Эрик Булатов

Эрик Булатов рассказывает

Благодарим Татьяну Пинскую за помощь в работе над книгой.

Моей жене Наташе с любовью и благодарностью за совместную работу над книгой

© Булатов Э., оформление обложки, фото, иллюстрации, 2025

© Пенская Е. Н.,текст, 2025

© Рубинштейн Л. С., статья, наследники, 2025

© Зельфира Трегулова, статья, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

От издателя

Эта книга не увидела бы свет, если бы в августе 2024 года Эрик Владимирович не попал в больницу. Чтобы скрасить время, жена и друзья предложили художнику записывать его рассказы о своей жизни, о людях, с которыми его свела судьба, о живописи и творчестве. Трудно найти более скромного человека, чем Эрик Владимирович – уговорить его удалось не сразу. В основу книги легли расшифровки аудиозаписей его воспоминаний.

Эрик Булатов рассказывает

Начало

Место моего рождения – Свердловск. Так обозначено в документах, и непременно сообщается среди прочих сведений обо мне. Получается, что я уралец, эдакий парень из тайги. На самом деле родители жили в Москве. К сожалению, я почти ничего не знаю о своих корнях. Почему-то дома никогда не обсуждались наши предки, семья. У меня совсем немного сведений об этом. Я знал лишь деда и бабушку Булатовых. Они были мещанами. Дворянские родословные не имеют ко мне никакого отношения.

Отец мой, Владимир Борисович Булатов, родился в 1901-м в Саратове, окончил Институт народного хозяйства имени Г. В. Плеханова, был партийным работником, ученым секретарем редколлегии Большой Советской энциклопедии. В молодости он придерживался большевистских взглядов. По возрасту не участвовал в Первой мировой войне, но в Гражданскую воевал на стороне красных. Сначала это считалось позором семьи, позднее все перевернулось, и даже дед Борис перед смертью говорил, что единственная его ошибка в жизни заключалась в том, что он не вступил в Коммунистическую партию.

Мама, Раиса Павловна, родом из города Белосток (Польша). В пятнадцать лет она, увлеченная Октябрьской революцией, нелегально эмигрировала в Россию, через три года говорила по-русски без акцента и устроилась стенографисткой. Мама, убежденная коммунистка, уже начинала понимать, что не все так просто в СССР, и с отцом у них периодически возникали противоречия, но они любили друг друга и хорошо жили. В 1933 году отца направили в командировку на Урал, мать, беременная мной, поехала с ним. Там я и родился. По окончании командировки семья вернулась в Москву, где и проходила вся моя сознательная жизнь.

Рисовал я всегда – во всяком случае, сколько себя помню. Первые уроки рисования получил в шестилетнем возрасте у нашей соседки по дачному поселку Зинаиды Осиповны Ленской. Семья Ленских была сказочно красивая: родители Зинаида и Владимир и их очаровательные дочери Татьяна и Ольга. Причем, как и должно быть, старшая Татьяна – томная и мечтательная, младшая Оленька – хохотушка. Ленские устраивали детские спектакли, в которых участвовали дети всего дачного поселка, и для каждого ребенка находилась какая-нибудь роль – обиженных не было. Получались настоящие праздники для детей. Помню, как я пытался иллюстрировать эпизод из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» – поединок Руслана с Рогдаем. У меня была одноименная книжка с картинками. Я пытался нарисовать лучше, чем было в книге. Сохранилось несколько работ того времени, по которым видно, что у меня действительно неплохо получалось. Конечно, в этом возрасте многие дети рисуют хорошо, и это вряд ли значило что-то серьезное, но отец был в восторге и решил, что сын должен стать художником.

Отец был для меня чрезвычайно важным человеком. Перед сном обязательно читал стихи, он довольно много знал наизусть. Любил поэзию, которая, казалось бы, коммунисту необязательна, поскольку многие поэты уехали из СССР и были запрещены в печати. Например, он читал мне «Умирающего лебедя» Константина Бальмонта. Этого «Лебедя» я запомнил на всю жизнь. Я вообще хорошо запоминаю стихи, хотя память у меня ужасная: имена, даты забываю. А вот стихи хорошо помню.

Лебедь

Заводь спит. Молчит вода зеркальная.

Только там, где дремлют камыши,

Чья-то песня слышится печальная,

Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,

Он с своим прошедшим говорит,

А на небе вечер догорающий

И горит и не горит.

Отчего так грустны эти жалобы?

Отчего так бьется эта грудь?

В этот миг душа его желала бы

Невозвратное вернуть.

Все, чем жил с тревогой, с наслаждением,

Все, на что надеялась любовь,

Проскользнуло быстрым сновидением,

Никогда не вспыхнет вновь.

Все, на чем печать непоправимого,

Белый лебедь в этой песне слил,

Точно он у озера родимого

О прощении молил.

И когда блеснули звезды дальние,

И когда туман вставал в глуши,

Лебедь пел все тише, все печальнее,

И шептались камыши.

Не живой он пел, а умирающий,

Оттого он пел в предсмертный час,

Что пред смертью, вечной, примиряющей,

Видел правду в первый раз.

Очень печальные стихи, но в них одновременно были счастье и грусть. Эти чувства связаны с искусством, а в искусстве обычно так и бывает. Тем, что меня назвали Эриком (а это не уменьшительное имя), я обязан известному актеру Михаилу Чехову. Одна из лучших его ролей – роль Эрика XIV в пьесе Стриндберга. Исполнение этой роли Михаилом Чеховым произвело на моих родителей неизгладимое впечатление.

У нас в поселке на 42 километре обосновался художник Павел Кузнецов. У него была большая прекрасная дача. Все вокруг знали, что он первый лауреат только что учрежденной Сталинской премии, поэтому о нем сразу пошли легенды. Я о нем ничего не знал, но было достаточно того, что у него Сталинская премия, и я решил обязательно показать свои рисунки. Однажды пришел к калитке – закрыта. Там звонок. Я стал звонить, но никто мне не открыл. Я подумал-подумал и полез через забор. Перелез через забор, а они дома оказались: и Павел Кузнецов, и его жена. Не рассердились.

Посмотрел художник мои рисунки, одобрил, спросил: «Кто на даче живет?» Я объяснил, что это дача моего отца. Он просил передать приглашение моим родителям. И они пришли. На сей раз калитка уже открывалась на звонок. Художник посмотрел мои рисунки и одобрительно к ним отнесся. Отцу это было, конечно, важно. Он не передавал подробно, что говорил Кузнецов, а просто утвердился в своем желании и как бы дал мне наказ быть художником и ничем другим не заниматься. Вот такая была встреча с Кузнецовым. А потом художник куда-то исчез. Возможно, ему не очень понравилось само место. Возможно, продал дачу и уехал.

Война

Счастливое детство кончилось 22 июня 1941 года. Это было воскресенье, и у нас готовился семейный праздник – день рождения родственника. Родители поехали на базар. В нашем поселке ничего не продавалось, а на соседней железнодорожной станции был большой рынок. Мы с двоюродным братом отправились к друзьям-сверстникам Зыбиным, Кириллу и Аркадию. Кирилл был постарше, Аркадий помладше. Они разбирали велосипед, и мы с братом тоже присоединились.

Надо сказать, совершенно не было никаких предчувствий, никаких предзнаменований. Утро хорошее, солнечное, хотя по прогнозу должен был идти дождь. И тут в калитку вошел знакомый журналист Григорий Ефимович Рыклин. Он много лет служил завлитом в Театре сатиры, дружил с Качаловым и Михаилом Кольцовым, возглавлял журнал «Крокодил» и писал фельетоны в газеты. Его сын в это время был в армии на сборах, и Рыклин очень волновался, не начнется ли война раньше, чем парень вернется из военных лагерей. Я помню, калитка громко хлопнула и вошел Григорий Ефимович с копной взъерошенных волос, в криво надетых роговых очках и с совершенно безумным видом. И он выдохнул: «Война». Вот от него я услышал это слово впервые, и мы побежали домой, чтобы рассказать новость. Это было не страшно, а даже интересно. Я вообще бегал неплохо, но на сей раз мои ноги совершенно отказывались бежать, они были чужие, какие-то деревянные. Дома все уже знали. И вместо праздничного оказалось совершенно другое настроение. Отец в первый же день решил, что уйдет добровольцем, что, собственно, и сделал.

Еще перед началом войны нас в поселке заставляли рыть щели – подземные помещения, иными словами, земляные углубления, а сверху два или три наката бревен на случай бомбардировки. Считалось, что надо прятаться в эти щели. И действительно, теперь с юго-востока над нами постоянно пролетали немецкие бомбардировщики, потому что мы жили на 42-м километре по Казанской дороге от Москвы. С этой стороны, видимо, зениток не было или было совсем мало, во всяком случае, никто по ним не стрелял. Самолеты летели над нами, но у нас им бомбить было нечего, хотя именно здесь образовался знаменитый Жуковский аэродром. Но это позднее, а тогда немецкие самолеты пролетали над нами, а потом над Москвой появлялось зарево и слышалась стрельба пушек. Понятно, там уже их встречали боем, и это было серьезно.

Мы остались на даче, возникли трудности с продовольствием. И вот мама по случаю купила живую курицу. Это было невероятное событие, ведь нужно было ей отрубить голову! Мама позвала кого-то из местных. Помню этот момент очень ясно. Курица без головы полетела и летала довольно долго. Это меня тогда потрясло настолько, что запомнилось на всю жизнь.

В Москву мы вернулись осенью. Приехали с дачи на Павелецкий вокзал. Как только вышли из вагона, началась бомбежка. Бомба попала в дом напротив вокзала, на противоположной стороне площади. Все сразу легли на землю. Взрыв, грохот, дом рушится. Все это видно отчетливо. И мама говорит мне: «Не бойся, не бойся, не бойся. Сейчас вторая бомбочка будет». Так мне эта фраза и запомнилась. Но второй бомбы так и не последовало, и мы пошли домой. Квартира наша находилась на Зацепе, недалеко от вокзала.

Пошли слухи, что завтра придут немцы в Москву. В семье обдумывали, что делать. Моя бабушка пришла тихонечко, пока там спорили, как защититься от немцев, повесила мне на шею крестик, который я с тех пор и ношу всю жизнь, и поцеловала меня. Она думала, что если немцы увидят крест, то поймут, что я христианин. Так или иначе все с уверенностью ждали немцев. Однажды я проснулся рано, пока все еще спали, и стал смотреть в окно, потому что думал, что немцы будут ходить по улице. Но никто не появлялся, только ветер разносил вокруг бумажки и мусор. И наконец появился какой-то человек. Я прямо вытянулся у окошка – ага, это немец. И смотрю, отличается ли он от наших людей? Да нет, ничем не отличается. Ну и, конечно, оказалось, что никакой это не немец, а просто прохожий. Вот такое у меня сохранилось воспоминание.

Эвакуация

Немцы наступали, и мама решила вместе с Художественным театром ехать в эвакуацию в Саратов. Несмотря на то что она как работник министерства могла эвакуироваться в министерском эшелоне, мама решила присоединиться к семье сестры отца, муж которой был актером во МХАТе. Так что путь наш был совместный, как и наша тамошняя жизнь. Но в Саратове мы жили отдельно. У мамы там нашлась приятельница, она и пригласила нас к себе пожить. О саратовской жизни я ничего не помню, потому что очень тяжело заболел, с высокой температурой и воспалением легких. Так всю зиму и проболел.

А на следующее лето пришлось эвакуироваться дальше, потому что немцы уже приближались к Волге, и Художественный театр отправили на Урал. Дорога была одна, по Волге до Камы, потому что небо было захвачено немецкими истребителями и бомбардировщиками. Так что оставалась только река, над которой, конечно, точно так же могли летать эти же самые истребители и бомбардировщики. Но нам повезло: ни одного самолета не пролетело, и мы благополучно добрались до Волги.

По дороге осталось самое яркое воспоминание – утес Стеньки Разина. Вот его я хорошо запомнил. С тех пор он стал для меня важной вехой на всю жизнь. На корабле наши места находились не в каюте, а на палубе, и там же расположилась старая актриса, хотя, возможно, люди казались мне старыми из-за моего детского возраста. Она по памяти рассказывала нам сказки Бажова – мы же двигались на Урал. От этих рассказов остались самые яркие впечатления. Потом, когда стал читать Бажова, я даже немножко разочаровался, но все равно было интересно. В общем, мы благополучно доплыли до Камы, а потом уже до Свердловска. В Свердловске первое и самое для меня знаменательное впечатление – городская выставка детских рисунков в школе. Но все выглядело по-взрослому: жюри, присуждение премий, и я получил первую премию в свои восемь лет.

Знаменательно, что больше уже в моей жизни я никогда премии не получал. А тут я сразу начал новую уральскую жизнь. И первой премией оказался живой кролик, очаровательное существо, но самым обидным было то, что мы не могли его взять: кормить его было нечем. А съесть его тем более невозможно. Так что мы с мамой отказались от первого приза, и нам его заменили вторым призом. А вторым призом была коллекция уральских самоцветов, полудрагоценных камней. И я ее очень бережно хранил, а потом в Москве эту коллекцию подарил школе, в которой учился.

В Художественном театре было много таких семей, как наша, то есть не имевших прямого отношения к сцене, а связанных родством с актерами. Мы жили в большой комнате. Раньше это был какой-нибудь школьный зал. Комната была поделена обычными кроватями. Сколько членов семей – столько и кроватей. Между кроватями натянуты простыни, чтобы отделить одну семью от другой. А мебель какая? Никакой вообще не было. Тумбочка, может быть, была, этого я уже не помню. Но в детском возрасте это не казалось ужасным. Большой утратой стала смерть бабушки. И остались я с мамой, сестра отца с мужем и дедушка.

Возвращение в Москву

В феврале 1943 года, получив разрешение на въезд в Москву, не дожидаясь МХАТа, мы с мамой самостоятельно вернулись в столицу. В нашей квартире в трех комнатах поселились эвакуированные из Ленинграда, пообещав в ближайшее время освободить нам какое-то место для проживания. Но конкретно сейчас остановиться нам было негде. И вот тогда родная сестра матери, тетя Долли, проживавшая в Сокольниках, пригласила нас к себе. Их сын ушел в армию, и она жила с мужем в одной комнате в бараке.

Мы поехали в Сокольники. Я запомнил, что это было 23 февраля 1943 года. Конечно, праздника никакого не было, шла война, и до коренного перелома, Сталинградской битвы, оставалось четыре месяца. Самое тяжелое воспоминание – как мы добирались до этого барака. Дядя по линии отца должен был нас встретить на Павелецком вокзале и сопроводить, но не встретил, опоздал. А мама была такая же нетерпеливая, как и я. И вместо того чтобы просто ждать, она решила сама пойти в дом дяди. Пока мы до него добрели, прошло много времени. Это было физически тяжело, все-таки шестой этаж без лифта, а у нас были тяжелые вещи, и когда наконец поднялись, то оказалось, что его уже дома не было. Тогда мама решила и тут не ждать: «Сами поедем в Сокольники».

Доехали на метро до станции «Сокольники», а дальше как добираться? Адрес был такой – 6-й Лучевой просек, на трамвае можно было проехать две или три остановки, а там уж пешком. Сесть в трамвай было практически невозможно – толпы народу, толкавшие друг друга, а у нас в руках вещи. Потолкались мы там, потолкались, и мама решила, что пешком пойдем – будет быстрее и лучше. У меня уже совсем не было сил, я с таким невероятным трудом тащил на себе вещи. Они, конечно, не были тяжелые – тяжелое все было у мамы. Но тем не менее для меня и эти нести было достаточно сложно.

Наконец, после того как мы преодолели две или три остановки трамвая, которые показались мне бесконечными, добрались до 6-го просека. Нам открыла незнакомая женщина. Как потом выяснилось, она тоже жила у тети Долли, у нее кто-то умер, а сама она была нездорова. Она не знала, как с нами быть: впустить в дом или нет? Конечно, она боялась посторонних – воровство и грабежи в то время были не редкостью. Пока она раздумывала, я с ужасом представлял, что снова придется тащиться пешком назад. Боже мой, сил никаких нет! И я взмолился: «Неужели опять пойдем?» Тут у женщины, видимо, заговорила совесть, она открыла дверь и впустила нас. Скоро вернулась и тетя Долли и устроила ей сильную взбучку: «Это моя сестра, как ты могла ее не пускать!» Но потом все успокоились, и мы уютно в конце концов вместе обжились и даже после войны там иногда собирались.

Над обеденным столом, под абажуром, на ниточке крутилась кукольная балеринка. Я всегда загадывал, на кого она в конце концов обернется. А самое жуткое воспоминание, связанное с бараком, это туалет, который был просто настоящим кошмаром. Я ничего хуже ни тогда, ни потом не видел. Один сортир на весь громадный барак, весь загаженный. И загаженный – это еще не то слово. Доски стелили друг на дружку, чтобы можно было пройти. Чудовищная мерзость. Зато все остальное сохраняло очарование – замечательный парк Сокольники, по которому я гулял в свободное время и хорошую погоду.

Коммунальная квартира

Довольно скоро нам освободили жилплощадь, и мы смогли жить уже в своей квартире в отдельной комнате, а со временем и остальные комнаты вернули. Эвакуированные из Ленинграда разъехались, а постоянные жильцы этой квартиры оставались, они никуда не делись. Самую большую комнату занимала семья бывшего слесаря Харитона Байковского. Он совершенно спился, за это его выгнали с работы. Харитон любил прихвастнуть: «Я слесарь первого разряда!» – или пятого, может быть, не помню, в общем, какого-то самого высокого. Харитон был не злой человек, но законченный пьяница. И они с женой, интеллигентно выражаясь, выясняли отношения, а реально по-настоящему дрались. У Байковских было два сына: Марат и Жан, названные в честь героев Французской революции. Из Марата в дальнейшем вырос бандит, а Жан стал мелким воришкой. Нас они особенно не трогали.

Однажды, правда, я чуть не убил этого Жана. Байковские, что называется, владели общей кухней и обедали там, заняв половину площади. Мы не возражали, потому что у них была одна комната на четверых. А у нас получалось три комнаты. Неловко выходило. И вот один раз Жан меня довел до бешенства. Дразнил, придирался. Я схватил тяжелый утюг и запустил в него. Если бы попал, убил бы, конечно. Утюг пролетел прямо над самым ухом мальчишки, но он увернулся и так испугался, что больше никогда ко мне не лез. В целом мы более или менее жили мирно. А слесарь Байковский любил пофилософствовать, порассуждать, например, об искусстве. Ему не нравились радиопередачи, и он говорил: «Все-таки художник – это гораздо лучше, чем композитор. Художник рисует корову: так уж, будьте любезны, четыре ноги, хвост, все как на самом деле. Без обмана. А то, понимаешь, передают целый вечер из Большого театра не пойми что, а потом говорят: «Снегу-у-урочка». Харитону, конечно, было невдомек, что существует абстрактное художественное изображение. Искусство людей интересовало только в связи с выходом разных партийных постановлений и по поводу музыки, и по поводу живописи. Правда, живопись разгромили раньше. А разбирались в то время в основном с музыкой, громили композитора Дмитрия Шостаковича.

Школа

Когда мы вернулись из эвакуации, то не знали, что в Москве есть специальная художественная школа. Меня отдали в обычную среднюю школу, но мне там не нравилось, и каждый год меня забирали и переводили в другую. Кстати, я стал хуже рисовать, потому что копировал уличные плакаты «Бей немцев», где героические военные бросали гранаты и стреляли. А еще я рисовал портреты наших великих полководцев: Суворова, Кутузова, Александра Невского. Я их копировал, срисовывал. Мне казалось, что это гораздо лучше, чем то, что я умею. И в результате вот эту безликую манеру я осваивал с удовольствием.

Однажды я принес свои рисунки знакомому художнику во МХАТ, в том числе и несколько старых набросков. Он сказал, что копирование портит манеру рисования, и я очень много потерял из того, что умел раньше, и надо рисовать с натуры. Я послушался. Потом снова принес работы. Он одобрил, я ему очень благодарен за напутствие.

В 1945 году я неожиданно узнал, что в Москве есть настоящая художественная школа, в которой обучают сразу специальным художественным и общеобразовательным дисциплинам. По окончании можно получить аттестат зрелости и вместе с тем пройти необходимую подготовку, чтобы поступить в художественный институт. Я случайно узнал об этом. Мама это упустила, это прошло мимо ее внимания. А у нас в школе, кроме меня, еще один ученик увлеченно рисовал, его фамилия была Лоповок. Он считал, что рисует лучше меня, а я видел, что у меня получается лучше. И вдруг Лоповок пришел очень гордый и сообщил, что сдал вступительный экзамен, его наверняка примут, и он будет первым учеником в художественной школе. Эта новость меня потрясла. Поделился с мамой. А она как-то без энтузиазма отнеслась: «Ну ладно, посмотрим». Тем не менее все-таки согласилась, чтобы я там учился. И вот первый раз мы с мамой посетили художественную школу в Капельском переулке, в дальнейшем она располагалась напротив Третьяковской галереи. Потом я уже на трамвае туда ездил, очень сложно, с двумя-тремя пересадками. Этюдника у меня еще не было. В школьной программе первые три класса мы рисовали акварелью, а масляной краской позднее.

В новой школе я как будто попал в другой мир, попал к богам, к высшим существам. Весь коридор был завешан акварелями, рисунками. По традиции каждый год отбирались лучшие работы. Мне казалось, что все это само совершенство. Все, что я вижу там: «Боже мой, неужели я смогу учиться вместе с ними – не может быть!» Но мы опоздали. Оказалось, что экзамены уже закончились, но проходят консультации, и я пришел в такой день, и там действительно присутствовал художник-консультант. Нам всем выдали бумагу и мольбертики, поставили очень простенький натюрморт. Я акварелькой этот натюрморт написал. Консультант потом разбирал рисунки, сделанные при нем, обратил внимание на мою акварель и сказал обязательно прийти на следующий год на экзамен, а пока, говорит, «я советую позаниматься в городском Доме пионеров в художественном кружке у Александра Михайловича Михайлова, он подготовит тебя к экзамену». Я так и сделал, пошел в городской Дом пионеров возле метро «Кировская».

Александра Михайловича я вспоминаю с большой благодарностью и любовью. Он был действительно удивительный педагог, очень мягкий, держал себя на редкость корректно. И вместе с тем его влияние на нас, мальчишек, многие из которых пришли просто с улицы, совершенно невоспитанные, было огромно. Его слушали, буквально разинув рты, и смотрели с восторгом и любовью. Авторитет у него был совершенно незыблемый. Как ему удавалось справиться со шпаной? Занятия проходили раз или два раза в неделю. Он ставил натюрморт, и все этот натюрморт писали. Потом, по окончании нашего времени, Александр Михайлович рассматривал рисунки, отмечал лучшие, объяснял ошибки, советовал, что поправить или изменить. Его слушали, ему очень доверяли. Действительно, из Дома пионеров потом попадали в художественную школу хоть и немногие ребята, но все-таки поступали каждый год.

Спустя много лет я встретил Александра Михайловича Михайлова на выставке, когда приехал в Москву в очередной раз из Парижа, и он пригласил меня и жену Наташу к себе домой. Оказалось, он наш сосед, живет в Лялином переулке. Помню, Александр Михайлович был в строгом черном костюме-тройке, весь такой аккуратный, старый интеллигент. Старая культура, старая Москва, старое достоинство. Он сказал: «Я своих любимых учеников не забываю».

Болезнь

9 мая 1945 года запомнил очень ясно, потому что был тогда в детской больнице. Надо сказать, что в семье этот день позднее не праздновали, потому что мой отец Владимир Борисович Булатов в звании капитана погиб 7 июля 1944 года. Он участвовал в освобождении Ленинграда, погиб под Псковом и похоронен в деревне Стремутка. Был награжден орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны I степени. Все связанное с победой, с торжествами для матери было мучительно, ведь во время праздников и веселья многие люди испытывают разные переживания, в том числе скорбь и одиночество. 9 мая 1945 года в больнице устроили праздник в большой палате, где находилось несколько больных. Я по этому поводу сочинил стихи:

Лежу я в больнице в палате сырой,

вскормленный на воле ребенок больной.

Мой верный товарищ, махая письмом,

французскую булку жует под окном.

Жует, и глотает, и смотрит в окно,

как будто со мной затеял одно.

Зовет меня взглядом и криком своим

и вымолвить хочет: «Давай убежим!»

Мы вольные дети, пора убежать,

оставить проклятую эту кровать.

Нам нужно спасаться в родные края,

туда, где мой дом и где мама моя.

Мне было 11 лет.

Дом пионеров

В московском Доме пионеров я занимался два года, с 1945 по 1947-й. После первого года обучения в 1946 году пытался поступить в художественную школу, но не прошел по конкурсу. К весне я очень сильно продвинулся, потому что много рисовал и действительно старался изо всех сил. Александр Михайлович меня рекомендовал как кандидата в художественную школу. Я должен был держать вступительный экзамен, а конкурс был серьезный. И тут очень важно было отношение родителей. Для мамы самым главным являлось то, что в школе сохранялись общеобразовательные дисциплины и аттестат зрелости получали наравне со всеми, но плюс к этому еще и добавлялись специальные предметы: рисование, живопись, композиция, на которые у нас уходило времени и сил больше, чем на общеобразовательные. Поэтому в школе добавили лишний год, у нас было не 10, а 11 классов. Мама боялась лишь, что лишний год будет опасен, и меня заберут в армию. Но, с другой стороны, отцовская смерть была завещанием, чтобы я стал художником, ведь для него это было очень важно. Вот такие были внутренние противоречия. Во всяком случае, мне разрешили держать экзамен на следующий год.

Перед экзаменом педагог из художественной школы обстоятельно объяснил требования. Стоял натюрморт. Нужно, чтобы он был похож, чтобы был хорошо написан акварелью. Мы масляные краски только в четвертом классе впервые взяли в руки, а до четвертого класса писали только акварелью. И вот посредине экзамена перерыв, какое-то короткое время. Ко мне подошел педагог-консультант и сказал: «Ты хорошо начал, только смотри не испорти. А лучше вообще не трогай. Оставляй все как есть». Но как я мог не трогать? Целый час все ребята вкалывают, а я буду просто сидеть, мух считать? И я все переделал. Подошел педагог ко мне и сказал: «Ну что ж ты сделал? Все испортил». Махнул рукой и пошел к другим.

В результате я провалился. Сколько человек было на одно место, не помню, но я не прошел. Переживал безумно. Но что делать. Значит, надо было на следующий год поступать мне не во второй класс (в первый класс я опоздал сразу в 45-м году, а в 46-м провалился), а уже в третий. Работал я, как сумасшедший, всю зиму. И действительно очень серьезно продвинулся. Александр Михайлович сказал, что я должен поступить. В городском Доме пионеров прошла выставка рисунков, и мне присудили первое место. Я был уверен в своих силах.

Художественная школа

Вдруг оказалось, что у меня подозрение на туберкулез. Диагноз не подтвердился, но заболевание легких, видимо, было. Во всяком случае, врачи настаивали, чтобы меня отправили в Крым, в детский туберкулезный санаторий. Как я ни брыкался, как ни сопротивлялся, но тут уже я с мамой ничего сделать не мог. Меня действительно туда отправили как раз тогда, когда в Москве шли экзамены в художественную школу: было одно проходное место, на которое я надеялся. А я болел в Крыму в это время. Я проклинал все на свете: Крым и море, все было не по мне, все было не так. Однако время прошло, экзамены прошли, и я, вернувшись из Крыма, пришел в художественную школу. А там уже идут занятия, и секретарша мне говорит: «Ну что ж ты, дорогой мой, так поздно. Экзамены закончились». А я с собой взял несколько этюдов, которые писал в Крыму: пейзажи и портреты. И в это время, совершенно случайно, вошел педагог по специальному предмету. Фамилию, к сожалению, его не помню. Видит, я стою со слезами на глазах. Он попросил: «Ну покажи мне, что ты принес». Я показал, и он говорит секретарше: «Все-таки запишите, пожалуйста, телефон». Она записала, а я, без всяких надежд, что мне когда-то позвонят, расстроенный вернулся в среднюю школу, в которой не мог заниматься общеобразовательными предметами.

Я ничего не делал и сразу нахватал двоек. Хотя отличником был всегда, но тут вот так получилось. Ждал телефонного звонка как манны небесной. Мы жили в коммунальной квартире, у нас отдельной-то никогда не было. На каждый телефонный звонок я бросался к аппарату с безумной надеждой. И мне даже снилось, что звонит телефон. Вдруг в один прекрасный день телефон действительно позвонил, и секретарша сказала: «Вы зачислены, с такого-то числа можете приступать к занятиям». Бабах! Как в сказке. Случилось первое чудо в моей жизни. Кстати, незадолго до того, как отец погиб, он побывал в Москве, потому что получил отпуск на неделю. Так вот мне тоже тогда приснилось, что отец приехал. На даче я будто сажаю картошку, и вдруг подходит военный. И вроде этот военный и есть мой отец. Вот такой сон, а тут вот с телефоном сон в руку.

Я попал в художественную школу сразу в третий класс, что соответствовало седьмому общеобразовательному. Я отставал от ребят, потому что они уже два года занимались, но старался изо всех сил догнать. Трудно было очень. Однажды педагог поставил натюрморт из геометрических фигур. Все рисовали как могли, а я растерялся, потому что никогда геометрических фигур не рисовал. Не мог собраться и понять, с чего начать, за что зацепиться. И навел такую грязь на бумаге, развел всякую чепуху, все стирал, стирал, стирал, и ничего у меня не получилось. Когда кончилось время урока, педагог по фамилии Барщ сказал: «Я не понимаю, как ты мог выдержать экзамен в нашу школу, когда ты совершенно не умеешь рисовать». А я возьми и скажи, что я не держал экзамен. И началось! «Ах, ты не держал экзамен? Значит, ты по блату поступил, понятно-понятно. А ты понимаешь, что ты поступил по блату, не умеешь рисовать, у тебя нет никаких данных для того, чтобы научиться? Вместо того чтобы принять какого-то способного мальчишку, взяли тебя, а парень остался ни с чем, хотя он как раз, наверное, заслужил бы это место. И не стыдно тебе?»

Добил меня своими словами совершенно. В другой раз педагог посадил натурщицу, пожилую даму в обыкновенной одежде. Мы должны были ее нарисовать за 15 минут. Барщ ушел, а через время вернулся посмотреть наши рисунки. Здесь я себя уже чувствовал совсем иначе – свободно, спокойно и уверенно, – потому что человеческих фигур нарисовал уже много. Получилось не хуже, чем у других, это точно. Барщ посмотрел и сказал: «А кто это тебе нарисовал?» Ребята подошли, стали заступаться, что я сам рисовал. Но Барщ не поверил: «Я понимаю, вы все хорошие друзья, порядочные. Настоящие друзья так и должны были сказать. Но он не мог нарисовать сам, так что не надо мне голову морочить».

Я понял, что шансов остаться в школе никаких. Сейчас он мне двойку поставит, и меня выкинут из школы, а я полгода даже не проучился, и каждый день шел на занятие рисунком как на плаху. Каждый раз с такой тоской, с таким мучением! И вдруг снова произошло чудо: наш класс разделили на два, появился еще один преподаватель, Боков Василий Михайлович. Почему на два класса разделили, я тогда не интересовался. Думаю, потому что у нас многие хотели заниматься французским языком. Мы могли выбирать – немецкий или французский. Я, естественно, пошел к Бокову и изучал французский язык. Василию Михайловичу я навсегда остался благодарен, он был добрый, симпатичный человек и тепло отнесся ко мне. Я сразу стал прилично рисовать, о двойке уже не могло быть и речи, скорее – три с плюсом. И вдруг учитель пропал. Весь 1947 год он с нами занимался до конца, а потом просто пропал. Может быть, Боков по доносу попал в число жертв тогдашней антихудожественной кампании. Аресты шли все время, каждую ночь люди боялись, что ночью их заберут. Это был 1948 год. Время репрессий и разгромных кампаний в изобразительном искусстве, музыке, литературе. Два года назад вышло постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», где публиковали Зощенко и Ахматову. Их назвали подонками и пошляками. К живописи с обвинениями только приступили.

Конец 1940-х – самое тяжелое время для нашего искусства, нашей культуры. Цензура была жуткая, полное падение профессиональной культуры. Но в художественной школе сохранялась творческая атмосфера. Ученики много рисовали, работали дома, массу сил тратили на композиции, изучали нашу классику. Надо мной уже не висел этот страх: двойка, выгонят… Не могли больше выгнать. Дальше у меня наладилось нормальное обучение в школе: на следующий год четверка, а потом твердая пятерка по рисунку.

Школа тогда размещалась в Лаврушинском переулке, напротив входа в Третьяковскую галерею. Мы бегали туда на все выставки, не пропускали ни одного события, центром которых была Третьяковка. Поэтому все, что происходило заметное, мы видели, обсуждали, спорили. И конечно, знали всю русскую классику XIX века. К концу школы моим художественным эталоном стал Михаил Врубель. Его картины не выставляли, убрали в запасники. В библиотеке я нашел старую монографию о нем. Я ее, можно сказать, прямо наизусть выучил. Знал работы Врубеля по репродукциям. То, что Врубель был моим любимым художником, говорит о том, что я уже тогда был в оппозиции по отношению к официальному соцреалистическому подходу, который заключался в диктовке начальства и указаниях: «Вот так надо, а так не надо. Это наше, а это не наше». Очень рад, что в школе, в которой я учился, возникал дух сопротивления. Мы обсуждали не только классику, но и выставки современного искусства в Третьяковской галерее. Часто у нас не вызывали восхищение даже те работы, за которые давали премии.

В Московской средней художественной школе я учился с 1947 по 1952 год и храню самые светлые воспоминания об этом времени. Директором был Николай Августович Карренберг. Он удивительно умел все наладить, организовать переезд в новое здание напротив Третьяковки, подобрать педагогов по всем дисциплинам, в первую очередь специальным. Несмотря на то, что он никому ничего плохого не делал, мы его боялись ужасно, не знаю, как он сумел этого добиться. Помню, если кого-то вызывает директор, тот идет туда на подгибающихся ногах, стучит в дверь, заходит. В огромном кабинете за письменным столом сидит Карренберг и громовым голосом говорит: «Ты почему вчера занятия пропустил? А-а-а?» Мы его за глаза называли «фюрер». От директора в школе многое зависело.

Практика в деревне Поленово

В летние каникулы практика для нас была очень важна. Она проходила в имении Василия Дмитриевича Поленова. Мы, конечно, жили не в имении – там был музей Поленова – а в деревне. У нас были палатки – отдельно для девочек, отдельно для мальчиков. По классам тоже распределялись, чтобы не было большого разрыва в возрасте. Удобств никаких. Но так красиво в замечательном лесу, на берегу реки Оки! Прекрасный берег на той стороне, открытое пространство. Деревушка Бёхово в двух шагах. Говорили, что церковь построена по проекту Поленова. В дождь наши палатки протекали, и мы сдвигали кровати, чтобы быть в более сухой части. Ночью обычно кто-то из ребят с хорошей памятью вспоминал классику, рассказывал какую-то книгу. Все слушали с большим интересом. Иногда, бывало, наоборот, дурака валяли. В Поленово дежурили на кухне по очереди. Дежурные чистили картошку, убирали столы и мыли посуду, получая положенную дополнительную порцию той же самой картошки. Раз в неделю по воскресеньям нас навещали родители, поскольку до Поленово сложно было добираться: сначала на катере, потом пешком.

Когда я вспоминаю это время, то помню себя вечно голодным. Может быть, потому что я очень быстро рос и был вторым по росту в классе. Да я и не единственный, кто все время хотел есть. В результате в лагере ребята негласно разделились на две группы: на тех, кто был побогаче, капризничал и не ел общей пищи (они рассчитывали на то, что привозили родители), и на тех, кто к ним прикреплялся. В результате я съедал свою порцию и ту, которую отдавал мне Юлик Вечерский. В один прекрасный день, когда я был дежурным, приехала моя мама и привезла традиционную буханку черного хлеба. В результате я съел свою порцию, дополнительную за дежурство и порцию Юлика, а в конце еще буханку черного хлеба; и после этого впервые почувствовал, что абсолютно сыт.

Именно в Поленово я познакомился с Олегом Васильевым. На этюдах сразу становилось понятно, поскольку писали с натуры, кто талантлив, а кто нет. Имя Олега Васильева сразу стало известно для всех нас, было видно, что вот он очень талантливый. У него были лучшие этюды с натуры, лучшие пейзажи. Слава его как бы обгоняла. Но я с ним не был знаком, только видел его, приходил, смотрел его пейзажи, которые сохли в комнате, пока он писал другие. Первое знакомство с ним вышло жутким. Ребята развлекались, что-то строили и разрубали топором пень. Довольно много людей, целая компания собралась вокруг. Я мимо проходил, совершенно этим не интересовался. И вдруг получилось, что они все разошлись по сторонам, какая-то щель между ними образовалась. Я увидел пень, руку Олега Васильева, державшую топор, которым он по другой руке ударил прямо по пальцам. Я чуть сознание не потерял, это было страшно. Но Олег даже не закричал, не заплакал. Так, помахал рукой в воздухе, пососал палец и сказал, что надо ехать в Тарусу в больницу. Его сразу отправили туда, там ему оказали первую помощь. Да, большой палец мог пострадать, если бы вовремя помощь не оказали. Но все заросло. Олег себя держал очень достойно. Вот это было как бы наше знакомство. Дружба завязалась потом, когда мы оказались в институте и уже стало понятно, что из себя каждый из нас представляет. Олег был удивительный, талантливый живописец. Такого второго у нас не было и сейчас нет.

Наши палатки соседствовали с военным лагерем, где обучались только что мобилизованные парни. У них проходили учения, разыгрывались сцены военной операции, солдаты должны были кричать «ура», а они кричали: «Молока-а-а-а!» Одновременно рядом находился лагерь, в котором содержались немецкие военнопленные. Они тихо-скромно там жили, что-то, видимо, строили и приходили к нам играть в футбол. Играли в основном они с командой дома отдыха Большого театра, который тоже был по соседству, где были молодые, здоровые парни, напористые такие. А немцы очень осторожно играли, боялись толкнуть, ударить игрока. И я им очень сочувствовал. Ну что можно было сказать? Во всяком случае, так или иначе болели мы все-таки за немцев. В этой игре они были нам симпатичнее. Несмотря на то что мой отец был убит, может быть, как раз кем-то из этих немцев, я тоже болел за них.

