включая продажу старого ресторана, в который Клаудия вложила все свои сбережения.

Да, они были могущественной Медузой, ставящей на колени великие державы, но в то же время оставались всего лишь парой простых переводчиков, которым вскоре предстояло столкнуться с серьёзными финансовыми проблемами.

Как призналась сама Клаудия в порыве откровенности:

– Спасение мира стоит целого состояния, а, насколько я знаю, детское питание и подгузники сейчас просто золотые.

Они пытались шутить, но оба прекрасно понимали, что будущее выглядит мрачно.

Возможно, благодаря контролю над киберпиратством издательская отрасль снова расцветёт, и вернутся те времена, когда у них всегда была работа. Но они знали, что будут жить в постоянном страхе, ведь те, у кого есть настоящая власть, не смирятся с потерей своих привилегий.

Кто-то, где-то, будет пытаться их уничтожить. А растить ребёнка в таких условиях – задача не из лёгких.

А когда Клаудия принесла газету с передовой статьёй в The Times, их тревога только усилилась:

Надёжные источники сообщают, что некоторые правительства готовы заключить с группировкой «Медуза» соглашение о «ненападении», обязуясь не преследовать её, если она прекратит свою деятельность.

На самом деле, это безоговорочная капитуляция, напоминающая признание поражения Японией после угрозы третьего ядерного удара.

Катастрофа в княжестве Монако заставляет задуматься о том, что просьба о «прекращении огня» может быть единственным разумным решением, особенно если противник, который явно держит верх, не выдвигает никаких условий.

Однако следует задаться важными вопросами:

Будут ли все правительства соблюдать это соглашение?

Кто гарантирует, что другие страны или преступные организации не захотят завладеть оружием, которое, возможно, не является смертоносным, но способно парализовать оборону любого государства?

Сколько готовы заплатить, например, северокорейские коммунисты или исламские экстремисты за доступ к технологии, делающей все существующие системы устаревшими?

Способна ли «Медуза» защитить эту технологию? Или нам самим стоит её защитить, чтобы обезопасить себя?

Как только «мирный договор» вступит в силу, начнётся новая война – возможно, холодная, возможно, скрытая, но неизбежная.

Никто не хочет жить в страхе, что однажды привычный мир рухнет в одночасье.

Этой возможности они не рассматривали, ведь только они знали, что не существует никакого «инструмента» или «формулы», позволяющих бросить вызов законам природы.

Это сами законы природы бросили вызов себе, но, похоже, авторы редакционной статьи не могли этого понять.

Поэтому, когда они остались наедине в постели, а Кристина спала в трейлере, Клаудия не удержалась от замечания:

– Судя по этой статье, кто-то попытается «похитить» тебя, чтобы использовать во вред другим, не понимая, что первым пострадает сам. Похоже, ты стал «тем самым тёмным объектом желания».

– Как бы я ни восхищался Бунюэлем, мне совершенно не хочется быть «тёмным объектом желания» или «ангелом-истребителем». Так что, как и ты, я просто хочу вернуться домой.

– А что будем делать с Кристиной?

– Если хочет ехать с нами, пусть едет. Она уже стала частью семьи.

Девушка не колебалась ни секунды:

– Если выбор между тем, чтобы остаться и мучиться, ожидая смерти, или уехать с вами и сохранить надежду на жизнь, то я даже думать не буду. Когда уезжаем?

– Как только я продам этот чёртов ресторан.

– Не называй его чёртовым. Здесь я отмечала почти все свои дни рождения, плавала, рыбачила, проводила время с сёстрами… И, к тому же, здесь мне вернули надежду.

– Ладно, не чёртовый. Просто разваливается и жрёт краску, как не в себя.

– Я его куплю. Родители оставили мне в наследство не только болезнь, но и деньги.

– А зачем тебе ресторан?

– Не нужен. Просто сделаю его своим новым домом. Здесь мне гораздо уютнее, чем в старом, полном плохих воспоминаний. Единственный его недостаток – это «призраки», которые вечно следуют за твоим мужем, но, надеюсь, они уедут вместе с ним.

– Ты их видела?

– Нет. Но я их чувствовала.

Странный ответ не мог не озадачить их.

– А чем они пахнут?

– Один воняет чесноком, а другой оставляет такой запашок пота, что хоть стой, хоть падай.

– Не может быть…

– Если призраков не существует, у меня такое же право сказать, что я их учуял, как у тех, кто утверждает, что видел или слышал их. А если они существуют, логично, что пахнут так же, как пахли при жизни.

– В этом ты, пожалуй, прав.