На практике мы увлеченно работали, и так продолжалось до начала учебного года. Во время выпускного экзамена в 1952 году Карренберга арестовали и посадили. Его имя запретили упоминать, и в последних благодарственных словах – спасибо за все, за школу – теперь пропускали имя Карренберга. Сразу после этого отказались от нашего поленовского рая. И одновременно от крымского рая, потому что в Крыму у Художественного института, где я впоследствии учился, тоже было свое поселение на берегу моря. Забыл название, к сожалению. Было это и до, и после войны. Весь институт туда выезжал на практику. И от него тоже отказались. Потеряли и Поленово, и Крым. Их заменили отдельными командировками: кто хочет – шахту угольную, смену шахтеров, кто хочет – на Украину в поездки. Стало гораздо хуже, но все равно что-то оставалось.

Карренберга освободили, правда, на следующий год. Я тогда учился в институте, и он меня пригласил на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, поскольку заведовал художественным отделом. Мы поехали вместе с Олегом Васильевым и какое-то время работали там. Так что Карренберг после освобождения получил должность и принимал самостоятельные решения.

Мои одноклассники

У нас было обычное детское сознание, как у всех школьников, но вместе с тем присутствовал и серьезный настрой, потому что приходилось выдерживать огромную нагрузку в виде общеобразовательных и специальных дисциплин, а это было нелегко. Правда, в старших классах уже можно было специальными предметами не заниматься, но общеобразовательные мы обязаны были пройти до конца и получить аттестат зрелости. Но у нас, повторяю, было такое смешанное сознание, где и хулиганству было место, и безобразие присутствовало.

Помню, после летних каникул мы пришли в класс, где все было отремонтировано и выкрашено, и устроили там баловство. Нашли галоши, нацепили их на длинную палку и по потолку сделали следы правой и левой галоши. Педагог сразу вызвал директора. Директор говорит: «Кто ходил по потолку?» То есть для него не было сомнения, что это мы сами там ходили: «Они могут, они могут все что угодно».

И тем не менее мы действительно учились. Не все, конечно, одинаково старались, как бывает во всех школах. Но при этом мы развивались. Все-таки уровень был действительно высокий, большая разница между обыкновенной школой и художественной. Состав учеников был очень разный. Были такие, вроде меня, у которых не было никаких связей. Но учились у нас и дети высокопоставленных людей. Родители посылали их в художественную школу, потому что уровень образования там был выше, чем в общеобразовательной. Но у нас ценились не «богатые», а талантливые. В каждом классе были свои гении и бездари. С нами учился Юрка Богородский, очень талантливый, потом он спился, попал под машину и погиб. Олег Целков и Илья Кабаков тоже учились в нашей школе. Жаль, что не сохранились рисунки Олега Васильева. Это случилось так. Через некоторое время после нашего окончания планировался юбилейный вечер, и руководство попросило Олега дать поленовские этюды. Он все им отдал, и все рисунки пропали. Возможно, кто-то их украл. Это очень досадно.

Занятия в школе делились на общеобразовательные и специальные. Не каждый день были специальные занятия, но начинался день всегда с общеобразовательных: математика, история, география, русский язык. А потом два часа рисунка или три часа живописи. Между образовательными и специальными занятиями был обеденный перерыв. У нас в буфете ничего не продавалось. Просто этот час был не для еды, а чтобы как-то переключиться, отдохнуть. Каждый это время тратил, как хотел. Хотя еду приносили, кто мог, но далеко не все имели такую возможность.

У нас завязывались сначала приятельские, а потом дружеские отношения. Я подружился с Юликом Вечерским, у нас с ним получилась очень тесная и трогательная дружба. У Юлика было удивительно доброе сердце. Что бы ни говорил, что бы ни делал, он был всегда абсолютно бескорыстен. О родителях мы если и говорили, то только о матерях. У кого отец на фронте погиб, у кого в лагерях, у кого расстрелян. Все это потом выяснилось. У Юлика Вечерского отец был расстрелян, а он об этом ничего не знал. Не знал даже, что отец арестован. Мать ему говорила, что он где-то на Севере в командировке, и Юлик верил, а мы его и не расспрашивали, не приставали. Сейчас трудно понять, почему верили, почему не обращали внимания на такие вещи, которые были очевидны. Но так было. А с Юликом мы болтали все время. В конце концов нас рассадили по разным партам. Это был единственный способ нас успокоить, и он подействовал.

Преподаватели

С Зоей Вениаминовной, преподавательницей химии, все время были нелады. Она, если кого-то из учеников не любила, то придиралась к нему и ставила плохие отметки. Меня, кстати, терпеть не могла. Оставляла после уроков, потом бегала к классному руководителю, чтобы я за свои поступки, за свои слова какие-то извинялся. Нашим классным руководителем была сначала Рахиль Самойловна, а потом, когда пошла антисемитская кампания, ее отстранили, и нашим классным руководителем стал Семен Ефимович Цекатун. Замечательный был человек. Нам очень повезло, что он был таким, потому что с химией сложилась безнадежная ситуация. Потому что, когда мы перешли в старший класс, химичка вообще отказалась от работы. Просто отказалась, и все. Ей не нравилось, как мы себя ведем, вообще все не нравилось. Цекатун, даже когда учительница жаловалась, оставлял меня после уроков и говорил: «Булатов, ведь вы же умный человек, ну что ж вы с этой дурой связались?» Вот такой был Семен Ефимович Цекатун.

Последний год химии мы вообще не учились, потому что не было педагога. И вот выпускные экзамены, не ясно, как мы будем их сдавать, когда ни разу даже не открывали учебники. Семен Ефимович оставил после уроков меня, как старосту класса, и сказал, что нужно сделать, чтобы все сдали экзамен на хорошие оценки. Мы должны были разработать особый план и точно все выполнить. Нам сообщили, в каком порядке будут разложены билеты на экзаменационном столе, к каждому билету нужно написать хорошую, серьезную шпаргалку. Важно было, чтобы ученики запомнили свой черед, номер билета, какой нужно тянуть, а дальше просто читать по шпаргалке, и все. Понятное дело, что никаких дополнительных вопросов нам задавать не будут, потому что тогда мы ничего не сдадим и провалимся.

Мы с Семеном Ефимовичем договорились, что шпаргалки будут писать те, кто разбирается в химии. Так и поступили. Первый отвечает, химичка сидит, слушает. А ученик отвечает по шпаргалке. Пятерка! Учительницу это поразило. Далее пошли все без подготовки, и я в том числе. Все шло хорошо, пока дело не дошло до Игоря Глазкова. Был такой шут гороховый. По-своему талантливый, но из него потом ничего не вышло, потому что прав был Семен Ефимович, сказавший: «Эх, Глазков, Глазков, золотая голова, жаль только, что дураку досталась». И вот, когда до него дошла очередь, он забыл, какой его билет. Игорь очень рассеянный был, поэтому ничего у него потом не сложилось. Стоит Глазков и сомневается, какой ему брать билет, и уже становится неприличным ждать. Семен Ефимович говорит: «Что, Глазков, не знаете, какой у вас билет? Вот этот ваш» – берет со стола и дает билет. Кто б на такое решился? Но Семен Ефимович не побоялся. Ведь все разрушилось бы из-за одного ученика. А я должен был следить, чтобы одноклассники доставали билеты в том порядке, в каком надо. Короче говоря, считаю, во многом здесь была и моя заслуга.

В седьмом, выпускном классе художественной школы перед поступлением в институт к нам пришел директор Суриковского института Федор Александрович Модоров. Институт этот был серьезный, при Академии художеств. Конкурс очень высокий, поскольку пришло много взрослых людей после армии, ведь шел 1948 год. Модоров пришел к нам на урок живописи, мы стояли в аудитории, писали натурщицу, каждый со своим мольбертом, со своим холстом. Он всех обошел, подошел ко мне и похвалил мою работу. Ему так понравилось, что даже ни одного замечания не сделал и пригласил поступать без экзаменов. Это, конечно, было невероятно. У меня были все пятерки, я получил золотую медаль. Но вдруг в последний момент, уже после того как было объявлено, что у меня золотая медаль, одну медаль на наш класс срезали. Получалось четыре золотые медали, наверное, это было слишком много. Там, видимо, был какой-то лимит – не больше трех. И мне вместо золотой медали дали серебряную. Но все равно достаточно, чтобы поступить в институт.

Вот странно, историю искусств нам не преподавали. В Третьяковку мы ходили регулярно – и без педагогов, и с педагогами. И в институте нас водили, но там было другое. Это были годы разгрома нашего изобразительного искусства. Литература уже была разгромлена раньше, а затем дошла очередь и до изобразительного искусства, и до музыки. Досталось тем и другим, потому что это была правительственная кампания. Очень ругали Дмитрия Шостаковича. Художников, руководивших Суриковским институтом, всех изгнали, и на их место взяли других, гораздо хуже. И все это происходило на наших глазах, мы видели, что все, что нам нравилось – а нам как раз нравилось именно то, что Сталин называл формализмом, – было снято с экспозиции: работы Михаила Врубеля, Валентина Серова, Константина Коровина.

То есть их прямо снимали со стен Третьяковки и постоянно меняли выставочные экспозиции. А постоянные экспозиции, в которых были и Коровин, и Врубель, еще до этого поменяли. У Серова, правда, не все снимали, он не был формалистом. Остались таким образом «Девочка с персиками» и «Девушка, освещенная солнцем», вот эти его ранние вещи. То, что он делал потом, особенно когда стал членом петербургского объединения «Мир искусства», это все уже было запрещено. Но все-таки Серов оставался классиком и всегда был у нас одним из любимых художников. Вот Илья Репин таким не был. Его полагалось любить, почитать, но почему-то к нему не лежала душа. Не знаю почему. На самом деле он действительно хороший художник. Просто нужно понимать, что у него были хорошие и плохие работы. Это у всех так бывает, не только у Репина.

Недоумения по поводу происходящего у нас не было, поскольку нам внушали, что там формализм, а здесь реализм. Все это писали в газетах, в больших статьях, но мы уже этому не верили. Мы видели своими глазами то, что нам нравилось, и то, что нам не нравилось. И что бы об этом ни писали, у нас было собственное мнение. Отчасти это помогало ориентироваться в нашей социальной реальности: что происходит, какое творится насилие, какое обескультуривание. Тяжелый был момент, очень тяжелый. И как раз в этом моменте школа была хороша тем, что там оставалось творческое начало. Ребята рисовали, старались изо всех сил и относились к этому очень серьезно. Но мы видели то, что видели. Все хорошее запрещалось, все плохое обязательно требовалось восхвалять как хорошее. С вопросами к учителям мы не обращались. Они между собой, и то не могли договориться. Но все зависело от собственной практики, от собственного рисования: что ты любишь, что не любишь, что не принимаешь совершенно. Это все на практике получается, когда сам рисуешь.

Знакомство с Фальком

Начало 1950-х годов для меня складывалось удачно, я поступил в институт. Неожиданно стали приходить заказы на портреты; почему-то именно у писателей я имел большой успех. Моя мама попросила, чтобы я написал портрет мужа ее приятельницы, родственницы Ивана Сытина, которая жила неподалеку от нас. И я написал его портрет. Ей очень понравился.

Сытины – фамилия известная. Иван Сытин – книжный человек, знаменитый издатель. Вот из этой семьи происходила мамина подруга. В наследство ей досталась роскошная квартира на улице Горького, которая сейчас называется Тверская. После революции ее уплотняли-уплотняли, в результате осталась одна небольшая комнатка. Вся квартира была поделена, и там разместилась куча разных семей. Керосинки, кастрюли, скандалы, драки даже, и все на общей кухне. Запустение. У Сытиной была соседка, Лидия Максимовна Бродская, замечательная женщина, занимавшая отдельную комнату в этом безобразном общежитии. Я ей очень обязан и благодарен. Она до революции жила во Франции и посещала мастерские художников, брала уроки живописи. Но после революции все это было заброшено. Зарабатывала она переводами с французского и преподавала французский язык. Лидия Максимовна сказала, что хочет сама поговорить с автором портрета. Меня ей представили. Портрет ей не понравился. По ее мнению, получилась не живопись, а натуралистическая ерунда, но тогда никто и не знал, какая должна быть живопись, потому что культура исчезла, ее практически нигде не было. Лидия Максимовна объяснила, что единственный человек, кто принадлежит к настоящей культуре, это Роберт Рафаилович Фальк. Он показывает свои работы раз в неделю, и не всякому, но ей он покажет, потому что ее знает хорошо. Если я действительно хочу увидеть настоящую живопись, то я должен посмотреть его работы. И я, конечно, ухватился за это предложение и пошел с ней в мастерскую Фалька в доме Перцовой, знаменитом своей архитектурой.

Так я впервые познакомился с Фальком, за что Лидии Максимовне признателен на всю жизнь. Фальк показывал свои работы, одну за другой снимая их со стеллажа. Я спросил разрешения прийти в следующий раз, когда будет показ. Фальк согласился. И я стал регулярно там бывать, постепенно став как бы своим человеком в их доме. Роберт Рафаилович и Ангелина Васильевна, его жена, относились ко мне не просто как к постороннему визитеру, а как к своему близкому человеку. Фальк производил впечатление страшно усталого, измученного человека почти без сил, экономившего каждую крупицу своей оставшейся энергии. Глаза обычно полузакрытые, тяжелые большие веки. И Фальк мало говорил…

В дальнейшем я узнал, что Роберт Рафаилович после революции с 1918 по 1928 год преподавал во Вхутемасе, был деканом факультета живописи. Его направили в командировку за границу, и до 1937 года он жил и работал в Париже, чтобы посмотреть, что там происходит в искусстве, быть в курсе всех новостей. Там он абсолютно не имел никаких продаж и выставок и зарабатывал профессиональной борьбой, работая спарринг-партнером. И этим жил. Фальк был здоровый, очень сильный мужчина, иначе в спарринг-партнеры никто бы его не взял. И с тем Фальком, которого я видел своими глазами, это никак не вязалось. Ангелина Васильевна работала преподавателем немецкого языка и давала много уроков. Фальк тоже старался заработать, у него были ученики, но они платили очень редко и совсем мало, несопоставимо с теми временами, когда у него был профессорский статус.

На меня живопись Фалька произвела впечатление: не то чтобы мне все очень понравилось, я этого не могу сказать, просто она впечатлила совсем другим – тем, чему нас не учили, чего мы не знали. А это, оказывается, и была живопись. Фальк известен прежде всего как участник знаменитой группы «Бубновый валет», но я не думаю, что по отношению к нему это правильно. В «Бубновом валете» ведущую роль играл не он, а Кончаловский и Машков. Фальк был, скорее, на вторых ролях, хотя в отдельных его вещах, особенно в замечательной картине «Красная мебель», нельзя не увидеть его значительности и серьезности.

В 1920-е годы живопись Фалька становится сухой и жесткой. Он уезжает во Францию и возвращается оттуда другим художником. Во Франции вырабатываются его основные художественные принципы, а наибольшей ясности и полноты выражения они достигают в его последних работах в 1950-е годы. Думаю, именно этот период является основным в творчестве Фалька. Между тем его сверстники и товарищи по группе «Бубновый валет» – Машков, Кончаловский, Лентулов и другие – в 1930–1940-е годы с большей или меньшей скоростью деградировали и к 1950-м годам уже ничего почти из себя не представляли.

К сожалению, те, кто знакомится с картинами Фалька сейчас, не могут получить того впечатления, которое получили видевшие их в 1950-е годы, при жизни Роберта Рафаиловича. Постараюсь объяснить, почему это происходит. Фальк писал обычно подолгу. Краску накладывал густо, чаще мастихином, чем кистью. Каждый следующий слой не изменял, а уточнял предыдущий, поэтому краска накладывалась то здесь, то там, иногда перекрывая, а иногда сохраняя предыдущий слой. Краски высыхают с разной скоростью, поэтому при ежедневной работе следующий слой ложился иногда на сырую поверхность, и тогда краска сохраняла первоначальный цвет и яркость, но часто она клалась на уже полусухую краску, и тогда краска жухла, то есть теряла яркость и делалась матовой. В дальнейшем и пожухшие, и блестящие цвета рассматривались Фальком как данность, из которой надо исходить в последующей работе над цветом. То есть, накладывая мазок краски рядом с пожухшим мазком, он клал цвет по отношению к этому пожухшему цвету. Таким образом картина Фалька приобретала мерцающую поверхность, где чередовались вспышки и затухания цвета, а тональности были плотно слиты воедино.

Поскольку в картинах Фалька тональности максимально сближены, тональные колебания играют чрезвычайно важную роль. Когда после смерти Роберта Рафаиловича его картины тщательно покрыли лаком (это делалось в целях сохранения живописи), тональность пожухших участков краски резко возросла, и цветовая интенсивность также резко усилилась. В результате весь тональный баланс картин, который был так тщательно взвешен Фальком, нарушился. Неповторимое своеобразие фальковской пульсирующей тональности пропало или было во многом утрачено. Получилась обычная живопись, как у всех, может быть и хорошая, но не более того.

Но есть еще одна причина, мешающая сейчас по достоинству оценить поздние картины Фалька. Дело в том, что у Фалька было немало вялых, неудачных работ. Сам он очень ясно сознавал, когда у него получилось, когда нет. Плохие картины он не уничтожал, но снимал с подрамников, и они лежали где-то далеко, так что их никто никогда при жизни Фалька не видел. Работы среднего качества, не совсем плохие, но довольно вялые, он оставлял натянутыми на подрамники, но тоже почти не показывал. В определенные дни в мастерскую приходили посетители, и вот тут Фальк выставлял только хорошие работы. Я знал эти картины наперечет. Роберт Рафаилович доверял мне и иногда, если плохо себя чувствовал в день показа, просил ему помочь. Я точно знал, какие картины следует выбрать.

После смерти Роберта Рафаиловича его вдова Ангелина Васильевна Щекин-Кротова вытащила на свет божий все снятые с подрамников работы. Вместе с моими друзьями Мишей Межениковым и Олегом Васильевым я принимал участие в натягивании картин на подрамники. Каждая работа приводила Ангелину Васильевну в восторг: и это гениально, и это гениально. Она была уверена, что Фальк слишком требовательно относился к себе. К сожалению, она ошибалась. Все неудачные работы были натянуты на подрамники и тщательно залакированы.

Когда наконец состоялась первая ретроспективная выставка Фалька в выставочном помещении Дома художников на Беговой улице в середине 1960-х (1966 г. – Прим. ред.), Ангелина Васильевна распорядилась повесить на главные места именно эти неудачные работы. Она исходила из того, что картины, которые Фальк показывал в мастерской, фактически не знал никто, круг посетителей мастерской был слишком узок. А поскольку на выставке они оказались на периферии, по углам, где освещение было плохое, их и тут никто не увидел, зато все увидели множество средних и просто плохих работ.

Выставка вызвала всеобщее удивление и разочарование. В дальнейшем лучшие картины Фалька разбрелись по провинциальным музеям и частным коллекциям. Сейчас, чтобы сделать серьезную выставку Фалька, которая по достоинству позволит оценить масштаб и значение этого замечательного художника, необходимо проделать огромную и очень трудную работу: собрать лучшие картины, отделив их от балласта посредственных и плохих, и очистить от лака. Сможет ли кто-нибудь когда-нибудь это сделать?

Но перед моими глазами и сейчас те картины, которые я увидел зимой 1952/53 года, когда впервые попал в мастерскую Фалька, и под влияниями которых формировалось мое профессиональное сознание все 1950-е годы. Первое, что меня тогда поразило, – в его картинах почти отсутствовали тональные контрасты. Все тональности были максимально сближены, а цвет перетекал с одного предмета на другой. Я не готов был оценить, хорошо это или плохо, просто было неожиданно и интересно. Постепенно, по мере того как я все больше и больше понимал принцип работы Фалька, его живопись становилась для меня все более важной и необходимой.

В картинах зрелого и позднего Фалька нет следов влияния кубизма, которое очень сильно проявлялось в его «бубнововалетный» период, даже следов сезаннизма не осталось. Никаких структурных деформаций во внешнем виде предметов, никаких попыток включить их в единый ритмический танец. Предметы статичны, их внешний вид вполне соответствует нашему «бытовому» зрению. Зато пространство между предметами чрезвычайно активно, причем решающую роль приобретает динамика цвета. Скажем, если в его натюрмортах есть красный и зеленый предметы, то поле между ними становится полем военных действий, где каждый цвет старается проникнуть как можно дальше и захватить плацдарм на чужой территории. В результате все поле картины оказывается пропитано этими взаимными движениями. Возникает колоссальное количество оттенков красного и зеленого, и сами предметы тоже утрачивают первоначальную локальность цвета. Получается чрезвычайно густая пульсирующая среда, в которой идет борьба за пространство. Причем сами предметы никакого участия в этой борьбе не принимают, скорее, у них страдательная роль.

Таким образом, пространство – всегда активное начало, предмет – пассивное. Именно активность, наполненность цветового поля, его целостность Фальк понимал как живопись. Роберт Рафаилович говорил, что художники делятся на тех, кто понимает пространство как бесконечное отсутствие предмета, и тех, кто понимает пространство как активную среду, содержание и смысл живописи. Этих последних он считал настоящими живописцами. Я много писал о разнице между двумя моими учителями: Фаворским и Фальком, и только сравнительно недавно понял, что между ними было одно чрезвычайно важное сходство. Они понимали основополагающее значение пространства в изобразительном искусстве, понимали, что именно отношение к пространству, а не к предмету определяет мировоззрение художника, смысл его работы.

Когда я принес Фальку свои работы, он очень внимательно смотрел, а потом спросил: «А что вы сами думаете о своих работах?» Я признался в своем отчаянии и бессилии, потому что видел, что к искусству все, что я делаю, не имеет отношения. И тогда он мне сказал: «Может быть, я вас утешу, а с другой стороны, наоборот, огорчу. Ваше признание свидетельствует о том, что вы сейчас в очень хорошей творческой форме. А эти сомнения будут сопровождать вас всю жизнь». Замечательные слова Фалька полностью сбылись.

Владимир Андреевич Фаворский

Два человека оказали решающее воздействие на формирование моего профессионального, да и просто человеческого сознания: Роберт Рафаилович Фальк и Владимир Андреевич Фаворский. Фаворский научил меня думать и понимать. Я имею в виду, конечно, не бытовое, так сказать, общечеловеческое мышление, а именно профессиональное, то есть сознательное отношение к своему делу. Это не столько даже само понимание, сколько стремление к пониманию, потребность ясности.

На этом пути сознания, в сущности, осознания себя, мне видятся три стороны, три ступени понимания: понимание искусства как целого, понимание своего места в этом целом и понимание своей профессиональной ответственности. Вот об этих трех уроках, преподанных Владимиром Андреевичем Фаворским, я и постараюсь рассказать.

Когда мы с Олегом Васильевым впервые пришли к Владимиру Андреевичу, мы были в отчаянии и смятении. Мы тогда заканчивали Суриковский институт и ясно понимали только, что нас учили не тому и не так. И все наши умения и знания ничего не стоят, а есть настоящее великое искусство, но оно от нас за семью печатями и мы даже смутно не представляем, как к нему подступиться. Мы знали, что есть живые жрецы этого священного искусства. Ими были три «Ф» – Фальк, Фаворский, Фонвизин. И мы шли к ним и спрашивали. Нам просто деться некуда было. Тут уже не до самолюбия, не до вежливости было, а дураками мы выглядеть не боялись, вопрос шел, в сущности, о нашей будущей жизни.

Так мы попали к Фаворскому. Результат первого же разговора был ошеломляющим. Оказалось, искусство можно понимать. До сих пор всегда выходило, что искусство можно только чувствовать. Если ты чего-то не понимал и пытался спросить, то неминуемо оказывался в положении бездарности, то есть изгнанного из храма прекрасного, куда тебе хода нет, потому что ты «не чувствуешь». Ну а если ты все-таки настырно приставал со своими глупыми вопросами, как киплинговский любопытный слоненок, то ответов было, по сути, два. Либо это был чисто прагматический совет, например, поищи, какую краску с какой смешать и какую добавить; либо, если художник был о себе более высокого мнения, он говорил о ритмах, которые нужно чувствовать. И тогда руки совсем опускались, потому что становилось ясно: хода к этой тайне нет. Вот он посвящен в это тайное знание, а я нет, и ничего тут не поделаешь.

И вдруг оказалось, что все можно понять, все можно узнать, стоит только спросить. Но надо уметь спросить. Потому что Владимир Андреевич всегда отвечает на самый глупый вопрос, но никогда не скажет больше, чем ты можешь спросить. А этому можно было научиться, потому что, уловив ответ на первый вопрос, ты уже был в состоянии задать следующий. Как бы с высоты ответа открывалось новое пространство, и ты, естественно, спрашивал: «А что там?»

Ответы всегда были результатом неторопливых рассуждений, целой цепочки рассуждений. И вот что интересно: эти результаты, выводы сразу оказывались бесспорными для нас при всей их неожиданности, настолько они были яркими и красивыми, а вот ход рассуждений часто казался темным и непонятным. Правда, самого вывода это под сомнение не ставило, его истинность была очевидна из-за его яркости. Он сразу что-то высвечивал в нашей душевной темноте. О ходе рассуждений можно было переспросить и еще раз переспросить, и каждое звено в этой цепи терпеливо доводилось до нашего ума, и тогда вся конструкция оказывалась легкой и удивительно ясной, такой же красивой, как венчающий ее результат. Темными были наши головы, а не рассуждения Владимира Андреевича.

Казалось, он мог все объяснить о себе: зачем и как сделал то-то и то-то. Правда, он сразу сказал: «Когда я работаю, то не знаю, почему делаю так, а не иначе, это потом я могу объяснить». Но тогда, на первых порах, поразило не это, а именно то, что можно объяснить всё. Точно так же он мог объяснить, как казалось тогда, все о самых великих художниках разных эпох, и все становилось просто и наглядно. Как будто он был в их шкуре.

Конечно, особую неотразимость этим рассуждениям придавало обаяние личности самого Владимира Андреевича. Казалось, его удивительно внимательное, серьезное и доброжелательное отношение к собеседнику ничем нельзя поколебать. Он не раздражался даже на самый дурацкий вопрос. Представляю, сколько глупостей мы тогда ему наговорили! И как серьезно он отвечал на каждую. И как-то так выходило, что мы сами понимали, что сказали глупость, а он вроде бы тут ни при чем.

Как легко было бы ему посмеяться над нами, да и как было удержаться? И мы бы ушли, сгорая от стыда. А так мы уходили, как на крыльях улетали, я до сих пор помню это чувство восторга. Еще бы, ведь нам начинала открываться священная тайна, о которой мы мечтали, и мы ощущали себя входящими в храм прекрасного. Искусство открывало нам свои тайны. В сложной, непостижимой путанице стали вырисовываться закономерности, и мы сами уже научились разбираться в том, как построена та или иная картина. Помню, мы в Третьяковке разбирали, как построены иконы, и они впервые нам отвечали. Наши головы начали работать.

Убежден, что отношение Владимира Андреевича к нам не было особым. Он наверняка ко всем без исключения относился с тем же вниманием, доброжелательством и бесконечным терпением. Неспешность его рассуждений говорила о том, что он не торопится и тебя не торопит, и это снимало напряжение, освобождало от скованности. И потом, как осторожно он выкладывал свои знания, понимая, что их громада может просто раздавить нас. Поэтому он и отвечал ровно столько, сколько было спрошено. Но зато всегда оставался запас прочности. Всегда была твердая уверенность, что, как бы ты глубоко ни копнул, всего не выспросишь, до дна не докопаешься. И никогда ничего внешнего, никакой заботы о внешнем впечатлении! Впрочем, при такой фундаментальности знаний забота о внешнем эффекте просто невозможна, даже смешна.

Сейчас я думаю, что каждое рассуждение Фаворского – это настоящее произведение искусства не в переносном, а в точном смысле этого слова. Действительно, оно всегда обладало яркой образностью, не говоря уже о том, что было построено безупречно. Помню, как, говоря о книжной иллюстрации, он сказал, что гравюра на дереве естественна в книге, потому что родственна ей. Я не понял и спросил почему. Он ответил: «Потому что бумага помнит, что она была деревом». Здесь на слове «помнит» как будто свет вспыхивает в голове, ослепляет и мгновенно высвечивает то, что было в темной глубине сознания, но забылось, а сейчас вспомнилось, и потому сама мысль бесспорна для нас. Разве это не поэтическое слово?

Меня это слово и сейчас поражает, а тогда просто опьяняло, как истинная поэзия. Поэтическую образность слово Фаворского удивительно просто и естественно соединяло в себе с колоссальной смысловой емкостью. Это придавало ему особую значимость, непререкаемость. Казалось, что из-под этого слова выбраться невозможно. Да и просто нельзя было представить, как с ним можно спорить.

Потом уже я заметил, что слова настоящих философов, как правило, обладают двойной природой. А Фаворский был настоящим философом. Здесь я употребляю определение «философ» не в широком смысле, как мы часто говорим, имея в виду просто умного человека. Нет, Фаворский был философом в точном значении этого слова, а его философия – это философия искусства, то есть это философия, занимающаяся искусством, но одновременно это и искусство, занимающееся философией, вернее, рассматривающее себя в зеркале философии. Я ни в коем случае не думаю, что теоретические работы Фаворского имеют лишь прикладное значение и интересны только как размышления замечательного художника. Глубоко убежден, что значение работ Фаворского-мыслителя не меньше значения работ Фаворского-художника. Его мысль видится мне таким же прекрасным произведением искусства, как и его гравюра или рисунок.

Должен сказать, что прямого влияния Фаворского как художника я почти на себе не испытывал. Я и работ своих ему не показывал. Это Олег Васильев возил ему свои работы. А я показывал свои Фальку и испытывал на себе сильнейшее влияние фальковской живописи. А вот что поистине потрясло и буквально перевернуло мою душу, это отношение Фаворского к картине, его понимание картины. Это для меня не просто очень важно. Это центральный пункт, основа всей моей самостоятельной работы по сей день, и я должен остановиться на этом подробнее.

До знакомства с Владимиром Андреевичем отношение к картине было у меня чисто прагматическим: вот пустое место, где я могу изобразить все что угодно, все что захочу. Надо просто сделать хорошо. Нужную краску на нужное место, если не выходит, значит, не туда краску положил, или нужно фигуру подвинуть, или еще что-нибудь поискать. А почему и отчего, я и не задумывался, просто чтобы было хорошо.

Первое же высказывание Фаворского о том, что картина существует еще до того, как на ней что-либо изображено, меня поразило. Дальше – больше. Оказалось, что природа картины двойная. С одной стороны, это предмет, существующий в ряду других предметов, так же как стул, стол, полка, и в качестве такового может висеть на стене и являться частью комнатного интерьера. Картина-предмет имеет край (или раму), поверхность, на которую может быть положена краска. Это, так сказать, материальная часть картины.

Но одновременно картина является пространством. Как и всякий четырехугольник ограниченной поверхности, она имеет центр, периферию, край, располагающие разной по характеру и по количеству энергией. У картины есть свой горизонт и две диагонали, то есть все пространственные возможности, она располагает своим внутренним пространством. Поверхность отделяет ее от внешнего мира, и одновременно через поверхность она с внешним миром общается.

То есть картина – сложная, строго организованная система, а вовсе не аморфное поле деятельности. И она совсем не безразлична к тому, что на ней изображено. Художник, работающий с картиной, вовсе не творец, создающий свои законы, а собеседник. Работа с картиной – это диалог, в котором художник задает вопросы, а картина отвечает.

Вот это стало для меня самым важным на всю жизнь. Во всей бегущей мимо, зыбкой и изменчивой реальности картина оказалась для меня не просто главной, а единственной надежной опорой. Лишь держась за картину, я могу что-либо понять не только в искусстве, но и в жизни, которая меня окружает и которой я сам живу. И эту опору дал мне Владимир Андреевич Фаворский.

Конечно, сам Владимир Андреевич больше говорил о гравюре, хотя к картине, разумеется, тоже относил свои пространственные выкладки, но я-то воспринимал их только по отношению к картине, просто потому что остальное меня не касалось, а это было именно то, в чем я нуждался прежде всего. В дальнейшем в моей многолетней работе над картиной, в раздумьях о ее природе я не всегда шел за Фаворским. Я даже думаю, что основное мое развитие шло, скорее, по принципу отталкивания, чем следования, и до сих пор ловлю себя на том, что когда с чем-то не согласен, стараюсь доказать это именно Владимиру Андреевичу и мысленно разговариваю с ним, обращаюсь именно к нему. То есть я размышляю в форме диалога с Владимиром Андреевичем. Эта потребность стала привычкой, которую я раньше не замечал, и только начав записывать эти воспоминания, сообразил, что она есть. Насколько же глубоко она укоренилась в моем сознании! И видно, уже до конца.

Я хочу закончить этот эпизод анекдотом, рассказанным самим Владимиром Андреевичем. Он иллюстрирует, как мне кажется, разницу между весьма распространенным среди художников представлением, что основополагающими элементами искусства являются пятно и линия, и представлением Фаворского об основополагающем значении пространства предмета. Дело происходило в студии Юона, где Фаворский занимался в молодости. Он должен был изобразить то ли кувшин, то ли горшок – уже не помню, да и не важно, – стоящий на подоконнике и выглядевший темным силуэтом на фоне окна. Чернота этого кувшина поразила Фаворского как черная дыра в пространстве, то есть солнечное пространство за окном представилось ему как предмет, в котором кувшин терял свою предметность и оказывался черной дырой в пространстве. Когда Владимир Андреевич попытался поведать преподавателю о том, что кувшин – это не предмет, а пространство (представляю, как он был счастлив своим открытием и как ему хотелось им поделиться!), Юон выслушал его совершенно равнодушно и сказал: «А по-моему, это пятно!» Вот понятие пятна как основополагающего Фаворский не признавал. Пятно тоже было либо пространством, либо предметом.

Не помню, при каких обстоятельствах Владимир Андреевич впервые сказал, что белое – это добро, а черное – зло. Не могу сказать, что на меня произвело впечатление подобное его высказывание о пространстве картины. Сначала было просто недоумение, может быть, даже несколько снисходительное (в молодости вообще готовность к восторженному и абсолютному поклонению как-то странно уживается с самонадеянностью). Тогда эта мысль показалась мне причудливо старомодной. Оно и понятно.

Если природа картины и ее свойства были на оси внимания, в постановке этих проблем была крайняя нужда, и сознание, видимо, заранее было готово принять их, то проблемы отношений искусства и этики казались чем-то чуждым искусству и интересным разве только философу, может быть, искусствоведу, но уж, во всяком случае, не художнику. Нам втолковывали, конечно, что искусство должно выражать правильные идеи, утверждающие правильное мировоззрение. Но из этого само собой выходило, что искусство с таким же успехом может выражать и неправильные идеи. То есть получалось, что мировоззрение – это нечто внешнее по отношению к искусству. А само искусство к нему безразлично и играет прикладную роль, роль наглядной картинки. А могло искусство и вовсе быть безыдейным, как, например, Врубель или «Мир искусства». Это, конечно, было плохо, но нравилось больше.

Так или иначе выходило, что искусство к нравственному началу касательства не имеет, и даже непонятно, нуждается ли в нем как во внешней опоре, так что скептическое отношение к этому вопросу было вполне естественно. Но если белое – добро, а черное – зло, значит, искусство оказывается изначально связанным с общефилософской проблемой метафизического постоянства, закрепленности добра и зла. Значит, профессиональная проблематика не отделяет, а, наоборот, связывает сознание художника с проблематикой общечеловеческой. И, во‑вторых, возникает невероятная профессиональная ответственность художника, потому что каждым своим прикосновением к картине он неминуемо касается добра и зла, и от этого никуда не деться. Осознанно или неосознанно, он не в силах избежать контакта с этим опасным миром.

Это почти невозможно представить себе, надо привыкать постепенно. А тогда настолько было важно стать на ноги, что эту проблему мы были просто не в состоянии рассмотреть всерьез. Почему я выбираю тот или иной цвет? Чтобы красиво было или характер модели требует, но при чем тут добро и зло? Мы настолько были не готовы, что и соответствующий вопрос не могли задать. Думаю, потому Владимир Андреевич и не возвращался больше к этому. Во всяком случае, я не помню разговоров на эту тему.

Событием, которое впервые заставило меня всерьез задуматься над проблемой этического в искусстве, явился один разговор между Фаворским и Фальком. Знаю я о нем со слов Ангелины Васильевны Фальк. Разговор этот состоялся в мастерской Роберта Рафаиловича, где он показывал свои работы Фаворскому. Представляю, как действовал на Фаворского фальковский красочный мир, где цвета настолько перетекают и пронизывают друг друга, что локальный цвет почти исчезает, а тональности сближены настолько, что фактически нет ни черного, ни белого. Картина Фалька – это непрерывность ткани, образ абсолютного единства мира, где все звучит в унисон и какой бы то ни было контрастности, в сущности, нет места. Вот это сближение контрастности, видимо, показалась Владимиру Андреевичу опасным, а сближение тональности он понял как их смешение.

Посмотрев работы, Фаворский сказал:

– Все это, конечно, красиво и гармонично, но вам, наверное, очень трудно жить.

– Почему? – спросил Роберт Рафаилович.

– Потому что вы не знаете, какова основа вашей гармонии, черная или белая.

– Я этого действительно не знаю, – ответил Роберт Рафаилович, – но тяжести не чувствую, ведь я диалектик.

– А я метафизик, – сказал Владимир Андреевич.

Наверное, я неточно передал этот короткий разговор, но уверен, что сути не исказил. Для меня этот разговор сыграл очень важную роль. Прежде всего поразило, что у Фалька сам вопрос не вызвал недоумения. Он был готов к нему и ответил на том же языке, на котором он был поставлен. Эти противоположные люди поняли друг друга. А я не понимал их. И вот тут я впервые всерьез задумался над этой проблемой. Сейчас, не касаясь философской стороны разговора о метафизическом постоянстве добра и зла, я хотел бы рассмотреть другую его сторону – об ответственности художника. Была ли их позиция в этом вопросе противоположна?

Сегодня мне кажется, что позиция Фалька вовсе не означала отказа от этической ответственности. Здесь, скорее, другое. Фальк глубоко верил в свою гармонию и ощущал ее как живую и подлинную. То есть он осознавал, что эта гармония не является порождением его художественного произвола, прихоти или вкуса, а содержится в окружающем его мире и он, художник, лишь извлекает ее оттуда, делает явной. За эту веру он готов нести ответственность. Здесь оправданием служит только точность, а виной – любая приблизительность. Другой вины Фальк не признает. Он отказывается расчленять эту гармонию, чтобы выяснить, насколько она состоит из добра, а насколько из зла. Он знает, что за это с него не спросится.

Это не отказ от этической позиции, наоборот, это безграничная вера в профессиональную этику, в то, что профессиональная честность есть единственная опора художника. Думаю, и Владимир Андреевич стоял на той же позиции. Ведь недаром он говорил, что изначально не знает, почему делает так или иначе, и лишь потом может все объяснить. Значит, сознание включается позднее и играет подсобную роль, а сам момент искусства не подлежит контролю разума. Это чистая интуиция, и здесь художник отвечает лишь за точность ее реализации, а не за ее характер. То есть и тут выходит, что опорой, оправданием художественной деятельности может быть только профессиональная честность, гарантирующая максимальную точность, реализацию интуитивных прозрений.

Что касается отношений Фаворского и Фалька, то это тема сложная, которая, конечно, не исчерпывается этим коротким разговором. А тому, о чем я сейчас собираюсь рассказать, я сам был свидетелем. Это единственный случай, когда мне посчастливилось слышать, как Владимир Андреевич спорит публично, так сказать, с трибуны. Это был великолепный образец ораторского искусства Фаворского.

Дело происходило, если не ошибаюсь, в мае 1958 года. Это был последний год Роберта Рафаиловича и первая после многолетнего перерыва его выставка. Маленькая выставка, всего несколько работ, в маленьком выставочном зале в Ермолаевском переулке. На обсуждении народу набилось битком, в основном молодые люди. Фальк был болен и прийти не смог. А Фаворский пришел.

Говорили много, сумбурно, я уже не помню сейчас, что именно, да и не важно. Но вот выступил художник, фамилию которого я не запомнил, к сожалению, но речь запомнил хорошо. Он говорил умело, интеллигентно и даже по-театральному эффектно. И во внешности его было что-то актерское, и красивый громкий голос, и хорошая дикция – все это очень импонировало. Его слушали внимательно. Хлопали, смеялись, где надо, в общем, речь захватила всех. А смысл ее был в том, что Фальк художник плохой: в ранних, допарижских работах – сухой, в поздних – слащавый, а главное – плоский. Показывая на портреты и обращая внимание на то, что люди никогда не изображены в интерьере, а всегда на нейтральном фоне, выступавший делал вывод, что Фальк укорачивает пространство, потому что с более сложным пространством ему не справиться, таланта не хватает. Выходило, что король-то голый. Все смеялись, хлопали, а у меня просто сердце упало. Казалось, что все потеряно. Кто с ним может поспорить?

И вдруг я увидел, что на трибуну поднимается Владимир Андреевич. В зале собралось много случайных людей, так что Фаворского, тем более в лицо, знали немногие. К тому же стоял такой шум, что фамилию, которую назвал председательствующий, было невозможно разобрать. Поэтому изначального уважения у собравшихся не было. Владимир Андреевич говорил тихо, и начало его речи я вовсе не расслышал. Честно говоря, я подумал, что ему не справиться, не удержать внимания. Обидно было ужасно.

Но постепенно становилось все тише. И наконец наступила абсолютная тишина. Не знаю, как это произошло, в чем было дело. Говорил он очень просто, вовсе не по-ораторски, не красноречиво. Легкости никакой не было, слова выговаривались с трудом, но зато сколько весило каждое слово! Казалось, что сама причина затруднений в том, что такое тяжелое слово выговорить все равно что поднять. Скоро стало понятно, что от слов предыдущего оратора ничего не осталось. Они просто разлетелись, рассеялись.

А говорил Фаворский о том, как Фальк строит пространство своих картин, какое это сложное пространство и как оно точно построено. В качестве примера он рассматривал картину «Фикус». Она написана, если не ошибаюсь, в Хотькове, и это одна из последних работ Фалька. Интерьер деревенского дома. На переднем плане фикус. Он очень близко от зрителя и не весь помещается, а режется краем картины, отчего создается ощущение тесной деревенской комнаты. За ним – окно, а за окном пейзаж: дождливый день, зеленая трава, какие-то строения, красная стена дома – все очень знакомо, обычно.

Владимир Андреевич неторопливо объяснял, как, попав в картину, движется взгляд зрителя, как, минуя фикус, направляется к окну, а фикус остается сзади, и мы видим его как бы затылком, по памяти, а сами в то время находимся у окна и глядим в него. Это Фаворский назвал пройденным передним планом. Владимир Андреевич стал объяснять, как трудно так построить пространство картины, чтобы взгляд зрителя мог легко миновать передний план и пройти к среднему, центральному плану, как часто взгляд спотыкается о передний план, выталкивается обратно и, не имея пути, по которому можно двигаться в глубь картины, начинает метаться по ее поверхности.

– Покажите мне другого современного художника, который мог бы так же пройти передний план, – сказал Владимир Андреевич. – А вы говорите «плоский».

Конечно, его оппонент был просто уничтожен. Он даже не вышел возражать. Да и что тут можно возразить? Таков был еще один наглядный урок, преподанный Владимиром Андреевичем Фаворским. Если считать, что мы прошли у него курс лекций, то это была лекция на тему «профессиональная этика».

А «Фикус» Фалька и сейчас одна из моих любимых картин. Конечно, грустно, что нельзя подняться по старой винтовой лестнице на чердак, самому вытащить ее из стеллажа и посмотреть, когда надо, но я и так хорошо ее помню и ясно вижу, а вспоминая о ней, всегда вспоминаю Владимира Андреевича Фаворского.

Так они для меня и оказались вместе, эти замечательные художники, которых я без всякого права, а просто потому, что всем им обязан, считаю своими учителями.

Артур Владимирович Фонвизин

Артур Владимирович Фонвизин в период моего с ним знакомства был уже в возрасте. Но я видел его автопортреты в молодости, и он был очень красивым человеком. Фонвизин писал замечательные портреты, живопись у него была изысканная, и он считался салонным художником. Фонвизин был в оппозиции к официальному искусству, и представители официального искусства к нему относились с неприязнью. К тому времени, когда мы познакомились, Артур Владимирович уже не выставлялся и продать свои картины не мог. Семейное положение было трудным, поскольку родился сын и жить было практически не на что.

И вот произошла удивительная история: был объявлен конкурс – сделать для какого-то из братских музеев, по-моему, в Венгрии, если память мне не изменяет, копию с «Боярыни Морозовой» Сурикова в размер картины. Желающих было очень много, потому что копия должна была стоить дорого, но шансов попасть в избранные было мало. И тут пришла новость, что поручают эту копию делать Фонвизину. Это было непонятно, ведь он практически не работал маслом, а делал изящные воздушные акварели, ничего общего не имеющие с Суриковым, да и вообще, как художники они были далеки друг от друга.

Говорили, что так решил Александр Герасимов (президент Академии художеств СССР, 1947–1957. – Прим. ред.), который был «Сталиным» в искусстве (он всем командовал и не позволял иного мнения, кроме своего собственного). Герасимов ненавидел Фонвизина, может, за что-то из прошлого или за то, что тот был свободным художником и делал, что считал нужным. Так вот, это было его решение – дать сделать копию, а специальная комиссия из совета художников должна была одобрить, годится она или нет. Герасимов представлял свой триумф и унижение Фонвизина, предвкушая, что когда придет комиссия и увидит, что у копии ничего общего с Суриковым, то они будут смеяться и торжествовать. За этим могло последовать и более суровое наказание, поскольку к тому времени Фонвизин получит аванс и вернуть не сможет, а это будет уже подсудное дело. Я несколько раз слышал такие разговоры.

Холст для копии нужного размера, повернутый к стене, стоял в Третьяковской галерее. Фонвизин приходил работать в музей, когда он был закрыт, а я учился в художественной школе, бегал в перерыве в Третьяковку и старался посмотреть на работу. Однажды мы с ребятами отвернули холст от стены и были поражены тем, что там одни лишь желтые разводы. Я был ошеломлен этим зрелищем. А дальше произошло следующее: я узнал, что копия картины принята, даже немного незаконченная с точки зрения копииста, комиссия именно ее отобрала. Все обернулось не триумфом Герасимова, а триумфом Фонвизина.

В чем же было дело? Оказалось, что Володя Мороз, бывший студент Московской художественной школы, предложил помощь лично Фонвизину. Он оформился как помощник, исправил копию и закончил ее. Мороз переписал то, что сделал Фонвизин, и когда комиссия явилась, предвкушая провал Фонвизина, копию вдруг с восторгом приняли. Это было невероятно, это было чудо, которое совершил Володя Мороз.

На меня эта история произвела большое впечатление. Потом я встречался с Фонвизиным, с ним не было приятельских отношений в силу разницы в возрасте, но он хорошо отнесся ко мне. Я стал к нему приходить, и он показывал новые работы. Артур Владимирович подарил мне две акварели: одна – очень изящная живопись, а вторая работа – цирковая наездница, дама на лошади в длинном платье, такая театральная тема.

В 1950-е годы по Москве ходил анекдот: «Кто такие формалисты? – А это у кого фамилия на букву “Ф” – Фальк, Фаворский и Фонвизин». Эти три имени, как мы считали, занимали все пространство искусства, но они не дублировали друг друга. Искусство выражало себя через каждого из них по-иному, то есть повернуто было к каждому своей стороной. Фальк был живописной культурой. Он, скорее, не представлял ее, а именно был ею, она сама себя через него выражала. Фаворский был мудростью искусства и одновременно его совестью. Фонвизин воплощал артистизм, эту великую свободу, не нуждающуюся ни в разуме, ни в этике, опирающуюся исключительно на себя, на особое состояние ощущений, которое уже само по себе дает право на все. И все, что делает художник в этом состоянии, ничего не зная, ни о чем не ведая и ни за что не отвечая, как бы это ни выглядело случайно и небрежно, всегда безошибочно, всегда единственно верно. Художником, владевшим абсолютной тайной, этой детской свободой, был для нас Артур Владимирович Фонвизин.

Сейчас, когда говорят, что путь Артура Владимировича оказался тупиковым, что он не имеет последователей и продолжателей, это кажется мне смешным. Разве артистизм закончился? Да он не закончится, пока не кончится искусство. Пусть многие из нынешних художников не любят Фонвизина и не желают считать его своим учителем, это не имеет значения. Главное состоит в том, что было время, когда на этом месте стоял один Фонвизин. И в том давно прошедшем времени его нельзя ни заменить, ни отменить, ни хотя бы даже отодвинуть. Это его место в искусстве, и оно принадлежит ему навсегда.

Мои университеты

В 1952 году я поступил в Суриковский институт. Два его здания находились на большом расстоянии друг от друга. Почему так получилось? До войны институт назывался Вхутемас, размещался на улице Кирова (Дом Юшкова. – Прим. ред.), как раз напротив почтамта. Хорошо оборудованный для занятий графикой, живописью, скульптурой, он объединял все факультеты. В войну институт закрыли, на его месте появился технический вуз (с 1942 г. Московский механический институт боеприпасов. – Прим. ред.). Специальные станки и оборудование для изготовления офортов и гравюр полностью вышли из строя, остановилась работа многих отделений. О живописи вообще речь не шла.

К концу войны институт пришлось восстанавливать заново. Ему выделили здание на Таганке в одном из переулков под названием Коммунистический тупик – обыкновенное школьное здание, совсем не приспособленное, куда переехали живописный и скульптурный факультеты. Вышло недоразумение, потому что графический факультет остался на прежнем месте напротив почтамта со всеми инструментами, механизмами, необходимыми для графики, а помещение на Таганке оказалось необустроенным. Преподавали там и общеобразовательные дисциплины, а остальные – на Кировской. И нам приходилось в обеденный перерыв успевать добраться с одного конца города на другой. Для графиков это оказалось совсем неудобно. На обед вообще времени не оставалось. Но мне повезло: к большому облегчению, меня эта ситуация переездов из одного района в другой не коснулась.

После смерти Сталина страна погрузилась в торжественную скорбь. Началась кампания комсомольских и партийных собраний. Вот где отличился наш Иван Иванович Орлов, преподававший живопись на первых двух курсах, а потом он передавал учеников профессорам, которые делили их между собой. Иван Иванович сам заканчивал наш институт, успешно защитил диплом, благодаря чему его оставили преподавать. Он был примитивный, но очень забавный человек. Любил выступать, рассказывать истории из жизни. Говорил он всегда сиплым голосом. Студенты любили его имитировать, все по-разному, но похоже. В общем, он торжественно вышел на сцену на митинге по случаю смерти Сталина и сказал, обращаясь к умершему вождю: «Орел ты мой сизокрылый, я прочел твои “Экономические проблемы социализма” и ничего в них не понял, но даю слово коммуниста: я в них разберусь!» После таких слов очень трудно было сохранить подобающую серьезность, хотя все старались не смеяться, ведь это было опасно.

Получилось, что разогнали самых выдающихся и наиболее интересных педагогов – еще до моего поступления в институт выгнали Александра Дейнеку, Сергея Герасимова, Петра Кончаловского. Выгнать-то выгнали, но на их места набрали педагогов средних, не такого высокого уровня. Но тем не менее среди них попадались очень яркие личности, такие как Михаил Иванович Курилко – худой, высокий, с черной повязкой на глазу, человек удивительной биографии, наделенный разнообразными дарованиями. Он и в Италии бывал, и рассказывал, как расшифровывал Леонардо да Винчи; в Новосибирске по его проекту построили театр. Пользовался огромным успехом у дам, и его уважали. О нем всякие легенды ходили, будто на дуэли его ранили, а две балерины, две подруги, не смогли поделить одну любовь и, обнявшись, бросились с колосников Большого театра из-за него. Не верилось, а потом выяснилось, что это правда, достоверная история. Курилко преподавал на отделении театрально-декоративного искусства.

Проводились в институте и специальные занятия. В кружке научного рисования мы изучали основу – строение глаза, лица, головы, всех частей тела. Требовалось не срисовывать их одно за другим: нос, рот – а видеть единую форму и как в ней все устроено. Занятия я не пропускал, и меня даже избрали старостой группы. Со второго курса я учился у Петра Дмитриевича Покаржевского. Он, выпускник Академии художеств еще до революции, преподавал на батальном факультете. Согласно модной военной тематике тех лет, в основном рисовали лошадей, композиции с конями и гусарами. После революции, когда лошади стали уходить в прошлое, Петр Дмитриевич перешел с батальных сюжетов на пейзажи, получались они скромные, но симпатичные. Покаржевский сохранял прочную связь с традицией искусства и организовал для нас после второго курса практику на конном заводе в Пятигорске. Работалось там в самом деле очень хорошо, и мы рисовали коней.

Случилась на этой практике одна история. Студенту Таиру Салахову пришло из Москвы сообщение, что его жена Ванцетта Ханум родила дочку. И по этому поводу у них на курсе устроили праздничный пир для всех, включая конюхов. Пили, пили, пили, наверное, три дня подряд. А когда остановились, пришлось возвращаться к работе и снова рисовать лошадей. И вот все расположились перед своими мольбертами, подъехал местный наездник. Он, видимо, еще пьяный, не опомнившись, стал подначивать: «Кто из вас сядет на мою лошадь?» А лошадь норовистая, так и ходила под ним ходуном. Все замялись, и вдруг Салахов вышел: «Слезай», – говорит. Наездник растерялся, не понял, но слез, правда, сказал: «Тебе нельзя, у тебя дочь родилась, не надо!» – «Слезай!» Сел Таир на лошадь, и она его понесла. Но держался он крепко, и тогда лошадь понеслась прямо в конюшню, а это верная гибель из-за низкой дверной притолоки, только на коня рассчитанной, без всадника. И он бы голову себе размозжил. Но Салахов не доехал, упал с лошади. И тут мы всерьез испугались, потому что знали – там лежит борона вверх зубцами, а это верная смерть. Бегом бросились туда, Таир без сознания лежал. Но выяснилось, что он буквально в нескольких метрах от этой бороны упал. Лихой был парень, искал приключения с молодости. Никто не мог себе представить, что из него потом получится «дипломат», спокойный, аккуратный, удержавшийся при всех правительствах.

В гостях у цыган

Я много ходил пешком в поисках натуры и однажды набрел на цыганский табор. Недалеко от Пятигорска огромное поле было усеяно шатрами, а рядом – повозки с росписью. У меня с собой всегда этюдник, краски. Цыгане обступили, стали просить, чтобы я разрисовал брички. Я согласился, а меня за это оставили ночевать, но, главное, пригласили на торжественный обед. Такого я себе никогда не представлял. По восточным правилам сначала разносят мясные блюда с рисом для мужчин. Потом, когда они все съедят, для детей и только в последнюю очередь для женщин. Меня посадили по правую руку от главного цыганского барона, я нарисовал много персонажей, их костюмы, детей, красивые одежды и пластику цыган. Целый альбом изрисовал.

А в воскресенье пришлось возвращаться – ждала работа на молотилке, поскольку студенты обязались участвовать в уборке урожая. Цыгане уговаривали меня остаться, потому что именно в воскресенье у них и намечался главный праздник, а в субботу было только вступление к нему. Но нет, я дал слово, значит, должен вернуться. Всю ночь, проведенную с цыганами, не спал, волновался. Пришлось добираться пешком. Поезда на железнодорожной станции нет, опаздывает… Усталый был ужасно, присел на ступеньку, подложил под задницу альбом со всеми рисунками и заснул, а проснулся от шума. Меня толкают во все стороны – поезд пришел. Все бегут, штурмуют вагоны, всем места не хватит, а следующий поезд вообще неизвестно когда. Я вскочил, бросился в вагон, и только уже когда поезд тронулся, понял, что альбом-то мой остался со всеми рисунками, со всеми материалами на вокзале. Вся работа за два дня пропала. После молотилки вернулся, увидел пустое поле и никаких следов, ни одного шатра. Выяснилось, пришла милиция и прогнала цыган. Вот так и пропали мои зарисовки этого интересного путешествия. Жалко…

Новая жизнь

После 1953 года все стало меняться. «Врачей-вредителей», которых уже отовсюду поснимали, повыгоняли, теперь восстановили, вернули арестованных. Началась новая жизнь. Ожило все. Москва стала веселой. Вдруг высыпала масса народу на улицу, люди гуляли по улице Горького. Просто гуляли, развлекались, а раньше такого не было. На площадях молодые поэты залезали на пьедесталы памятников, читали оттуда свои стихи. Возникла жизнь в полумертвом городе, в этой реальности.

В живописи началось оживление. Примерно через год или два стали появляться иностранные выставки, и первой была французская книжная выставка. Это было издательство «Скира» (Skira Arte. – Прим. ред.), в котором издавались монографии о современных французских художниках, маленького размера, но очень хорошего качества, с цветными репродукциями. И мы впервые познакомились с таким художником, как Анри Матисс. Это было замечательно. Тут же начались споры, конечно, кто за, кто против этого искусства. Все было очень оживленно. В книжках Skira Arte репродукции помещались на отдельных листочках, частично подклеенных к странице. Их можно было очень легко отклеить. И многие это делали и оставляли себе на память из библиотечных книжек, а некоторые просто-напросто торговали этими иллюстрациями. Я продавал свои работы и покупал такие иллюстрации. Вместе с выставкой приезжали французские специалисты, читавшие лекции.

Наверное, с 1955-го появился журнал «Америка». Впервые стала поступать информация из-за границы. И впервые реально своими собственными глазами мы могли видеть то, о чем нужно было спорить, против чего бороться. Возникли сторонники и противники новых течений. Мне запомнилось, как во время одной из стычек на уроке живописи я радостно отстаивал французское искусство. И студенты, и педагоги считали, что современное искусство и французское искусство – это одно и то же, синонимы. В этом яростном споре только один человек не участвовал, студент Фетисов. Он воевал на фронте и потерял левую руку, но правая рука у него работала. Он молчал, молчал, но наконец не выдержал и вдруг с такой злобой, хотя не было ничего для него лично обидного в нашем споре, повернулся ко мне и сказал: «А вот ты никогда не будешь в Париже». И для меня это был серьезный удар. Я как-то почувствовал, что да, действительно, так и будет, я никогда не окажусь в Париже. Ведь мы в самом деле думали, что советская власть навсегда, что ничего не изменится, что бы ни произошло, она всегда будет.

Вскоре стали появляться работы наших собственных модернистов. В 1957 году большую роль сыграл Международный фестиваль молодежи, в котором участвовали иностранцы, приехавшие студенты и молодые художники – им выдавали холсты, бумагу, все, что они хотели. И они рисовали, писали, и была учреждена премия на всеобщей выставке. Надо сказать, что одна моя работа тоже там находилась. Ее, видимо, явно готовили, чтобы эту премию получить… Но я незадолго до этого оскандалился. Выступил в институте с требованием, чтобы вернули тех преподавателей, кого выгнали в последние годы. И был, конечно, большой скандал. Но меня все-таки в институте оставили, дали закончить. Правда, вместо пятерки поставили четверку по живописи. А остальные были пятерки.

Первую премию за выставку в парке им. Горького получил Оскар Рабин. Меня в этот момент в Москве не было, я уехал в Среднюю Азию, в Самарканд, где надеялся найти материал для диплома, потому что незадолго до этого я побывал в Индии, и она произвела сильное впечатление. Я что-то близкое думал найти в Самарканде и в самом деле нашел свою тему.

Художественный институт имени Сурикова

Художественную школу в институте воспринимали как рассадник формализма и относились к ее выпускникам неодобрительно. Очень странно делили студентов на живописные и графические факультеты. У них были, как я уже говорил, разные помещения и педагоги. Кто меньше набрал баллов при поступлении, не важно, по каким предметам – общеобразовательным или специальным, – того распределяли на графику. У кого больше – на живопись. Без разбору, не обращая внимания, по живописи или по рисунку четверки. Поэтому очутились на графике такие талантливые люди, как Олег Васильев, например, у которого именно живопись была великолепна. Безусловно, она тогда преобладала над рисованием. Меня должны были распределить на графику. Но все-таки, видимо, оказалось неудобно: директор распорядился, что я могу поступать без экзаменов, и вдруг вместо этого отправляют на другой факультет. Так что меня оставили, а Николаю Касаткину снизили отметки. И он попал на графику на мое место. В институте сначала я очень расстроился, потому что после школы атмосфера казалась ужасной, затхлой… Наше первое путешествие с Олегом Васильевым случилось, когда мы учились в институте, и стало совершенно неожиданным сюрпризом – мы на него заработали сами. На третьем курсе после официальной летней институтской практики, уже осенью, мы отнесли свои этюды, написанные в парке Сокольники, в художественный салон на улице Горького. Пустые кафе, заброшенные стулья. Очень лирические картины. К нашему удивлению, их купили в первый же день и заплатили, как нам казалось, огромные деньги. Таких у нас вообще никогда не было. Невероятная удача, что у нас было сразу все продано. Впоследствии салону запретили принимать работы студентов художественного института. Этот единственный раз мы использовали полностью, решив, что на вырученные деньги поедем путешествовать в те места, где мы не были и куда очень хочется.

Поездка в Новгород, Изборск, Кижи

Нам очень хотелось увидеть старые русские города, старые русские церкви, соборы и крепости. И мы проехали через Владимир и Суздаль, Новгород, Псков, Изборск. Святые места, дорогие нам по описаниям. Мы могли их увидеть своими глазами, ощутить их реальность, объемность, материальность. Получилось длинное путешествие. Мы все время плыли, плыли. Каналы, каналы, каналы. Как будто Золотое кольцо все тянулось и окончилось только в Вологде.

По дороге нам во многих случаях очень везло. Можно было остановиться у совершенно незнакомых людей. Они принимали нас просто так, по доброте душевной. Но вот один случай получился неприятный, к сожалению. Я чувствую себя очень виноватым. Но ничего не сделаешь, время вспять не повернешь. В Новгороде, когда мы рисовали, подошел пожилой человек. Оказалось, он всю жизнь провел в Новгороде. И при немцах там жил, немцы его не тронули. Женат. И жена тоже много лет с ним. Он пригласил нас к себе и пообещал рассказывать, показывать. Мы пошли. Нас и кормили там, и спать уложили. Приняли как родных. А потом он денег не стал брать категорически, сказал, что лучше потом напишет нам в Москву, чтобы мы ему прислали по почте посылку. Он был уверен, что в столице можно купить хорошие продукты, которых у них нет. И в результате действительно, через какое-то время, уже в Москве, получил я от него письмо. Такое малограмотное, но очень трогательное, со множеством вопросов – почем мясо, почем рыба, с тем, чтобы ему это прислали. Конечно, это для меня было невозможно, и времени требовалось бы очень много, и вообще я не разбирался в этом совершенно, потому что продуктами занималась мама, она же и готовила. Я даже не помню, что я ему ответил. Но ответил. Сейчас понимаю, что обидел его, ведь он очень рассчитывал на то, что мы таким образом расплатимся с ним. Получилось, что мы себя повели нехорошо…

А с другой стороны, случались и очень благоприятные ситуации. Вот, например, в Новгороде церкви оказались закрыты. Там шли реставрационные работы, а нам, конечно, хотелось посмотреть Феофана Грека, это было самым важным. У молодой женщины, заведовавшей реставрационными работами, были ключи от всех церквей. Невероятно, но мы получили эти ключи и смогли все посмотреть. Мы излазили эту замечательную церковь, расписанную Феофаном Греком, посмотрели росписи плафона. Там была голова, огромная голова Иисуса Христа, грозная такая. На нее просто страшно было смотреть: ведь она смотрит прямо на тебя. Рассказывали, что кто-то из наших реставраторов там чуть ли сознание не потерял. И мы все это излазили, взбирались по лесенкам, вблизи рассмотрели. Самое главное достижение во всей поездке.

Очень сильное впечатление произвел Изборск. Старые крепости. В них была такая мощь и вместе с тем какая-то грусть, потому что они были полуразрушены. В соединении мощи с разрухой звучала пронзительная нота. Во всяком случае, на меня тогда это очень подействовало. Но дальнейшие впечатления уже не были такими острыми. На корабле у нас были самые дешевые места: спали мы на палубе. Никто ничего не воровал, да и красть было нечего. Абсолютно. Так что мы вот таким образом проплыли, не заплатив почти ничего. Нам хватило оставшихся небольших денег до конца путешествия.

Во время движения по каналам пароход постоянно останавливался, потому что для сохранения уровня воды перекрывали плотину. В конце концов добрались до Кижей. Кижи – самое прекрасное, наверное, что было не только во время первого путешествия, но и вообще, думаю, во время всех дальнейших наших поездок я уже ничего подобного не видел. Стояла золотая осень, синяя вода на озерах, голубое небо, оранжевые, желтые деревья и черные ели. Мы много рисовали. Блаженствовали. И сторож в деревне показал нам коллекцию икон.

В дальнейшем все наши путешествия тоже происходили за наш счет. Мы не обращались ни к кому ни с какими просьбами, ни за какой помощью. Но как-то всегда получалось хорошо. Возникали и очень серьезные институтские поездки, правда, немного туристические. Были среди них и две морских.

Путешествие на Север

Поездку из Архангельска во Владивосток Северным морским путем организовывал институт. Нужно было договариваться с морским флотом и получать соответствующие документы. В это путешествие, конечно, всех желающих взять не могли. В СССР было построено три ледокола: «Обь», «Енисей» и «Лена». Корабль, на котором мы плавали, – знаменитая «Лена». Для нас это была летняя практика. «Лена» смогла принять только шестерых человек вместе с Исааком Михайловичем Лейзеровым, преподавателем живописи и специалистом по морским темам. Маринист, имевший морские связи, он и организовал обе наши поездки.

Отбирали так. Просто смотрели, кто, как им казалось, подходит, кто способен на быструю реакцию, на рисование с натуры. Попадали прежде всего те, кто учился на отлично. Группа всегда делилась на местную институтскую аристократию и остальных, попроще. В комиссию входили наши преподаватели Дементий Шмаринов, который был председателем МОСХ, и Петр Смолин. Директор и все институтское начальство принимали решение.

Северное путешествие получилось достаточно комфортабельным. Втроем мы занимали одну каюту. Из Архангельска во Владивосток вышли летом, поскольку зимой вообще невозможно двигаться. Наши мощные реки – Обь, Енисей и Лена – в летнее время выбрасывают в Северный Ледовитый океан колоссальное количество теплой воды, поэтому ледяной океанский покров отступает от берега. Получается канал между ледяным океаном и сухим берегом. На этом основывались все северные путешествия. Но с появлением ледоколов появилась возможность врубаться в этот ледяной панцирь и идти дальше на Север. На одном из ледоколов оказались и мы.

Началось сражение между кораблем и льдами, и мы попадали в ловушки, из которых не могли выбраться. Самолеты нам помогали, они сверху следили, куда движется лед. Но вынужденные остановки во льдах давали возможность посмотреть что-то интересное. Например, увидеть белого медведя, подошедшего совсем близко к нашему кораблю. Видели северную весну, сразу сменявшуюся осенью и зимой. Северные цветы безумно красивы и трогательны.

Самое серьезное началось, когда мы добрались до Чукотки. Мы оказались среди чукчей, их яранг, оленей, собак, прямо там внутри. И все это можно было рисовать, и они с удовольствием позировали. Женщины развешивали рыбу для сушки на зиму прямо как белье. И олени подходили к нам, смотрели с любопытством. Дома мы осматривали снаружи, так как внутри из-за отвратительного запаха долго не выдержишь. И к тому же там такие вещи попадались, от которых можно было действительно потерять сознание. Как-то раз я вот так зашел в одну ярангу – пригласили, неудобно отказываться, да и мне интересно. Вошел, а там внутри абсолютно темно после яркого солнца. Потом, конечно, когда глаз привыкает, кажется уже не так и темно. А сначала просто чернота. И вот в этой черноте я вижу, как зажглась спичка, кто-то подносит эту спичку к своему лицу, а носа нет. Вместо носа дыра. Это женщина закурила. На Севере сифилис тогда был почти поголовный, потому что там практиковался обмен женами, коллективная собственность и многоженство.

Как-то раз я попал в ярангу. Домик не домик, из фанерок, из каких-то кусочков состряпан. Не поймешь, что это. Но оказалось: зимний дом. Как они там зиму жили, не знаю. Вонища страшная и жуткая грязь. Грязная посуда, все грязное. Понятно, что есть ничего у них нельзя. Остается только водку пить. Вот водку можно, это не опасно. Я довольно долго рисовал снаружи этот домик. И они меня стали приглашать войти внутрь. Пришлось войти, чтобы не обижать хозяев. Такие возникали увлекательные контакты с местным населением.

Первый большой настоящий город на дороге – знаменитый Магадан, столица Колымского края. Город как город, люди ходят, что-то копают на улицах, строят новые дорожные покрытия. Только смотришь, копают они, копают, а вокруг стоят солдаты с ружьями. Охрана. А все они на самом деле арестанты. Тяжело. Я чуть там не застрял. Пошел в ресторан поесть. И прибежали за мной ребята: Лейзеров договорился с другим танкером, который нас отвезет прямо во Владивосток. А наша «Лена» должна была идти не во Владивосток, а куда-то на Восток, на острова и, может быть, даже в Америку. Мы должны были срочно перебраться и дальше плыли уже безо всяких льдов до Владивостока.

Вот эта часть путешествия была очень неприятной, потому что на танкере вообще не было запаса воды, мяса, хлеба, только много селедки. И что хочешь, то и делай. Хорошо еще, что продолжалось это не очень долго, примерно неделю мы мучились.

Во Владивостоке оказалось все спокойно, благополучно и интересно по-своему. А возвращались мы на обычном поезде больше десяти суток. В дороге покупали еду на станциях, где были буфеты или просто какие-то магазинчики. Выбирали и отправляли за покупками дежурного, чтобы не всем выходить на станции. И в случае если кто-то отстанет от поезда, не всех придется искать. Нашей основной едой был зеленый горошек в баночках. По возможности старались купить хлеб. Очень много времени поезд стоял в полях, каких-то пустынных местах или на промежуточных станциях. Поэтому очень отставал. Для того чтобы нагонять время, большие станции старались быстро проскочить. Поэтому мы не могли толком купить себе нормальную еду. Дорожное движение было все-таки налажено плохо. Тем не менее в результате мы приехали почти вовремя, ненамного отстали. Доехали до Москвы, и слава богу.

Путешествие в Индию

Путешествие в Индию было, конечно, самым значительным и самым интересным из всех наших институтских поездок. Тогда это был Восточный Пакистан, а потом, после объединения земель, образовался Бангладеш. А Бенгали – это устье Ганга, километры разных речек. Мы туда везли продовольствие. Стояли на рейде все время, потому что в город нас не пустили, совершали на шлюпке небольшие прогулки и даже один раз забрались в джунгли. А там – совершенно другой мир: стена леса, через которую нельзя пробраться. Непонятные звуки, крики, стоны раздаются, рычание, может охота шла. И диковинные лесные попугаи летают. На воде в шлюпках сидели местные жители со своими рыболовными снастями и ловили рыбу. И вдруг они все загалдели и стали нам показывать жестами: нельзя в воду спускаться, там крокодилы. Пришлось их послушаться. По деревням мы тоже могли ходить, и я там очень много рисовал. Потом пароход разгрузился, отправились в Калькутту и стояли какое-то время в порту. Нам сделали пропуск, так что можно было уходить утром и возвращаться вечером.

Калькутта поразила меня своей красочностью, весельем, невероятным оживлением. Я был ошеломлен и рисовал людей, уличные сценки, дома. Все охотно позировали, сразу собиралась толпа, наблюдавшая за тем, как я рисую. Побывал в каких-то замечательных внутренних пространствах. Не знаю, буддисты там жили или не буддисты… Это такое святое место, и там вслух читают священные тексты. У каждого лежит своя открытая книга, и человек шесть штудируют эти Священные Писания. За окном, за открытой дверью на балкон – сверкающий, сияющий, яркий солнечный город, а в комнате всё в полумраке, на полу ковры, на них старинные тексты. Я пытался такую картину написать, но вышло не очень удачно. Запомнилось священное омовение в Ганге. Тут не только рисовать было нельзя, но даже запрещали фотографировать, поскольку вокруг все были абсолютно голые.

К сожалению, наше посольство отнеслось к нам настороженно и ничем не поддержало, никаких поездок, маршрутов нам не организовали. За пределы Калькутты мы никуда не могли выбраться. Из официальных празднеств, посвященных нашим посещениям, помню лишь, как однажды по приглашению индийской стороны мы оказались на торжественном обеде в каком-то роскошном доме, даже, может быть, во дворце. За спиной каждого гостя стоял услужливый официант, и это было очень торжественно. Женщины одеты в красочные розовые, желтые, синие сари. Над крышей тропические лианы, на них висели обезьяны. Они с криками носились повсюду и даже залезали в комнату, где у нас было пиршество, но никто их не гнал, потому что индийцам было привычно.

Из Индии отправились на Цейлон, но я уже к этому времени так устал, что ни на что не реагировал, а просто отсыпался. Правда, еще раз мы оказались в южной части Индийского полуострова, тогда еще французском владении. Очень сильное впечатление на меня произвела индийская деревня, где стены домов были расписаны и разрисованы от руки. К источнику воды приходили женщины со своими роскошными кувшинами. Я такую картину написал, и она оказалась удачной. Кое-какие наброски того времени у меня сохранились. В Москве в институте лучшие работы отбирались в Худфонд, поэтому многих рисунков у меня нет. Большую роль в отборе сыграли мои оценки, ведь я был круглым отличником. На меня очень надеялись, иностранцам первым делом показывали мои работы.

Когда мы должны были возвращаться, возник конфликт между Турцией и европейцами из-за финансовой недоговоренности, и Суэцкий канал могли закрыть. Если бы это случилось, пришлось бы добираться домой вокруг Африки и Европы, хотя, что скрывать, хотелось, конечно, посмотреть и Францию, и Италию, но все-таки руководителям удалось договориться, и мы успели проскочить. Когда шли через Индийский океан, начались жуткие штормы. Сначала мы развлекались, бегали от волн, а чтобы успеть проскочить, надо было выскользнуть из каюты и добежать до другой раньше, чем пойдет следующая волна. Вскоре нам запретили эти игры, и дальше было не до шуток: мне стало плохо, началась морская болезнь. Мучила она меня жутко до самого Восточного Пакистана.

В отличие от комфортабельного Северного путешествия, здесь мы были оформлены как члены экипажа, поэтому должны были выполнять работу, которую делали все матросы. В частности, надо было обстукивать всю палубу, обраставшую ракушками, а это трудно, тем более на жаре. Мы не халтурили и делали свою работу добросовестно, поэтому экипаж к нам хорошо относился.

Когда шли через Суэцкий канал, с нами плыли египетские рабочие, с ними пришлось быть начеку: моментально все пропадало! Причем они потом стали реально наглеть. Однажды я сидел в каюте, открылась дверь, из-за нее высунулась физиономия египтянина, рука потянулась – и полотенце хвать. Я пришел в бешенство. Отобрал у него всё, а он еще и обиделся. Но выглядели эти египтяне очень эффектно. У них совсем другой тип лица. Арабы все молодые, красивые. Минимальная одежда – на поясе набедренная повязка. Все это было не наше, другое, и все это удивляло.

Средняя Азия

После смерти Сталина многое стало меняться. Информация об искусстве пошла более активно. И сразу стали появляться молодые ребята, которые старались что-то такое делать иное, толком не понимая ничего, но важно, чтобы другое, не советское. Я в Международном фестивале молодежи и студентов не хотел принимать участие. Мне казалось, что все фальшивое, вранье. Свобода, свобода, свобода. Какая уж тут свобода. Не хотел участвовать, а вместо этого решил добраться до Средней Азии, до Самарканда и Бухары, потому что после Индии был впечатлен жизнью Востока, одеждой, поведением и всей культурной средой. Я отправился в Среднюю Азию, и надо сказать, что такой максимализм может быть только в юношеском возрасте. Поехал без каких-либо рекомендательных писем – ни адресов, ни телефонов, абсолютно ничего. Денег совсем мало, но все-таки сколько-то было, и дальше уже все зависело от судьбы.

И действительно, сразу в поезде я познакомился с молодым человеком, моим ровесником, который ехал к своей тетке в Самарканд. Парень позвал с собой, к тетке, а та, может быть, племянника и хотела видеть, но уж не меня, конечно, это точно. Однако парень меня уговорил. Остановились у его тетки. Такая крупная женщина была, дочка у нее очаровательная, 18-летняя девушка. Она в теннис все время играла, такая стройненькая, тоненькая. Но это как-то все мимо прошло. Дело в том, что Самарканд поделен на два города – русский и узбекский. Тетка моего знакомого жила в русском городе. А от русского города до узбекского, до того места, которое меня интересовало, а меня интересовали мечети, – было далеко. Но я все-таки до них добрался и познакомился с нашими русскими археологами и реставраторами.