– А не могли бы вы прекратить нести чушь и начать шевелить своими прекрасными задницами, чтобы мы могли поскорее отсюда убраться? Вы-то поедете на машине, а мне еще предстоит пересечь Пиренеи, пока не наступили холода.

Холодов пока не было, поэтому он не торопясь отправился в путь через горы, на каждом шагу задаваясь вопросом, не лучше ли ему вообще туда не добираться. Тогда женщина, которую он любил уже давно, и ребенок, которого она носила и которого он уже любил, смогли бы жить спокойно, не чувствуя постоянной угрозы со стороны тех, кто хотел бы его уничтожить или использовать.

Он не мог представить себе старость в изолированном особняке, с границами своего мира, ограниченными маленьким городком или бездушным мегаполисом. Жизнь без радости простых вещей, без возможности просто провести время с сыном на берегу моря. Ложь – до того момента, пока тот не подрастет, чтобы понять нечто непостижимое. И вечный страх – каждую минуту, каждый день, месяц, год – что однажды по тропе, обсаженной фиговыми деревьями, подъедет автомобиль, который заберет его навсегда.

И что еще хуже, заберет его семью.

Нет. Такой будущий ему казался абсолютно невыносимым.

То, что он стал всемогущим "королем мира", создавало огромные бытовые проблемы, сродни тем, что преследовали несчастного царя Мидаса. Ведь тот, превращая в золото все, к чему прикасался, умер не от голода, а из-за того, что золотые крупицы вызывали у него прободение кишечника.

Однако если он не вернется, это обречет Кристину на ужасный конец. Девушка до ужаса боялась, что ей придется прибегнуть к морфию, пока он не вернется к ним за границу, и он считал бесчеловечным заставлять ее ждать, как наркоманку, отчаянно нуждающуюся в новой дозе героина.

Как долго ему еще предстояло держать ее за руку?

Может, до того момента, когда он увидит, как она уходит навсегда, но с такой же умиротворенностью, с какой это сделал его друг Жан-Пьер.

Он не был к этому готов. Так же, как не был готов к большинству вещей, что с ним происходили.

Пока он откусывал кусок сыра и размачивал уставшие ноги в спокойных водах ручья, он почувствовал, что те, кто упорно следил за ним, догнали его и расположились неподалеку.

Он не мог их видеть, слышать, касаться – и тем более унюхать, – поэтому уже собирался крикнуть им, чтобы оставили его в покое, когда заметил мужчину почти двухметрового роста, который быстрым шагом поднимался по крутому склону.

Его насторожила военная выправка незнакомца, поэтому, когда тот сел рядом и спросил, что он делает в таком глухом месте, он спокойно ответил, что направляется в гости к друзьям, которые живут за границей, в маленькой деревушке, затерянной в горах, под названием "Заброшенное".

– Не знаю такого места, но слышал о нем. Я тоже иду навестить старого друга, но он куда ближе – там, внизу, в том ущелье.

– Не самое лучшее место для жизни.

– Он и не живет там. Он упал с высоты в тысячу триста метров, но перед тем, как разбиться, успел катапультировать меня и спасти мою жизнь. Я сильно ушибся, но теперь, когда я в порядке, пришел поблагодарить его и забрать на память кое-что.

– Вы… вы пилот? Вот так история! Поздравляю!

– Поздравляете с чем? Меня учили спасать самолет, а не чтобы самолет спас меня.

– Никогда нельзя быть достаточно натренированным, чтобы избежать смерти, и лучшее доказательство этому – тот факт, что до сих пор никому это не удавалось.

– Это совершенно верно.

– И что чувствуешь, летя на такой скорости?

– Ничего.

– Как это возможно?

– Начинаешь с маленьких самолетов, и со временем скорость увеличивается, так же как ты не испытываешь эмоций от самого факта взросления.

– А мне бы, наверное, было волнительно достичь вашего роста. Что вы почувствуете, снова поднявшись в один из этих аппаратов?

– Я этого не сделаю, потому что, когда узнал, что за час тренировки сжигается столько топлива, сколько хватило бы на триста килограммов сухого молока, мне стало не по себе.

– От пилота-истребителя мало толку, если он не тренируется.

– А какой толк от него, если он тренируется? Наше будущее сводится к защите интересов транснациональных корпораций – будь то уран в Нигере, нефть в Чаде, колтан в Конго или алмазы в Либерии. Этот несчастный случай помог мне понять всю абсурдность убийств и риска собственной жизни ради колебаний биржевых индексов.

– Полагаю, летать должно быть очень красиво, но летать, чтобы убивать, уже не так.

– Уверяю вас, что это не так… А чем вы занимаетесь?

– Я пеший путешественник.

– Не знал, что это профессия.

– Это и не профессия, но зато можно встречать людей и никому не причинять вреда.

– Это тоже верно. Ладно, мне хотелось бы еще поболтать, потому что вы довольно необычный человек, но я хочу вернуться обратно сегодня же. Спущусь по этим скалам, даже если разобью голову.

– Можно задать дилетантский вопрос? Что вы возьмете с собой на память?

– Что-нибудь легкое.

Он наблюдал, как тот спускался по крутому оврагу, и почувствовал себя несколько глупо, ведь ответ был очевиден, учитывая, насколько трудным будет возвращение.

Он продолжил путь, сопровождаемый своей верной невидимой охраной, и к вечеру добрался до Заброшенного. Там его встретили с той же теплотой, что и в первый раз – здоровяк с хвостиком, влюбленный скрипач, старый изобретатель и остальные члены общины, включая ласковых собак. Единственным исключением была пожилая женщина, которая явно недовольная, не преминула спросить:

– Что вы здесь делаете? Ваша работа только началась.

– Что вы хотите сказать?

– Лягушки в книге все еще квакают, а это значит, что вы не закончили то, что должны были сделать. И они не замолчат, пока вы не закончите.

– Но, мама…

– Молчи. Я знаю, что говорю, потому что слышу их все время. Даже лягушки из лагуны переселились – устали от такой конкуренции.

– Это правда… Лягушки в лагуне больше не поют.

Он был изможден, изранен, его ноги болели, а голод терзал желудок, так что он отказался от любых обсуждений о поющих лягушках, миссиях, которые, по-видимому, не выполнил, или о неосязаемых существах, следовавших за ним повсюду, возможно, оставляя за собой легкий запах пота и чеснока.

Его способность удивляться иссякла давным-давно, и единственное, чего он желал, – это спать. Долго, очень долго.

Возможно, проснувшись, он обнаружит, что все это было лишь ужасным кошмаром, что мир по-прежнему остается таким же несправедливым, а он – всего лишь простой переводчик, ненавидящий море и любящий горы.

Глава девятнадцатая

Постучали в дверь, и, как только он дал разрешение войти, Спенсер ворвался, словно ураган, с сияющей улыбкой на лице.

– Мы его нашли!

У него екнуло сердце, и он едва не обнял своего подчиненного.

– Это лучшая новость, которую вы мне когда-либо сообщали…

– Большое спасибо, сэр. Оно того действительно стоило.

– Как вы это сделали?

– Единственное судно, покинувшее порт той ночью, – Sea Rabbit. Мы отследили его и выяснили, что оно принадлежит компании Сидни Милиуса и имеет несколько поддельных регистрационных номеров. Сейчас это Vulcano IV, он идет под итальянским флагом и стоит на якоре в одной из бухт к востоку от острова Липари.

– Отлично…! Держите этого ублюдка под наблюдением каждую минуту, каждого дня, каждого месяца, каждого года, потому что если вы его потеряете, полетят головы; ваша – первая. Вам ясно?

– Абсолютно ясно, но, думаю, лучше было бы его арестовать.

– Мне он нужен на свободе; заключенный – это просто заключенный, мертвый – просто мертвый, а на свободе он может быть многим, и почти всегда чем-то полезным. Принесите мне чемодан, который найдете в том шкафу.

Спенсер повиновался, поставил тяжелый чемодан на стол, и, увидев жест начальника, который торопил его открыть, с недоумением уставился на устройство, похожее на компьютер с множеством кнопок и переключателей, а также с выдвижной спутниковой антенной.

– Что это?

– Meake Se-7, более известный как Pocopedo – штуковина, в которую наши выдающиеся «мудрецы из Пентагона» вложили миллионы, пытаясь перехватывать электромагнитные волны, но в итоге добились лишь того, что собаки выли, а кошки разбегались.

– То есть мы работали в этом направлении?

– Разумеется! Мы работаем во всех направлениях, хотя в большинстве случаев получаем не что иное, как ракеты, которые приходится заставлять покупать под угрозой сбросить их на головы.

– Это звучит довольно пессимистично.

– Неудивительно: от террориста до пессимиста – один шаг, когда видишь, как мы тратим состояния на бесполезный хлам. Но надеюсь, что в этом случае он нам пригодится. Я хочу, чтобы они тщательно обыскали Milius@.com и нашли этот чемодан, спрятанный за переборкой.

– И зачем?

– Это докажет, что Сидни Милиус – настоящий мозг группы Медуза.

– Простите…? Что вы сказали?

– Что Сидни Милиус – знаменитый хакер, могущественный, безжалостный и амбициозный, разработал сложное устройство для контроля электромагнитных волн, чтобы стать единственным владельцем глобальных систем связи. Его главная проблема в том, что он не может контролировать свое же изобретение, временами оно выходит из-под контроля и превращает все вокруг в хаос.