Вот это знакомство сыграло для меня очень-очень важную роль. Среди них был бывший граф Сергей Николаевич Юренев, долго отсидевший в лагерях. Лагерь его был в Караганде, но после освобождения он не захотел возвращаться обратно домой. Юренев до войны был директором картинной галереи в Твери. Когда немцы стали приближаться к Москве, от него потребовали уничтожить всю музейную коллекцию, чтобы немцам ничего не досталось. А как он мог это сделать? Конечно, никак не мог. К тому же Сергей Николаевич прекрасно знал немецкий язык и сумел-таки договориться с немецким начальством, чтобы музей не трогали. Они ничего не тронули, ни одной работы не повредили, ничего. И когда наши вернулись, Юренев вернул в музей в полной сохранности всю коллекцию, а его якобы за сотрудничество с немцами отправили в лагерь.

Отбыв срок в Караганде, Юренев стал археологом. Он очень быстро продвинулся и стал даже знаменитым в этой профессии. Местные жители относились к нему как к святому. Сергей Николаевич ничего никогда не требовал. Ходил в широкой, длинной, как бы толстовской рубахе, а брюки были коротенькие, из них торчали голые худющие ноги. Он был высокого роста, поджарый, с бородой клинышком и напоминал Дон Кихота, с палкой к тому же ходил, как тот с мечом. Он настоящий был Дон Кихот и очень добрый, светлый человек. Не озлобился на эту страшную жизнь, которую вынужден был вести. Относился к окружающим по-доброму, и поэтому его любили и уважали. В Бухаре у Юренева была маленькая комнатка. Вход в нее был прямо с улицы. Ключ он всегда оставлял под дверью, когда уходил на работу.

Познакомившись с Юреневым в Самарканде во время работы в одной из главных самаркандских мечетей, я узнал, что археологи и реставраторы отправляются в город Шахрисабз. Это маленький городок, но с великим прошлым. Город, где родился Тамерлан, где он собирался построить огромную мечеть, чтобы его там похоронили, но не достроил, не получилось. Тем не менее это место археологов интересовало. Мне тоже очень хотелось поработать в мечети и, возможно, узнать, что там делалось при Тамерлане. Я попросил взять меня с собой. Но Юренев в ответ рассмеялся и сказал: «Вы не выдержите, вы избалованы в Москве. А мы выезжаем в шесть утра». Я сказал, что буду в ровно в шесть. И действительно, в пять часов встал, час идти нужно было, и пришел к шести. Они удивились, но «пришел – и хорошо». Я был с этюдником своим, с альбомчиками и сказал им, что хочу найти тему для диплома.

Ехали мы на стареньком автобусе, он скрипел, трещал, разваливался. Вся дорога состояла из камней и булыжников, то вверх, то вниз, там все время холмы. К тому же шофер то ли пьяный, то ли уставший был. Мы сидели вдоль на деревянных перекладинах. В автобусе-то в основном овец перевозили – мягких сидений не было. И каждый раз, как вверх надо ехать, бензин кончался, а значит, нужно за водой было бежать, чтобы развести бензин. Очень долго тянулось это путешествие. Все наши мягкие места были отбиты. Когда мы приехали, Юренев сказал: «Это еще что, а вот раньше задницы, бывало, просто в кровь разбивали».

Я стал рисовать там все подряд. И Сергею Николаевичу понравилось, для него неожиданно было, что я рисую живые сцены или просто тех же овец, других домашних животных, детей – все вокруг. Рисовал я как сумасшедший, даже не помню, где и что ел. И это не важно было. Сергею Николаевичу очень понравились мои рисунки, он стал ко мне иначе относиться, мы с ним подружились. Несмотря на такую огромную разницу в возрасте, тем не менее возникли очень теплые и близкие отношения.

Я решил, что найду тему для диплома в Самарканде, не буду искать в Москве. И нашел, познакомившись с усто (мастером) Каримом, легко и красиво расписывавшим тарелки, кувшины. Я был поражен, до чего же это здорово, мне казалось – вот настоящее искусство. У Карима в мастерской я стал рисовать и тех, кто у него работал: учеников, ремесленников, обжигавших керамику.

В институте по наброскам утвердили мою тему диплома и предоставили меня моей собственной дальнейшей судьбе, поскольку мне отказали во вступлении в МОСХ. За выпускную работу ни в коем случае нельзя было ставить пятерку, потому что тогда институт вынужден был ее отдать на выставку. Тройка вообще не считалась, работа с такой оценкой не хранилась, а работу, получившую четверку, хранили в институте. Но мой диплом отдали в какую-то среднюю школу, поместили в подвал. Я пытался договориться с дирекцией школы, но они боялись институтского начальства и мне категорически отказали. Там все в жутких условиях и погибло.

На следующий год пришлось самому уже ехать в Самарканд, из Самарканда опять в Шахрисабз. Со мной собрался ехать Илья Кабаков, потому что он иллюстрировал узбекскую книжку и думал там порисовать с натуры. Вторая поездка для меня была тоже очень интересной. Весна, все цвело красными маками. Домишки с плоскими крышами. Создавалось впечатление, что расцвечена буквально вся жизнь.

Эта поездка в Шахрисабз оказалось сложной, я совершенно не сориентировался. Увидел столовую, решил пообедать, сразу отравился и лежал в ужасной гостинице, грязной и пахнущей мочой, потому что там совершенно другая традиция в смысле гигиены и этики поведения. Например, в помещении надо обязательно снимать обувь, а в гостинице все ходят в обуви и не считаются с чистотой. Потом я понял, что покупать продукты можно только на рынке – дешевые и вкусные овощи, фрукты. Слава богу, появился Илья Кабаков и вытащил меня из этой антисанитарии. Он удивительно умел договариваться с людьми, с которыми, кажется, договориться невозможно. И делал это непринужденно и меня учил: что ты все споришь, пытаешься доказать, это глупо и абсолютно бессмысленно. Важно только одно: чтобы тот, с кем ты собрался договариваться, понимал, что с тобой лучше не связываться. Кабаков умел это внушить. И все вели себя совершенно иначе, даже старались услужить.

На самом деле для меня важно было одно – рисовать мастерскую усто Карима. Правда, я так и не сумел до конца передать атмосферу, не получилось выполнить задуманное. Сейчас я гораздо больше понимаю, чем тогда. Надеялся, что буду зарабатывать деньги не детскими иллюстрациями, а реставрационными работами. Предполагал, что поскольку в Средней Азии больше внимания стали уделять культуре, смогу этим заниматься. Но ничего не получилось: реставрационная работа – чистая халтура. Условия тяжелые, платили гроши. Церковные власти заинтересованы только в проведении ремонта. А сохранение, раскрытие каждого слоя росписи разных веков – об этом не могло быть и речи. Государство тоже такие работы не оплачивало. В результате все как-то смазывалось и ничего не сохранялось.

Реставраторы и архитекторы работали, а прихожане скот пригоняли, тут же его и разделывали, но при этом они кормили духовенство, оставляли им лепешки (официально это не полагалось). И вот мы стали замечать, что лепешки появляются и под нашими окнами. Получалось, верующие издалека приходили, чтобы нас, голодных и без денег, немного подкормить. Еще можно было пить вдоволь зеленый чай. Эти приношения нас буквально спасали. А потом мы обнаружили, что духовенство потихоньку подаренное нам забирает себе. Так или иначе атмосфера сложилась абсолютно тяжелая. Мы чувствовали себя захватчиками – заняли чужое место.

Возвращались мы поездом обратно через Ташкент. Долго ехали, больше четырех суток. Денег у нас оставалось очень мало. И нужно было к тому же успевать на станциях купить что-либо съестное. Поезд торчал все время на промежуточных полустанках, застревал в глуши, потом нагонял время на больших станциях. Мы по очереди бежали в буфет или в лавочку купить продукты. И вот в один прекрасный, а скорее, ужасный день у Ильи Кабакова украли абсолютно все деньги. У нас не осталось ничего, а ехать еще трое суток. Почему-то нам стало очень весело, мы хохотали до истерики. И вдруг женщина на нижней полке сказала: «Я вам дам деньги, вот мой адрес, а вы их мне вернете». Мы прямо диву дались, такое чудо. И действительно, дала нам денег, мы потом вернули долг.

В поезде случился целый спектакль. Было Девятое мая. По радио транслировали парад на Красной площади – марши военные играют, торжественные речи. Вошел нищий и произнес целую речь: «Братья и сестры, папаши и мамаши. Не думал я и не мечтал, что зайду на этот порог просить вашу трудовую копейку. Но судьба сыграла злую шутку». И все в таком духе, прерываясь время от времени и вставляя «спасибо, родные», когда кто-то давал деньги. По радио транслируют парад, а в словах министра обороны слышится не только поздравительная, но еще какая-то агрессивная интонация. Он обрушился речью на империалистов, грозил им. И наш нищий, невольно или вольно, прислушивался и соответствовал. Когда министр обвинял буржуев в тратах огромных денег на вооружение, нищий благодарил: «Спасибо, родные!» Массу удовольствия доставил. Мы одни хохотали как безумные; весь вагон внимательно слушал.

На даче

Счастливый, я наконец вернулся из Средней Азии обратно домой, в Москву. На нашей даче на железнодорожной станции 42-й километр поселился Илья Кабаков, которому негде было жить, в Москве у него не было ни комнаты, ни прописки. Вокруг него собралась занимательная театральная публика. Петя Фоменко (в будущем известный театральный режиссер) очень остроумно сочинял стишки, разыгрывал узнаваемые сценки, например из жизни пионерского лагеря. У нас в институте был своеобразный военрук, и Петя похоже его изображал: «Товарищи пионеры и школьники, несмотря на то что государство тратит на вас громадные средства, вот и лагерь вам отстроили и так далее, трое пионеров ночью описались». На даче мы собирались в любое время года – и летом и зимой. Мы были молодые, хотелось делать всяческие глупости. Например, выбирали в поезде милую молодую особу и когда выходили на станции, то падали на колени и признавались в любви. Девушка сначала пугалась, а потом входила в роль, и все заканчивалось весельем.

На даче были условия жуткие, совершенно непригодные для жизни, и тем не менее всех устраивали. Помню, встретили мы Новый 1958 год, а на следующий день пошли в парк по дороге к железнодорожной станции, где проходило по тропинке много народу. Мы отправились туда играть в футбол, а у Петра Фоменко не было спортивного костюма, и он стал играть в нижнем белье телесного цвета. На белом снегу казалось, что Петя голый, а он как ни в чем не бывало гонял мяч. Люди просто столбенели от такого зрелища и смеялись, когда понимали, в чем дело, а Петя оставался серьезным, не обращал внимания, и от этого становилось еще смешнее. Также Петя читал народные стихи, подражая акыну:

Медведя поймали мы,

да эх, не поделили мы,

приходил делить шаман —

лучший кус в его карман.

Нам было очень смешно. Летом мы спали на соломе, а готовила и кормила всех моя мама Раиса Павловна. Она работала стенографисткой в Москве, у нее были вечерние заседания, но успевала купить продукты и приготовить еду. Мама была довольна, что мы все были дружные и относились к ней с любовью. Но ведь относилась к нам с любовью прежде всего она. На даче у нас была кошка Машка, сосед принес ее котенком, она прожила с нами 18 лет и маму обожала. Когда мама приезжала на станцию, то Машка встречала ее на платформе, в кустах сидела и ждала.

Институтские наставники

В Суриковском институте Михаил Владимирович Алпатов, замечательный педагог, преподавал историю живописи, культуру, изобразительное искусство. Каждые полгода у нас в мастерских развешивали работы, ставили оценки, и на эти просмотры мог прийти бесплатно любой человек с разрешения руководства института. Михаил Владимирович ни разу не пропустил эти показы: ходил, смотрел и отмечал фамилии тех, кто его заинтересовал. Во время экзаменов он сверялся со своим списком, чтобы удостовериться, действительно ли стоят внимания эти люди, или просто случайность вышла.

Однажды он пригласил нас с Олегом Васильевым к себе домой. В комнатах книги от пола до потолка, даже на диване небрежно разбросаны массивные издания, репродукции. Смотрю – лежит альбом Анри Матисса. Естественно, разговор сразу начался о нем, и Алпатов объяснял нам Матисса, хотя современное искусство была не его область, а Андрея Дмитриевича Чегодаева.

Чегодаев, правильный человек, прямая противоположность Алпатову, гордился своим происхождением, старой аристократической фамилией, восхвалял общепринятое, а не укладывающееся в рамки, неразрешенное отбрасывал, раздавал уничижительные оценки. Матисса для Чегодаева не существовало. Упоминал только Пабло Пикассо, и то по необходимости, потому что Пикассо все время был на виду, его выставка прошла в Москве, о нем писали, говорили, и он был коммунистом.

А вот остальных – Ван Гога, Гогена – просто вычеркнули. Имя Эдуарда Мане раннего периода еще иногда звучало, а вот о Клоде Моне Чегодаев сообщал всякие глупости. Жалко, что я не помню точно его слова, очень выразительные. Позднее, когда все у нас изменилось и эти художники вошли в моду, Чегодаев вдруг преобразился, как хамелеон, и обернулся поклонником Клода Моне, даже какую-то церковь, написанную им на фоне пейзажа, изучил досконально, лучше, чем англичане.

Если бы стало известно в институте, что Алпатов читает нам лекции дома о том, что не входит в учебные планы, его бы выгнали сразу. Он осознанно рисковал, помогая нам, не скрывал свою гражданскую, да и просто человеческую позицию. Мы благодаря ему понимали, что искусство вокруг – вообще не искусство. А где искать подлинное, не знали. Спрашивать бессмысленно, потому что тебе с умным видом отвечали что-то невнятное. Дескать, надо чувствовать. А если сам не умеешь распознать, то и не берись.

Расскажу еще одну историю. Мой дальний родственник, очень солидный искусствовед, жил в Ленинграде. У него была возможность ходить в запасники. В это время как раз все интересное, что было, что не допускалось выставляться, отправляли в запасники, но хорошо, что не выбрасывали. Московский музей западного искусства был закрыт, его коллекцию разделили пополам и часть этой коллекции отправили в Ленинград в Эрмитаж. И вот эту ленинградскую часть коллекции он и предложил посмотреть. Мне интересен был прежде всего Пьер-Огюст Ренуар. Почему Ренуар? Потому что моя любимая картина Серова – не только моя, а вообще, мне кажется, она самая лучшая – это «Девочка с персиками». И еще «Девушка, освещенная солнцем», вот эти две его работы, самые ранние, живые какие-то, совершенно замечательные. Игорь Грабарь, первый биограф Серова, написал в своей монографии, что «Девочка с персиками» и «Девушка, освещенная солнцем» перекликаются с Ренуаром.

Ренуар, кто такой Ренуар? Я понятия не имел, но раз перекликаются, с таким уважением об этом написано, наверное, это замечательный художник. Меня спросили, что бы я хотел посмотреть. Я назвал Ренуара. Заведующая объяснила, что, к сожалению, сейчас Ренуара они показать не могут, потому что он как раз на реставрации. Но предложила других, не хуже Ренуара, а может быть, даже более крупных. Конечно, я с благодарностью согласился. И она показала мне Анри Матисса. Я совершенно обалдел: мазня какая-то. И потом сказал: «А настоящей живописи у вас нет?» И эта женщина посмотрела на меня грустными глазами: «Скажите, пожалуйста, мне честно, от всей души, вам не нравится Матисс?» Я ответил: «Нет, совсем не нравится; и не нужно мне ничего говорить, чтобы мне не пришлось вам солгать». И тогда она так печально мне: «Какой вы счастливый человек». Считалось, что уже навсегда покончено с таким искусством. Да, такое было время. А Матисса и Ренуара не нужно сравнивать, они совсем разные.

Бунт

В 1957 году моя жизнь принципиально изменилась. Я оказался во главе антиинститутского бунта. Как это получилось? Непонятно. Cитуация в нашем институте сложилась непростая, поскольку после фронта вернулось много людей старше нас, и они относились к обучению в институте как к деловому мероприятию. Их волновали не проблемы искусства, а получение диплома для членства в Союзе художников и, соответственно, получения заказов. Вместе с тем были также студенты, которым искусство было небезразлично. Они старались, пытались понять что-то и были недовольны преподаванием. Так получилось, что эти ребята попросили меня, чтобы я написал письмо в правительство с просьбой о помощи. В конце концов решили провести открытое комсомольское собрание и поставить вопрос о преподавании. Ведь все были комсомольцы, кроме тех, кто вернулся с фронта. Мы хотели вернуть тех преподавателей, кого изгнали во время последних сталинских репрессий. Сейчас я понимаю, что нельзя решить такие дела восстанием. Одним подходило, другим не подходило обучение, но люди-то разные, а большинство студентов ничего не хотели менять. Вот я и оказался замешанным в заговор, а преподаватели ко мне подходили и спрашивали напрямую: «Ну чего тебе еще надо?» Им казалось, что я чего-то хочу для себя, что меня недооценили, чем-то обидели. Они не понимали, что мои интересы не личные, а относятся к тому искусству, которым я хотел заниматься.

В общем, устроили бунт на собрании, договорились выгнать несколько педагогов, но ничего из этого, конечно, не вышло. Надо отдать должное: педагоги, против которых я выступал, – и директор, и профессора, – не пытались мне отомстить. Они отнеслись ко мне мягко. Мне, правда, вместо пятерки поставили четверку за живопись и рисунок. За диплом четверку, а я был отличником по всем предметам. Но хоть из института не выгнали, дали мне возможность его окончить и дальше вести самостоятельную жизнь, не связанную ни с МОСХом, ни с какими-либо другими государственными организациями. Я к этому как раз и стремился, потому что в отличие от сталинского времени, когда могли арестовать, среди ночи просто прийти и проверить, что ты делаешь дома, при Хрущеве уже не убивали за тот образ жизни, который ты выбрал сам. Дома разрешалось делать все что угодно. Но было невозможно не только продать, но даже просто выставить то, что ты сделал по своему усмотрению. Для преодоления запрета необходимо состоять в Союзе художников, а потом пройти отбор жюри. Как прожить в таких обстоятельствах? Вот это оставалось проблемой.

Работа в детских издательствах

Наша графика пребывала в лучшем положении, чем живопись, потому что в живописи культурная традиция оборвалась, а в графике сохранялась, и основа оставалась более прочная. Здесь нужно рисование, и вместе с тем есть возможность работать официально, потому что книжная продукция, вообще графическая продукция, была более высокого художественного уровня, чем все, что инициировал Союз художников, уничтоживший живописную культуру. В графике же преемственность в какой-то мере продолжала существовать, то ли вследствие памяти о наследии «Мира искусства», то ли потому, что все-таки еще были живы такие великие графики, как Владимир Андреевич Фаворский и Владимир Михайлович Конашевич. Самим фактом своего существования они поддерживали традицию и профессиональный уровень.

Можно было работать в издательстве и находить общий язык с руководством путем взаимных уступок. Но я совершенно не был подготовлен к работе с книгой. У меня ведь другое, живописное образование. Из нас всех только Илья Кабаков соответствовал этой профессии, поскольку учился на факультете графики, возглавляемом Борисом Александровичем Дехтеревым, по совместительству главным художником «Детгиза». Под его руководством Илья Кабаков уже в институте делал книжки для издательства. И его первые технические уроки для нас с Олегом Васильевым оказались полезны: Илья объяснил, как начать работать с книгой, как посчитать текст, сообразить, сколько отводить места для рисунков. А дальше мы двигались сами. У меня уже был опыт работы с журналами: приходилось готовить иллюстрации к рассказам в журнал «Пионер».

Сначала мы с Олегом работали раздельно, а потом объединились, поняв, что так веселее и легче. Мы были единомышленниками, ездили в путешествия, помогали друг другу. Поэтому как-то все само собой получалось. Пробовали рисовать по-разному, но лучше всего получались цветные иллюстрации, потому что черно-белые изображения рисовать вдвоем труднее.

Мы попали в издательство «Малыш», очень маленькое в отличие от огромного и мощного «Детгиза». Поначалу «Малыш» и книжек не выпускал, а только «картонки», раскладушки, ширмы, но с появлением главного художника Ивана Львовича Бруни превратился в настоящее издательство, выпускающее хорошие и интересные книжки. И как-то сразу Бруни нас приметил. Ему понравились наши рисунки, мы начали работать легко и с удовольствием.

Но вдруг новая напасть: в газете «Правда» опубликовали статью «Формализм в детской иллюстрации», и в перечень имен «формалистов» одними из первых попали и мы с Олегом. После публикации статьи в книжном отделении МОСХа состоялось собрание, и нам перестали давать работу. Примерно около полугода мы не могли получить ни одного заказа, но потом постепенно дело наладилось, мы пересмотрели свой стиль, откровенно далекий от общепринятого.

В издательстве «Малыш» сменилось начальство, и новым главным художником назначили Евгения Михайловича Рачева, человека крайне консервативного, противника формализма. Тем не менее в это время нам заказали для оформления книжку стихов Ирины Токмаковой «Поиграем!». Тут появился Рачев, попросил показать макет. Художественный редактор пошел к Рачеву и сразу стал критиковать: «Эти художники не самые лучшие, у нас есть лучше». Евгений Михайлович сказал: «Ну хорошо, покажите мне, что они принесли». Редактор показал тщательно нарисованный макет. Рачев удивился: «Позвольте, ведь они же умеют рисовать! Пусть остаются и сделают эту книжку».

Так мы и остались, а он все теплее к нам относился. Потом мы стали получать заказы на сказки Перро, Андерсена, что случалось довольно редко для таких, как мы: обычно заказы передавали маститым художникам с именем, положением и авторитетом. Рачев рисковал, но надеялся каждый раз, что книга получит премию или приз. Никаких призов нам не доставалось, правда нас ввели в состав художественного совета, а члены художественного совета имели привилегию подавать заявку. Мы пользовались возможностью и каждый раз подавали заявку на сказки. После «Красной Шапочки» появилась «Золушка», потом «Спящая красавица», «Кот в сапогах» и другие. За 30 лет и три года в издательстве «Малыш» мы оформили больше сотни детских книг. Самые любимые – «Золушка» и «Дикие лебеди». Дальше наша карьера детских иллюстраторов пошла спокойно, больше нас не трогали.

Книжное рисование оставляло нам время для занятий своим основным делом – живописью. Мы старались так распределить свой год, чтобы осень и зима, когда темно, приходились в основном на книжную работу, а весна и лето оставались на живопись. Такой порядок у нас получался, а без него какой же смысл? Мы не хотели превратиться в детских иллюстраторов, хотя книжная иллюстрация давала материальную базу и возможность работать над тем, что было предметом основного увлечения.

Когда мы иллюстрировали стихи или тексты народов СССР, не просто сказки, а конкретную литературу, то присутствовали авторы, а мы, согласно обязательствам, показывали рисунки в республиканских представительствах и консульствах. Илья Кабаков сделал книжку, которую рисовал с натуры, и она вызвала скандал. Когда авторы увидели кабаковскую книжку, то страшно возмутились несоответствию своих ожиданий и того, что было на самом деле, и сочли, что художник все придумал. Хотя у него все выглядело натурально. Проверяющие хотели видеть современные дома, современную одежду. Мне Кабаков сказал: «Все. Больше с натуры никогда рисовать не буду». Позднее он успешно исполнил свое обещание.

Постепенно мы стали всерьез и с удовольствием относиться к книжным заказам, не только чтобы зарабатывать деньги. Существовали и другие способы заработка – изготовление плакатов, копий – все художники по-разному устраивались. Но главное все-таки было связано с профессиональным рисованием, живописью – нашей специализацией по образованию.

В детской иллюстрации художник играет роль не меньшую, чем автор, ему отводится много места, и важная роль при чтении или рассматривании книжки, конечно, достается ему. Возраст наших читателей от 5 до 8 лет. Мы иллюстрировали только детские книжки и никогда не брали взрослые, потому что там иллюстрации существуют отдельно от текста. А мы хотели сделать так, чтобы книжка была единой, сохраняла цельный зрительный характер, непрерывное впечатление – от первого титульного листа до последней страницы. Предполагается единый колорит и конструкция. Текст продолжается в рисовании, рисунки как бы его дополняют, поэтому так важны не только страничные рисунки или развороты, но и заполнение тех мест по ходу текста, где оставалась пустота для рамочки. Например, в «Золушке» в верхней части страницы шел такой фриз из маленьких набросков, пародировавших происходящее в мышином пространстве. Удалось показать два измерения: в одном вроде бы всерьез красавицы, красавцы, принцы, принцессы, а в другом мыши заполняли страницу. И в наших книжках они, может быть, даже важнее, чем страничные рисунки.

Мелкие рисуночки можно было пустить по краю страницы, выше, ниже или сбоку от текста. Но именно на текстовых разворотах размещались маленькие заставки, где развивался сюжет. От одной страничной иллюстрации до другой все заполнено этим действием. Мы можем книгу читать, не читая текст, просто читать по картинкам. Постепенно, не сразу, мы выработали такой макет. И наши иллюстрации к классическим сказкам Шарля Перро, Андерсена основывались на макете, в котором маленькие рисуночки имели даже большее значение, чем крупные страничные иллюстрации.

Перепутье в жизни и искусстве

После окончания института я окунулся в море разнообразных возможностей. Когда появилась более-менее основательная информация, оказалось, что за годы изоляции СССР полностью разделились европейское, американское искусство и наше. Мы ничего не знали о новых направлениях, а о последнем нам известном – кубизме – доходили в основном искаженные слухи.

Это было время необыкновенного увлечения абстракционизмом, открывшимся нам благодаря Международному фестивалю молодежи и студентов. Казалось, абстракционизм – это новое искусство, которое все теперь завоюет, и уже ничего другого быть не может. Ко мне приходили художники и говорили: «Что ж ты держишься за предмет? Предметов больше в искусстве не будет. Оно не может двигаться обратным путем». Вдобавок создавалось впечатление, что французское искусство и есть символ нового. Так, чрезвычайно успешная выставка французских книг вызвала огромный резонанс, интерес у художников. В разделе искусства на американской выставке был представлен Джексон Поллок, другие великие американские имена абстракционистов, рассматривавших психологическое состояние самого художника. А тут еще и сюрреализм. В изобилии направлений, школ нужно было разбираться.

Но я подошел с противоположной стороны: с вопроса, а чем я сам изначально располагаю, что имею как мастер, художник. У меня в руках только одно – картина. Мне интересна картина как таковая, плоская поверхность, без толщины, глубины. Начинал я под влиянием представлений Фаворского о пространстве и поверхности плоскости. И для того, чтобы плоскость стала картиной, нужно другое измерение, не вещественное, а воображаемое. Без противопоставления пространства и плоскости картина развалится, поскольку она рождается из отдельных кусков, которые мы механически собрать не можем. Так случается даже у больших художников: как только мы передний план делаем невероятно реальным, объемным и материальным, он запирает глубину картины, здесь и возникают серьезные просчеты, ошибки и вылезает натурализм. Он держит, не пускает нас дальше. Мы должны пройти сквозь передний план так, чтобы он остался у нас за спиной. И этот пройденный слой и составляет основу движения в глубину картины.

Первые работы

Я продолжал писать с натуры, и это были опять натюрморты и пейзажи. И все же разница существовала, и очень важная. Именно в начале 1963 года я понял: то, что я делаю, это не пейзаж, не натюрморт, это – Картина. Тут же возникли вопросы. Какова она? Какова ее форма? Каков ее пространственный характер? Каковы энергетические ресурсы в различных точках ее поверхности? И это были общие вопросы и общие представления, а осознание картины как своего прямого дела потребовало конкретных ответов и конкретного осознания своего метода. В начале 1963 года я написал изображение Картины, форму ее поверхности и ее пространства. Тогда я не придал значения той работе, считая ее чисто вспомогательной, служебной. Сейчас я думаю, что она, может быть, была в то время самой важной для меня. Во всяком случае, с тех пор я всегда отдавал себе отчет, с какой картиной работаю. Я стал с ней общаться сознательно, стал понимать не только то, что я от нее хочу, но и что она от меня хочет, то есть работа с картиной стала диалогом, а это самое главное, монолог тут невозможен.

Первым этапом сознательной работы с картиной была работа с ее поверхностью, которая становилась все более пространственной, затем – с открытым пространством, потом началась работа с взаимоотношением между пространством картины и пространством, в котором находится зритель, то есть социальным пространством. Я хорошо помню, как возникло сознание самостоятельности. Когда молодой художник вступает в искусство, ему кажется, что он опоздал и все места заняты. Как будто он пришел в театр, когда спектакль уже идет и сесть негде. Потом видишь, что между двумя художниками, скажем Фальком и Фаворским, есть щелочка, в которую можно втиснуться, правда с трудом и неудобством. Но спектакль так интересен, что о неудобстве и соседях скоро забываешь, а когда спохватываешься, оказывается, что сидишь один и рядом никого нет. Теперь я понимаю, что опоздать невозможно и места твоего никто не может занять, кроме тебя. И если ты сам его не займешь, оно так и останется пустым навсегда. Постепенно я вводил предметы, все более приближающиеся к натуральным, а затем просто реальные. В этом смысле наиболее, мне кажется, удачной стоит считать картину «Художник на пленэре», где художник лежит на животе, облокотясь на озеро, то есть на пространство. Два не совмещенных элемента – обычный человек и озеро или река с берегами, деревьями, с пейзажем. Но они совмещаются друг с другом. И эта взаимная связь как раз и организует их взаимоотношения.

Картины «Вход – входа нет», «Иду»

Вскоре вместе с Олегом Васильевым мы построили мастерскую на Чистых Прудах. Сначала получили место на чердаке, но там требовалась полная переделка вплоть до стен, на что понадобились огромные деньги, их пришлось занимать. Строил мастерскую Союз художников вроде бы бесплатно, но все равно нужно было покупать материалы, оплачивать работы, следить за всем, в том числе и за нашим прорабом, забывчивым путаником, зарабатывать оформлением книжек, что отнимало время и силы. В итоге два с лишним года ушло на то, чтобы построить мастерскую и раздать долги.

Только в 1971 году мы осознали себя свободными и опять смогли взяться за свое основное дело. Началось какое-то возрождение. Когда я вернулся к живописи, то внутренне сильно изменился. Оказалось, что на картине могут быть слова. Появилась картина, которая сыграла для меня большую роль. Две фразы: «Вход» и «Входа нет». Выбор синего и красного цветов не был случайным. Ведь синий есть собственный цвет пространства, в который оно окрашивает все погруженные в него предметы, так что он должен выступать от имени пространства.

Красный цвет – наиболее антипространственный, он всегда направлен на нас, агрессивен, не желает подчиняться пространству. Именно он должен представлять поверхность – начало антипространственное.

Слово «вход» выражает пространство и, уходя, сокращаясь в перспективе, в глубину в картины, наглядно демонстрирует его реальность. Слова «входа нет», выступающие от имени плоской поверхности, подчеркивают реальность этой плоскости и тем самым объявляют пространство несуществующим.

Самой удачной своей картиной этого времени я считаю работу «Слава КПСС». Это формула двойного пространства. Причем пространства картины-окна и картины-рельефа абсолютно противопоставлены друг другу. Механизм действия картины вот какой. По синему небу громадными красными буквами написано «Слава КПСС». Буквы занимают всю поверхность холста. Это вроде и не картина даже, а обычный политический плакат, таких много было тогда, и, конечно, они делались совсем не для того, чтобы пугать людей. Большие красные буквы безусловно агрессивны. Они набрасываются на нас и захватывают буквально все пространство от поверхности картины до нашего мозга.

Но стоит только чуть-чуть задержаться взгляду, как мы замечаем, что огромные буквы, направляясь к нам, отслаиваются, отделяются от синего неба, на фоне которого они написаны. То есть мы явно ощущаем, что буквы ближе, а небо дальше от нас. Надо подчеркнуть, что этот стереоэффект очень важен и в других моих картинах, а здесь он решающий. К сожалению, репродукции упрощают картины, но каждый, видевший мои картины на выставках, знает, что этот эффект действительно присутствует.

Получается, что, безраздельно владея пространством, в котором находится зритель, буквы теряют связь с тем, что происходит по другую сторону поверхности, то есть за их спиной. А там живет небо. Это совершенно другое пространство. И оба эти пространства во всем противоположны одно другому. Скажем, с точки зрения букв, картина – как бы мир. Он весь занят и сформирован этими буквами, и за пределами картины ничего нет. Но с точки зрения неба – это маленький фрагмент с кусками проплывающих облаков. В отношении букв – абсолютная статика, постройка из букв прочна и неподвижна, в отношении неба – абсолютное движение. Буквы не меняются, они будут такими всегда, но облака через минуту станут другими, для неба это мгновение. Небо оказывается абсолютно свободным от власти красных букв.

Выясняется, что лозунг «Слава КПСС» написан не по небу, а по поверхности картины. Эта плоская поверхность устанавливает границу господства красных букв, переступить которую они не властны. И сами красные буквы, вначале игравшие роль решетки, отделяющей нас от неба, превращаются в систему окон, порталов, сквозь которые мы словно можем пройти. Таким образом, здесь использованы все три элемента, составляющие полноту пространственных возможностей картины:

Буквы – представляющие картину-рельеф,

Небо – представляет картину-окно,

Поверхность – граница между ними.

Причем слова – это образ социального пространства, поверхность – это граница социального пространства, а небо – это пространство по ту сторону социальной границы. Вот в чем дело. Для меня эта картина – формула свободы. Именно из ощущения возможности движения возникла следующая картина – «Иду», в которой говорится, конечно, не о полете в космос, а о возможности уйти сквозь картину, выскочить за пределы социального пространства. Я не знаю, какое пространство откроется по ту сторону картины. Я знаю только, что это пространство не будет социальным.

Такая конструкция картины – рельеф, окно и поверхность – дает точку опоры, пространственный язык, на котором можно говорить о социальном пространстве. Потому что мы видим, что оно не безгранично, у него есть предел, и мы можем охватить его в целом, как бы со стороны, а не только изнутри. Моей задачей было выразить нашу жизнь такой, какой она стоит перед моим глазами, совершенно не стараясь ее специально интерпретировать. Найти образ этой жизни, дать ей имя – вот в чем была моя задача. Потому что то, от чего хочешь освободиться, надо назвать по имени. И это должно быть его собственное имя, а не то, которое тебе хотелось бы дать. Чтобы каждый, живущий в это время и в этом месте, мог сказать: «Да, это моя жизнь». А уж нравится она или не нравится – дело хозяйское.

Автопортрет

В 1968-м я написал первый автопортрет. Получился образ человека, живущего во враждебном пространстве, в котором он старается быть неузнанным, безликим, прячется внутрь самого себя. В настоящее мое лицо, никак не деформированное, вставлено такое же, но только уменьшенное. То есть человек старается спрятаться сам в себя. На нем шляпа, плащ. Здесь возникла ошибка, потому что нужно в этом контуре, очерчивающем две головы, найти самое обычное, самое нормальное, неброское, отделяющее этот образ от окружающего пространства. Я ошибся, взяв за образец Рене Магритта, потому что Магритт действительно пользовался общепризнанными, совершенно само собой разумеющимися вещами, а потом их подсекал контрастным сопоставлением. И выяснилось, что такой прием не для России – шляпа, контур плаща или пальто, скорее, отсылают конкретно к Магритту, а не к общему, всем понятному, узнаваемому. Безликости здесь не получилось. Не додумал, не дошел, не досообразил, хотя в принципе считаю, что эта работа для меня важна и в целом хорошая, поставившая важную проблему: человек во враждебном пространстве.

«Советский космос» и «Улица Красикова»

Наверное, одна из самых провокационных моих картин – «Советский космос» 1977 года. Один специалист, увидев ее, удивился: «Боже мой, но почему вы не лауреат Государственной премии и не народный художник СССР»? Действительно, картина очень похожа на политический плакат брежневского времени. Посередине картины – золотой герб СССР, вокруг – флаги советских республик, на переднем плане – большое погрудное изображение Брежнева. Герб оказывается как раз за его головой и превращается в золотой нимб. Это как бы господь бог, хозяин космоса.

В сущности, все это идеологические символы. Именно они являются действующими лицами картины. Тут вроде бы все в порядке. Однако с пространственной точки зрения символика оказывается в странном соотношении. Понятно, что герб играет роль Солнца, флаги республик – планет, вращающихся вокруг Солнца. Это образ советского космоса. Но любопытно, что фигура Саваофа в геометрию космоса не включена. Космос функционирует сам по себе и в Саваофе не нуждается. Фигура как бы приставлена снаружи, как будто какой-то посторонний человек подошел, чтобы сфотографироваться на фоне Солнечной системы в виде господа бога. Это напоминает всем знакомую сцену: турист снимается на фоне «Джоконды». Нелепость этой величественной сцены очевидна, но только если мы обратим внимание на пространственный характер картины. Если мы будем искать иронию в изображении Брежнева, какие-нибудь карикатурные черты в его лице или просто какую-нибудь специальную характеристику – мы ничего не найдем. Перед нами обыкновенное для того времени плакатное изображение.

В 1970-е годы советская система функционировала как бы по инерции. То была окостенелая система, не способная к самообновлению. Когда в 1950-х во главе ее встал Хрущев, пытавшийся ее реформировать, система его отвергла. Главой государства должен был стать человек, который подходил бы системе, не трогал ее, старался бы сохранить все как есть. Брежнев и был декоративным вождем, ничего не значившим на самом деле.

Между картинами «Иду» и «Советский космос» я написал картину «Улица Красикова», принципиально важную для меня. На картине изображен бульвар, по которому идут прохожие – обыкновенные московские женщины, мужчины, а поперек бульвара размещен огромный плакат – Ленин во весь рост. Он тоже движется, как и прохожие, но в противоположном направлении. Люди идут к нам спиной, а он, наоборот, лицом, как бы встречая их всех, идущих мимо него. Но важно то, что мы не можем определить, какого он размера: огромный или маленький. Это непонятно, потому что Ленин по отношению к человеку явно гораздо больше. Люди на переднем плане выглядят больше него по размеру, но он-то находится на заднем. В сущности, получается, что он кажется более живым, более реальным, чем все эти люди, идущие мимо него.

С другой стороны, Ленин абсолютно нереальный, конечно, и неживой. Получается двусмыслица: вечно живой или вообще неживой? И с этим аспектом в дальнейшем я стал работать. С одной стороны, советское «вечно живой», а с другой стороны, мы видим вечное, которое у нас на глазах стареет. Такое сопоставление мне представляется очень связанным с этим временем. И вообще все мои картины (может быть, кроме картины «Иду») так или иначе посвящены этой двусмыслице, где одно прямо исключает другое. Два противоположных начала. Фальшивая реальность. И такая же фальшивая естественность, что с детства внушается, начиная с Дома пионеров и всю дальнейшую жизнь.

Я еще раз хочу обратиться к тем умникам, в те годы называвшим меня политическим художником: идеология и политика – вещи разные. И эта картина не про политику, не про политическую жизнь, а про идеологию сознания и его подмены, в то время больше всего меня интересовавшие.