– Но ведь вы знаете, что это неправда.

– Лучшая ложь – та, в которую первым верит сам лжец. А если вы не заметили, скажу прямо: мы говорим не о правде, а о политике. Садитесь, Спенсер, меня все еще удивляет ваша наивность, несмотря на годы службы.

– Просто я не понимаю, к чему вы клоните.

– Я хочу, чтобы вы поняли: если мне поступил четкий приказ из высших эшелонов власти защитить Медузу, лучший способ предотвратить попытки воспользоваться ее открытиями – раскрыть ее личность.

– Даже зная, что Сидни Милиус невиновен?

– Может, он и виновен, кто знает? Мы позаботимся о том, чтобы его образ соответствовал роли высокомерного, жадного и самовлюбленного хакера, которую мы ему придумали. Так что, если я не ошибаюсь, главной заботой Сидни Милиуса теперь станет скрываться от тех, кто захочет ему отомстить или воспользоваться его гениальными знаниями. Он быстро поймет, что, если его схватят, его будут пытать, чтобы он выдал информацию, которой у него, по сути, нет.

– Дьявольский план.

– В последнее время у меня были хорошие учителя.

– В этом я не сомневаюсь. Но мне не дает покоя одно: если он Медуза, зачем ему было назначать награду за поимку Медузы?

– Во-первых, потому что он знал, что никогда не придется ее выплачивать. А во-вторых, чтобы избежать подозрений. Его считали одним из лучших в своей сфере. Официально он терял миллионы, но в перспективе собирался заработать в десять тысяч раз больше. Что может быть лучше, чем публично объявить награду за поимку самого себя? Этот парень очень умен.

– Вы говорите так, словно он действительно это сделал.

– Сила лжи в том, что первым в нее должен поверить тот, кто ее рассказывает. И так как единственный, кто мог бы ее опровергнуть (хоть и без доказательств), – сам Сидни Милиус, ему лучше исчезнуть навсегда.

– Вот это подстава…

– Он сам виноват. Дурак. А теперь берите этот чертов чемодан и отправляйтесь в путь, только не нажимайте никаких кнопок, иначе эта штука зазвенит так, что сведет с ума даже тибетского монаха.

Как только его всегда бодрый подчиненный покинул кабинет, Дэн Паркер откинулся в кресле, положил ноги на стол и шумно выдохнул, выражая глубокое удовлетворение.

Долгое время он чувствовал себя обведенным вокруг пальца, но теперь вновь обрел контроль над ситуацией и был уверен, что сможет управлять этой захватывающей игрой.

Многие правительства бросили бы огромные ресурсы на поиски ложной цели, которая казалась ему идеальной, оставив ему свободное поле для того, чтобы втихую отыскать прекрасную Сару – женщину, которую он всегда считал настоящей главой Медузы.

Да, ему приказали защищать ее и оставить в покое, пока она не активизируется, но его многолетний опыт выживания в политических закулисьях подсказывал: ее бездействие не продлится долго.

На кону стоял контроль над системами связи значительной части планеты, и рано или поздно кто-то поймет, что его разыграли, и начнет охоту на настоящих «террористов». Тогда битва разгорится вновь, но главное – он уже получил значительное преимущество.

После череды сокрушительных ударов, которые едва не сломили его, он начал восстанавливать веру в себя.

Ему нравилась идея начать все сначала, и единственное, о чем он сожалел, – что не сможет увидеть лицо чертового Сидни Милиуса, когда тот поймет, что попался.

А когда через три дня Сидни Милиус включил телевизор и с изумлением обнаружил, что стал самой разыскиваемой персоной в мире, его лицо действительно было непередаваемым.

Он понял, что угодил в ловушку, которую сам же помог сплести, что все его мечты рухнули, и что теперь даже самые коррумпированные из коррумпированных станут держаться от него подальше, как от скунса в брачный период.

А выражение лица Данте Сфорцы, когда он развернул газету и увидел фото того, кто так презрительно с ним обошелся, тоже стоило запечатлеть.

– Чертова сволочь! И подумать только, что из-за тебя я сломал палец Руджеро!

***

Открыв глаза, он увидел, что уже рассвело, и заметил старуху, сидящую в углу и крепко сжимающую потрёпанную книгу русского, родившегося в тундре.

Очевидно, она не могла его видеть, но по какой-то причине – да какое теперь значение имели причины в таком иррациональном мире? – женщина знала, что он проснулся. Поэтому, примирительно кивнув, сказала:

– Твои друзья рассказали мне, что произошло. Хотя я поняла далеко не всё, жалею, что говорила с тобой так резко.

– Какие ещё друзья?

Она качнула головой, указывая на всё вокруг:

– Эти.

– Опять начинается…

– Не будь таким дерзким. Я понимаю, что тебе приходится нести тяжёлую ношу, но это не я возложила её на твои плечи.

– А кто?

– Не знаю. Но у него должны были быть веские причины. Судя по всему, тебя услышали даже в самых отдалённых уголках планеты, но, похоже, одного этого недостаточно.

– Кто так говорит?

– Они.

– «Они» – не люди, а значит, не могут знать, где заканчиваются человеческие силы. Мои силы иссякли.

– Возможно. Но не у миллионов несчастных, которые страдают от голода, насилия и несправедливости. Они решили объединиться и направить свою силу через тебя. Ты – центральная нить, вокруг которой сплелись другие, образовав канат, который уже никому не порвать.

– Это несправедливо.

– Я долгие годы проклинала судьбу за свою слепоту. Но теперь понимаю, что ослепла для того, чтобы стать твоим проводником по дорогам, где зрение бесполезно. Ведь те, кто нами правит, – обычные фокусники с ярмарки: чем внимательнее смотришь им в лицо, тем легче они обманывают тебя руками.

– Меня всегда удаётся обвести вокруг пальца, и я так и не понимаю, откуда они, чёрт побери, достают своего проклятого кролика.

– Тем не менее ты уже почти разоблачил их величайший трюк.

– Что огромная часть человечества добровольно шагнула в какую-то «плазменную панель»? Честно говоря, я сам не знаю, что это такое. Но твои друзья говорят, что она действует как волшебное зеркало, и те, кто входит в неё, живут фантазиями, на которые не осмелились бы в реальности.

– Это то, что называют «виртуальным миром».

– Объясни так, чтобы я поняла.

– Это ложная жизнь, где люди пытаются превратиться в вымышленных персонажей, давая волю своей жестокости, зная, что им ничего за это не будет. Там тот, кто больше разрушает и убивает, зарабатывает больше очков.

– Этого не может быть!

– Может.

– Но Бог создал моря, горы, леса, цветы и животных не для того, чтобы люди всё это забыли и спрятались в безумном виртуальном мире, который в конце концов превратит их в автоматов.

Глава двадцатая

Гастон Виллард работал, как обычно, вышел из дома в привычное время, направился в свой привычный бар, сел на привычный табурет, и хозяин заведения поставил перед ним его обычный бокал коньяка. Но прежде чем он успел намочить губы, гигант схватил его за руку и повёл к удалённому столику, откуда Дэн Паркер с рассеянным видом наблюдал за группой школьниц, переходящих улицу по другую сторону широкого витражного окна.

– Опять вы?

– Опять я.

– И чего, чёрт возьми, вам теперь нужно? У вас уже есть виновный.

– О каком виновном вы говорите?

– О Сиднее Милиусе.

– Вы – один из немногих, кто знает, что этот ублюдок не является главарём «Медузы». Я – один из немногих, кто знает, что вы это знаете. А значит, вы стали лишним концом, который я вынужден «нейтрализовать».

– Вы мне угрожаете?

– Разумеется, дорогой друг. Разумеется! Видите тот фургон с тёмными стёклами, припаркованный на другой стороне улицы? Изнутри в вас уже целятся, и мне стоит лишь коснуться носа, как вам вышибут мозги. А если снайпер промахнётся – что маловероятно, ведь он отличный стрелок – тот детина, который вас сюда привёл, прикончит вас ещё до того, как вы дойдёте до двери.

– Ну надо же! И какая же плохая новость?

– Мне нравится ваша хладнокровие, но, к сожалению, вы превратились в камешек в ботинке. А вы ведь знаете, что делают с камешками в ботинке?

– Меняют ботинки?..

– Избавляются от камешка. Если только вдруг не обнаруживают, что это бриллиант.

– По-вашему, я похож на бриллиант?

– Честно говоря… нет.

– В таком случае вам следовало просто приказать застрелить меня, когда я выходил из дома. Или вам нравится смотреть, как умирают люди?

– Я никогда не любил убивать порядочных людей. А вы именно такой. Так что, учитывая обстоятельства, у меня остаётся только один вариант – превратить вас из опасного свидетеля в полезного союзника.

– Что вы имеете в виду?

– Я предлагаю вам работать на меня.

– Лучше смерть, чем участие в вашей мерзкой банде убийц, которые только и делают, что сеют хаос и несчастья. Так что можете коснуться этой своей огромной носищи, больше похожей на французскую, чем на американскую, и покончить с этим.