Дальше я хочу перейти к картинам, где текст, присутствие слов в композиции – может быть, не в каждой, но во многих – стали играть уже первую роль.

Всеволод Некрасов и мои картины

Во многом я обязан поэту Всеволоду Некрасову. Это мой любимый поэт, и его слово для меня сыграло огромную роль, потому что оно у него такое живое, горячее. Оно не хочет остаться на плоскости, сопротивляется написанию, печати, звучит в воздухе и прямо противоположно тем чужим, не моим, типичным советским словам, использованным мною раньше: «вход», «нет входа», «добро пожаловать». Фразы принадлежали времени, тамошнему, тогдашнему. И я старался это время выразить при помощи таких слов. А Севины слова не связаны конкретно ни с каким временем. Они работают тогда, когда проговариваются вслух, произносятся.

Картина «Живу – вижу». О чем она? Да, я сейчас живу здесь, в этом месте, и в том, что вижу, обязуюсь не солгать – в этом смысл. Мне кажется, это первая картина, которая написана на его слова. Дальше уже пошла целая серия, и я сделал большой портрет Севы, а также картины «Вот», «Куда?», «Откуда я знаю куда?» и «Севина синева» и другие. Правда, эта серия из 11 картин со словами Некрасова и одной картиной со словами Александра Блока (всего двенадцать работ) была сделана позже, в конце 1990-х – начале 2000-х годов. То есть в то время, когда мое понимание звучащего слова в живописи сблизилось с пониманием Некрасова в литературе. Только если для Некрасова слово – это прежде всего звучание, то для меня слово – это визуальный образ. Пришло понимание, что слово может быть связано не с конкретным временем, а живет и работает именно в момент его рождения.

Я всегда в таких случаях вспоминаю лермонтовское стихотворение «Выхожу один я на дорогу» – для меня классический пример. Понятно, что никакой поручик Лермонтов не выходит на дорогу, а выходит именно сам читающий, произносящий эти слова. И в моей картине «Иду» важно, что «иду» сейчас, двигаюсь. Именно в этот момент она и работает, звучит. Картина, правда, не была связана с Севой, но все равно навеяна его стихами. И потом уже пошло другое – «Как идут облака, как идут дела».

Сева был удивительный человек. Вроде бы такой простецкий и в поведении своем, и в образе, а на самом деле совершенно уникальный. Правда, он был чрезмерно принципиален и нетерпим к возражениям, к отрицанию того, что он говорил, предлагал. Он сам себя разрушал этим, и тяжело было видеть, как происходило разрушение. В результате Сева оказался совершенно одинок, потому что все так или иначе в чем-то шли на компромисс.

К концу 1980-х годов советская власть выдыхалась, что давало возможность договариваться с издательствами, и многие этим пользовались. Сева считал такое поведение беспринципным и остался одиноким, не напечатанным до конца. Но даже те, кто старался не общаться с ним на личной основе, все отмечали его талант. Самое замечательное, что сам он, не принимая по-человечески кого-то, всегда умел с интересом отнестись к произведениям другого художника, другого поэта. Никогда не переносил свое личное отношение на творческие оценки. Поэтому его часто приглашали в детское издательство, где планировался сборник каких-нибудь стихов, рассказов писателей, в основном начинающих, и он отбирал очень объективно, ответственно и серьезно. Сева ссорился с редакторами, и в результате они снимали его имя как составителя. Но на самом деле составление книжек выполнял именно он. Не будучи художником, Некрасов интересовался живописью, и Оскара Рабина полюбил, потому что он оказался близок ему тем, что проблемы нашей жизни вскрывал как нарывы. Потом Сева полюбил Олега Васильева и меня. Он очень глубоко вникал во все, что мы делали. Когда я готовил очередную картину с его словами, я, конечно, посылал ему эскизы, чтобы он их смотрел.

Он никогда никаких замечаний не делал и всегда с большим уважением относился к чужой работе. Такая вот судьба. И Севина жена, замечательная Анна Ивановна Журавлева, преподаватель, доктор наук и автор интересных статей и книг, очень много дала ему. Важно было с самого начала, что она полюбила его стихи. Удивительно: профессор, а тут авангард. Но она принимала и понимала. Приведу вам его стихотворение на память.

Осень

Перекресток просек

И уселся посередке

Не то пес

Не то кот

И сидит

И не идет.

А вот еще:

Пес завыл

Чего завыл?

Пес завыл

Чего – забыл.

И забыл

Чего завыл

И забыл

Чего забыл

У Некрасова получались не только иронические стихи, но и лирические. Это чувство живого слова удивительно сочеталось с тонким пониманием звука, аллитераций, возникающих формальностей, поэтому его формалистику, несмотря на всю ее естественность, не все понимали и до сих пор не понимают. Это все одновременно очень просто, тонко и трудно. С его точки зрения, основой поэзии является речь. У него даже сказано, что речь сама знает, чего хочет. И произносится так, чтобы естественно звучало одно с другим. Естественность, органичность речи – необходимые для него качества, что, в свою очередь, может обернуться сложностью.

Первая выставка

Советская власть уже слабела и постепенно сдавала агрессивные позиции, не выдерживая напряжения холодной войны. Постоянно следовали уступки, которыми художественная интеллигенция, конечно, сразу пользовалась в кино, в театре, в литературе.

Еще гораздо раньше в институтах вроде Курчатовского, где обучали тех, кто необходим оборонной промышленности для создания вооружений, предоставлялись незначительные льготы, разрешались небольшие закрытые выставки художников, запрещенные в других местах. В начале 1970-х годов на одну такую выставку меня пригласили в Курчатовский институт. Пришла ко мне делегация и предложила выставку. Я не поверил и переспросил: «Как это может быть?» Они говорят: «У нас уже договорено. Никакого контроля не будет. Вези свои работы, любые. Всё, что есть». Я мобилизовал своих друзей, ведь надо было притащить туда картины – собрать, отвезти, машину достать. Не так это просто было. Набрали целый грузовик картин, повезли. Друзья помогали, Олег Васильев и Илья Кабаков.

Оказалось, выставка не персональная, а участвуют два художника. Я и еще второй, по фамилии Калинин. Мы оба развесили свои работы. Он свои, я свои. Половину экспонатов надо было сразу убрать, потому что они просто не помещались. И вдруг – бабах! – какая-то комиссия является. Тут уж я совсем был поражен, как же так? Комиссии очень не понравилось все, что там выставлено, и возник вопрос, почему это помещение дали для выставки. Здесь же должен проходить, я не помню точно, то ли балетный кружок, что-то с танцами связанное. И нам вынесли приговор: «Здесь через полчаса начинают работать танцоры, а вы уходите отсюда». Все-таки поторговались, и в результате выставка продолжалась 45 минут. Я, наверное, поставил своеобразный мировой рекорд. Очень важным результатом для меня оказалось, что именно на этой выставке я познакомился с Всеволодом Некрасовым, активным любителем живописи. Он ко мне подошел и сказал, что ему понравились мои работы.

А еще тогда существовало известное кафе «Синяя птица», где можно выступать и говорить все, что хочешь. Программа каждого вечера посвящалась разным видам искусства, в основном музыке, но также и литературе, живописи. У меня там тоже прошли две выставки. По сложившимся правилам работы доставляли туда вечером, сразу развешивали и в тот же вечер выставку разбирали, а работы возвращались домой, потому что хранить их там было негде.

Бульдозерная выставка

В середине 1970-х в СССР в квартирах и помещениях, совершенно непригодных для экспозиций, начали появляться выставки другого рода – неофициальные, действительно незапланированные и не контролируемые властью. Эта новая тенденция выставляться в таких частных пространствах играла очень важную роль. Я думаю, основоположником ее был Оскар Рабин, потому что он первый начал показывать свои работы, не спрашивая официального разрешения. Рабин жил в бараке и работал в Лианозово под Москвой, куда приглашал посетителей в воскресенье. Каждый, кто хотел, мог туда приехать на поезде от Савеловского вокзала. И начинался показ работ, причем не только своих. Кто хотел, мог принести свои работы, и Оскар их тоже выставлял по одной. Расставлял и потом убирал, как Фальк в своей мастерской. Его гражданская смелость, конечно, была удивительна и неожиданна. Власть не знала, как на это реагировать.

Рабин, в сущности, изображал нашу реальность – этот город и эту жизнь. Но изображал он не обложку, а изнанку, барачные сцены. «Барак № 2», «Помойка № 8» – названия его картин. Рецензенты называли эти работы помоечным безобразием. Заинтересованные иностранцы фотографировали картины, писали об этом.

Я ни в одной неофициальной выставке никогда не принимал участие, чем даже заслужил упреки своих знакомых. Крайне «передовые левые», они обвиняли меня в трусости. Почему я не хотел участвовать? Потому что настаивал на том, что я художник, а не политический деятель. Не могу соединять и то, и другое. У меня не получается. Вот у Оскара Рабина получается, а у меня нет. Оскар, конечно, играл большую роль, и он в результате сумел добиться того, что смог организовать большую выставку, впоследствии получившую название Бульдозерной. Я в ней не участвовал.

Власти получили информацию о времени и месте проведения. Никому не нужный пустырь на пересечении московских улиц Островитянова и Профсоюзной никак не контролировался, не использовался и казался вполне пригодным для однодневной выставки, чтобы показать работы начинающих, нуждающихся в аудитории художников многим заинтересованным людям. Из Ленинграда и других городов приехали художники. И вдруг оказалось, что именно на этом пустыре в этот день запланированы строительные работы, выравнивание территории бульдозерами. Последовало требование немедленно убрать привезенное барахло. Приходилось подчиниться, но некоторые все же пытались сопротивляться. А как можно противостоять бульдозерам? Оскар Рабин чуть не погиб, потому что он просто стоял со своими работами и не двигался с места. Бульдозер поехал прямо на него. И как Оскар говорил, видимо, сам бульдозерист растерялся, он не ожидал этого. Вместо того чтобы остановить машину, он, наоборот, увеличил скорость и не знал, что делать дальше. А Оскар стоял. И тут какой-то американец журналист из толпы (большая толпа наблюдателей уже собралась смотреть, что происходит) вскочил внутрь бульдозера и остановил его. Очень много картин уничтожили, их просто разбрасывали, ломали.

Оскар этой выставкой показал всему цивилизованному миру, что мы не преувеличиваем, что нам угрожают аресты только за то, что мы хотим показать свои работы. Не продать, не рекламировать – просто показать. На Западе не понимали происходящее. А тут уже очевидное – нельзя было не понять. Выставка получила название Бульдозерной и возбудила международный скандал. Наши власти испугались. Но сначала они, как всегда, арестовали всех инициаторов, причастных, тех, кто был в основе этого мероприятия. Посадили пока в милицию, и никто не знал, что их ждет утром следующего дня. Оскар сохранял спокойствие. И действительно, его и всех арестованных потом вызвали и освободили, и тут же стали искать возможности прекратить этот международный скандал, сделать очередные уступки.

На этой волне событий образовался так называемый горком графиков. Напомню, что до этого события право выставляться имели только члены Союза художников. Существовала целая процедура: сначала отбирали, кого можно показать, кого нельзя. А если ты не член Союза, то у тебя вообще нет доступа. В результате официально был организован горком графиков и было принято официальное разрешение готовить выставки и предоставить соответствующее помещение в центре Москвы, что вызвало наплыв желающих выставиться.

Мне предложили тоже участвовать. Ко мне пришел представитель графиков. Я как раз закончил картину: подмосковный пейзаж, очень характерный – речушка, перегороженная мостом, и на берегу сидит пара, что-то съестное разложено перед ними. Сзади роща. Поверх всего этого мирного пейзажа крупными красными буквами с четырех сторон по краю написано «Опасно». Четыре стороны картины, четыре стороны этой надписи. «А что, собственно, опасно?» – стал ко мне приставать представитель. Я говорю: «Да все опасно, жить опасно». В общем, отстали от меня. Картину они, понятно, не взяли, да я и не хотел.

Я понимал, что эта выставка, как квартирные выставки, как все выставки Оскара, к искусству не имеет серьезного отношения, потому что туда отбирают работы не по профессиональному признаку, не по качеству, а просто потому, что у художника неофициальный статус, препятствующий его участию в официальных выставках. Он другой, за такую «заслугу» принимали скопом, а качество никого не волновало. А для меня единственно важное – показать свои работы, свою живопись серьезно, а не как повод для очередного скандала. Когда наконец открылась первая официально разрешенная выставка на Чистых Прудах, мы с Олегом все равно отказались от участия, потому что отбор по-прежнему был несправедлив – по принципу «чужой или свой». На самом деле действовал принцип: кто ловчее, кто активнее, тот и попал. Оказавшиеся с самого начала в оппозиции оставались за бортом. Шла своя игра, а к ней не хотелось иметь отношение. Начиналась новая эра.

В 1960-е, 1970-е, 1980-е годы накапливалась антиправительственная энергия, оборачиваясь протестными вспышками, в каком-то смысле антисоветскими, потому что речь шла о том, чтобы возражать против навязанного как обязательного. И приказы, распоряжения, угрозы уже все меньше и меньше действовали на самих художников. Конечно, страх все-таки оставался, потому что знали: сейчас стало легче, за желание рисовать по-другому не убивают, не расстреливают, не сажают в тюрьму. Но неизвестно, что будет завтра. Советская власть сдавала каждую позицию с боем.

И вот в это время образовалось колоссальное количество людей, толком и не понимавших, что такое искусство, без своей программы, определенной цели. Они просто хотели быть другими, не такими, как принято. Их появление и разделило искусство сразу на два лагеря. В 1970-е годы упорядочивалось необузданное сопротивление, становилось более осмысленным, а в толпе молодых художников, где большинство еще ничего не понимало, выделялись совершенно ясно несколько имен. Всеволод Некрасов определил это время просто и ясно, назвав его нашей русской эпохой возражения. «Возражаю, и все».

Произошло разделение на группы, отчетливо отличающиеся друг от друга. С одной стороны, Оскар Рабин с социальным мотивом, высказыванием о настоящей реальности – не обложка, не реклама. На этом сформировались и наши первые классики этого возражения: Дмитрий Плавинский, Анатолий Зверев. Группу так называемых кинетистов возглавлял Лев Нусберг. Позднее в первые ряды вышел Франциско Инфанте, самый талантливый из них. Возникла еще группа, стремившаяся выразить абсурдность нашей жизни. В этой группе сначала просто в шутку, а потом все более и более серьезно выдвинулся на первый план Илья Кабаков со своей программой абсурдности. И вокруг него быстро возникли адепты.

Вот такие получились партии. Они не враждовали, между ними сложились нормальные, общечеловеческие отношения: ходили друг к другу в гости и часто собирались, чтобы послушать того или другого поэта, потому что многое тогда связывалось с поэзией. В нашей с Олегом Васильевым мастерской мы собирали людей, чтобы слушать – Севу Некрасова, Михаила Соковнина, а в мастерской Ильи Кабакова устраивались вечера, где читали лекции на разные темы, даже как-то состоялась лекция об индуизме, лекция о Малевиче.

Затем появилась такая личность как Евгений Шифферс, именующий себя богословом, философом и даже пророком. Потом возник Боря Гройс, более основательный, знающий философию. Кроме того, свой круг поклонников имели также два самостоятельных художника: Эдуард Штейнберг и Владимир Янкилевский. Они пользовались большим вниманием, любовью и уважением молодых художников, но все-таки их влияние уступало Илье Кабакову.

Что касается нас с Олегом, то мы держались в стороне от всех движений, групп, означающих повышенную активность социального характера, что понижало значимость искусства. Для них было важно не то, что и как художник рисует, а как он себя при этом ведет.

Появилось громадное количество домашних выставок, которые быстро закрывались, чтобы успеть, пока не забрали в милицию. Это были квартирные выставки, куда любой мог принести и показать свои работы. Я уже говорил о том, что ни разу не принял участие в них, потому что для меня выставка была необходима как возможность показать свою живопись, а не выразить гражданскую позицию. А тут о живописи, об искусстве не могло быть и речи, потому что вообще не спрашивали, не интересовались, кто ты, что делаешь. Буйное и бурное было время.

После «оттепели»

В 1970-е годы в Москву начали приезжать иностранные журналисты, распространявшие информацию о том, что в России происходит что-то особенное, исключительное, очень интересное и разнообразное. Параллельно возникли так называемые салоны по экспорту, комиссии которых давали разрешение официально вывозить отобранные работы, что очень оживило рынок, стимулировало публикации о художниках за границей. Появились новые журналы, стали поступать в продажу иностранные издания по искусству, доступные тем, кто владел иностранными языками. В головах у читателей журналов из-за такой отрывочной осведомленности от случая к случаю и от самостоятельных размышлений иногда рождались настолько невероятные соединения, что приходилось диву даваться этим «интеллектуальным находкам».

Джаз стал более доступен. Среди коллективов, которые были популярны в СССР, выделялось авангардное джазовое трио Ганелина. Слава Ганелин – создатель ансамбля (он же «Трио ГТЧ»), пианист-импровизатор, играл на клавишах, Владимир Тарасов – барабанщик, ударник, а в 1971-м к ним присоединился саксофонист Владимир Чекасин, которого они встретили в Свердловске (ныне Екатеринбург. – Прим. ред.). Они выступали в стилистике «свободного джаза». На их концерты в Москве собиралось большое количество художников самых разных возрастов.

Художник Николай Касаткин в своей мастерской устраивал вечера классической музыки, его первая жена, музыкант, собрала круг друзей, которые репетировали свои новые программы. В Крыму мы подружились с людьми, чьи дети занимались в экспериментальном ансамбле народной культуры Дмитрия Покровского. Они нас знакомили с музыкальным фольклором.

Так что интересы были очень разнообразные, с обменом профессиональными мнениями. Вот мы с Олегом и представляли такое микрообщество. И долгое время входил в него Илья Кабаков. Мы делились своими идеями, не стесняясь, без опасений спорили, возражали, показывали свои работы, обсуждали их, честно высказывали свое мнение. Как оказалось позднее, с Ильей Кабаковым мы двигались в разных направлениях и в итоге разошлись профессионально. А с Олегом у нас до конца сохранилась тесная связь и взаимопонимание.

Что касается общения между официальными и неофициальными художниками, коммуникации существовали на бытовом уровне, а вот в профессиональных делах это было исключено. Контакты, пусть даже вполне благополучные, давались мне тяжело именно из-за человеческого аспекта: вроде все хорошо, а как дело доходило до того, во что я вкладываю свою душу, – тут вдруг разверзалась абсолютная пропасть, особенно в случае искусствоведов, профессионалов. К специалистам я относился с большим уважением, но они принципиально не видели, не замечали меня. И так до самого конца. Думаю, что и сейчас они продолжают считать, что это не настоящее искусство.

С московскими концептуалистами мои отношения тоже складывались непросто. Московский концептуализм отличался от концептуализма западного. Для последнего главная проблема виделась в том, что воображение или интуиция противопоставлялись знанию. А для московских концептуалистов проблема заключалась во взаимоотношении между комментарием, словом, объясняющим изображение, и самим изображением, в расстановке акцентов и выстраивании иерархии, определяющей главное и второстепенное. Без объяснения, без комментария изображения московских концептуалистов становились абсолютно непонятными во всех отношениях. Главенствовал комментарий, а изображение становилось подчиненной ему иллюстрацией, поменявшись местами и значением, практически отменяя умение рисовать, что подтверждалось их собственным опытом. Некоторые вообще не брали в руки карандаша или хоть и брали его, но как-то без толку, и поэтому у меня с московскими концептуалистами возникли творческие разногласия.

Возникал принципиальный вопрос: как соотносится то, что мы делаем в своей изолированной стране, наш результат, с тем, что происходило во всем остальном мире? Началось с того, что на Западе стало появляться все больше и больше публикаций и репродукций наших работ, заметки, статьи о тех, кто тут работает. Процесс шел по нарастающей, и наконец Александр Глезер получил разрешение вывезти целую коллекцию, состоящую из неофициальных работ, в которых главную роль играл Оскар Рабин, но, помимо Рабина, там были представлены и другие имена. В эту коллекцию Глезер включал тех, кто наиболее активно проявил себя в неофициальных подпольных выставках и, прежде всего, принадлежал Лианозовской группе (творческое объединение поставангардистов, существовавшее в СССР с конца 1950-х до середины 1970-х годов. – Прим. ред.). Так что туда попали далеко не все неофициальные художники, мы в частности – ни Васильев, ни я, ни даже Илья Кабаков, потому что не участвовали в этих мероприятиях. Но Глезер объявил громко и торжественно, что вывез все лучшее из России, и там уже ничего достойного внимания не осталось. Организованные им выставки вызвали недоумение и серьезное разочарование у западного зрителя, ожидавшего увидеть что-то неожиданное, новое, поскольку СССР действительно был неизвестной страной, а тут в основном перепевы того, что давно уже достигнуто на Западе и считалось вчерашним днем.

Важнейшим событием для русского неофициального искусства стало появление журнала «А – Я» (нелегально готовился в СССР и издавался в Париже с 1979 по 1986 год. – Прим. ред.), организованного Игорем Шелковским. В нем он стремился показать и тех, кого выставлял Глезер, но больше – тех, кого он не выставлял. Туда впервые попал и я, а также Илья Кабаков, Олег Васильев и многие художники, имена которых у Глезера совсем не появлялись. Шелковский собственноручно и совершенно бескорыстно все готовил практически в одиночку: и набор шрифта, и макеты, и редактуру.

У Игоря Шелковского в Москве оставались корреспонденты. Они писали статьи и доставляли ему материалы и фотографии работ других авторов. Журнал «А – Я» транслировал на западную аудиторию наше реальное положение, публиковал материалы, поддерживая интерес к русскому искусству. Благодаря его существованию уже во время перестройки из-за границы хлынула к нам лавина галеристов.

Более того, по этому журналу, как по энциклопедии, западные коллекционеры и галеристы ориентировались и предлагали выставляться у них в галереях некоторым русским художникам или по наводке журнала коллекционеры приобретали работы. И вот тут как раз получилась незадача: Игорь Шелковский свою фамилию вообще нигде не ставил, не подписывал репродукции своих работ. Он как будто отсутствовал, писал о других, при этом сам он, замечательный художник, долгое время пребывал вне внимания всей этой околохудожественной публики, только в последние годы, буквально совсем недавно, он вышел наконец на первый план.

Домашние семинары и кружки

В середине 1980-х большинство искусствоведов и критиков пребывали в растерянности, не понимая художников, их логику, намерения, не воспринимая происходящее. Поэтому многие художники сами начали писать, пытались разобраться, объяснить, раскрыть собственные работы. Недостаток искусствоведческой мысли художники восполняли разговорами и своими соображениями об искусстве, но их размышления не могли заменить профессиональный анализ. Художник может объяснить только свое намерение, а то, что получилось, должен проанализировать искусствовед. Это касалось не только изобразительного, но и многих других видов искусства – кино, театра, литературы и музыки. Помню встречи и разговоры художников в моей мастерской или в мастерской у Кабакова, где собирались избранные друзья, нередко единомышленники, люди, занявшие определенные позиции.

Атмосферу дополняли встречи на «семинаре» Алика Чачко, разговоры молодых художников, начинающих или тех, кто принадлежал среднему поколению. Сам Алик Чачко – не артист и не художник, а врач, большой любитель современного искусства, собирал дома разношерстный и разновозрастный народ. У него бывали и зрелые – Олег Васильев, Илья Кабаков, и совсем молодые, неизвестные художники. На семинаре обсуждали выставки, спектакли, фильмы, но чаще выставки. Меня поражало тогда: по сравнению с кинематографом театр интересовал гораздо меньше, только модные прозвучавшие постановки, привлекавшие внимание запрещенностью, смелыми политическими идеями. Только в таком случае о театре заходил разговор.

Алик Чачко жил в старом доме в коммуналке. Он занимал две комнаты, одна из них очень большая, вмещала всех гостей. Рассаживались где попало: на полу, на скамеечках, на стульях – как получится. Однажды соседи вызвали милицию (видимо, мы сильно шумели). Милиция пришла, попросила документы, всех переписали и ушли. На этом неприятности тогда закончились, но все были взбудоражены этой историей.

Такие семинары, как у Алика Чачко, вырастали прямо из-под земли и множились на глазах. Проходили активные дискуссии, на которых авангардные мыслители утверждали, что живопись кончилась, никому не нужна, пришло время новых форм. Инсталляции, перформансы, пространственные формы, коллекционирование картин рассматривались как искусство.

Этот хаос понятий затронул не только живопись, но и музыку. Речь шла о том, что композиторы кончились, они больше не нужны. А музыка существует и без них, сама по себе, вокруг и внутри нас. С Владимиром Мартыновым, талантливым композитором, мы смотрели хороший музыкальный спектакль на библейский сюжет с его музыкой. И он рассуждал об исчерпании эстетики авторства, стиля концертного исполнительства. А сам личной практикой доказывал обратное, необходимость композитора. Он продолжает и сейчас писать музыку интересную, авангардную, современную по форме.

Будущее искусства волновало всех. В 1990-е годы мне часто задавали такой вопрос и очень обижались, когда я говорил: «Каким будет искусство будущего, я не знаю». Реагируя, как правило, на случайное, сиюминутное, гадали: вчера не было, сегодня появилось, в будущем такому направлению суждено развиваться, а не повторять пройденное. С предметом живописи предстоит расстаться; поскольку возникло абстрактное искусство, невозможен и возврат к предмету, утверждали многие. Но ничто так просто не сбывается. Совсем не обязательно судить по сегодняшнему дню, завтра все может обернуться непредсказуемо иначе.

Кабаков, рассуждая о тотальной инсталляции, предрекал приход новой формы, способной полностью заменить в искусстве всё, и это означает смерть живописи, никому не интересной, устаревшей и ненужной. По его мнению, перспективность и новизна инсталляции заключалась в том, что это не холсты или бумажки, развешанные на стене, а расставленные предметы прямо на полу, в комнате, где все пространство занимает театр и разыгрывается спектакль. Но это и не совсем театр, не совсем спектакль, а нечто среднее между разными видами искусства.

В свое время я писал о том, что инсталляция не может заменить картину, как мюзикл не может отменить оперу, хотя в обоих случаях есть близкие формы выразительности. Все зависит от характера сознания того или иного художника, от того, какие формы ему ближе и какими средствами он владеет.

Хождение по мукам

Изменения в моей профессиональной жизни начались с того, что в Москве появился человек по имени Пауль Йоллес, бывший министр иностранных дел Швейцарии и большой любитель искусства. У него была богатая коллекция живописи, и он охотно приезжал в Москву, наведываясь в художественные мастерские. Государственный человек, позднее он организовывал группы не просто туристов, а известных галерейщиков и музейных работников, искусствоведов, что и послужило началом регулярных публикаций за границей и возрастающего интереса к советским художникам.

Так я получил предложение организовать выставку в Швейцарии. Клаудия Йоллес, дочка Пауля, начинающий молодой искусствовед, стала куратором этой выставки. Она прислала мне письмо с восторженным рассказом о том, как она волновалась, представляя заявку обо мне и этой выставке на совете директоров европейских музеев, и кто-то из маститых кураторов сразу же выступил в поддержку с разъяснением о том, какой значительный художник Эрик Булатов, что и помогло успеху ее предложения. Я до конца не верил в такую возможность, и даже когда позднее Клаудия начала продвигать эту выставку в другие европейские и американские музеи, а следом присоединились и другие, я все равно сомневался.

Жан-Юбер Мартен, директор центра Помпиду, в один из своих приездов в Москву спросил: «Эрик, ну скоро ваша выставка?» Я ответил: «Кто знает, состоится или нет». Мартен смеялся: «Я директор, я знаю».

Между январем и ноябрем 1988 года произошло большое изменение в нашей политической жизни, но меня интересует в данном случае, как отразились перемены на культуре и художественной жизни. В январе еще было совершенно непонятно, как все будет дальше. Меня вызывали в МОСХ на собеседование, чтобы дать характеристику для выезда за границу, задавали множество стандартных вопросов. Комиссия изначально проявила ко мне невероятную враждебность, несмотря на то что многих членов совета я знал, с некоторыми учился, у нас сложились нормальные отношения, а тут вдруг мы стали врагами. Мне сказали: «“Голос Америки” упоминал ваши работы, но вы должны заявить, что не допустите политического вмешательства». Я ответил, что никогда не слушал радиопередачу «Голос Америки», поэтому не знаю, на что реагировать, что отрицать. И внезапно проявилась двусмысленность ситуации: оказалось, что те, кто ведет мой допрос, слушают запрещенные радиостанции – как так? Повисла пауза и пошел разговор о чем-то совсем другом. У официальных лиц был такой способ: если они садились в галошу, то надо было сразу делать вид, что вообще обсуждаются иные темы. Но в целом между нами шла настоящая война.

Задавались два ключевых вопроса. Первый проверял политическую грамотность, а второй – моральную устойчивость. В характеристику в итоге включали эти два пункта, считавшиеся определяющими. Председатель комиссии спросил: «А как вы можете подтвердить, что вы политически грамотны?» Отвечаю: «Я окончил школу, институт, мы изучали научный коммунизм, у меня стоит пятерка за этот предмет». Председатель сказал, что он не может дать мне положительную характеристику, потому что проверить политграмотность он не может и, кроме того, мой моральный облик пострадал, поскольку я был трижды женат. На этом я решил, что все кончилось, нечего больше рыпаться.

И вдруг начались звонки из МОСХа, из отдела кадров, от самого главного противника выезжавших. «А почему вы не звоните, не приходите?» Я говорю: «А что приходить, я же понимаю, что все уже решено». – «Нет, нет, это не так. Сейчас у нас идет перестройка, и все происходит по-другому. Так что, пожалуйста, приходите такого-то числа, будет наш представитель, и вы вместе пойдете к представителям партийного аппарата». Мы вместе и пошли.

Особенностью этой выставки было то, что не нужно было из России вывозить никакие картины, потому что все они уже были на Западе. Они попали туда самым законным путем, через салоны, или их вывезли коллекционеры, или в музеи, так что здесь запретить эту выставку не могли. Но они могли просто не пустить меня на мой вернисаж. В партийном аппарате у них были две мои характеристики. Одна из МОСХа, резко отрицательная, а вторая от Союза художников СССР – положительная.

Партийный лидер удивился: «Почему так получилось? Почему МОСХ дает одну характеристику, а Союз художников СССР совсем другую?» Я говорю, что не знаю причины, это надо их спрашивать. Он задумался, а потом изрек: «А, я понял, почему. Потому что Союз художников СССР перестраивается, а МОСХ нет. Так что правильная характеристика – от Союза художников СССР».

После этого мне нужно было идти в ЦК партии. Мне дали адрес с датой и временем. Я пришел вовремя, даже немножко раньше, но адрес был не совсем обычный, и я стал метаться по этому огромному пространству, там целый город был этих подъездов. И наконец, потеряв надежду, я понял, что мне не найти нужную дверь, мне специально дали номер подъезда, которого нет. Уже совершенно без сил присел отдохнуть на какой-то пенек рядом с подъездом и вижу: у входа стоит роскошный военный, расстегнув шинель, хотя было холодно, и курит. Я в отчаянии к нему обратился: не могу найти нужный подъезд, нигде нет такого. Он меня выслушал: «А вот тут во дворе, если завернете за угол, есть еще подъезды, посмотрите там». Я пошел во двор, завернул и, действительно, вижу тот самый номер. Сразу пошел туда, и мне дали информацию – этаж, комната, показали дорогу. Я помчался, потому что уже прошло очень много времени, заканчивался рабочий день, а если я сегодня не сумею оформить это дело, тогда конец, потому что дальше выходные. Это была последняя возможность, надо было успеть сегодня завершить все бумажные дела.

Я взбежал по лестнице, комнату оказалось тоже нелегко найти в длинном коридоре. И вдруг – бац! – кончился коридор, его пересек другой, с совершенно новыми номерами. И опять я растерялся. И, о счастье, снова встретился человек и подсказал: «После этого перекрестка двух коридоров есть закуток, посмотрите там». И я нашел нужную комнату! Меня встретил очень жизнерадостный и гостеприимный человек, как будто он только меня и ждал, и сразу предложил выпить чаю. Но я объяснил, что времени совершенно нет, надо срочно-срочно. Разрешение на визу я получил.

На обратном пути тоже намучился с этими комнатами, потому что надо было поставить печать на выходе. Наконец выбрался из лабиринта и помчался в Союз художников, а там сидят несколько человек и ждут указания от ЦК партии, давать мне документы или не давать. Время идет, вот уже 18:00, и я понимаю, что все-таки ничего, видимо, не будет – вижу по выражению их лиц, как они враждебно настроены по отношению ко мне. И вдруг звонок из ЦК партии, в последние буквально пять минут: разрешить выезд. Я помчался сразу в визовый отдел, а там женщина собралась уходить, потому что у нее закончился рабочий день. Что хочешь, то и делай. В результате я сам бросился на Смоленскую площадь в Министерство иностранных дел за документами. Выбившись из сил, получил-таки визу, но уже никакого желания не осталось, лишь одна мысль: скорее бы все кончилось.

Но так или иначе, я все-таки успел на свой вернисаж. А Наташу, мою жену, просто не пустили, поскольку она не могла проходить по линии МОСХа и Союза художников. Кто-то посоветовал получить приглашение с вызовом в гости. Приглашение прислал Пауль Йоллес, и в графе «профессия» написал: бывший министр иностранных дел Швейцарии. После этого сотрудница ОВИР, проверявшая заявление, поинтересовалась: «А какие у вас отношения с этим человеком?» На этом история с выездом и закончилась, но зато уже в сентябре, когда была моя выставка в Париже в центре Помпиду, Наташа была вместе со мной. Слава богу. И наступила совершенно другая жизнь. Вот такой был переломный момент.

Впервые в Европе

Моя первая заграничная выставка прошла в Кунстхалле в Цюрихе в январе 1988 года. В тот переломный год между январем и сентябрем изменилась целая эпоха. В январе Наташу не пустили никуда, а в сентябре она была вместе со мной в Париже.

Я прилетел в цюрихский аэропорт, где меня встречал Александр, сын Йоллеса. Он уже взял билет на поезд в город, передал его мне при входе в вагон, набитый пассажирами. Вскоре поезд тронулся, затем появился контролер. Я полез в карман за своим билетом, а его там нет. Я стал судорожно ощупывать карманы, но мой билет пропал. Что хочешь, то и делай. Александр смотрит на меня с ужасом. Контролер подходит, требует мой билет. Билета нет. И весь вагон смотрит на меня с невероятным удивлением и даже возмущением. Я не знаю, что мне делать, куда деться, спрятать глаза. Мне жутко стыдно. Александр что-то объясняет людям. По-видимому, говорит, что я из России. И все: «А-а-а-а, из России». Выражение лиц меняется, отношение ко мне переходит от крайнего возмущения к сочувствию и жалости. Ну что же делать? Он же из России.

Заплатил Александр штраф, а я с этим позором так и остался. Нашел свой билет, когда вернулся в Москву. Куда он девался тогда, почему его не было, не знаю. Но это еще не все: когда я вернулся в Москву, обнаружил, что где-то потерял и свой костюм, купленный специально для вернисажа. Он нашелся в доме Йоллесов, где я тогда провел несколько дней. Так началось мое первое знакомство с Цюрихом.

На следующее утро открылась выставка. Собралось очень много народу. И картины имели успех, вызвали большую реакцию в прессе, и выставку сразу пригласили в другие европейские и американские музеи. Одно из главных приглашений последовало из парижского центра Помпиду. В Цюрихе на моей выставке присутствовал представитель Бобура (центр Помпиду), будущий куратор моей экспозиции, и он предложил мне приехать в Париж, чтобы посмотреть помещение музея. Конечно, я изо всех сил ухватился за это предложение: хочу, хочу, хочу! В результате еду в Париж. Но я же знаю, что не могу быть в Париже. Мне же в свое время Фетисов сказал: «А вот ты никогда не будешь в Париже» – и его приговор для меня стал решением судьбы. И вдруг оборачивается иначе. Станции мелькают одна за другой. Наконец, «Париж» – объявляет радио. Перрон, люди на платформе, поезд останавливается. Я сразу вижу Игоря Шелковского, встречающего меня. Невозможно передать мое состояние. Мы осматриваем помещение Бобура, и оно мне кажется дворцом.

Между успешной выставкой в Цюрихе и Парижем были еще выставки во Франкфурте в музее Портикус, в Голландии в Эппл Фондасьон, в Лондоне в Институте современного искусства, а также в США. В Париже я столкнулся с русской эмиграцией. После Второй мировой войны среди нее было немало художников моего поколения. Я был уверен, что первая выставка современного русского художника в Париже, тем более в центре Помпиду, заинтересует русскую диаспору.

Кроме того, я знал о существовании старой газеты «Русская мысль». Я купил эту газету и стал искать, что же там обо мне написали? Перелистываю страницы. Нигде ничего нет. Наконец в самом конце, мелко, внизу, маленькая фотография, репродукция моего автопортрета, который я написал в Москве, и текст, который могу почти дословно воспроизвести: «В центре Помпиду открылась выставка русского художника Эрика Булатова. Представлены картины с такого-то по такой-то год. Если по первым из них еще можно предположить, что из него что-то получится, то по последним видно, что уже ничего никогда хорошего не выйдет». Точка. Я был ошарашен. Ясно, что это не рецензия, а желание меня оскорбить, поставить на место, потому что я посмел забраться на такую высоту. Ведь все лучшие русские художники уже и так во Франции. Но они здесь не пользуются успехом. А вот этот выскочил.

Игорь Шелковский возмутился и даже написал о своем отношении к моей выставке, совсем другом, разумеется. Но текст его сопровождался ремаркой, что это частное выступление автора, а газета остается при своем мнении. Так надолго завершились мои отношения с русской эмиграцией. Для меня этот поворот оказался неожиданностью, потому что в Москве открытая враждебность ко мне была понятна, но в Париже, рассчитывая на дружественность, я встретился с тем же неприятием. Все остальное сложилось замечательно. Выставка поехала по Европе, потом по Америке, и от различных галерей последовало много предложений. Приходилось только выбирать, а я совершенно не разбирался в их статусе и значении, не говоря о том, что до сих пор русские даже не отдают себе отчета, что «музей» и «галерея» – явления разного уровня. Музей – это академия, признание. Галерея – прежде всего торговая точка. Разделить эти два понятия в России по-настоящему до сих пор как-то не удосужились.

Из Парижа я отправился в Германию, где во Франкфурте проходила моя выставка. В университетском музее Портикус я встретился со студентами, и разговор сопровождался многими вопросами: «Нам объясняли, что вы делаете всего две, максимум три картины в год. Это правда?» Я подтвердил, что это истинная правда. Директор музея профессор Каспар Кениг, очень уважаемый, известный, сказал мне: «Вы здесь так не проживете. Это вы там у себя в провинции можете позволить себе жить свободно и спокойно. Здесь вам придется вовсю вкалывать, чтобы как-то удержаться». Получалось, что я обречен пахать до 90 лет. Но сейчас уже мне никто такого не говорит, так я прожил и в Америке, и в Европе эти годы, и ничего со мной не случилось. В своем ритме жил и работал.

После выставки в Цюрихе осенью 1988 года в России организовали аукцион «Сотбис» при посредничестве Союза художников. На нем была представлена современная русская живопись и классика. Меня не включили. Мое отсутствие заметили все западные журналисты, и пресса задавала вопросы: «А где же работы Булатова?», потому что сложилась уже известность и в Швейцарии, и в Германии, меня даже узнавали на улицах приехавшие на аукцион потенциальные покупатели. Им, как правило, организаторы отвечали, что у Булатова нет работ, поэтому нечего выставить на аукцион. И удивленные коллекционеры приходили тогда ко мне в мастерскую и видели, что работ полно, но они не представлены на аукционе. Я получал много предложений, и самым интересным показалось предложение американской галеристки Филлис Кайнт. Она сама производила сильное впечатление своим экстравагантным обликом и огромной шляпой. Все вместе обращало на себя внимание. В общем, она мне понравилась, и я не жалею, что работал с ней несколько лет. Так получилось, что я попал в Нью-Йорк.

Америка

Американская публика меня уже знала после Чикагской ярмарки 1986 года, где были выставлены и проданы две мои работы. Одна из них, «Тающие облака», была приобретена немецким коллекционером и искусствоведом Людвигом. Он ее очень любил и часто фотографировался на ее фоне. Позднее Людвиг передал эту картину вместе с частью своей коллекции Русскому музею в Петербурге. Она была представлена как лицо коллекции на афише, а также на обложке каталога. Интересно, что Русский музей не сразу оценил эту работу и очень скоро снял с экспозиции. Случайно оказавшись там, мы это заметили и спросили, а куда ж пропала картина из экспозиции? Наведя справки, смотрительница пояснила, что картина снята по приказу Боровского (А. Б. Боровский, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского музея. – Прим. ред.). Через какое-то время ее восстановили на прежнем месте. Картина теперь находится в экспозиции, но причину долгого отсутствия мы так и не узнали.

Параллельно с американскими выставками я подготовил выставку в галерее Дани Келлер в Германии. Три месяца я провел там и написал картину «Заход или восход солнца», значимую не только для меня. Дани Келлер выставила ее на своем стенде на Кельнской ярмарке. Людвиг заинтересовался ею при открытии ярмарки, но не купил сразу. А за эти дни у него появилось несколько конкурентов, претендующих на эту работу. И Дани Келлер соответственно каждому конкуренту повышала цену. И когда вернулся Людвиг и попросил эту картину, она стоила уже намного дороже. Он был очень недоволен и даже устроил скандал, но тем не менее купил.

В Нью-Йорке самое яркое впечатление произвели на меня огромные дома, сплошь стеклянные до асфальта. И небо, небо отражается везде, во всех этажах до земли, как будто ты почти на небе оказываешься, хотя идешь по улице. У меня в мастерской было светло, просторно, свободно. Там я написал свою картину «Нью-Йорк». Первый и, как мне кажется, самый удачный из моих Нью-Йорков. Мы жили практически в Сохо, артистическом районе, где сосредоточены лучшие галереи, в том числе галерея Филлис Кайнт, работавшей со мной. Но с тех пор там все изменилось, обуржуазилось и артистический район перекочевал куда-то в другое место.

В Америке произошел забавный эпизод. Мы приехали в Чикаго на персональную выставку, и мне предложили поработать с известным литографом, с которым сотрудничали многие крупные американские художники. Он взялся за работу, и пока печатал, я ждал и что-то рисовал. Литограф принес отпечаток. У меня возникли некоторые замечания, а он, очень солидный, все время молчал, а потом сказал: «Yes, сэр!» – так неожиданно для меня, что я обернулся: «Где сэр? Кому это говорят?» Оказывается, мне. Я не разобрался с непривычки. Все-таки у нас сознание по-другому устроено, и оно не сразу привыкало к этим обращениям.

Начиная работать в Америке, понимаешь, что все практические проблемы здесь умеют быстро разрешать. Понадобился огромный подрамник, который не входил ни в одни двери и окна. Для американцев не возникло никаких препон. Ничего страшного, сказали. Шурупы поставили посередине, и подрамник стал складываться пополам. Потом я на этот подрамник натянул холст, сделал картину, и она тут же, еще сырая, была отправлена на выставку. Я перепугался, что вся краска с одной половинки к другой прилипнет, когда они сложили подрамник. Но оказалось, что они что-то подложили, и эти две половинки не соприкасались, а стояли друг от друга на расстоянии, на тех же шурупчиках. Американская деловитость, быстрота и сноровка неподражаемы.

Я видел, как это делается и чего от меня хотят, но так работать не мог. Они, конечно, ждали от меня скорости и объема, количества, но когда увидели, что я работаю все время, дурака не валяю, то от меня большего ничего уже и не требовали.

Дирижабль

В 1989 году, когда мы еще жили в Нью-Йорке, меня пригласили в Париж оформить дирижабль к двухсотлетию Французской революции. Предполагалось, что дирижабль должен символизировать единство Востока и Запада. Поэтому работу предложили сделать мне и американскому художнику Киту Харингу. Я уже был знаком с ним ранее. У Харинга было очень естественное, органичное совмещение рынка и его искусства. Это такая счастливая судьба. Он не был признан изначально. Никто его не знал, не видел. Рассказывают, что он просто забегал в метро в Нью-Йорке, оглядывался, нет ли стражей порядка, и тут же наносил свои огромные рисунки на стены туннелей. Они имели успех и привели его к славе и деньгам. Далеко не у каждого так получается.

Мастерская Харинга произвела на меня сильное впечатление – целое учреждение, масса людей бегали туда-сюда, что-то носили, переносили. Пространство заполняли его выставленные изделия, пачки бумаг, упаковки футболок, сотни рубашек и чего-то еще. Сам он был болен СПИДом и обречен, и уже знал это, и тем не менее работал как сумасшедший. Одновременно делал некоммерческие работы, но главное место занимала коммерция. Кит, очень приятный, высокий, довольно красивый, спокойный, даже скромный человек, никогда не повышал голос, но, когда знаешь его судьбу, понимаешь, что человек обречен, наблюдать это было очень тяжело. Через некоторое время я получил заказ. Нам с Наташей прислали специальные приглашения, и мы приехали в Париж, где опять увиделись с Китом Харингом.

Предполагался диалог полярности – Америка и Россия, поэтому с одной стороны русское изображение, с другой – американское. Что касается меня, я выбрал вариант с текстом и написал слово «Перестройка». А Кит Харинг готовил огромную черную змею на белом фоне, у нее лилась изо рта кровь. То есть она была как бы убита этой революцией. Писать буквы в первую очередь помогала Наташа и очень симпатичные ребята из Академии художеств, старательно выполнявшие задание. У каждого в распоряжении, и у Кита, и у меня, был этаж бывшего гаража «Рено». Гигантское помещение. Размеры наших работ были тоже огромные, больше 10 метров. Проблема была в том, что, как оказалось, организаторы сами просто не представляли весь процесс. И когда мы пришли, все видели только это пространство и два огромных полотна, по полотну на каждом этаже – для Кита Харинга и для меня. И непонятно, что дальше.

И вот тут Кит Харинг проявил настоящую американскую хватку. Он сказал: будем использовать краски, которыми красят автомобили, потому что никто не знал, какими красками надо расписывать два полотна из шелка, не поддававшиеся ни растяжке, ни укреплению, потому что шелк пузырился. Работникам выдали по белому комбинезону. Замечательно, что Кит Харинг уже привез с собой операторов, врубил музыку и взял дело в свои руки. В конце концов все сложилось хорошо. Доставили необходимые краски, чтобы все делать одновременно. Харинг связал флейцы – две малярные кисти, и получилась широкая кисть, а потом в большом количестве развел черную краску. Макал эту щетку в черную краску и рисовал змею, просто протягивая извивающуюся линию через кольца. Важно было все делать сразу и ясно держать в голове то, что должно получиться. Вся работа состояла из двух отделений: первый час, потом перерыв на короткий отдых и завершение.

Самое интересное, что Харингу было не важно, как закреплять это шелковое полотно на полу. Он быстро этой кистью прошелся по нему и сразу нарисовал линию. А мне нужно было закреплять, и не получалось, потому что полотно пузырилось. Но тут организаторы нашли выход. Оказывается, в Англии существует фирма, чуть ли не единственная в мире, которая делает такие полотна с рисунками на дирижабле для рекламы. Из Англии вызвали специалиста. Он приехал и привез уже готовый рисунок, фотографию которого ему послали по факсу. Его увеличили, подложили под шелковое, довольно прозрачное полотно. И тогда мы с ассистентами по контуру на бумаге, просвечивавшему сквозь ткань, начали выводить рисунок. А потом уже на следующий день раскрашивали синей и красной красками буквы, взяв половую щетку для уборки в отеле. Ассистентка забрала эту щетку, вымазала в краске, и ею помощники все эти полотна раскрашивали.

Интересно, что ребята явно болели за Россию, и когда у нас возникли сложности с непониманием, что делать, как прикрепить, красить, они очень переживали, но в конце концов остались довольны и горды результатом. А для характеристики Харинга примечательна еще одна деталь, которая меня тогда просто потрясла: он был со своим то ли другом, то ли ассистентом, (наверное, это было и то, и другое), похожим на китайца. И в какой-то момент, тот, зная, что я не говорю по-французски, подошел и сказал Наташе: «Вы скажите Эрику, что там надо то-то и то-то сделать». Не помню уже, в чем там было дело, но он подсказал, как лучше укрепить, раскрасить, чтобы не испортить полотно, и это было сделано очень незаметно и деликатно. И я прислушался к его предложению, это было, конечно, очень по-товарищески. Вообще Кит Харинг держал себя дружески. Очень хорошо было с ним работать. В первый день черная змея была готова, а на следующий день красной краской он добавил кровь. То есть у змеи кровь лилась – убитая змея. Имелось в виду, что революция убила эту змею.

Вместо гонораров за эту работу нам предложили бесплатное проживание в парижском отеле в течение месяца. Кит Харинг выдвинул единственное условие: предоставить ему номер в одной из самых дорогих гостиниц на Вандомской площади. Правда, он пробыл там два или три дня и сразу уехал. А мы остались на целый месяц, чем были очень довольны.

Харинг, надо сказать, выглядел очень эффектно, и с самого начала организовал себе рекламу: в белом комбинезоне тянул эту черную линию на белом фоне. И операторы его снимали со всех сторон. Но в результате он все-таки несколько ошибся в размерах. Когда дирижабль подняли в воздух, то рисунок оказался немножко мелкий и дробный. А дальше произошла вообще анекдотическая ситуация: выяснилось, что в конце концов этот дирижабль не будет запущен. Изначально организаторы намеревались поднимать его над Парижем, предполагая, что в дирижабле существуют какие-то окошки, через которые стражи порядка смогут наблюдать за толпой. Но что-то пошло не так. Скорее всего, они испугались надписи «Перестройка», которая в центре соединялась в такой кулак, как серп и молот. В итоге дирижабль над Парижем не запустили. Но он, пролетев через всю Англию, где было производство, приземлился, и его отправили в Нант. Дальше мы о его судьбе ничего не знаем.

Испания

Из Америки мы приехали в Испанию, где готовилась моя новая выставка. В Мадриде мы жили недалеко от вокзала и площади Аточа. В соседнем доме над дверью на барельефе был изображен Дон Кихот, и на мемориальной доске пояснялось, что именно отсюда, из этого дома, из этой двери Дон Кихот отправился странствовать по всему миру. Мое ателье находилось на крыше дома с башней, оттуда открывался прекрасный вид на весь Мадрид. И знаменитый мадридский музей Прадо совсем близко, даже крыши видны. Наверху дул сильный холодный ветер, хоть и стояла весна. В мае в Испании обычно тепло, но в этот момент было очень прохладно. Этот сильный ветер стал для меня основой в моей работе, потому что он дул оттуда, из Москвы, с северо-востока. И все мысли, все ожидания сосредоточились в той стороне. Так появилась картина «Вид Москвы из Мадрида». Два силуэта – Москвы и Мадрида – отражали охватившую меня непонятную тревогу, и действительно, через два месяца в Москве произошел путч.

Мы много путешествовали по Испании, посмотрели работы Эль Греко в Толедо, видели праздник Пасхи в Мадриде, праздник огня в Валенсии. Побывали в Севилье, Гранаде и других городах. Из особых впечатлений – величественная, суровая, жесткая церковь по дороге в Толедо. Церковь называется «Примирение», а издали видны скала и огромный крест наверху, что сразу привлекает внимание. Она построена во времена правления Франко. Испанцы относятся к ней двояко: они вроде стесняются фашистской архитектуры и символики, где герои – узнаваемые гитлеровские рыцари, а с другой стороны, гордятся этой постройкой. Среди достопримечательностей в ней – два симметричных захоронения – могила Франко и могила Хуана Негрина (главы первого республиканского правительства, противника Франко. – Прим. ред.).

Франция

Министерство культуры Франции предоставило мне мастерскую в Париже в резиденции Сите дез Арт, где я работал в течение двух лет. В Париже мы впервые почувствовали себя на своем месте. В благополучном Нью-Йорке мы все-таки ощущали себя посторонними из-за того, что в Америке другие привычки, быт, сознание и жизнь устроена по-другому. А во Франции сразу ты как будто свой. Я вообще с детства был галломаном и действительно безумно любил все французское, Наполеон, мой кумир, притягивал меня. Атмосфера в городе более спокойная, не такая деловая, как в Нью-Йорке. Здесь другой мир: люди сидят в кафе, разговаривают, смеются по-домашнему. Нет такой бешеной гонки, что сказывается и на работе. Город и правда красивый. А главное – Нотр-Дам. Вообще, этот период французской готики, мне кажется, самый лучший, когда воздвигались соборы, такие как Реймсский и Шартрский, что наложило отпечаток на эпоху, на всю Европу.

Во Франции есть какая-то непрерывность в развитии культуры. Несмотря на социальные взрывы, революции, сохраняется поступательное движение. Может быть, тут даже недостаточно бережется то самое прошлое, с которого все начиналось, но оно остается основой. То же самое и в Германии, Англии, Испании, Италии, но все равно там по-другому.

Когда мы были невыездными, преобладало ощущение, что весь Запад одинаковый. А потом стали проступать различия, особые черты, узнаваемые и в немцах, и французах, и англичанах. И тем не менее европейские государства объединены войнами, вечной борьбой, корнями, общей историей и культурой.

В европейских поездках мне открылся целый мир, все классическое искусство: итальянское барокко, французский ренессанс и голландская живопись, реализм, натурализм, потому что можно было увидеть воочию оригиналы, такие как «Менины» Веласкеса в Мадриде. Флоренция для меня стала очередной школой, которую я мог посещать. Все открывалось по-новому, хотя для молодых художников в то время это не сыграло существенной роли. Я чувствовал внутреннюю поддержку Владимира Андреевича Фаворского, изучавшего ренессанс и Джотто. Я и сейчас стою на этом: с классикой нельзя порывать ни в коем случае – не подражать, не стремиться к сходству, а понимать основы классиков и осваивать их багаж. Когда искусство отрывается от своего прошлого, от происхождения, ничего хорошего не получается.

1990-е годы

Оглядываясь на 1990-е годы, вспоминаешь, как неожиданно возникло ощущение свободы. Возможность путешествий, свобода передвижения были настолько привлекательны для всех, что люди использовали любую возможность, чтобы увидеть другие страны, их культуру, музеи. Желание увидеть всё своими глазами, конечно, наталкивалось на скромные финансовые возможности большинства россиян, но тут стали организовываться туристические автобусные маршруты, «пробеги» из России во все страны Европы. К нам приезжали таким способом родственники и друзья. «Жизнь» в автобусе была нелегкой и утомительной, но все были полны энтузиазма и не обращали внимания на усталость. Европейцы относились очень доброжелательно к выходцам из СССР, отсюда возникало чувство единства.

Русская художественная жизнь пошла активно. Художники находили контакты с галереями. Стало возникать много выставок современных художников в галереях и в музеях русской классики. Но именно в этот момент стало ясно, что ни русская искусствоведческая мысль, ни большинство из художников не были готовы защищать позиции русского не только современного, но и классического искусства. Возможно, художников губило то, что хотелось во что бы то ни стало быть выставленными на Западе, а искусствоведы не очень хорошо понимали особенности критериев различных западных культур. До этого нам казалось, что условный Запад монолитен, а он оказался скоплением разных культур и разных критериев отбора. Поэтому выставки русской классики, таких художников, как Врубель или Левитан, вызывали интерес широкой публики, но озадачивали критику. Западные кураторы отбирали то, что было больше похоже на их западных художников, то есть то, что было создано под влиянием их культуры, но не понимали, что оригинального было в русской. А русское искусствоведение им в этом не помогало. Это тем более досадно, что Запад всегда ждал чего-то нового, неожиданного из России. И действительно получал. Вспомним хотя бы о русской музыке, русском балете и, конечно, о первом русском авангарде в изобразительном искусстве.

Что-то не получилось на теоретическом уровне, но и на уровне художников тоже все стало непросто. Большинство приехало завоевывать мир, но при этом о рынке думало больше, чем об оригинальности творчества. Ко мне несколько раз приходили молодые художники из России, чтобы посоветоваться. Вопросы были примерно одного и того же плана. Стоит ли делать такую-то работу, то есть, попросту говоря, ее продать. При этом показывали даже не эскизы, а плохую фотографию. Им не приходило в голову, что вопрос должен быть адресован не мне, а только самому себе.

Конечно, радовало появление многочисленных галерей в России, но большинство из них не очень хорошо понимали свои профессиональные функции, путая свою основную роль как профессионального продавца искусств с ролью музея, то есть хранителя и пропагандиста искусства. Некоторые галереи принялись издавать художественные монографии и альбомы, и одновременно могли продать доверчивым коллекционерам откровенные подделки. С такими подделками мне самому пришлось столкнуться, и было видно, что галерист сам очень плохо представлял, что я делаю.

Создавалось странное ощущение, с одной стороны, очень бурной художественной жизни, с другой – какой-то невероятной суетливости: желания везде успеть, преуспеть, не опоздать на «все поезда» сразу. Я постарался отразить эту новую ситуацию в двух картинах этих лет «Что, где, когда» и в картине «Мой трамвай уходит».

Приятно, что позднее ситуация стала меняться и очень изменился коллекционерский состав. На смену доверчивым коллекционерам-инвесторам пришли коллекционеры-любители, а это сильно поддерживает не только рынок искусств, но, главное, живой интерес к тому, что делают художники.

Выставки в Москве

В 2006 году в Москве в Третьяковской галерее была организована моя первая ретроспективная выставка. До этого все попытки организации такой полномасштабной выставки почему-то никому не удавались. Вот тут за дело взялись создатели фонда «Екатерина» – Владимир и Екатерина Семенихины. И вдруг свершилось чудо, выставка была принята и состоялась. Она получила довольно своеобразное название: «Эрик Булатов. Вот». Куратором стала совсем молодой искусствовед Александра Харитонова, а экспозиционером – опытный сотрудник Третьяковской галереи Нина Глебовна Дивова. Я сам принимал участие в развеске. Работа у нас шла дружно, и в результате московская публика впервые могла увидеть мои работы в подлинниках, а не в репродукциях. В композиционном центре выставки были не те советские картины, которые я делал в Москве до отъезда, а парижские, с поэтическими словами Александра Блока и Всеволода Некрасова. Я настаивал на том, что это самое главное, но понимание этих работ пришло к зрителю несколько позднее.

Следующая моя выставка в Москве проходила в Манеже в 2014 году, и ко мне уже относились как к классику. Картины «Хотелось засветло, ну не успелось», «Черный вечер, белый снег», «Как идут облака», «Откуда я знаю куда», «Белая точка» и «Куда» были в основе экспозиции. На обеих выставках собралось много народа, были организованы встречи с публикой. В Манеже была одна молодежь. Казалось бы, это другая эпоха и другое время, другое поколение, а именно эти молодые, новые люди интересуются тем, что я делаю сейчас, и воспринимают новое, живое, а не устаревшее, принадлежавшее музейной эпохе. Это для меня было самое радостное.

Выставка 2014 года в московском Манеже стала для меня большим событием. Она очень сильно отличалась от выставки 2006 года. Советский период на ней почти не был представлен, потому что большинство этих картин находились за границей, и к этому времени их перевозить уже было практически невозможно, дорого и сложно. Но зато очень основательно и впервые были представлены работы после 2006 года. Называлась выставка «Живу, вижу». А на фасаде Манежа висела огромная репродукция этой картины «Живу, вижу», первой картины со словами Некрасова.

У нее удивительная судьба. Она существует в двух вариантах. Причем они получились не запланированно, а странным способом. Пауль Йоллес купил первый вариант «Живу, вижу», написанный в 1970-х годах, и он висел у него дома. Потом, когда начались мои выставки и мы попросили эту картину, то Йоллес сказал, что «мы так привыкли к этой картине, она стала частью дома». Причем у него несколько других моих картин, «Наташа», например, но почему-то именно с этой картиной он не мог расстаться и отказал нам. Поэтому ее выставлять не удавалось. Наконец я решил, что надо просто сделать еще один вариант, и уже несколько по-другому, потому что изменилось время, изменился все-таки немножко я сам. И я написал другой вариант. На самом деле, мне кажется, он лучше.

В целом все сложилось: и сама экспозиция, и общение вокруг нее. Большое пространство Манежа позволяло свободно отделить одну картину от другой. И каждая картина получалась как бы в отдельном кубе, что давало возможность рассмотреть ее спокойно, избежать внутренней конкуренции работ. Мои картины очень трудно развешивать близко друг от друга, поскольку в основном у меня почти во всех работах центральная перспектива, точка схода находится в самой середине. Поэтому картине нужен центр, середина стены, что создает большую проблему: как, допустим, расположить три или четыре картины, когда каждая хочет, чтобы соседки не было? А в Манеже предложили правильную развеску, нашли серьезные экспозиционные решения, продумали правильное равномерное освещение, одинаково подсвечивающее и центр, и края. Я ни в коем случае не разрешал дополнительным освещением выделять источник света, если он изображен в картине. Ровный-ровный свет – более сильный или более слабый – изначально присутствует в самой картине, я это продумывал, и в добавочном вмешательстве света мои работы не нуждались.

Выставка имела большой успех, люди приходили по два-три раза, и выставочные залы не пустовали. Куратором выставки был Сергей Попов, который с большим вниманием отнесся ко всем моим замечаниям. Вокруг выставки сложилась целая программа, семинары, нацеленные на активную работу с аудиторией, не только с картинами.

Время показало: все более важной становится для меня проблема не только пространства, но одновременно проблема света. Свет и мрак – полные противоположности. Свет без пространства вообще невозможен, он существует только в пространстве. Что в основе – темнота или свет? Я все тверже убеждаюсь, что в основе свет. Свет – это моя вера. Я верю, что какая бы ни была темнота, в основе все-таки свет, а если осветить какой-то фрагмент темноты, то там окажется такая же нормальная жизнь. То есть под чернотой всегда есть свет. Причем я имею в виду свет собственный, не освещение откуда-то снаружи, солнцем или лампой например. У черного есть свой свет тоже, проступает из-под черного. Свет вообще в основе всего мироздания, как я понимаю, как я верю, свет свой, внутренний.

Теперь уже для меня не синий с красным – самое важное противостояние, а черный с белым. Чернота и свет. Это касается всего последнего моего периода, последнего времени. Моя картина «Белая точка» – самый наглядный и вместе с тем парадоксальный пример. Это черный квадрат Малевича, абсолютно черный квадрат, и в середине этого черного квадрата – маленькая беленькая точка. Она глубже черного и как бы светится сквозь черную толщу. В этом смысл картины. В «Черном квадрате» Малевича проблема ведь тоже состоит в том, что непонятен сам черный квадрат. Что это? Черная дыра? Или, наоборот, черный предмет на белом фоне? Однозначно невозможно разрешить. В этом для меня смысл картины Малевича. В моей картине такого совсем нет. Черный квадрат у меня представляет некую толщу, глубину черноты. И сквозь эту глубину идет к нам оттуда из-под черного белый свет.

Можно вспомнить и другие картины: «Откуда я знаю куда», например. «Откуда я знаю» белыми буквами написано поверх черного. «Куда» уходит в глубину черноты и написано маленькими буквами, в перспективе сокращая весь текст, и в глубине «Откуда» как бы свет зажигается. Или возможен другой вариант понимания: текст как бы исчезает в черноте, потому что он написан на верхнем крае картины и читается сверху страницы, как полагается, постепенно сокращаясь и уходя в черноту к середине, а снизу навстречу поднимается белый свет на освещенной асфальтовой дороге с разметкой, белыми разделителями, указывающими дорогу в этой черноте. Передний план освещен оттуда же, откуда освещены верхние буквы, тоже уходящие в черноту, в ней исчезающие. Есть два варианта, но я предпочитаю тот, что уходит все-таки в некий свет, наглядно свидетельствующий, что не чернота в основе.

Большое значение для меня имеют мои картины с дверью. На одной просто дверь из комнаты, в которой я как бы присутствую в этой черноте, а в ней белая полоска, и еще кое-где белые точечки. Дверь, щель в двери, чуть-чуть приоткрытая дверь, и оттуда из-за двери белый-белый свет идет и освещает немного передний план, переднюю черноту. На второй картине – реальная комната, с предметами в интерьере, створка двери, открытой в нашу сторону, вполне рельефной, материальной. Она пропускает оттуда белый свет, за дверью все белое.

Вот эти две картины, мне кажется, для меня основные, не только за последнее время, но это в каком-то смысле итог, вывод, полученный в результате многих лет работы. Вера в то, что в основе белый свет. Для меня это как религия. Я верю в это, абсолютно убежден. И для меня свет – это Бог. Он в основе всего и есть, в основе всего мира. Без этого невозможно существование. Так я понимаю, так я верю. Я думаю, что свет есть и в начале, и в конце – везде. Но просто темнота – это уже наше пространство, в котором мы живем. Мы на самом деле находимся в темноте. Нам лишь кажется, что пространство вокруг нас освещенное. Я думаю, что никогда никакой черноты в основе не было. Изначально был свет, а потом сам свет создавал черноту. Там, где его недоставало, не хватало, получалась эта чернота. И она была необходима, конечно. Белое без черного сейчас уже не мыслится, без этого контраста получается серое нейтральное пространство или поверхность. Смешанное черное с белым – это серое, важный цвет, важная тональность.

Наташа

До сих пор я рассказывал не о личных, а только о своих рабочих проблемах, а теперь скажу и о них. Первые мои две женитьбы оказались неудачными. Моя третья женитьба – на Наташе Годзиной – совсем иная история. Наташа играет очень большую роль в моей жизни.

Первый раз я увидел Наташу, когда был в гостях у моего друга. Он только что на ней женился. Однажды я пришел к ним, она лежала больная в постели, с рыжими волосами, раскрасневшаяся, с высокой температурой. На меня произвело сильное впечатление то, что она такая розовая и сияющая, несмотря на болезнь. Долгое время мы с ней практически не общались, потому что тогда она работала по вечерам в музее Бахрушина, проводила экскурсии, читала лекции о театре, занималась классическим балетом. Вечера у нее были заняты, а у меня, наоборот, свободны. Ко мне приходили читать стихи мои друзья (Всеволод Некрасов, например), разговаривали в мастерской. У Наташи не получалось участвовать, и мне казалось, что ей не нравится то, что я делаю, ей не хочется меня видеть. Естественно, я не настаивал ни на чем. Когда ее муж умер (сердечная недостаточность), Наташа продолжала жить со свекровью, в прошлом балериной Большого театра. Атмосфера у них в доме сохранилась очень приятная, и мы с Олегом Васильевым часто их навещали, а потом я и один заходил. Тогда, кстати, я написал картину «Улица Красикова»: это была дорога от метро к Наташиному дому.

В 1978 году обо мне уже появились публикации, упоминали в передачах радиостанции «Голос Америки». На Венецианской биеннале 1978 года (38-я Венецианская биеннале, состоявшаяся в 1978 году, была международной выставкой современного искусства с участием 26 стран. – Прим. ред.) в одном из разделов была афиша, в которой был использован фрагмент моей давней картины «Горизонт». Эта информация дошла до Москвы, и многих участников выставки вызывали в КГБ. Мои друзья посоветовали мне уехать на время из Москвы. Олег Васильев со своей семьей снимал маленький домик в академическом поселке научных работников, можно было там жить летом и зимой. Решили меня отправить туда.

Зима, выпал невероятно густой снег. Мы с Олегом в это время иллюстрировали очередную книжку, а после работы бегали на лыжах по лесу, время от времени выезжая в Москву по делам, и навещали Ольгу Михайловну с Наташей. Наташа однажды согласилась приехать в свой выходной день к нам. Я нарисовал очень подробную схему, как от станции железнодорожной (Ахтырка, около Абрамцева по Ярославской железной дороге) дойти до дома пешком. И схема была, и расписание поездов. В назначенный день я долго ждал ее на платформе: поезд ушел, а Наташа не приехала. В те годы Наташа нередко опаздывала… На станции негде укрыться, холодно, следующий поезд нескоро. Ну, думаю, в другой раз приедет. Я вернулся к Олегу, начали работу. И вдруг стук. Глядим в окно, а там Наташа, замерзшая, страшно уставшая, добралась с большим опозданием, потому что поезд отменили. Выйдя на станции и услышав от какой-то тетки, что я ждал и не дождался, она решила идти самостоятельно. Но оказалось, Наташа забыла дома план. Конечно, она зрительно его помнила, с какой стороны елочки и дома, и ориентировалась по следам моих лыжных ботинок. Только потом поняла, что в памяти отразился зеркальный рисунок. Пройдя дома, елочки, большое поле, Наташа вышла к ручейку и по следам пыталась понять, куда двигаться дальше. Перед ней высилась гора, а следы исчезли. Она знала, что возвращаться не сможет, потому что безумно устала. Наташа вскарабкалась на эту гору и пошла по деревне узнать путь к железной дороге. Она искала дачное управление и вдруг увидела, как в каком-то домике идет дым из трубы, заглянула, а там мы сидим у окна и рисуем.

В доме у нас было тепло, готовился обед. Я хотел нарисовать Наташу, сделать набросок хотя бы с натуры: на переднем плане центральной площади академического поселка красивая молодая женщина в зимней одежде, а на заднем плане статуя Ленина с надписью: «Мысли и дела Ленина вечно живы». Противопоставление двух начал присутствует, но оно как бы на заднем плане, а на переднем – впервые у меня – живая женщина, живой человек. Называется картина «Наташа».

Эта картина сыграла для меня большую роль, в какой-то степени изменила характер моей работы. Дело в том, что Наташа стоит на фоне памятника Ленину, засыпанного снегом, там и не разберешь, Ленин – не Ленин, кто там стоит… А тексты написаны на плакате: «Ленин жив вечно». И мы видим, что от этой вечности уже ничего не осталось. Бросается в глаза Наташина фигура. Нормальная женская фигура, очень современная, что оказалось самым важным в конце концов. Ну и еще там интересно, что при всей социальной загруженности картины вся она наполнена розоватым морозным светом. И свет – во‑первых, личное, лирическое присутствие, и во‑вторых, со стороны, конечно, можно думать, что это свет надежды. Как бы вся природа противостоит нелепости мертвой фразы, будто Ленин жив вечно.

Наташа сначала расстроилась, что портрет получился на фоне Ленина. А смысл как раз заключался в том, что живая человеческая фигура размещена на переднем плане, а за ней – какие-то призраки, деревья, туман. Наташина фигура – единственная абсолютная реальность, которая противостоит иллюзорному миру. Картина «Наташа» была куплена в России и увезена за границу.

Мы провели день на даче, а потом вместе возвращались в Москву. Доехали на поезде, затем пешком до метро. На станции Комсомольская сказал: «До свидания». Я не проводил Наташу до дома, повел себя некрасиво. Положение оказалось трудное, потому что я был в нее влюблен. Два раза в жизни я уже основательно ошибся, поэтому в этот раз либо все должно сложиться навсегда, либо надо уходить. Я понимал, что если пойду вместе с Наташей, то уже всё – оттуда мне не вырваться. Буду обречен на женитьбу. Повел себя скверно. Наташа потом приехала позировать ко мне в мастерскую в Москве. И тут я уже признался в любви и сделал предложение. Наташа сказала: «Ну какое это имеет значение. Будет штамп или нет – какая разница». Я на это ответил: «А если мы поедем в отпуск, нас в одном номере в отеле не поселят, потому что мы не супруги». Этот довод оказался простым и убедительным.

Дальше все разворачивалось довольно стремительно: у нас была помолвка для друзей, на которой сообщили, что мы теперь пара. Предложение я сделал в конце марта, объявили уже в мае. 14 июля была назначена официальная свадьба. Когда мы пришли в загс подавать заявление, оказалось, что у меня с собой только одно свидетельство последнего развода, а предыдущего не было. И мы обманули государство! Я написал, что второй раз женюсь, и Наташа второй раз выходила замуж. Никто больше никаких документов от нас не потребовал. Пока мы долго ждали открытия после обеденного перерыва, пошли гулять на Ленинские горы и сели на свежевыкрашенную скамейку. Вся моя кожаная куртка стала в зеленую полоску от этого сиденья. Но полосы стерлись. Нам тогда в голову не приходило, что 14 июля – это день взятия Бастилии. Друзья (в основном бородатые художники, которые произвели сногсшибательное впечатление на общественность) в загс приехали с подарками. Наташа опоздала на полтора часа, потому что ждала автобус. Но мы все-таки знали ее, слава богу, не первый день, так что ничего. Атмосфера была очень хорошая, веселая, масса цветов, подарков…

Наташа терпеть не могла официальные свадьбы, которые в те годы устраивали, не любила пышные платья и пришла в джинсах, сшитых подругой, в модной белой блузке типа крестьянской распашонки, и на шее была черная ленточка с красной розочкой, что долгие годы мы вспоминали с умилением и усмешкой.

Пока мы ждали, я смотрел, что вокруг происходит. В уголочек посадили двоих, немолодых мужчину и женщину. Им дали что-то писать. Выяснилось, что они женятся, это и есть обряд. Никаких слов, речей и музыки. Потихонечку они записали там, что женятся, и все. Я думал, что у нас будет то же самое. Ничего подобного: когда дошла очередь, вдруг заиграла музыка, нас пригласили в большой зал, на эстраде молодая женщина-депутат начала произносить речь, невыносимо пошлую. Непонятно, куда было деться от этого, но она так искренне, от всей души говорила и всерьез желала нам счастья. И когда закончила, я смотрю – у нее слезы на глазах. Я был потрясен и понял, что она сама мечтает о таком счастье. Я поцеловал ей руку. Оказывается, сотрудники сами решают, кто по любви женится, а кто по делам своим. Так они записали нас в тех, кто женится по любви. И не ошиблись.

Потом мы направились домой, где был накрыт стол. Наташа сама всегда все делала, сама готовила, ей помогала подруга Люда Старикова. И вот тут, как положено невесте, Наташа переоделась. Вместо джинсовых брюк надела красную длинную юбку в цветочек. С этой юбкой связана смешная история. Мы поехали после свадьбы отдыхать в Крым, в Судак. Жили на хуторе, и чтобы пройти в город, нужно было пересечь довольно длинную дорогу среди виноградников. Однажды вечером на прогулке мы встретили семью с двумя детьми. Поздоровались и пошли дальше. Чуть погодя услышали за спиной, как девочка лет 5–6 сказала: «Мама, Баба-Яга пошла». Все возмущались, а Наташа поняла, почему ребенок так сказал. Она почувствовала в ней родственную театральную душу, потому что в спектакле тюзовского театра Баба-Яга была одета в точно такую же юбку, и, как ни странно, эта юбка ассоциировалась с ней.

Почти каждое лето, как поженились, мы ездили в Судак. Это было наше место. Мы списывались с хозяйкой заранее, она всегда откликалась письмом: «Приезжайте». Но она была предприимчивой, и иногда комната была не готова к нашему приезду, и нас размещали где попало. Так, однажды мы оказались в сарае с занавеской, заменяющей дверь. Вся комната была в ширину этой «двери», кроме кровати, там ничего не помещалось. Когда шел дождь, деваться было некуда. Мы оставались лежать на кровати, а под ней лежали всякие инструменты, и нам тогда кричали: «Эрик, мы из-под вас метлу берем!» Жизнь в Судаке замечательная. Там образовалась своего рода колония художников – от молодых до старых. Все собирались в разных домах, устраивали карнавалы, костюмированные вечера. В этих пригородных местах не было толпы диких отдыхающих, потому что они оставались на городском пляже. А здесь пляж маленький, специально для нас. Назывался Капсель. Сейчас его вроде бы застроили.

Любимые города Москва, Париж, Флоренция

Москва – это мой город, и не важно, где я живу сегодня и как часто там бываю, она всегда остается моим городом, и говорить о Москве все равно что о себе рассказывать. Я смотрю из окна моей мастерской на Чистопрудном бульваре и вижу Москву, которая была сорок лет назад, когда я там поселился. Она почти не изменилась, и мне это дорого и необходимо. Я не могу анализировать красоту Москвы, ведь Петербург в этом смысле гораздо величественнее, но он не мой город, каким бы прекрасным ни был.

Париж тоже не мой город, хотя я его очень люблю и доволен тем, что здесь живу. Здесь спокойно, хорошо работается. Красоту Парижа люблю, но с определенной дистанции смотрю на дома, улицы, атмосферу, хотя она мне подходит. И днем, и ночью переполненные кафе, где всегда весело, оживленно. Множество кафе есть и в других городах, но такая естественность и легкость бывает только в здесь. Не говоря уже о том, что готическая часть Парижа – моя любимая: прекрасные соборы на грязных улицах, контраст огромный, и город это выдерживал. А следом за Парижем вся Европа стала строить готические соборы.

Я пытался делать парижские картины, они выходили фрагментарными, но в последние годы мне удалось выразить Париж таким, как я его вижу, как я его понимаю. В этих работах есть старые улицы, где хранится атмосфера того готического времени, дома помнят и хранят эту атмосферу, а люди, которые проходят по улице, ничего не помнят, они просто проходят мимо как тени. В этом и есть контраст между улицами, домами, небом и прохожими. Мне кажется, что у меня получилось передать такое настроение, и я этим даже горжусь.

Флоренция – совсем другое. Жить бы я там не хотел ни в коем случае, только учиться. Это как в школу ходить: в школе-то жить не будешь, а ходить надо – ведь учиться необходимо. Флоренция – небольшой город, в котором в течение 200 лет непостижимым образом создавалась особая культура, начиная от Джотто, Данте до Микеланджело и Леонардо – все продолжалось. Когда туда езжу, я учусь у Фра Анжелико, которого обожаю, может, больше всех. Флоренция умеет хранить свое прошлое, хотя внешне она живая, современная, торговая.

Такого воздуха, такой атмосферы я нигде больше не видел. Думаю, Флоренция отличается от других городов. Скажем, Рим – это барокко. Флоренция принципиально не приняла барокко, тут его нет. Флоренция в этом смысле – антиРим. Она продолжала строить в XVI, XVII и в XVIII веках такие же дома, какие строились в XIV и XV, с такими же карнизами, окнами. Это удивительно, но это так. Флорентийцы верили в свое великое искусство, даже не то что в ренессансное, а проторенессансное, между готикой и ренессансом, такое рыцарское, суровое время. И город суровый, не театральный, а живой и деловой. И тем не менее он хранит эту рыцарскую суровость и величие того времени. В отличие от театральной Венеции, площадь Синьории излучает атмосферу подлинности: так все и было, так все и есть… Мы действительно оказываемся свидетелями чего-то такого, что происходит вокруг нас.

О Флоренции замечательно написал Мандельштам, даже не столько о самой Флоренции, сколько о Тоскане, которая для всех людей, которые любят искусство, в каком-то смысле является родиной. Мы все так или иначе с ней связаны и чувствуем ее первородство, наше происхождение оттуда.

Не сравнивай: живущий несравним.

С каким-то ласковым испугом

Я соглашался с равенством равнин,

И неба круг мне был недугом.

Я обращался к воздуху-слуге,

Ждал от него услуги или вести,

И собирался в путь, и плавал по дуге

Неначинающихся путешествий.

Где больше неба мне – там я бродить готов,

И ясная тоска меня не отпускает

От молодых еще воронежских холмов

К всечеловеческим – яснеющим в Тоскане.

О Марселе Дюшане и его последней работе

Все мои путешествия были связаны с моей работой и с интересом к искусству. В них я находил ответы на многие вопросы, которые возникали передо мной. Наверное, я бы никогда не заехал в Филадельфию, если бы меня не терзала давняя мечта увидеть работу Марселя Дюшана Etant donnes (по-русски можно перевести как «Дано»). Она интересовала меня давно, я читал статьи о ней, видел многие, правда, маловразумительные фотографии. Но мне все время казалось, что есть в этой работе что-то такое, что перекликается с моими мыслями о картине.

Etant donnes произвела на меня сильнейшее впечатление. Но сначала я бы хотел рассказать о самом знаменитом творении Марселя Дюшана – его ready-made «Фонтан» – перевернутый писсуар (готовые продукты. – Прим. ред.). Само понятие ready-made и просто его возможность совершенно изменили привычные представления об искусстве. Я попытался представить себе, как он пришел к этому ready-made.

Конечно, к этому времени он прошел серьезную школу, прежде всего школу кубизма. Кстати, мнение, что у него не получается живопись и поэтому он встал в позу ее отрицания (это мнение я слышал от людей серьезных и вроде бы понимающих) абсолютно несправедливо. Это неопровержимо доказывают такие его кубистические и посткубистические работы, как Nu dessandant un escalier или Marie например, так что дело не в этом.

Вспомним, каким было искусство в те годы, перед самой Первой мировой войной и до ее конца, то есть в 1910–1918 годах. Это был звездный час модернизма, его триумф. Художник совершенно освободился от необходимости внешнего сходства с предметами, которые изображал. Он мог делать с ними все что угодно: раскладывать их на части, выворачивать наизнанку, деформировать до полной неузнаваемости.

И мне кажется, у Марселя Дюшана возникла такая мысль: ну сколько можно мучить и насиловать предметы? Ведь ясно уже, что они больше не сопротивляются и с ними можно делать все что угодно. А нельзя ли, не трогая предметы, не касаясь их, прямо такими, как они есть, перетащить их в пространство искусства, не оставив на них даже следа краски?

Но как это сделать? Предметы могут быть как натуральными: растения, животные, камни, облака, так и искусственными, сделанными человеком. Естественные предметы Марселя Дюшана не интересовали, а вот предметы, сделанные людьми, стали объектом его пристального внимания. Они делаются исключительно для человека, для его пользы, удобства, удовольствия. У каждого предмета есть своя функция, ради которой он сделан. Вне своей функции он невозможен. Скажем, зачем нужны ботинки, в которых невозможно ходить? Или стул, на который нельзя сесть? Их просто выкинут. Так что реальна только функция предмета, предмет без функции нереален. Значит, если отнять у предмета его функцию, он станет ничем. Он никому ни для чего не будет нужен.

Но абсолютная бесполезность предмета как раз и открывает возможность посмотреть на него с эстетической точки зрения. Тем более что для этого есть безусловные основания. Ведь каждый искусственно изготовленный предмет должен выглядеть привлекательно, форма его должна быть красивой, иначе его просто не купят. Поэтому предмет, ставший бесполезным, может быть рассмотрен эстетически. Скажем, античные бытовые предметы, найденные в археологических раскопках, мы рассматриваем именно с эстетической точки зрения, совершенно не беспокоясь об их полезности. Стало быть, чтобы придать любому бытовому предмету эстетическую ценность, достаточно лишить его своей функции.

Как это сделать? Решение, как и все гениальное, оказалось удивительно простым. Если купить какой-нибудь бытовой предмет в соответствующем магазине, допустим, купить писсуар в магазине сантехники, перетащить в художественную галерею, где, как мы прекрасно знаем, выставляются и продаются только предметы искусства, и выставить там на обозрение и продажу, то он будет рассмотрен и оценен не как писсуар, ничем не отличающийся от тысячи таких же писсуаров, а как уникальный объект искусства. То, что Марсель Дюшан перевернул писсуар и назвал его «Фонтан», не имеет принципиального значения. Фактически он не тронул предмета, не оставил на нем ни малейшего следа краски и, лишь изменив среду его обитания, превратил его в произведение искусства.

Этот простейший жест изменил все искусство. Во-первых, он показал конец модернизма. Правда, модернизм еще долго агонизировал, но смертельный удар ему нанес именно писсуар Марселя Дюшана. Во-вторых, территория искусства чрезвычайно увеличилась. В нее включился целый мир вещей и предметов, прежде находившихся вне компетенции искусства. Наконец, оказалось, что предмет, чтобы попасть в эстетическое пространство, вовсе не обязан обладать индивидуальностью. Напротив, то, что он ничем не отличается от сотен тысяч таких же предметов, изготовленных тем же фабричным способом, ничуть не мешает ему стать объектом искусства.

Значит, сама тиражированность может быть объектом внимания, с чем потом и работали американские представители поп-арта, прежде всего Энди Уорхол и Рой Лихтенштейн. В связи с этим изменились эстетические критерии и эстетические требования. Если модернизм ценил больше всего артистический жест – «след руки художника», то теперь стала цениться механическая фабричная выработка. В самом деле, механически проведенная линия будет более прямой и точной, чем линия, проведенная рукой, а механически закрашенная плоскость будет покрыта краской более ровно, чем закрашенная кистью. Артистизм теперь выражает себя в самом жесте, демонстрирующем в качестве произведения искусства объект, никакого отношения к искусству не имеющий.

После того как Марсель Дюшан совершил революцию в искусстве, он отошел в тень. Он всерьез занимался шахматами, об искусстве вообще не хотел говорить и, казалось, вовсе от него отстранился. Дюшан умер в 1968 году, но после его смерти вдруг выяснилось, что последние 20 лет он в глубокой тайне делал одну чрезвычайно сложную, трудоемкую работу. Об этом знала только его жена, которая ему помогала. Эту работу Марсель Дюшан не сумел закончить. Но даже в таком неоконченном виде она кажется мне чрезвычайно значительной и ничуть не менее важной, чем его знаменитые ready-made. Да и сам факт, что Марсель Дюшан трудился над ней 20 лет, говорит о том, насколько эта работа была важна для него. Это та самая Etant donnes. Название у нее странное: Etant donnes: 1. La chute d’eau, 2. Le gaz d esclairade (по-русски приблизительно «Дано: 1. Водопад, 2. Газовое освещение»).

В Филадельфии, в музее, где эта работа представлена, она открывается нашему глазу не сразу, а как бы в два этапа. Вначале мы входим в небольшой музейный зал, где ничего нет. Только на противоположной стене вмонтирована в кирпичное обрамление запертая дверь. Дверь старая, деревянная, напоминающая скорее старинный портал, выглядит резким контрастом к новому, как бы отполированному пространству современного музея. Это, конечно, ready-made, но как он отличается от ready-made молодого Дюшана! Это совсем не те безличные стандартные предметы, которые изготовлялись на фабрике сотнями тысяч. Этот предмет подчеркнуто индивидуален. Он изготовлен руками и явно для конкретного помещения. Марсель Дюшан вывез эту дверь из какого-то испанского монастыря, и она несет на себе следы времени и человеческого труда.

Кажется, это все, что можно увидеть в той комнате. Вы внимательно осмотрели дверь, с некотором недоумением констатировали разницу между ней и прежними объектами… и вдруг вы замечаете, что в двери на уровне человеческого глаза имеются две дырочки, сквозь которые пробивается свет. Заинтересовавшись, вы заглядываете в эти дырки, как в бинокль, и вам неожиданно открывается совершенно другой мир – яркий, цветной, как в диснеевском фильме «Волшебник страны Оз» перед девочкой, занесенной ураганом в неведомую страну.

Неожиданное зрелище способно ошеломить зрителя, особенно знающего и привыкшего к прежним работам Марселя Дюшана. Перед нами (впервые у Дюшана!) настоящий пейзаж: трава, деревья, холмы, водопад, даже скалы, дальний лес, голубое небо с белыми облаками. Все это залито ярким светом, который, кажется, исходит сверху, даже как бы из-за пейзажа, хотя предметы не воспринимаются как силуэты против солнца. А на переднем плане, занимая его почти целиком, лежит на спине с раскинутыми ногами обнаженная женская фигура. Она держит в левой руке газовую лампу, чтобы освещать себя. Правда, практически лампа не столько освещает, сколько обозначает намерение осветить. Женщина лежит в траве, засыпанной осенними листьями, ее фигура расположена по диагонали в глубину пространства. Края вырезанных отверстий, в которые мы глядим, закрывают от нас ее голову, правую руку и ноги, раскрытые в нашу сторону, почти до колен. Надо сказать, что тело выглядит довольно странно: видно, что автор старался сделать его как можно натуральнее, и вместе с тем оно, и особенно его передний план, выглядит довольно условно. Видимо, в этом сказалась неоконченность этой дюшановской работы.

Женская поза шокирующая, что и говорить. По аналогии здесь можно вспомнить только Курбе с его «Обнаженной». Казалось бы, такая поза демонстрирует сексуальный характер авторского посыла, как многие считают, и даже видят сходство с пип-шоу, однако кроме позы в самом характере изображения женской фигуры совершенно не видно авторского интереса к сексуальности, в отличие от Курбе, для которого именно выражение женской сексуальности было и целью, и смыслом изображения. Так что поза имеет скорее провокационный характер. Вообще, провокация была любимым делом Дюшана, и кажется, ни одна из его работ не обходится без нее.

При всех условиях сексуальная сторона посыла Марселя Дюшана меня не интересует. Я буду рассматривать только пространственный характер этой работы. И думаю, что именно он чрезвычайно важен и заслуживает самого серьезного и пристального внимания. Женское тело – путь нашего глаза в пространство пейзажа. Он начинается с правой ноги фигуры, направленной прямо на нас, и кончается ее левой рукой, откинутой в сторону. Эта рука держит лампу, но на самом деле ее роль в том, чтобы направить наш взгляд в пространство пейзажа.

Я не сказал до сих пор, а надо бы, наверное, сказать с самого начала, что во всем этом пространстве, открывшемся нам за дверью, нет ничего изображенного на плоскости: трава, деревья, листья, камни, женское тело – все объемное, это муляжи, скульптуры, ничего нарисованного. Все это призвано произвести впечатление нетронутости автором. Он просто демонстрирует то, что и так было без него. Об этом говорит и само название работы – Etant donnes («Дано»). То есть перед нами, по существу, ready-made, но этот ready-made совершенно иной, чем прежние. Во-первых, он очень сложен, так как включает большое количество составляющих его готовых продуктов. Во-вторых, и это самое главное, за исключением газовой лампы здесь нет ни одного искусственного предмета, сделанного для человека. Этот ready-made целиком состоит из естественных, природных предметов.

Эти предметы тоже имеют свои природные функции, но только тут их не отнимешь. Как можно отнять функцию у солнца, у дерева или у волка? Тут, чтобы, не трогая, перетащить естественные предметы в пространство искусства, надо организовать естественные пространственные взаимоотношения между ними, иначе усилия автора будут очевидны и никакого ready-made не получится. Значит, пространство нужно построить, а предметы скомпоновать между собой. А это уже традиционное требование, предъявляемое классическим искусством, и Марсель Дюшан продемонстрировал великолепное решение этой задачи. И пейзаж, и положение фигуры в нем выглядят абсолютно естественно.

По-видимому, самым трудным было построить средний план – переход из дальнего плана в ближний. Если мы посмотрим вблизи на горизонтальную плоскость, на которой мы стоим, то мы увидим ее сверху и будем воспринимать ее как вертикаль, но по мере того, как наш взгляд будет по ней подниматься, она будет становиться все более горизонтальной и наконец, достигнув уровня нашего горизонта, станет абсолютной горизонталью. То же самое происходит с женским телом, лежащим на земле перед нами. Оно занимает весь передний план, и поэтому оно очень близко к нам, а мы смотрим на него сверху, но потом, удаляясь от нас, оно постепенно оказывается на уровне нашего зрения. И вот этот переход от вертикали к горизонтали очень важен, иначе не будет естественного единого движения пространства в глубину и оно развалится на две части – дальнюю и ближнюю. Дюшан сумел так естественно расположить тело в пространстве пейзажа, что даже не возникает подозрения, что тут была какая-то проблема.

Казалось бы, принимая во внимание ироничность, свойственную Дюшану, общая ситуация призвана вызвать ассоциацию с диорамой в каком-нибудь провинциальном музее природы, где на переднем плане чучело волка, а сзади пейзаж, написанный стиле trompe l’oeil (тромплей, обманка – технический прием в сфере искусства, направленный на создание иллюзии трехмерности изображения, но в действительности оно остается двухмерным. – Прим. ред.). Однако такой ассоциации не возникает, и дело не только в том, что это вовсе не диорама, потому что ничего нарисованного, кроме неба и облаков, здесь нет, и не только женская фигура, но и весь пейзаж состоит из объемных предметов. Важно, что сам характер пейзажа совсем не китчевый, как ни странно, он ассоциируется, скорее, с классическим искусством XV–XVI веков.

Автор монографии о Дюшане Янис Минк видит здесь некое обращение к пейзажу леонардовской Джоконды. Можно вспомнить «Венеру» Джорджоне, хотя там фигура расположена на фоне пейзажа, а здесь в самом пейзаже. Во всяком случае, связь с классическим искусством очевидна и знаменательна. В сущности, то, что мы видим за дверью, это картина земного рая, но входа туда нам нет, дверь закрыта. Нам даже видеть его не полагается, и мы не должны подглядывать, то есть делать нечто неподобающее, хотя специально для этого в двери просверлены дырки. Это такое разрешающее запрещение, любимое Дюшаном, абсурдная игра.

Так что такое Etant donnes, каков жанр этой работы, как его определить? Принято считать эту работу инсталляцией и ассамбляжем. Но тут необходимо разобраться как следует. Конструктивная основа Etant donnes – это непроходимая плоская граница, запертая дверь, по одну сторону которой находится зритель, а по другую – пространство земного рая. Но ведь это типичная конструкция картины: картинная плоскость, за ней глубокое пространство и фиксированное по отношению к картинной плоскости положение зрителя, смотрящего в щелку. То, что внутри пространство картины построено не на плоскости, а в материальном объеме, не представляет собой изменения характера общей конструкции. Пространственная конструкция остается той же, меняется только характер заполнения этой конструкции. Но это изменение не может иметь такого решающего значения, чтобы изменить жанр произведения и картина стала бы инсталляцией.

Наоборот, это изменение говорит об обогащении картины, о ее новых пространственных возможностях, прежде не использованных. Так что придется признать, что Etant donnes – картина. То есть Марсель Дюшан, начавший с разрушения картины, к концу жизни пришел к ее утверждению и, тем самым, ее необходимости. Но это уже не прежняя картина. Во-первых, в ней нет ничего общего с модернистской картиной. Дюшан сумел ее сконструировать из предметов естественной природы, создав ощущение их данности, нетронутости автором. Исключение составляет женская фигура, в которой из-за ее неоконченности видно авторское усилие сделать ее как можно натуральнее.

Во-вторых, по отношению к классической картине арсенал пространственных средств увеличился очень сильно. И наконец, что представляется мне особенно важным, чрезвычайно активизировался контакт со зрителем. В сущности, перед нами две картины, которые мы можем рассматривать только поочередно. Одна – образ нашего человеческого существования, другая – образ земного рая. Обе картины представляют из себя двухпространственную картину, смысл которой в том, что рая на земле быть не может. Мы не можем попасть туда, находясь в замкнутом пространстве нашего существования. Несоединенность рая и нашей жизни выражена чисто визуальными средствами. Найден визуальный образ настолько яркий, что он не нуждается ни в каких литературных подкормках и комментариях. То, что Марсель Дюшан в конце своего пути вернулся к картине и показал, каким пространственным потенциалом и какими мощными средствами визуального воздействия она обладает, переоценить невозможно. Я понимаю Etant donnes как завещание Марселя Дюшана. Эта работа еще недопонята и недооценена, но я уверен, что ей предстоит сыграть в развитии искусства XXI века не менее важную роль, чем та, которую его прежняя концепция, ready-made, сыграла в искусстве XX века.

«Картина и зрители»

Многие годы картина Александра Иванова «Явление Христа народу» вызывала у меня удивление и беспокойство, и я все никак не мог понять, в чем дело. Сейчас, мне кажется, я понимаю.

На первый взгляд она хорошо и очень академично сделана. Однако если между вами и этой картиной встает кто-то из публики, она вдруг совершенно преображается. Обычно зритель, закрывающий собой изображение, ужасно мешает. Но зрители, загородившие картину Иванова и вставшие перед нами, сами будто внезапно оказываются прямо в картине. И удивительная вещь: картина их принимает в себя! Разумеется, мы видим, что изображенные и реальные люди одеты по-разному, и таким образом временна́я дистанция сохраняется. Но персонажи картины и зрители становятся единой группой участников. Поэтому я попытался сконструировать пространство этой картины таким образом, чтобы современные зрители были в него втянуты, чтобы возникло единство между современным зрителем и персонажами картины Иванова, чтобы исчезла граница между ними, то есть исчезла бы граница между жизнью и искусством. И здесь я увидел возможности, которые едва ли были осмыслены самим Ивановым. Декларированы – да, но не использованы. И я попытался самостоятельно смоделировать пространство, где зрители войдут в картину и создадут еще один смысловой пласт.

Дело в том, что в картине Александра Иванова уже существует деление на картину и зрителей: картина – это идущий Христос, а группа людей на переднем плане – зрители, которым Иоанн Креститель прямо указывает, куда надо смотреть. Когда я помещаю в картину современных зрителей, они тут же становятся персонажами картины Иванова. А когда новые зрители приближаются к полотну, возникает еще одна ступенька, анфилада пространств, которая ставит под сомнение реальность границы между искусством и жизнью. Задача исчезновения границы, конечно, чисто концептуальная, но способ ее реализации тут традиционно реалистический. И в этом как раз и есть моя задача – связывать стили и эпохи.

Когда мне понадобился персонаж, который бы проводил реальных зрителей в пространство картины, я пошел и сфотографировал всех экскурсоводов в Третьяковской галерее. Абсолютно всех. И ничего у меня не выходило: женская фигура экскурсовода все время получалась какая-то литературная, пока наконец не наступило озарение: вот же она, живая, моя Наташа! Она же работала в музее в свое время, читала там лекции, могла и водить экскурсии – надо попробовать. И Наташа как будто бы сама очутилась в картине без всякого моего посредничества.

Из-за обернувшейся фигуры в пространстве картины Иванова происходит очень любопытная вещь – оно полностью преображается. Дело в том, что в оригинальной работе между Крестителем и Христом ведется диалог, там два главных героя, из-за чего картину даже называли «Иоанн Креститель». В моей интерпретации герой явно один. После появления моего «экскурсовода» Креститель и сам становится экскурсоводом – проводником в другой мир. Меняется и позиция Христа: усиливается его движение на нас, его фигура парит. Уже нельзя сказать, далеко ли он, близко ли, это неясно.

Еще один важный у Иванова момент – горизонт. На самом деле их два. Первый – горизонт Христа, и Иисус единственный, кто изображен выше этой линии; наравне только римский всадник, то есть персонификация Власти. Но есть и второй горизонт – толпы. Это значит, что смотрящие находятся принципиально на одном уровне. У Иванова этот разрыв непреодолим, передний план резко обрывается, и мы никогда не сможем проникнуть дальше. В моем трансформированном пространстве нет этого разрыва, зато возникает иерархия смысловых уровней.

Каждое следующее поколение декларирует свою непохожесть на предыдущие, всячески старается подчеркнуть свои отличия от всего, что было создано прежде. Но проходит время, и оказывается, что все новое так или иначе связано с традицией, а моя роль и состояла в том, чтобы это обнаруживать. Если раньше в моих работах я связывал конструктивизм 1920-х годов с русским реализмом XIX века, то при помощи «Явления» я старался соединить классическое искусство и концептуализм.

«Вперед»

Я убежден, что у картины есть неисчерпанные пространственные возможности. Раскрывать их, мне кажется, можно довольно долго, а может быть, и до бесконечности. В процессе многолетней работы я неоднократно пытался расширить границы восприятия картины и установить их в новом месте. Идея картины как пространства, в которое зритель может войти, меня всегда увлекала. Думаю, увлекала не только меня, и не только старых мастеров, но и писателей, и кинематографистов. Войти в изображаемый мир, быть непосредственным наблюдателем и «соучастником» представленных художником событий – самое большое счастье для зрителя, который, забыв о своем реальном существовании в момент соприкосновения с художественным произведением, оказывается в другом пространстве.

Мне пришла в голову мысль создать такую картину, в которую зритель может реально войти. Это будет, во‑первых, не инсталляция, потому что зритель будет рассматривать только поверхности представляемых предметов, то есть букв, безо всякой возможности пройти сквозь эти предметы. Но, несмотря на их организованность и стройность, это будет не скульптура, которую можно рассматривать со всех сторон. То есть перед зрителем останутся те самые препятствия жанра, которые неизбежны для картины. Так возникла работа «Вперед», которая, несмотря на то, что взяла «напрокат» средства, характерные для других жанров в изобразительном искусстве, остается все-таки картиной. Очутившись в замкнутом круге, очерченном четыре раза словом «вперед», состоящем из трехметровых букв, зритель видит красные поверхности этих букв. Прорваться сквозь них невозможно, точно так же, как если бы они были написаны на поверхности картины.

И сколько бы зритель ни вращался вокруг себя, он видит только плоскую поверхность и не может прорваться сквозь близко сомкнутые буквы. Эта безысходность раскрывает идею самой работы: сколько бы ни звучали призывы двигаться вперед, бесконечное движение по кругу превратит впереди идущего в того, кто становится последним.

Интересный казус произошел с макетом во время подготовки этого произведения. Одна из букв упала, и после этого решено было оставить ее в таком состоянии. Это еще выразительнее подчеркнуло бессмысленность подобных призывов и движений.

Работа была представлена на открытом пространстве в Лондоне перед музеем Тейт Модерн, и я был доволен тем, что она органично вписалась в лондонский пейзаж.

Мои друзья

Так уж получилось, что все мои друзья, кроме Всеволода Некрасова, были учениками Московской художественной школы. С ними я прошел по всей жизни. Самое поразительное, что нас связывала чаще не общность профессиональных взглядов, а просто человеческая дружба, и эта дружба помогала нам выжить в самых трудных ситуациях

Самым близким моим другом был Олег Васильев. В течение многих лет мы с ним виделись ежедневно, и не только потому, что вместе оформляли детские книжки, но и потому что наши мастерские были рядом, через стенку. У нас была удивительная общность взглядов, и каждый раз, если у кого-то из нас возникал вопрос в работе, мы могли прийти друг к другу и посоветоваться. Олег был не только замечательным живописцем, но и человеком удивительной доброты. Он остался работать в Нью-Йорке, а я уехал в Париж, но мы регулярно созванивались и обсуждали проблемы наших работ, новых выставок, художников-классиков и современных художников и, конечно же, все житейские проблемы.

С Юликом Вечерским мы сидели за одной партой и так много болтали, что нас рассадили. Его прозвали сарделькой, потому что он любил сладко поесть и очень рано растолстел. На его примере можно было еще раз убедиться, что толстые люди всегда добрые. Работал он в книжной графике и часто публиковал свои иллюстрации в журнале «Юность» в период расцвета этого издания в 1960–1980-е годы.

Николай Касаткин стал прекрасным живописцем, несмотря на то, что окончил графический факультет. Его поиски в живописи где-то соприкасались с тем, что было близко мне в моей работе, и я очень рад, что его последние выставки имели большой успех. Еще он был большим любителем русского песенного фольклора и часто, когда мы собирались вместе, брал в руки балалайку, играл на ней и пел.

Виктор Каневский, тоже художник-график, с которым дружба продолжается до сих пор. Я ему очень обязан за то, что еще в школе он заинтересовал меня античным искусством и искусством Италии, страстным поклонником которых был он сам.

В течение многих лет мы собирались, чтобы отпраздновать дни рождения каждого. Все знали, что это был «день открытых дверей». Правда, доставалось в первую очередь нашим женам, которые заранее должны были что-то закупить, чтобы организовать застолье. Для них это был своего рода бег с препятствиями, потому что в магазинах не просто не было изобилия, а не хватало даже необходимого. Но, как ни удивительно, наши жены справлялись с трудностями, и каждая демонстрировала невероятную изобретательность.

Да, жизнь свела меня с настоящими друзьями.

Напутствие

С самого раннего детства, примерно лет с шести, я знал, что должен стать художником, начал свой путь и сохранил верность призванию на всю жизнь. Я жил искусством, страдал, мучился. Не всегда получалось то, что я хотел выразить, когда рисовал. Я ошибался и падал, сбивался с пути, но упрямо выбирался на свою дорогу и прошел ее до конца, насколько мог, насколько хватило внутренних возможностей, способностей и сил.

Я желаю молодым художникам не идти на компромисс с модой и конъюнктурой, хотя понимаю, насколько трудно художнику, когда он вступает на дорогу искусства.

Что касается меня, то я нашел свое счастье не только в работе, определившей смысл моего существования, но и нашел свою любовь, которая поддерживает меня во всех перипетиях нашей жизни. Это моя жена Наташа, и я знаю, что мы едины и необходимы друг другу.

Благодарности

Книга не увидела бы свет без поддержки друзей и знакомых. Особая благодарность студентам Высшей школы экономики, среди которых Мария Абросимова, Ксения Васильева, Виктория Власова, Михаил Дорогов, Елизавета Жаркова, Илья Калашников, Анастасия Колчина, Мадина Мохаммад, Ульяна Тамарина, Юлия Чернышева, Элина Чинкина.

Я благодарен всем, кто предоставил ценные материалы, способствующие созданию книги: Галине Алексенко, Елене Бабенко, Наталье Барсановой, Роману Баянд-Ломсадзе, Виктории Беляевой, Арине Бугорской, Анжелике Бурмистровой-Савинковой, Василию Вакуленко, Пьеру-Анри Жако, Георгию Кончеву, Дарье Кондратьевой, Татьяне и Юрию Коваленко, Денису Куделину, Ксении Муратовой, Светлане Новинской, Лидии Ошеверовой, Ольге Погасовой, Ольге и Сергею Поповым, Елене Пенской, Татьяне Пинской, Галине Светличной, Юрию Трескову, Марине Рыклиной, Антону Федосееву, Екатерине Шумской.

Друзья, коллеги, современники Эрика Булатова рассказывают о нем

Он не вписывается ни в какие рамки

Впервые я увидела работы Эрика Булатова в 1994 году на персональной выставке в галерее Phillis Kind в Нью-Йорке. До этого встречала воспроизведения картин художника только в книгах. Я была на стажировке в Музее Соломона Гуггенхайма и каждую субботу ходила по главным галереям Нью-Йорка. Тогда район Сохо был центром художественной жизни всего мира, сейчас, увы, это уже не так. В тот момент мне не удалось встретиться с самим Булатовым: я познакомилась с ним в 2006 году на его персональной выставке в Третьяковке. Это была потрясающая экспозиция: организатором стал фонд культуры «Екатерина» Екатерины и Владимира Семенихиных – они собрали лучшие работы Булатова со всего мира. Подлинным куратором выступал сам Эрик Булатов, хотя это не было, естественно, обозначено в каталоге.

Выставка стала для меня открытием и откровением – только тогда я поняла масштаб и глубину творчества этого удивительного человека. И потом, когда ты видишь в пространстве главного зала Крымского Вала, где проходили ранее только экспозиции важнейших мастеров отечественного искусства, первую выставку живого художника – это невероятно. Второй подобной выставкой стала ретроспектива Ильи Кабакова, которую мы организовывали в 2018 году, когда я была директором Третьяковки.

Эрик Булатов – редчайший пример художника, который, получив возможность создать выставку в главном музее русского искусства, смог точно и безукоризненно выбрать 100 своих главных работ, не поддаваясь соблазну показать больше. Организаторам выставки удалось невероятное – получить произведения Булатова из крупнейших европейских музеев, частных американских коллекций, из собраний отечественных коллекционеров, редко расстающихся с работами художника. Проще было получить вещи из Лувра. Эрик набросал план архитектурной концепции выставки. Экспозицию в Третьяковской галерее тоже разработал он сам, снабдив подробными экспликациями.

Структура выставки не имела четкого деления по залам; многие работы стали связующими звеньями между разными периодами и темами. Ты выходил из зала с понимаем того, что тебе посчастливилось познакомиться с творчеством величайшего художника. Об этом писал в своей вступительной статье и Андрей Ерофеев, я была с ним полностью согласна. Моя дочь Александра, координатор проекта, работавшая в тот момент арт-директором фонда культуры «Екатерина» и очень точно подмечавшая особенности характера людей, была под сильнейшим впечатлением не только от искусства, но и от самой личности Булатова. Именно она, еще до моего знакомства с Эриком, сказала о нем, что это человек ангелического свойства.

Я познакомилась с Булатовым в день открытия. На выставке в Третьяковке были представлены работы из собраний крупнейших владельцев произведений художника: американца Джона Стюарта (у него на тот момент находилось семь важнейших картин), Вячеслава Кантора (из этого собрания удалось получить шесть принципиальных полотен) и Дины Верни (она поддержала художника в период его жизни во Франции и обладала большой коллекцией его работ). Джон Стюарт, переговоры с которым были особенно сложными, и два сына Дины Верни приехали на открытие выставки.

На следующий день после успешнейшего вернисажа Эрик организовал в своей мастерской на Чистых Прудах дневную встречу для друзей-художников и всех, кого захотел увидеть. Как мама Александры Харитоновой, была приглашена и я. Удивительно было наблюдать, как кое-кто из московских коллег Эрика не мог скрыть чувство зависти. Тем более поразительным было то, что он сам не замечал этого – или просто не хотел обращать внимания. Этот день считаю одним из самых счастливых, и с тех пор поддерживаю отношения с Эриком Владимировичем и с Наташей, его женой.

Мне импонировали ранние работы Булатова, но я не очень понимала его более поздние вещи. На юбилейной выставке в Манеже в 2014 году я увидела картину «Амбар в Нормандии» (2011) и получила, что называется, удар под дых. Я поняла: это главное, что сделано Эриком в третьем тысячелетии. Булатов мог бы эксплуатировать то, что нашел в 1980-е годы, до бесконечности, но он художник, который развивается сообразно времени, становится глубже, ему открываются подлинные истины. В последних работах он достигает таких высот метафизики, простоты и глубины одновременно, что понимаешь – небожитель есть небожитель.

Еще до прихода в Третьяковку я загорелась идеей сделать так, чтобы картина «Амбар в Нормандии» оказалась в российском музейном собрании. В 2014 году в Третьяковской галерее было всего пять картин Булатова. В любом крупнейшем музее мира (в центре Помпиду, например) работ Эрика гораздо больше, чем у нас. Мне не удалось тогда это осуществить, и картина до сих пор находится у Эрика с Наташей. Когда благотворительный фонд Владимира Потанина выдвинул инициативу формирования коллекции современного русского искусства и передачи ее центру Помпиду, ко мне начали обращаться с вопросом: «Вам не жалко, что эти произведения передают в Париж, а не Третьяковке?» Я отвечала: «Русское искусство плохо знают в мире. За исключением музеев, специализирующихся на XX веке, – таких, как Музей современного искусства в Нью-Йорке, центр Помпиду в Париже, Stedelijk Museum в Амстердаме. Поэтому просветительская и популяризаторская деятельность этих институций абсолютно необходима для дальнейшего развития в мире правильного отношения к современному отечественному искусству».

Еще одна картина, к которой прикипело мое сердце, – это «Дверь» (2009), и я счастлива, что ее удалось показать в 2024 году в Москве на выставке «Квадрат и пространство» в ГЭС-2. Когда фонд Потанина обратился к нам с пожеланием приобрести для Третьяковской галереи одно из полотен Булатова, художник предложил работу «Картина и зрители». На ней изображены залы Третьяковки и две экскурсии перед «Явлением Христа народу» Александра Иванова. Мы были счастливы получить эту работу в дар. Передал ее в мой день рождения лично Владимир Потанин. Мы организовали презентацию картины в зале Иванова, Булатов специально ради этого приехал в Москву. Я помню слезы на его глазах – это был момент истины. Думаю, что те, кто присутствовал тогда в зале, не забудут этого никогда. Позднее мы сделали эту картину последним произведением, которым завершается постоянная экспозиция XX века в Третьяковке на Крымском Валу.

В 2019 году издательство Scala предложило мне сделать книгу для международного проекта «Выбор директора». В рамках изданий серии директоров крупнейших музеев просят выбрать 37 знаковых произведений и сопроводить текстом не более страницы маленького формата. Моя книга начинается с картины Александра Иванова, а заканчивается как раз работой Булатова. В мае 2023-го в издательстве АСТ у меня вышла книга «Шедевры Третьяковки. Личный взгляд», которая основана на фильмах «Третьяковка с Сергеем Шнуровым», «Третьяковка с Константином Хабенским» и на подкастах, сделанных совместно с порталом Arzamas. У нас в Третьяковке была подготовлена серия фильмов «Художник говорит»: мы сняли замечательный выпуск с Эриком Булатовым, который нон-стоп идет в гостиной Arzamas – зале № 18 на Крымском Валу. Там можно присесть, полистать книги и каталоги, в том числе и посвященные Булатову, зайти в интернет и посмотреть один из шести фильмов этой серии. Кстати, сам Булатов пишет блестяще, прекрасно формулирует трудно оформляемую в слова суть своих произведений. Когда мы готовили подкаст для Arzamas и я позвонила ему, меня поразило, что главное для него в «Картине и зрителях» (2011) – это реализм. Кто-то причисляет Булатова к соц-арту, но он не вписывается ни в какие рамки. Он – сам по себе, как любой великий художник.

Большим счастьем было вместе с дочерью побывать летом 2023 года у них дома в Париже, посмотреть новые работы, посидеть за столом, поговорить. Мне удалось даже взять у него интервью для книги об официальном и неофициальном искусстве 1960–1980-х годов. Уже давно разговор об этом времени нуждается в изменении фокуса, разработке более точного инструментария, отказе от расхожих мнений и снобизма. Гелий Коржев, Виктор Попков, Таир Салахов – речь в этой книге пойдет в том числе о них, как и о художниках, принадлежавших к неофициальному искусству. Я взяла тогда интервью у Игоря Шелковского, Михаила Шемякина, взгляд на эту эпоху из нашего дня крайне интересен.

Когда Эрик начинает говорить, его голос становится сильным, мощным, эмоциональным. Глаза горят. Хотя понятно, что годы берут свое. И тем не менее полотна Булатова, как и прежде, полностью рукотворны – от начала до конца. Ты понимаешь это, когда сам переставляешь картины в его мастерской, стараясь не оставить следов на бархатной черноте фона. То, что Эрик Булатов продолжает работать, невероятно радует. Он все время ищет новые пути. Булатов видит каждое явление во множестве граней и оттенков, он – над битвами, интригами, конкуренцией. Без явного намека на сиюминутную злободневность художник выражает все драмы и трагедии сегодняшнего времени.

Зельфира ТРЕГУЛОВА,

искусствовед, куратор международных музейных выставочных проектов

Небо Булатова дает надежду

Летом 2020 года мы сидели с приехавшими в пандемическую притихшую Москву Булатовыми – Эриком Владимировичем и его рыжеволосой женой Наташей. Это было жаркое московское лето. И мы, забыв ненадолго о пандемии, решили помечтать о приближающемся 2023-м. Впереди сияла дата – 90-летие художника. Передо мной сидел худощавый, подвижный, с блестящими глазами и живой реакцией человек. Глядя на него, трудно было предположить, что 90-летие рядом. Нами был принят казавшийся отличным план. Решили, что идеальным было бы сделать две выставки – в Москве и в Петербурге. И в том, и в другом случае в Манежах. Оттуда же, с колоннады Пушкинского, позвонили в питерский Манеж и сразу договорились о встрече с Булатовыми и обсуждении подробностей выставки.

Эрик Владимирович мечтал показать работы последних 20 лет. Именно они были интересны и важны для него в этот момент. Другие работы. Их не видел русский зритель, восторженно воспринявший ретроспективную выставку в Третьяковской галерее. Я тоже отлично ее помню, ощущение какого-то разряженного пространства, озоновой насыщенности, глубокого вдоха. Булатовские облака снились мне в эту ночь.

Так случилось, что время не позволило осуществиться задуманному (верю, что это впереди). Но забыть про день рождения Булатова было невозможно, да и несправедливо. Вместе с Нижегородским Государственным художественным музеем мы решили сделать выставку Эрика Владимировича, собрав важные для понимания его художественного языка работы, находящиеся в России. К моему удивлению и разочарованию, оказалось, что в наших музеях их ничтожно мало, что главные вещи в частных коллекциях, что многие важнейшие работы, увы, не в России. И обстоятельства жизни не позволяют их привезти в нужный момент. Спасибо коллекционерам! Спасибо каждому из них! Выставка состоялась. И я опять почувствовала, как озон наполняет пространство, как оно расширяется, и я вхожу в картину, за порогом которой свет, небо и парящие облака.

А летом 2024-го я оказалась в ГЭС-2 на выставке «Квадрат и пространство». Там, находясь среди множества замечательных работ, поняла, что только две из них соразмерны моему ощущению сегодняшнего момента. Одной из них была «Дверь» Булатова. Узкую щель, через которую пробивалась узкая полоска света, хотелось расширить. За ней было бесконечное булатовское небо, дающее надежду.

Марина ЛОШАК,

главный куратор музея «Полторы комнаты»

Эрик Булатов в Выксе

Однажды во время подготовки «Выкса-фестиваля» в 2020 году мы обсуждали создание мурала на одной из заводских стен, и я говорю нашему куратору Федору Павлову-Андреевичу: «Знаешь, хотелось бы чего-то очень емкого и монументального по смыслу, такого, чтобы осталось, а не быстро надоело». Ведь даже короткие фразы Булатова, которые мы видим на его работах, или отдельные слова цепляют настолько, что ты невольно возвращаешься к его картинам многократно, пытаясь разглядеть новые детали.

В одном интервью Ирина Антонова (директор Государственного Музея изобразительных искусств имени Пушкина (1961–2013), президент музея (2013–2020)) объяснила, как любит классическое искусство: «Я могу подходить бесконечно к одному и тому же полотну Рубенса и каждый раз находить для себя новое, интересное для моего изучения». Удивительно, в работах Эрика на первый взгляд меньше деталей, но иногда одно слово на картине притягивает к себе так, что ты вновь и вновь возвращаешься к ней, ищешь нюансы и переосмысливаешь. Его работы заставляют думать. При этом еще и эстетическая сторона для меня лично важна, поэтому ты получаешь удовольствие от хорошей живописи и от смыслов, в эту живопись вложенных. Это важно.

Вот тогда и появилась идея пригласить Эрика Булатова сделать огромный мурал на стене завода. Также у нас есть музей в Выксе, где выставлены две его работы. В 2021 году Эрик и Наташа Булатовы были у нас дома, и нам было очень интересно принять их, ведь дом – это немножко другая обстановка, неформальная, другое, более близкое общение, не такое официальное.

За несколько встреч я отметила удивительное свойство Эрика: когда обращаешься лично к нему, задаешь какой-то вопрос, у него сразу загораются глаза как огоньки, появляется улыбка, как у Джоконды – таинственная, ускользающая, загадочная – вот она есть, и ее нет. Но улыбка его вполне осязаемая, в ней ответная реакция, подтверждающая неподдельный интерес к тебе как собеседнику, к вопросу, что ты задал.

И когда начинаешь с ним разговаривать о людях, Эрик расплывается в широкой улыбке. И ты понимаешь, насколько ему люди интересны, независимо от того, кто ты и что собой представляешь, каковы твои достижения в жизни. Это особенно редкое качество в наше время. Такой интерес, мне кажется, возможен только тогда, когда ты проникнут глубокой любовью к людям. И вот это свойство в Эрике уникальное.

Во время обеда было интересно наблюдать, как Эрик чутко отмечает и различает самые разные тонкие вкусы, и ему как художнику это интересно, как будто он сам смешивает на палитре разные цвета, чтобы получить только ему ведомый оттенок цвета, а здесь он ценит мастерство шеф-повара, мастерски работающего со вкусовыми оттенками. Вот так внимательно и тонко он всматривается в людей, находит нюансы всей вкусовой и цветовой гаммы… И как многогранный человек, он и во всем, что его окружает, видит эту многогранность и стремится перенести ее на полотно со всеми оттенками и нюансами. Поразила в Эрике Булатове жажда жизни, любопытство, интерес ко всему, что его окружает, готовность к переменам, эксперименту, дающему ему новый опыт и новые переживания. Все эти редкие качества сохранились у Эрика Булатова и в девяносто лет. В этом возрасте не потерять вкус к жизни (опять возвращаемся к вкусам), открытость, активность узнавания – тоже редкий дар.

Работы Эрика Владимировича из нашей коллекции были выставлены в музее в Выксе, и теперь, после его визита, сотрудники компании с особым трепетом приходят смотреть на его работы, с теплом вспоминают его пребывание в их городе. Картина «Между светом и пламенем», созданная после посещения завода в Выксе, выставлена в местном музее. Для самих выксунцев это тоже значимое событие, потому что художник такого масштаба приехал в небольшой региональный город, скорее известный с промышленной точки зрения. Художник оставил память об этом городе через свою работу.

Ирина СЕДЫХ,

председатель попечительского совета фонда «ОМК-Участие», меценат, коллекционер

«Нет никакого быта…»

В 2006 году Третьяковская галерея устроила грандиозную персональную выставку Эрика Булатова, представив его творческий путь за сорок лет. Меня привлек плакат, для которого выбрали картину «Иду». Синее небо и облака – и это слово «Иду». Оно получилось больше, чем слово, и вобрало ясность и одновременно многозначность смыслов, что оказалось очень близко моему ощущению жизни. Такая концентрация мгновенно вызвала желание увидеть все работы этого художника. Я провела на выставке несколько часов. Внимательно рассматривать хотелось каждую работу: «Иду», «Живу – вижу», «ХХ век», «СЛАВА КПСС», «Горизонт», «Тучи растут»… Что перечислять – все они врезаются в память и в сердце навсегда. Я тогда еще не читала книг Булатова, и ощущение цвета, плоскости и перспективы без всякой теоретической базы действовало на мои рецепторы.

Думаю, каждый рожденный в СССР сразу схватывает это ощущение времени и давящей, искусственной, парадной, одномерной идеологии. Но в этих работах художник вел диалог с мирозданием и ощущалась такая художественная сила, что, в отличие от многих случаев концептуального искусства современников и сверстников Булатова, никаких комментариев не требовалось. В этих работах содержалось сильнейшее эмоциональное воздействие.

Совершенно неожиданным открытием стал для меня финал экспозиции – книжные иллюстрации Эрика Булатова к сказкам Перро, на которых я выросла и обожала с детства именно в этом издании листать дома у бабушки Бебы на Таврической улице. Оказалось, художника Булатова я любила давно, но этого не знала.

Моя счастливая судьба – журналист Татьяна Пинская – подарила мне возможность личного общения с Эриком Владимировичем и его женой Наташей. С первых дней знакомства для меня они составили одно целое, их союз неразделим. Первый раз мы пришли в относительно небольшую мастерскую художника в Париже и там увидели удивительные работы, сделанные в Италии. Золото Флоренции и рыжие Наташины волосы теперь навсегда для меня связаны в работах Булатова каким-то неизъяснимым общим светом.

Мы встречались и в Москве. Я не чувствую себя вправе писать о бытовой стороне жизни Эрика Владимировича. У него есть друзья и близкие ему люди, кто знает его дольше и ближе. Но за те несколько встреч у меня сложилось впечатление, что, впрочем, никакого быта и нет – Эрик Булатов представляется мне аскетом. Скромность, сдержанность, прямота, искренность – это его природа. И такие качества я вижу в его работах – детских иллюстрациях, пастелях, станковой живописи.

В Екатеринбурге в Ельцин-центре экспозиция на последнем этаже заканчивается масштабным полотном Булатова «Свобода». В обратной перспективе от нас в синеву небес сквозь облака уходят белые буквы. Они поднимают меня к той свободе, которая дана каждому из нас – оставаться человеком и любить мир. Таким я вижу в жизни и творчестве художника Эрика Булатова.

Катерина НОВИКОВА,

кандидат искусствоведения

Великий художник и человек с большой буквы

Впервые я вживую увидел работы Эрика Булатова в Московском доме художника на Кузнецком Мосту. Больше всего мне тогда запомнился фонтан «Дружба народов» – он просто поразил меня. Тогда же возникло большое желание познакомиться с Эриком. Но долгое время не получалось. Окружение у меня в основном было поэтическое: Лева Рубинштейн, Тимур Кибиров, Миша Айзенберг и другие. В мастерской Эрика Булатова и Олега Васильева устраивались, я слышал, литературные встречи, в основном поэтические чтения, но меня не звали. Мы собирались своей компанией у Миши Айзенберга на кухне. Там как-то возникала тема литературных встреч в мастерской Эрика Булатова и Олега Васильева, но Миша всегда очень трепетно относился ко всяким новым контактам и почему-то считал, что я еще не дорос до этих встреч. Один раз, когда мы уже расходились, зашел разговор с Мишей Шейнкером об очередной встрече в мастерской, и я спросил, нельзя ли мне туда сходить? Миша Шейнкер охотно меня пригласил. Таким образом я туда и попал.

Эрику меня представлял Сева Некрасов, которому нравилась моя живопись, он увидел ее на Малой Грузинской в подвале. Вот так мы познакомились. Эрик показал свои работы, они произвели на меня очень сильное впечатление. Я почувствовал родственную душу. После этого мы начали общаться и довольно быстро сошлись. Где-то в 1984 году я пригласил Эрика и Олега к себе, чтобы они посмотрели мои работы. Они приехали целой командой. Я показал работы – как раз года за два до этого я начал проект типа «Москва и москвичи». Некоторые существенные моменты моих работ резонировали с тем, что Эрик делал. Ему тоже так показалось, и мы сдружились. Эрик был очень открытым, человеком широкой души, чем отличался от многих других художников. Например, когда начали нелегально вывозить живопись андеграунда в США, он порекомендовал Гале Мэйн, которая этим занималась, посмотреть мои работы. Она их отсняла, показала в США (Нортону Доджу) и тоже начала их вывозить.

Эрик – прекрасный рассказчик. Он охотно говорил об искусстве, в частности о своих работах. Мне это было очень интересно. Для него огромное значение имело пространство картины, о котором он много рассуждал. И это было близко моему ощущению, я тоже со своим бэкграундом архитектора создавал картины через призму архитектурного восприятия, а архитектура – это работа с пространством. А еще я завидовал Эрику – тому, что он всегда был уверен в том, что делает. У меня нащупывание своего пути было сопряжено с постоянными сомнениями. Уверенность Эрика была для меня недостижимым идеалом.

На всех этапах нашего общения, да и вообще всегда, Эрик оставался самим собой. Этим он мне очень симпатичен. Он никогда, в отличие опять же от многих других художников, из себя никого не строил. Когда мы были вместе в первый раз в Нью-Йорке, нас попросили спеть, и мы пели русские песни, и Эрик делал это великолепно. Он единственный из живущих художников, которого я безусловно считаю великим.

Эрик – большая и цельная личность. И все его творчество выстраивается в единый творческий путь. Он рефлексирует и превращает в живопись свои ощущения; очень живо, эмоционально и открыто переживает ту реальность, которая вокруг него. Его отношение к СССР известно, а в Нью-Йорке у него возникло воодушевление. Город увлек его уникальным пространством, и он начал делать вроде бы другие вещи, но на самом деле это стало продолжением его пространственных рефлексий. Эрик – художник одновременно глубоко думающий, рефлексирующий, и тонко, непосредственно чувствующий. Эрик числился и концептуалистом, и соц-артистом, но на самом деле всегда был самим собой, не подстраивался ни под что.

В США я быстро понял, что там ситуация иная, чем была в СССР, где существовало две культуры: официальная и андеграундная, каждая со своими ценностями и иерархиями. А в США на всех была единая пирамида успеха. Если ты вне ее, то ты никто. Художники вынуждены играть в какие-то игры, чтобы их заметили. Я навсегда запомнил разговор с Маргаритой Тупицыной (искусствовед, куратор, историк русского авангарда и конструктивизма. – Прим. ред.). Когда меня в Москве уже нечаянно открыли американцы, она мне по телефону объяснила, что стыдно и непрофессионально «работать в стол», как мы делали в андеграунде. Любой начинающий художник должен изначально прикидывать галереи, в которых хочет выставляться, и делать такие работы, чтобы привлечь внимание нужных галеристов. Объяснила как аксиому, непреложную истину. И в Америке я действительно понял, что так все там и строится, но Эрик в эти игры не играл и стоял на своем.

Когда жизнь сложилась так, что он осел в Париже, то, конечно, стал Эриком французским. У него появились соответствующие темы и работы. Но для меня это все так же интересно и естественно – это то, чем он теперь живет. К Эрику нельзя применить претензии конъюнктурного порядка. У меня в 2019 году была ретроспектива в Третьяковке, и параллельно там же проходила выставка Репина, огромная, самая большая в истории. Я пришел в ужас, когда меня и моего любимого русского художника столкнули вот так лбами. Я переживал, пока не попал на выставку Репина. Посмотрел ее и успокоился. У Репина при всех его прекрасных работах и подлинных шедеврах было довольно много конъюнктуры. Ради денег и успеха он делал какие-то вещи, которые гению делать не пристало. Я очень Эрика люблю и ценю за то, что он никогда ничем таким не занимался. Из его творческих устремлений прорастало постоянно что-то новое, но всегда очень органичное.

Мы были близки еще в том, когда его и моя живопись соотносились с соцреализмом. И в случае Эрика, и в моем не было никаких формальных причин придраться. Мы ходили по той грани, где разница между искусством разрешенным, заказным и абсолютно свободным ощущается чисто эмоционально.

Эрик всегда был доброжелателен ко мне. Моя живопись была ему в целом близка и интересна, но смотрел он на нее под своим углом зрения, оценивал в своей системе координат. Иногда меня это немного задевало, но всегда было очень интересно, неожиданно и часто продуктивно. Критики с его стороны я не помню, тем более что чисто стилистически он был, в отличие от многих других художников, очень аккуратен. Для меня Эрик личность безупречных качеств – великий художник и человек с большой буквы.

Семен ФАЙБИСОВИЧ,

художник

Джентльмен во всем

Слышал об Эрике Булатове с 1972–1973 годов, если не раньше. Слышал, потому что были общие знакомые. Из их круга я уже был знаком к тому времени с Пивоваровым и Янкилевским, поэтому фамилия Булатова фигурировала все время. До поры до времени какие-то работы я знал только в пересказах, это тоже особый жанр – пересказ чужих работ, которые ты не видел, но примерно их себе представляешь. В таком формате многие из них были на грани анекдота вроде: «Такая картина: голубое небо, красными большими буквами написано “Слава КПСС”». Я говорю: «Ну да! Это забавно, смешно!» Мне еще говорили, что по жанру эти работы были плакатами, но по исполнению – живописью. Это был очень важный такой жанровый прорыв.

Когда я увидел картины Эрика, поразился масштабу. Это были большие работы, что очень важно. На картинах такого формата должно было быть изображено не меньше, чем «Явление Христа народу», а там «Слава КПСС». Самая важная для меня работа – «Иду». Это сочетание масштаба и, казалось бы, анекдотичности самого сюжета сильно действует.

О нем говорили очень почтительно, с придыханием. Даже показывали, когда мы с кем-нибудь гуляли по Чистым Прудам, окошко чердака. Тут, говорили, мастерская Эрика и Олега. Потом в 1977 или 1978 году я познакомился с нашим общим другом Всеволодом Некрасовым, а он в те годы, в отличие от более поздних, любил всех со всеми знакомить. Я даже думаю, это был примерно 1976 год, Сева меня привел к Эрику. Он пропагандировал мои тексты в те годы очень трогательно: дал их почитать Кабакову, Чуйкову, еще кому-то, и Эрику с Олегом в том числе. В какой-то момент он меня в эту мастерскую привел и нас познакомил. Это было для меня совершенно замечательное событие.

Сева меня туда привел, что-то заставил почитать, хозяева мастерской как-то так радостно ржали, и им все понравилось. Почему-то было принято в качестве одобрения смеяться. Они меня читали уже, но слышали впервые. Кстати, может быть, даже именно Сева заставил меня тогда читать мои первые концептуалистские тексты, про которые я думал, что их нельзя читать вслух. Я считал, что их нужно рассматривать, что это в большей степени визуальный объект, чем аудиальный. Когда мы пришли, Сева говорит: «Почитай!» (а мы очень быстро на «ты» перешли), я говорю: «Разве это можно читать?», – а он: «Да попробуй!». Я почитал, и вот все с таким радостным ржанием выражали свое одобрение, а потом что-то говорили, я уж не помню что, но что-то приятное.

Я тоже сразу полюбил работы Эрика, а Олега, надо сказать, чуть-чуть позже, потому что он был человеком очень скромным, и вел себя скромно, и был слегка заслонен, конечно, своим ярким другом Булатовым. Олега я оценил – и причем очень высоко – чуть позже. А в то время: «Ну, Олег, да, хороший, но Эрик – гений, а Олег хороший», – потом мне стало казаться, что Олег тоже гений. Вот так мы и стали общаться, регулярно встречаться, я стал к ним приводить своих друзей поэтических, по-моему, я же и познакомил Эрика с художником Файбисовичем, с которым они потом тоже сдружились.

Это была удобная локация, потому что все жили тесно, а тут много пространства, так еще и в центре города. Эрик так любил Севу и поэзию вообще, что всегда откликался на эти Севины призывы и устраивал поэтические вечера. Я пару раз там сольно выступал. Хорошо там было всегда, содержательно, запоминательно.

Посещения Эрика происходили так: он звонил в какой-то момент, допустим в среду, и говорил: «Что ты делаешь в пятницу вечером?» Я говорю: «Не знаю пока, а что?» – «А я закончил работу. Хочу тебя и еще нескольких друзей-приятелей позвать, посмотреть новую работу, а потом посидеть».

Это было такое счастье для меня невероятное, потому что посещение мастерских: кабаковской, булатовской, – и к Вите Пивоварову в подвал мы ходили – это в то время было просто как попасть в оазис, потому что окружающая нас советская унылая жизнь казалась настолько беспросветной, что мастерские были таким окном в настоящий мир. Мастерская Булатова и Васильева была одной из таких отдушин. Каждый что-нибудь приносил: кто выпивку, кто пирожные, смотрели новую работу, заодно старые; потом все садились за стол и разговаривали, очень содержательно, бесконечно дружественно.

Слово – очень важный аспект жизни Эрика Булатова. Я знал многих художников, но вся эта компания (Булатов, Васильев, Илья Кабаков, Витя Пивоваров) меня привлекала своей связью со словом. Это были люди не только с мощным литературным вкусом, но и с литературным даром: они все очень хорошо писали и продолжают писать. У меня есть несколько книг Пивоварова – это просто здорово, Кабаков блестяще знал литературу, Эрик – превосходный рассказчик, автор статей, манифестов.

Мне всегда казался главным в искусстве любой элемент синтеза, когда и поэт немножко художник, и художник немножко литератор. На мой взгляд, современное искусство вообще не имеет межвидовых и межжанровых границ в принципе, потому что через искусство художник репрезентирует собственную личность, собственную персону. Эрик, конечно, всегда очень органичен в этом смысле.

Мы и сформировались как авторы и как личности в процессе такого бесконечного разговора. Я бы сформулировал так: важнейшим из искусств является искусство общения. Мы все время разговаривали, потому что существовали в андеграунде, в неофициальной ситуации. В нашей среде до поры до времени не было таких институций, как критика, анализ, искусствознание – приходилось самим все это делать, самим теоретизировать. Такое перекрестное опыление было взаимным, потому что очень важным элементом жизни оставалось общение.

Наши многолетние семинары Эрик посещал постоянно. В первую очередь его интересовал ближайший друг Всеволод Некрасов. Рискну предположить, что я его тоже интересовал, потому что на мои вечера он тоже всегда приходил, всегда что-нибудь говорил неожиданное и лестное для меня. Даже сам его приход был лестным, все-таки это были выдающиеся старшие товарищи.

Так жаль, что на семинарах никто ничего не записывал, не осталось архива. Это было драгоценное общение, но я не могу ничего вспомнить, кроме ощущения. Наши разговоры были не столько творческим анализом, сколько попыткой сформулировать то, что мы друг к другу хорошо относимся. Не помню на этих семинарах не только резкой, но и осторожной критики в адрес друг друга. Это, может, было плохо, но, видимо, в то время необходимо, потому что мы жили в таком враждебном окружении, что ходили друг к другу за дружественными словами и поддержкой.

Эрик рассказывал смешные истории из времен юности, Суриковского института. Они же учились вместе: Олег, он, Илья Кабаков – все были с одного курса. Самые страшные годы – середина 1950-х годов. Ужас в изобразительном искусстве, когда художников преследовали за любой шаг влево – шаг вправо. Интересно, что из этого курса выросло несколько радикальнейших наших авангардистов, потому что их учили чему-то другому. Эрик как художник отличался тем, что был по-настоящему мастеровитым рисовальщиком, живописцем, он все хорошо делал. Я помню, он не то чтобы жаловался, но рассказывал с полусмехом, с полудосадой о том, как к нему в мастерскую пришли давние коллеги, с которыми он еще в юности что-то начинал. Они были правоверные живописцы, такие сезаннисты. Когда увидели его «Брежнева», «Славу КПСС», «Добро пожаловать», были в полном недоумении и расстройстве чувств, спрашивали: «Эрик, на что ж ты тратишь свой дар мастера?»

По заказам детских издательств Булатов работал вместе с Олегом Васильевым. У Эрика получился особый почерк, совсем не похожий на почерк его взрослых работ, в отличие от Ильи Кабакова, узнаваемого во взрослых работах как детский художник и наоборот. Почерк «взрослых» работ Эрика и Олега был не особо узнаваем в «детских». Насколько я знаю из наших с ними разговоров, этот род занятий они не любили, он их тяготил, они им занимались, потому что нужно было деньги зарабатывать, семьи кормить.

Помню один эпизод: зашел к ним просто так и увидел их вдвоем, голых по пояс, потому что была жара, и жутко чем-то недовольных, раздраженных. Говорю: «Я, наверное, некстати», – они отвечают: «Ладно уж, раз пришел, давай мы чаю попьем и потом продолжим работу». У них приближался срок сдачи, а они постоянно все делали в последний момент. Эрик сказал: «С одной стороны, я понимаю, надо делать, это наша работа, нам за это платят, но мой внутренний Эрик Булатов все равно не может понять, почему именно сейчас, именно на этом листе я должен рисовать зайца!» Тем не менее они рисовали своих зайцев…

С другой стороны, если совсем через силу, то не получались бы такие хорошие иллюстрации, они все равно вкладывались, это было заметно. Илья Кабаков работал по-другому: легко, по ощущению тяп-ляп, очень быстро, но тоже очень здорово. Пивоваров – тот и вовсе был выдающимся детским иллюстратором.

Эрик такой суховатый, худощавый, поначалу с серьезным лицом, а потом начинал улыбаться и замечательно смеяться. Вроде бы строгий по первому впечатлению, а потом – очень теплый и дружелюбный. Олег был сразу дружелюбный, что называется, лапочка. Эрик лапочкой не был. Более того, он мог и сказать (не мне) что-нибудь эдакое. Один раз привели к нему искусствоведа, духовно настроенного. Он стал Эрика воспитывать: «Такое ощущение, что вашей рукой водит сам дьявол», – на что Эрик ответил: «Ой, вы знаете, по-моему, вы просто дурак» – прямо в лоб. Он-то думал, что Эрик ему будет как-нибудь возражать в искусствоведческих терминах, а тот его просто назвал дураком, и абсолютно правильно: поставил диагноз мгновенно. Эрик мог и так, хотя он джентльмен во всем.

Лев РУБИНШТЕЙН,

поэт

Классик

Смотрю на рисунок острова на стене в моей московской квартире и вспоминаю, как Эрик Булатов рассказывал мне, что он в Италии или на Кипре, точно не помню, увидев остров, скрывающийся в тумане, сразу вспомнил меня, мой проект «Майя. Потерянный остров» и нарисовал! Это воспоминание вызывает теплое чувство, а рисунок на стене от такого замечательного художника – гордость!

Рисунок в основе всего, а Эрик – лучший рисовальщик… Когда я работал во Франции в резиденции «Ателье Кальдера», Эрик с Наташей приехали на Луару, и мы провели несколько дней вместе. И я помню, как женщины готовили завтрак, а Эрик выходил на простор и увлеченно рисовал. Потом долгие сидения с бутылкой луарского вина и неспешные разговоры об искусстве. Мне всегда очень интересны его суждения, да и Эрик их художественно и внятно излагает.

Эти разговоры были и в квартире Булатовых в Париже на улице Гренета, и в Москве в его мастерской на Чистых Прудах, и в нашей квартире на Покровском бульваре, и в квартире Булатовых в Лялином переулке, и в нашем сибирском ресторанчике «Омулевая бочка». В общем, на районе…

Я задавал вопросы, а Эрик рассказывал про свое видение русского искусства, про Илью Кабакова и Олега Васильева, про их встречи с Фальком и Фаворским…

Я увлеченно слушал. Эти художники несли память русского авангарда, и я понимал, что в этом разговоре через слова Эрика Владимировича тонкая ниточка славных традиций доходит и до меня. И конечно, Всеволод Некрасов. Наша общая любовь! Наш поэт и человек! Наша стратегическая крепость! Сева нас и познакомил с Эриком. Мы вместе – Франциско Инфанте, Саша Константинов, лучшие поэты и художники Москвы – слушали стихи Некрасова в мастерской Булатова, и это нас вдохновляло тогда, да и сейчас вдохновляет, укрепляет и поддерживает.

Мы с Эриком разные художники. Он апологет «картины» – мастер двухмерных порталов для выхода за пределы, нарушитель границ пространства. Я строитель искусства на границах свободных стихий.

Однажды Сева назвал Эрика боцманом на полубаке. Боцман стоит у брашпиля, у якорной цепи, а якорь на дне всегда был символом надежды. Так и жизнь Эрика Булатова и его искусство для меня символ надежды, что тучи уйдут, появится «Выход» и мир будет сиять ошеломительными красками.

«Единично нетипично/Неэтично нетактично/Неприлично ненаучно/Неудачно это точно/Вот эпические типические/Классические космические/Творческие товарищеские…» (отрывок из стихотворения Всеволода Некрасова «Кто есть что». – Прим. ред.).

Александр ПОНОМАРЕВ,

художник, кавалер французского ордена «За заслуги в литературе и искусстве»

Расставание с прошлым

Пыталась вспомнить, когда я впервые услышала об Эрике Булатове. Видимо, это были какие-то репродукции, но я запомнила имя, потому что даже репродукции произвели на меня сильное впечатление. Картины я увидела позже – сначала в Третьяковке в 2006 году на его первой ретроспективной выставке в России «Эрик Булатов. Вот», а потом в Манеже в 2014 году, на выставке «Живу – вижу», пожалуй, самой масштабной.

Конечно, сами выставки что-то перевернули внутри. Запомнился «Горизонт», где над морем красная ковровая дорожка. Она мешает, и чем больше мешает, тем сильнее желание преодолевать, прикоснуться к настоящему горизонту. И еще запомнились «Не прислоняться» и «Входа нет».

Это было совсем необычно, хотя такой прием – сочетание изображения и текста – известен. Слово Булатова очень много значит, заставляет искать дополнительные смыслы. Но все-таки не слова и художественные приемы оказались самым действенными, хотя сразу бросались в глаза и делали работы Булатова запоминающимися, узнаваемыми.

Поражало содержание картин.

Для меня это было воспоминание о Советском Союзе, о нашем ощущении жизни тогда. Картины Булатова говорили о том, что жизнь существует помимо запретов. Наглядный выход, путь к внутренней свободе сквозь все эти плакатные препятствия, наверное, и есть главное послание его картин. И это очень цепляло. Такое сильное переживание, что вызвали эти работы, стало для меня в некотором смысле и расставанием с прошлым.

А потом я стала смотреть, читать, понимать это противопоставление плоскости, пространства и воздуха. У Булатова совсем не случайно очень много неба. И понимаешь, что эта жизнь со всеми ее ограничениями и условностями не должна заслонять небо, пространство, воздух. Такой смысл во всем, над чем Булатов работает.

Мне это послание художника очень созвучно, потому что его картины не остались в прошлом, они очень современны. Советский Союз невозможно не вспоминать, когда видишь картины Эрика. Но они вне политического контекста. Они о неизменном во внутреннем мире человека, о границах и условностях, которые нужно преодолеть.

Иллюстрации Эрика Булатова к сказкам, детским книжкам – очень живые, завораживают многим: остротой и отточенностью линий, тем, что они не сами по себе, а вступают в разговор с текстом, создают новые измерения для восприятия. Чем больше их разглядываешь, тем больше они очаровывают, увлекают. На них можно смотреть долго и открывать новое в контрастном столкновении цветов – черный, огненно-рыжий, а рядом совсем прозрачный, пастельный. И не особенно важен возраст зрителя, потому что и взрослый, и ребенок чувствуют выразительность хорошо продуманного изображения. Виньетки, словно бы второстепенные, побочные, на самом деле важны, потому что приглашают внутрь, создавая впечатление, что ты сам это придумал, свободно нарисовал. Они про свободу воображения. На самом деле нет особой границы между «взрослым» Булатовым и «детским» художником.

Эрик Булатов располагает к себе тем, что он думающий человек. С ним вступаешь в беседу и разделяешь живое течение его рассуждений, возникающих на глазах. У него нет никаких заготовленных клише или устоявшихся штампов, клишированной точки зрения. Его очень интересно «слушать».

Эльвира НАБИУЛЛИНА,

председатель Центрального банка России

«Как там в Раю?»

«Пойдем к эриколегу», – позвал Всеволод Некрасов. Что такое «кэриколегу» переспрашивать было неудобно. Но птичье слово зацепило – немного скрипучее, сверчащее. К Эрику и Олегу. Эрик Булатов и Олег Васильев. Коллеги. Друзья. Художники. Октябрьским вечером 1979 года Всеволод Некрасов и его жена Анна Ивановна Журавлева, профессор Московского университета, историк литературы, ждали нас у памятника Грибоедову. Старые деревья на Чистопрудном бульваре качались на ветру. Тени от света фонарей, казалось, прятали птицу Гамаюн.

К «эриколегу» свернули в арку во двор большого серого дома, а потом медленно ползли на лифте. Последний этаж, самый верх. Приехали? Нет. Еще подняться выше по лестнице. А там – лязгнула решетка. Открыто. Гостей ждали. То ли чердак, то ли мансарда. Еще дверь. Некрасов – свой человек – стучал условно: раз, пауза, еще два раза коротко – пауза – и последний четвертый. Дверь открыл Эрик Булатов. Высокий, радушный. Мастер. Сочетание средневекового и авангардного, густого насыщенного черного и светлого. Графичность линий во всем облике. Откуда светлое? А, да. Покоряющая белозубая улыбка. Нас представили. Острый внимательный взгляд, светская галантность и предупредительность. Сложился ритуал посещения мастерских Эрика и Олега – двух больших комнат, изолированных друг от друга. Хозяева приглашали по очереди. Сначала, как водится, к Эрику.

Поразила картина в центре «Брежнев. Советский космос» (1977). То была знакомая фигура генсека, но преображенная зрением художника. С картины ввысь смотрела какая-то фантастическая птица – смесь индюка и павлина. Некрасов сказал: «Ну вылитый Козьма Прутков!» Эрик смеялся: «А я и не подумал. В самом деле. Похож». И правда. Обнаружилось поразительное сходство двух державных изображений первых лиц – писатель Прутков, придуманный сверхлитератор. И Брежнев – владыка мира.

Некрасов увидел в этом тождество, знак равенства. А слово в этом космосе имеет магический смысл. Ощущение невероятного прорыва в другое измерение, абсурдного полета убедительно подкрепляло оперенье. Будто бы разворачивался гигантский павлиний хвост-нимб, составленный из знамен. Колыхание ленточных крыльев раскаляло воздух. Парение удивительным образом сочеталось с статуарной неподвижностью. Анафема и аллилуйя. В картине было что-то гамаюнское, пророческое. Метафора невероятной силы и масштаба. Эрик потом рассказывал: ему самому казалось, что он попал, тронул сакральное. Он приходил в мастерскую, чтобы завершить работу, кое-что изменить, и дважды обнаруживал руки Брежнева посиневшими. Исправлял, и трупная синева возвращалась. Через пять лет Брежнев умер.

Вспоминая то время и первое знакомство с «Горизонтом» (1971–1972), «Добро пожаловать» (1974), «Улицей Красикова» (1977), понимаешь, что Эрик Булатов открыл удивительный живописный язык и обнаружил ненадежность, картонную недолговечность букв, плакатных лозунгов мертвой речи. Как в анекдоте, приписываемом Хармсу: «Когда же это кончится? Тут все и кончилось». А в мастерской в тот раз на стеллажах вдоль стенки разложено было несколько десятков эскизных портретов гуся Мартина в разных ракурсах и размерах: Эрик и Олег готовили иллюстрации к сказке Сельмы Лагерлеф «Чудесное путешествие Нильса…». С тех пор Эрика навещали в мастерской и видели процесс – рисунки, наброски, путь к картине, чудо ее рождения. Каждая новая работа становилась открытием.

Тогда же, при первой встрече, поразило свойство Эрика, что подтвердилось потом, – его внутренняя собранность, сосредоточенность на мысли, сюжете, который он обдумывает. При этом остается загадкой этот творческий союз с Олегом Васильевым, возможность совместной коммунальной работы. С Некрасовым не получилось. И в своих воспоминаниях Эрик мимолетно бросил верный штрих: «Я сам работаю очень сосредоточенно, не реагирую ни на что, внимание полностью концентрируется. И Севе это сначала нравилось, но потом он сказал, что для него это совсем не годится, ему как раз необходимо рассеянное внимание, поэтому в этой атмосфере ему было тяжело».

В 1980-е мы регулярно виделись у Всеволода Некрасова и Анны Ивановны Журавлевой в Сокольниках. Эрик и Наташа считались «домашними людьми», то есть самыми близкими друзьями, кого обязательно звали на Рождество, Пасху и некрасовский день рождения. Собиралась теплая компания. Эрик искрометно шутил и время от времени выдавал экспромты: «Бисович Фай, Митурич Май». Так потом и закрепилось – «эриковы словечки».

В архиве Всеволода Некрасова сохранился забавный текст, скорее всего, составленный им в 1979 году по следам одной из многих бесед о ремесле художника и поэта, возможно, по следам обсуждения картин и статей Булатова и Васильева. Вот фрагмент:

«+ [Булатов] Не ищи трудностей на свою шею, но раз они есть – не старайся обмануть себя или кого-то.

+ [Некрасов] Скажут: ну а если их нету, трудностей нету, и все тут?

+ [Булатов?] Замечательно. Значит, тогда ты в рай попал, обрати внимание, пожалуйста.

+ [Некрасов] Вернешься если, расскажешь, как там Пушкин.

+ [Булатов?] Как там Репин…»

Елена ПЕНСКАЯ,

филолог, профессор НИУ ВШЭ, ГИТИС, руководитель научной группы Центра междисциплинарных исследований МФТИ

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Санаторий на Северном Кавказе, 1930-е гг.

Крайний слева в третьем ряду – отец, Булатов Владимир Борисович.

Мама – Раиса Павловна.

Эрику 2 года.

С отцом, 1936 г.

В Подмосковье, 1950 г.

Всеволод Некрасов поэт и друг Эрика Булатова.

На Кавказе, 1962 г.

Илья Кабаков, Эрик Булатов и студент института имени В.И. Сурикова.

Второй курс института, 1953 г.

На стадионе, 1950-е гг.

Студент Булатов, 1950-е гг.

С Олегом Васильевым.

Рядом со своей картиной.

Художник и его картина.

Наталья Годзина в Греции на острове Крит, 1995 г.

Работа над картиной «Московское окно», 1995 г.

Работа из серии «Вот», 2001 г.

Картина «Liberte», 1992 г.

В парижской мастерской.

На крыше ателье в Мадриде, 1991 г.

Конец 1990-х гг.

Работа над картиной «Туман», 1997 г.

С Олегом Васильевым сделали шуточный сувенир.

«У источника», 1957 г.

«Художник на пленэре», 1968 г.

«Автопортрет», 1968 г.

«Горизонт», 1971–1972 гг.

«Добро пожаловать», 1973–74 гг.

«Опасно», 1972–73 гг.

«Вход – входа нет», 1974–75 гг.

«Слава КПСС», 1975 г.

«Иду», 1975 г.

«Улица Красикова», 1977 г.

«Наташа», 1978–79 гг.

«Заход-восход солнца», 1989 г.

«Нью-Йорк», 1989 г.

«Вид Москвы из Мадрида», 1991 г.

«Хотелось засветло, ну не успелось», 2002 г.

«Флоренция», 2004–2005 гг.

«Откуда я знаю куда», 2009 г.

«Дверь», 2009 г.

«Картина и зрители», 2011–2013 гг.

«Улица Сен-Дени», 2019 г.

«Вперед», 2017 г.

Content

Эрик Булатов
Эрик Булатов рассказывает

От издателя

Эрик Булатов рассказывает

Начало

Лебедь

Война

Эвакуация

Возвращение в Москву

Коммунальная квартира

Школа

Болезнь

Дом пионеров

Художественная школа

Практика в деревне Поленово

Мои одноклассники

Преподаватели

Знакомство с Фальком

Владимир Андреевич Фаворский

Артур Владимирович Фонвизин

Мои университеты

В гостях у цыган

Новая жизнь

Художественный институт имени Сурикова

Поездка в Новгород, Изборск, Кижи

Путешествие на Север

Путешествие в Индию

Средняя Азия

На даче

Институтские наставники

Бунт

Работа в детских издательствах

Перепутье в жизни и искусстве

Первые работы

Картины «Вход – входа нет», «Иду»

Автопортрет

«Советский космос» и «Улица Красикова»

Всеволод Некрасов и мои картины

Первая выставка

Бульдозерная выставка

После «оттепели»

Домашние семинары и кружки

Хождение по мукам

Впервые в Европе

Америка

Дирижабль

Испания

Франция

1990-е годы

Выставки в Москве

Наташа

Любимые города Москва, Париж, Флоренция

О Марселе Дюшане и его последней работе

«Картина и зрители»

«Вперед»

Мои друзья

Напутствие

Благодарности

Друзья, коллеги, современники Эрика Булатова рассказывают о нем

Он не вписывается ни в какие рамки

Небо Булатова дает надежду

Эрик Булатов в Выксе

«Нет никакого быта…»

Великий художник и человек с большой буквы

Джентльмен во всем

Классик

Расставание с прошлым

«Как там в Раю?»