Дэн Паркер машинально потянулся, словно собираясь проверить размер своего носа, но вовремя остановился, давая знак человеку в фургоне подождать.

– Проклятый безумец! Чуть не добились своей смерти.

– Ну, по крайней мере, вы бы запачкали кровью свою рубашку. А то, честно говоря, этот ужасный лимонно-жёлтый цвет просто режет глаз.

– Перестаньте изображать из себя крутого и слушайте внимательно. Вы не понимаете, чего я хочу. Я не прошу вас работать на мою «компанию», я прошу вас работать на меня лично.

– И в чём разница?

– Сейчас – во многом.

– У вас что, конфликт интересов?

– Это не «конфликт интересов». Просто то, что сейчас нужно моей «компании», больше неинтересно мне. А то, что теперь интересно мне, никогда не интересовало мою «компанию».

– Вот это уже хорошая новость.

– Не уверен. Но если честно, я не прошу вас работать на меня. Я прошу вас помочь мне. Потому что вы – единственный, кому я доверяю.

– Повторите-ка ещё раз…

– Повторяю. У меня на руках проект огромной важности. У меня есть первоклассные профессионалы, которые могут его выполнить. Но, будучи профессионалами, они прежде всего верны «компании». Это, конечно, похвально, но противоречит моим планам.

– Угрызения совести?..

– Не говорите глупостей! В нашей «компании» в первый же день вам подают вашу собственную совесть с жареной картошкой. И вы либо её съедаете, либо не остаётесь в деле. Речь не о прошлом, оно уже зарыто. Речь о будущем.

Он махнул водителю фургона, и тот медленно поехал вниз по улице. Это, похоже, немного расслабило Паркера, позволив ему заговорить абсолютно откровенно.

Он заявил, что, нравится это кому-то или нет, при вступлении в свою должность он поклялся защищать интересы США. И теперь, имея огромную власть, он намерен продолжать использовать её так, как считает нужным, даже если это не понравится многим.

По его мнению, целая свора бессовестных сенаторов и конгрессменов использует хитроумные схемы, чтобы проталкивать несправедливые законы, которые обогащают ненасытные меньшинства за счёт всё более отчаявшегося большинства. И он не собирается допустить, чтобы то же самое произошло с социальными улучшениями, которые возникли благодаря «Манифесту», навязанному группой «Медуза».

Особенно его впечатлили слова известного профессора из Университета Тафтса, Дэна Деннета, который категорически заявил:

«Интернет рухнет. И когда это случится, мир захлестнёт волна паники. Единственная возможность выжить – восстановить старую систему социальных организаций, почти уничтоженную приходом интернета. Некоторые технологии сделали нас слишком зависимыми, и интернет – главный тому пример. Всё зависит от сети. Что случится, если она падёт?»

Дэн Паркер всегда восхищался Дэном Дэннетом, и его доводы окончательно убедили его вмешаться в происходящее. Он хотел предотвратить ситуацию, при которой интернет, горстка бизнесменов и политиков уничтожили бы культуру, которой десять тысяч лет.

Он знал, что может сделать многое, и его президент, возможно, даже был бы согласен с ним, хотя никогда бы не поддержал его официально. Но также он знал, что любое его действие быстро всплывёт на поверхность, ведь в его «шпионской компании» шпионов было слишком много.

За честным и неподкупным Спенсером начиналась целая вселенная «чёрных дыр». И он не хотел, чтобы одна из них его поглотила, как это случалось со многими, кто в своё время решился бросить вызов транснациональным корпорациям.

Ему были нужны очень специфические «инструменты», чтобы нейтрализовать тех, кто контролировал всё. Но он понимал, что, каким бы высоким ни было его положение, он никогда не сможет добраться до них без риска предательства.

Он слишком хорошо знал, что такое коррупция, да и сам коррумпировал многих. Поэтому он прекрасно понимал, что его собственный дом заражён коррумпированными людьми.

Единственный человек, которому он мог довериться, – это тот, у кого даже штрафа за парковку не было. Пусть даже только потому, что у него вообще не было машины.

Дэн Паркер посмотрел на него пристально и сказал:

– В этом деле мне нужен честный человек, который сможет сыграть роль мерзавца. Потому что я слишком часто использовал мерзавцев, которые пытались играть роль честных людей. И далеко не всегда это срабатывало.

***

– Разрешите? Это займет всего минуту.

– Если вы пытаетесь что-то мне продать, то зря тратите время.

Незнакомец сел, положил на стол спортивную сумку и тем же монотонным голосом сказал:

– Я пришел не продавать, а купить ваш дом.

– Он не продается.

– О, еще как продается!

– Я же сказал, нет.

– А я говорю, да. Или, по крайней мере, он будет продаваться, как только станет известно, что его владелец – никто иной, как Сидни Милиус, ненавистный и разыскиваемый мозг группы «Медуза».

Мир рухнул, и все звезды вселенной обрушились на него. Он остался немым, словно ему вырвали язык с корнем, наблюдая, как незнакомец приоткрывает сумку, давая ему понять, что та набита деньгами:

– Здесь почти миллион долларов, билет на самолет до Рио-де-Жанейро и паспорт. У вас есть два варианта: взять такси и успеть на рейс, который вылетает через час, или остаться на острове, с которого, боюсь, вам уже не выбраться. Решайте.

– Почему вы это делаете?

– Потому что мы знаем, что в сейфе в подвале вашего дома хранится множество документов, компрометирующих огромное количество мерзавцев, а также ценная информация о передовых технологиях, которыми владеете только вы. И все это стоит одной жизни, даже если, по моему мнению, ваша жизнь не стоит много.

– То есть вы собираетесь шантажировать?

– Ничуть! Мы просто хотим получить инструменты для борьбы с многочисленными коррупционерами, с которыми вы имели дело в свои годы славы.

– Я не собираюсь их предавать.

– Помните, предавать предателей – всегда было хорошей традицией. Подумайте. Вы невероятно умен, настоящий гений в области информационных технологий, который долгие годы работал исключительно в своих интересах. Но в последнее время вы проигрываете одну партию за другой, и у вас больше нет карт в рукаве. Все, что у вас осталось, – это ваша шкура и пять минут, чтобы попытаться ее спасти.

– Но вы же знаете, что я не «Медуза».

Гастон Виллард достал из внутреннего кармана пиджака документ и положил его на стол:

– И какая разница, что знаю я? Важно лишь то, чего не знают остальные. Подпишите здесь, отдайте мне ключи от дома и сейфа. Если все будет в порядке, вас оставят в покое. Если нет, вас убьют, как только вы ступите на землю в Рио-де-Жанейро.

– Вы способны убить меня здесь, на террасе ресторана, у всех на виду?

– Да ни за что! Я вообще стрелял только в тире, да и то редко попадал в утку. Но, думаю, кто-то более привычный к таким вещам возьмет на себя вашу ликвидацию. Может быть, тот человек за последним столиком, или этот другой, который уже десять минут читает одну и ту же страницу газеты. А может, та пухлая женщина, которая уже дважды прошла мимо с тележкой для покупок. Это их работа, не моя.

– Меня перестанут преследовать?

Он протянул ручку и предупредил:

– Так мне сказали. У вас осталось три минуты. Подписывайте, отдавайте ключи и пишите на обратной стороне код от сейфа. Если все верно, вас оставят в покое. Если нет – вас убьют.

– Это подлость!

– Вам ли жаловаться? Вы сами проделали немало подобных подлостей. А для меня это впервые, хотя признаю, что мне это даже нравится. Вы разорили тысячи людей, и мысль о том, что вы будете скрываться до конца своих дней в грязной деревушке бразильских джунглей, доставляет мне странное удовольствие.

***

–Что ты читаешь?

—Книгу, которую издательство попросило меня перевести.

—О чём она?

—Пока не знаю, только начинаю читать.

—Хочешь что-то из Мадрида?

—Фильмы.

Клаудия села рядом и ласково погладила его по бедру, указывая:

—Кристина останется на ночь в клинике, чтобы утром ей сделали анализы. А если ты не возражаешь, я поужинаю с морским инженером, который может дать мне новое мнение по поводу миниподводной лодки того твоего друга. Как тебе идея?

—Предпочитаю оставаться в стороне, потому что я не умею плавать и ничего не понимаю в морской технике.

—Ты всегда так благоразумен.

—Чтобы быть благоразумным, не обязательно уметь плавать, хотя я был бы гораздо более благоразумным, если бы научился.

Но вот что мне ясно – ты слишком сильно вовлечён в дело, которое в итоге испортило бедному старому человеку жизнь.

– А как я мог бы не вовлечься? Семь лет назад утонули шестьсот мигрантов, пытавшихся добраться до европейского побережья, а в прошлом году цифра превысила тысячу пятьсот. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– То, что ты делаешь, но ты часто бываешь в разъездах, и я скучаю по тебе.

– Скучаешь больше, чем когда знала, что я развлекаюсь на пляже?

– Наверное, потому что я старею…

Она хотела что-то сказать, но в этот момент появилась Кристина, которая поспешила схватить его за руку, указывая:

– Дай мне силы, потому что меня будут колоть в задницу, в руку, в спину и даже в паспорт.

– Мне всё равно, куда тебя будут колоть, если завтра ты вернёшься и скажешь, что ты здорова.

– Может быть, мы останемся ночевать в отеле. Тут праздники.

– Может быть, нет, точно нет! Прощай, вы, обе голые!

– Потому что так можно…

Он наблюдал, как они удаляются, смеясь и шепча, и снова восхищался быстротой, с которой Клаудия восстановила свою великолепную фигуру, а также потрясающей красотой Кристины, чьи рыжие волосы почти достигали середины спины, и она снова была живым воплощением Венеры Боттичелли.

Когда машина исчезла с виду в переулке, окружённом фиговыми деревьями, он снова погрузился в книгу, но через несколько минут его прервали снова:

– Перестань читать и займись кормлением ребёнка, у меня много работы, и я хочу, чтобы Цеферино отвёз меня на ярмарку. Не всё должно быть так тяжело.

Он усадил ребёнка на колени, выхватив книгу без всяких церемоний.

Кормление ребёнка для него было одним из самых больших удовольствий, и в любой другой ситуации он бы не сказал ни слова, но не смог удержаться и тихо пожаловался:

– Ну, женщина…

– Никакая ты не женщина, ерунда всё это! Тоже иногда хочется побаловать себя. Что ты – отшельник, не значит, что все должны быть такими. И не забудь похлопать его по спине, как только закончишь.

– Ладно, но верни мне книгу!

По своей привычке, ребёнок быстро выпил молоко, после чего он положил его себе на грудь и мягко постучал по спине, пока тот не выпустил громкий рычок.

– Приятного аппетита…!

Он укачивал его, напевая что-то бессознательное, пытаясь заставить его заснуть, но ребёнок не собирался сотрудничать, он всё тянул руки, пытаясь прикусить пальцы, что вызывало у него громкий смех.

Он играл с ним, делая все те милые шалости и щекотки, которые родители обычно делают со своими детьми, и чувствовал себя счастливым в своём тихом анонимном мире, зная, что благодаря его усилиям мир стал лучше. Не так, как они мечтали, но всё же улучшился.

Большинство людей принимали новые правила, признавая, что мы подошли к краю пропасти, но другие, на самом деле те же, что и всегда, продолжали отказываться отказаться от своих несоразмерных привилегий.

Иногда Клаудия раздражалась и поддавала соблазну устроить ещё одну демонстрацию силы, чтобы «Манифест» не был забыт, но она всегда успокаивалась, когда он говорил ей, что они уже добились гораздо большего, чем могли бы мечтать.

На самом деле он боялся. Не того, что может случиться с ним, а того, что он может сделать, если решат возобновить борьбу.

Глубоко в душе он всё ещё был книжным червём, термитом, который поглощал слова, переваривал их и извергал их на шести языках, страстным переводчиком, который любил погружаться в чудесные вселенные, где лягушки превращались в принцев, а принцы – в лягушек.

Ему был ужасен сам факт, что снова пришлось бы идти по тропам, пересекать горы, избегая того, чтобы его не заметили, или бояться, что он может случайно навредить тем, кто не заслуживает этого.

Когда ребёнок наконец заснул, он вернулся к чтению этой загадочной книги, которую ему попросили перевести:

Она появилась внезапно, без всякого предупреждения, так резко и неожиданно, что даже застала врасплох того, кто большую часть своей жизни провёл, блуждая по этим местам и гордился тем, что хорошо их знал.

Можно было бы представить, что чёрные облака, тяжёлые, плотные, почти осязаемые, пропитанные электричеством, скрывались за горными хребтами, ожидая момента, чтобы нанести свой жестокий удар. Было как будто бы так, будто они хотели, чтобы одинокий путешественник абсолютно доверился чистому небесному небу прекрасного летнего дня, чтобы затем внезапно и жестоко напасть на него с вершины холма, превращаясь в дождь и молнии.

И даже раскаты грома не стали бы симфоническим вступлением в апокалиптическую оркестровку; они пришли с небольшим запозданием, после первых молний, что нарисовали странные каракули в небе и закончились тем, что врезались в стальные башни, которые сразу же согнулись, пока толстые электрические кабели не превратились в гигантские плети, выбрасывающие искры в разные стороны.

Он закрыл глаза, пытаясь почувствовать себя в теле беспомощного путешественника, которого природа напала с небывалой жестокостью, и, как часто с книгами, которые он переводил, ему это удалось.

Он был теперь тем удивлённым и почти напуганным путником, который не имел возможности безнадёжно побежать в поисках несуществующего укрытия, и поэтому просто упал, закрыв голову руками, как преступник…

Alberto Vázquez-Figueroa

Marzo 2014

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Медуза

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая