Павел Николаевич Шубин

Собрание сочинений. В 2 т.

Том I. Поэтические сборники. Предисловие Захара Прилепина

© ООО "Лира", 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Полмига Павла Шубина

Захар Прилепин

В его случае так можно сказать безо всяких натяжек: Шубин – поэт сталинской эпохи. Её порождение и её отражение.

Когда случилась революция, ему было три года, когда умер Ленин – 9 лет, а оттепели Шубин не застал.

Как настоящий поэт Шубин начался в 1933 году, и в тот же год Европа всерьёз захворала фашизмом. Дар его достиг пика в годы Великой Отечественной.

Поэтический его, в два неполных десятилетия, путь – это осмысление событий Гражданской, предчувствия новых сражений, сама война и, наконец, – память о войне.

Тема войны, конечно же, – не единственная.

Была тема детства и тема малой родины. Любовная тема. Тема странничества и великого строительства. И, вмещающая всё перечисленное, тема абсолютной любви к Отечеству.

Однако война в самом конкретном смысле неизменно становилась поперёк всякой темы, любой мелодии.

Это поколение, входя в жизнь, знало о грядущей войне наверняка, готовилось к ней и – во многом благодаря этому – преодолело напасть.

Всё равно нас не укараулить —

От волны, от пропасти, от пули…

(«Век», 7 июня 1936)

Более того, в кровавое и кромешное будущее то поколение вглядывалось жадно, как бы призывая грозу на себя. За что и расплатилось сполна. И тем не менее:

Я хочу себе такую долю,

Чтобы до последних дней боец,

В час, когда меня, как колос в поле,

Встречный ветер срежет под конец, —

Вспомнить горы в голубом покое,

Холод неизведанных высот,

Тропы, мной исхоженные, коих

Никогда никто не перечтёт.

(«Жадность», Николаю Островскому, 1937)

Хочешь себе такой доли – получишь.

Сформировавшийся целиком в советской, сталинской эпохе, Шубин был по-настоящему свободным творцом. До самых последних лет – никакого ощущения скованности, приверженности унизительным догмам, сдавленности голоса.

Напротив: наглядно независимый. Умеющий улыбаться; даже дерзить. Умеющий влюбляться и отстаивать любовь.

В стихах своих он был равен себе – человеку.

Каким запомнили Шубина?

Красивый: такой русской, простонародной, чуть хулиганистой красотой – хотя на иных фотографиях красота эта кажется почти декадентской.

Крепкий, широкоплечий. Мемуаристы настойчиво отмечают его явное, зримое, настойчивое телесное здоровье и буквально «косую сажень в плечах», которую сохранившиеся шубинские фотографии, увы, в полной мере не передают.

Походка, как подметит один его фронтовой товарищ, «с кавалерийской раскачкой».

И «лермонтовские» (многократно отмеченные мемуаристами) глаза – с печальной поволокой.

Надо сказать, что и по лермонтовским портретам часто создаётся ложное ощущение почти субтильности его фигуры. В то время как современники вспоминали, что Лермонтов был очень крепок и плечист: даже не вполне естественно для своего маленького роста.

Шубин был повыше Лермонтова, но это вот сочетание – лермонтовские глаза и наглядная, удивительная физическая сила – внешне этих двух поэтов роднит.

О внутреннем, поэтическом родстве мы скажем позже; пока же дорисуем портрет Шубина.

Смуглокожий. Сероглазый. Голос приятный, грудной.

Поэт Ярослав Смеляков в шутку (но и всерьёз) характеризовал любимого товарища Павла так: «Роковой красавец, брюнет».

Снимайся Шубин в кино – он был бы всенародной звездой. Располагающий к себе. Разговорчивый, весёлый, выпивоха. Долгие годы никогда не болевший даже сезонными простудами.

Несуетный, умевший себя держать.

«Нежный и снисходительный ко всему, что не касалось поэзии», – так о нём говорила последняя любимая женщина, жена Галя.

В поэзии при иных обстоятельствах он мог бы претендовать на звание первого поэта страны: на незримую, будто самим мирозданием утверждаемую должность Блока, Есенина, Маяковского, Твардовского… А почему так не случилось, мы, быть может, поймём, дойдя до финала.

Павел Николаевич Шубин родился 14 марта (по старому стилю – 27 февраля) 1914 года. В год столетия со дня рождения Лермонтова. Место рождения: Орловская губерния (сейчас – Липецкая область), Елецкий уезд, село Чернава (оно же – Чернавск).

О чём сказать? Как тёмное виденье,

На будущую Марну, на Стоход —

По всем полям прошёл мой год рожденья,

Тяжёлый год, четырнадцатый год.

(«Слово в защиту», 3 мая 1935)

Шубин имеет в виду два сражения Первой мировой: Марнское – между германскими войсками с одной стороны и войсками Великобритании и Франции с другой, состоявшееся в сентябре 1914 года, на реке Марне, и сражение на Стоходе – бои на подступах к Ковелю между Особой армией генерала Владимира Безобразова и австро-немецкими войсками в июле 1916-го, когда русские полки вброд под шквальным огнем противника форсировали болотистые рукава реки Стохода.

И по пятам – глухие дни, в них – слёзы,

Седая мать, холодный едкий дым,

Протезы брата, выбитая озимь,

Голодный страх над чугуном пустым.

И кто-то сгибший в пушечных колёсах,

Сто панихид в селе и бабий вой…

Глухие дни. Три года надо сбросить —

Их не было у детства моего.

(«Слово в защиту», 3 мая 1935)

Река Большая Чернава, на которой стоит родовое село Шубина, – левый приток реки Сосны. Река Сосна – правый приток Дона.

Я ходил речонкою Чернавкой —

Вся она в купавах и куге —

С жёрдочкой, проложенною навкось,

С тишью, красноватой, как багет.

(«Почему я думаю про это…», 11 августа 1934)

И хотя это верховья Дона – казачья тема для Шубина (не казака по происхождению) является одной из ключевых.

Сам он к роду казачьему не принадлежал, но на южных рубежах России встречаются такие, как у него, замечательно красивые мужские лица, словно бы с какой-то давней южной примесью в крови. Генеалогией, впрочем, уже неразличимые, потому что со всех сторон Шубин по роду был русский крестьянин – внук крестьян, правнук крестьян.

Если всё-таки копнуть на самую глубину, то обнаружится вот что.

Несмотря на то что село Чернава относилось к Елецкому уезду, старинный город Ливны, что в Орловской губернии, к Чернаве располагается ближе Ельца.

В перечне служилых ливенских людей 1682 года присутствует городовой сын боярский Самойла Климов сын Шубин.

Ещё в XVI веке в Ливнах жили всего несколько сотен семей; и почти наверняка этот Шубин – непосредственный предок поэта.

Поясним, что дети боярские – особое сословие, существовавшее с XIV до XVIII века. Боярские дети несли сторожевую службу по охране русских границ: а в те времена шубинская малая родина была самой что ни на есть окраиной. Командиры засечной стражи и сторожевых разъездов набирались, как правило, из детей боярских. Однако надеяться на придворную карьеру они не могли. Сословие детей боярских сложилось как из числа в самом прямом смысле потомков бояр, так и из числа боярских слуг, а также казаков. Имелась ли у Шубина боярская кровь – вопрос, в сущности, неважный: с XVII века она поистратилась, омужичилась.

Однако более чем вероятно, что потомки того Шубина были воинами и участвовали в походах.

Отец Павла – Николай Григорьевич Шубин – о тех временах не помнил и не знал. Он трудился слесарем и токарем на местной чернавской писчебумажной фабрике.

Семья жила в маленьком домике на берегу реки.

Будущий поэт был младшим, одиннадцатым, ребёнком в семье. Четверо детей к 1914 году умерло, шесть оставалось, а Павел – седьмой. Имелись старший брат Андрей и сестры: Анастасия, Клавдия, Анна, Елена, Софья.

В соседских рассказах упоминается также, что отец был кузнецом, что не вполне точно: кузни у них не было, но, видимо, кузнечным ремеслом в какой-то степени Николай Григорьевич владел.

Кроме того, со ссылкой на стихи Шубина утверждается, что отец был ещё и художником-самоучкой: как минимум печь в их доме отец расписал витиеватыми узорами. Ну, возможно, хотя больше нигде и никак эти данные его биографии не зафиксированы.

Что известно доподлинно, так это страсть отца к чтению. Шубины имели в доме свою собственную (хоть и не слишком большую) библиотеку, что для крестьянства начала века являлось фактом исключительным.

Первая книга, согласно семейной легенде, которую отец прочитал Павлу, была «Жизнь животных» Альфреда Брема.

Отца селяне запомнили как человека достойного и… атеиста. В церковь не ходил и детей к тому не приучал.

Отцовский атеизм на заре XX века являлся скорей приметой ищущей души и критичного рассудка. В разлад с казённой церковью вошли тогда многие русские люди, чьими именами нация горда по сей день, – от Льва Толстого и Максима Горького до Александра Блока и Сергея Есенина: что ж тут про шубинского отца говорить.

Чернавские жители помнили: местный батюшка, у которого Николай Григорьевич арендовал дом и огород, часто спорил с ним – притом находя в Шубине желанного собеседника и явно уважая этого вольнодумца. Верил, не верил – а поговорить с ним было о чём, да и детей Шубины воспитывали достойных. Старшие дочери (Анастасия и Клавдия) отучились на учительниц и уже преподавали.

Атеизм шубинского отца вызывает удивление скорей в силу некоторых иных причин.

В том же селе Чернава, в семье местного настоятеля родился в 1815 году богослов, епископ Русской православной церкви, прославленный в лике святителей Феофан Затворник (в миру Георгий Васильевич Говоров) – один из самых почитаемых в России религиозных мыслителей. В 1872 году в Вышенской пустыни Тамбовской епархии он ушёл в затвор и пребывал в нём до своей смерти в 1894 году.

То есть чернавский батюшка унаследовал тот же приход, в котором служил когда-то отец самого Феофана Затворника. И будущий святой бегал когда-то по тем же улочкам и в той же речке купался, что и будущий советский поэт Павел Шубин.

Более того, в соседнем Ельце в 1800 году родился другой знаменитейший проповедник, епископ Православной церкви, архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий (в миру Иван Алексеевич Борисов), позднее причисленный к лику местночтимых святых.

А в недалёких Ливнах в 1871 году родился ещё один крупнейший русский богослов, православный священник Сергей (Сергий) Николаевич Булгаков, к моменту рождения Павла Шубина уже известный, в том числе, например, благодаря такой работе, как «О религии Льва Толстого».

Тем не менее, как мы видим, «гений места» никак не сказался ни на старшем Шубине, ни на его сыне, советском поэте: сколько в его стихах ни ищи – никакой, даже мимолётной, связи с трудами Феофана Затворника, архиепископа Иннокентия и Сергея Булгакова там не обнаружишь. Напротив, от отца он унаследовал иное:

И проклял я курные клетки,

И темь, где в вековую грусть

Мои неграмотные предки

Псалтырь учили наизусть…

(«Так входим в жизнь», 19 августа 1934)

С другой стороны, и святых, и религиозных мыслителей, и поэтов единила сама русская земля. Шубинское отношение к земле вполне можно определить как религиозное:

Санная дорога до Чернавска.

Вьётся,

Вьётся снежная пыльца;

Свист саней от самого Ельца,

Ветер – у лица. И – даль. И пляска

Тонкого поддужного кольца…

(«Санная дорога до Чернавска…»,

23 декабря 1941)

Те же картины на той же дороге видели в своё время и Феофан, и Иннокентий, и Сергий.

А в снегах – без края, без конца —

Древняя, дремучая побаска,

Всё звенит, всё бредит детской лаской,

Лепетом младенца-бубенца;

До зари вечерней опояска

Где-то там, у отчего крыльца.

Дальнозоркой памятью увижу

За сто верст отсюда на закат

Низкую соломенную крышу,

Вровень с ней – сугробы, а повыше —

Дым над черепичною трубою:

Башенкой белёсо-голубою

В небо он уходит, языкат…

………………………………

Родина! В подробностях простых

Для меня открылась ты однажды,

И тебе я внял кровинкой каждой

И навек запомнил, словно стих.

(«Санная дорога до Чернавска…»,

23 декабря 1941)

И видя ту зимнюю дорогу, и слыша зимний ветер у лица, и Феофан, и Иннокентий, и Сергий, быть может, испытывали те же самые, что здесь описаны, чувства, для которых просто не нашли столь же точных и сияющих слов, – да и не искали: предназначение их было иным.

Но если долго ехать по этой зимней дороге, вглядываясь в зимнее небо, можно однажды догадаться, что молитвы и этих священнослужителей, и святых, и стихи этого маловера были на самом деле об одном и том же. О любви, переполняющей человека.

Мать Павла Шубина звали Ольга Андриановна.

Она была неграмотной, но при том помнила наизусть не только народные, казачьи, малороссийские песни, но и классические стихи русских поэтов. Причём, помимо хрестоматийных Пушкина и Лермонтова, она знала живых классиков – Блока и Есенина.

Слышала – и на слух запоминала.

Удивительная, безразмерная память поэта Шубина, о которой мы не раз ещё вспомним, унаследована от матери. И его выносливость, его работоспособность – тоже.

Соседка, А.М. Подколзина, вспоминает: «Ольга Андриановна была очень трудолюбивой женщиной, никогда не знающей усталости. Она была искусной ткачихой, великолепно плела кружева. Она работала беспрестанно, даже в праздники». Время от времени, когда беременность позволяла (их в ее жизни было одиннадцать), мать трудилась на той же фабрике, что и отец Шубина, браковщицей.

Крестьянского хозяйства у Шубиных не было.

Гражданская война ту местность не миновала: в 1919 году кавалерийские части генерал-лейтенанта Константина Константиновича Мамонтова заняли Чернаву. Некоторое время жили под белыми – хотя пятилетний Павел едва ли сохранил с тех пор хоть сколько-нибудь осознанные воспоминания.

Рос, как и все сельские мальчишки в ту пору.

Одежду донашивал за старшими. Разница со старшим братом была слишком большая, а дальше шли сёстры, так что всё на маленького Пашку приходилось перешивать. Но это если у матери руки доходили: в младенчестве бегал в девчачьих распашонках.

Рассказывал потом, что в день, когда надел первые в своей жизни штаны – с лямкой через плечо, – горд был до невозможности.

Было ему в ту пору лет шесть, и, раз уж теперь на нём штаны, пацанёнок решил подтвердить мужскую свою природу, забравшись на сельскую колокольню. На самый верх. Естественно, безо всяких верёвок.

Мальчик подверг себя очевидной смертельной опасности.

Все селяне собрались, крестясь и ожидая, что младший Николая Григорьевича сынишка рухнет – и убьётся.

Но он не сорвался, хотя с какой-то минуты почувствовал неладное, и спускаться ему было, пожалуй, даже страшней, чем забираться.

Ожидания оправдались: дома отец его нещадно выпорол, что, вообще говоря, в доме Шубиных практиковалось нечасто.

В те же шесть лет он самовольно, на попутной подводе, что твой Ломоносов, сбежал учиться. В неблизкое, но той же губернии село Никольское, где школьными преподавателями трудились сёстры.

Мальчишку вернули домой, но он упёрся: отпустите учиться, а то опять убегу.

Отец махнул рукой: ладно, мол, учись, раз ты такой настырный.

В школе стали проверять, а он программу первого класса уже знает назубок.

Так младший Шубин пошёл сразу во второй класс школы. В шесть лет!

Учился там с 1920 по 1924 год.

Одноклассница вспоминала: «Лицом своим он скорее был похож на девочку. А по его открытому и светлому взгляду казалось, что всё для него ясно и понятно. Он пришёл уже умеючи хорошо читать и писать. Из нас тогда никто так не читал, как он: очень быстро и чётко, совсем как взрослый человек. Был он сообразительнее и умнее нас: умел хорошо и быстро решать задачи. Помню, что он сидел впереди, на первой парте, так как был меньше нас, потому что был моложе всех».

То есть весь класс был его на два-три года старше, но Шубин всё равно был первым учеником по всем предметам.

Далее из воспоминаний одноклассницы: «Павел любил книги: он приносил их в класс, читал на переменах и давал нам читать».

Вообще его могли бы обижать, такого мелкого, и к тому же – вечно читающего книжки. Однако ничего такого одноклассники не припоминают.

Объяснение тому на самом деле простое: он был не только самый умный в классе, но и самый сильный.

Из начальной Павел был переведён в среднюю семилетнюю школу в город Орёл, это 170 километров от села Чернава. Совсем далеко от дома! Выживал теперь самостоятельно. Родители навещали редко. Домой – только на каникулы.

Вспоминают: на любых спортивных соревнованиях он – в числе лучших, если не лучший. Тогда были в моде физкультурные пирамиды – он неизменно в центре, а не на самом верху, потому что у этого ещё мелкого пацана – железные руки.

Рассказывают соседи: «Однажды заспорили братья Чичурины с Павлом о том, кто из них самый сильный. Какие только выкрутасы не придумывали братья, а Шубин на это только сказал: “А я к вашему дому огромный голыш прикачу с речки!..”»

На реке лежал тот самый камень, который и взрослые парни не могли сдвинуть. Павла засмеяли.

Утром огромный камень лежал возле дома братьев Чичуриных. Как этот камень туда попал – бог весть.

В городки и в крокет он играл тоже лучше всех ребят на селе.

Периодически встречаются упоминания, что в юности поэт беспризорничал. Легенду эту он запустил сам, и кто-то принял стихотворную шубинскую мифологию на веру.

Впрочем, настоящих малолетних бродяг он повидал немало – это было в те годы неизбежным. Само его детство совпало с лавинообразным ростом беспризорности, охватившей Россию после Первой мировой и Гражданской войн, а также после эпидемии голода 1921–1922 годов, случившейся на территории по меньшей мере 30 губерний с населением до 90 миллионов человек. На первые десять лет жизни Шубина пришлись две страшные войны и один мор. Отсюда в стихах:

Я вспомню всё: ночлежки и приюты,

Мякинный хлеб, приво́ды и моих

Товарищей – раздетых и разутых,

Изломанных в притонах воровских;

Я вспомню всё: тифозные вокзалы

И пожелтевший протокольный лист —

Где слово «малолетний» не смывало

Проклятого клейма «рецидивист».

(«Слово в защиту», 3 мая 1935)

Всё это было социальной географией его детства и самостоятельного проживания в Орле в пору ученичества: явно драматизируя, он всё равно не слишком выдумывал. Даже если описанное коснулось его не в полной мере, это происходило рядом, вокруг.

Как минимум в форме коротких побегов и мальчишеских, лихой компанией, загулов на несколько дней он подобный опыт имел. Для чуткого и внимательного сердца будущего поэта подобных впечатлений оказалось достаточно.

И отмечаемая современниками дерзостная смелость Шубина, и даже, быть может, склонность его к розыгрышам – наследство тех лет.

Детство – это кони и повозки,

Десять цинков стреляных патронов,

Заменивших бабки и игрушки;

Облачка шрапнелей по-над Доном.

Это берег одноцветный, плоский,

Свежие окопы, ругань, розги,

Голод, шлях и, наконец, теплушки

И асфальт заплёванных перронов.

Это выучка у хитрованцев

Воровать спокойно и без риска.

И ещё – чужой язык жаргона,

Почему-то ставший самым близким;

Потный страх от первых операций

Над вещами по чужим вагонам,

Осторожность,

Чтоб в конце концов,

На ходу под насыпь оборваться

И лежать за дальним перегоном

С тёмным запрокинутым лицом.

Вот и всё здесь, многословья кроме.

С первою любовью по соседству

Юность начинается в детдоме.

И за нею – тенью по следам —

Ненависть и злоба против детства —

Тяжкая.

Большая.

Навсегда.

(«Всё детство», декабрь 1935)

Строго говоря, жизненная реальность перечисленных в этих стихах атрибутов детства спорна: всё-таки общежитие при школе – не детдом. Но здесь можно сослаться на то, что слова эти произносит лирический герой, который не обязан быть идентичен автору.

Говоря о малой родине, Шубин будет в своих стихах упоминать в первую очередь Орёл.

Ока, разогнавшись, ударит о ряжи,

Но поезд пройдёт по мосту невредим,

И снова орловская родина ляжет

Развёрнутым платом за следом моим.

(«Возвращение», 29 декабря 1934)

Или вспомним ещё целое признание в любви всё тому же городу, интонационно, кстати, противоположное стихам о ненавистном детстве:

Городок – он о́тдал нашей силе

Всё, что стало на ветру грубей:

Рыбоводы пескарей ловили,

Лётчики гоняли голубей.

И от пустырей его просторных

В мир – поющий, выпуклый, цветной —

Сто дорог легло прямых и торных

Для мальчишек с улицы одной.

Но и всё измерив новой мерой,

Не отдам тебя во власть годов,

Первая моя любовь и вера,

Светлый город яровых садов!

(«Орёл», 1936)

Впрочем, упоминая как малую родину и Липецк, Шубин снова говорит о погубленном детстве:

Чтоб садов твоих надречных свежесть

Здесь не увядала никогда,

Чтобы шли по синему безбрежью

С яровой пшеницей поезда,

Чтобы там, где навсегда бездомным

Сгибло детство горькое моё,

Выносили липецкие домны

Золотое, тяжкое литьё.

(«Кажется, и двух-то слов не скажешь…»,

6 апреля 1935)

Поэт – не бухгалтерская книга, он имеет право на непоследовательность и противоречивость.

И с этого места – чуть подробнее.

За год до окончания школы, в 1927 году, 13-летний, рано возмужавший Павел Шубин на летние каникулы не отправляется домой, а совершает путешествие с целью, судя по всему, подзаработать.

Фабрика, на которой работали отец и время от времени мать, была закрыта ещё в 1919 году, родители получили землю – но едва сводили концы с концами.

В автобиографии, написанной 5 ноября 1939 года, Шубин коротко сообщает: «Самостоятельно начал работать в 1928 г. Работал грузчиком в порту до 1929».

В каком именно порту, не уточняет. В Орловской губернии никакого порта не было.

11 сентября 1941 года, заполняя так называемый личный листок по учёту кадров, Шубин, отвечая на вопрос «Был ли за границей», пишет «да». На вопрос «В какой стране (указать город, место, цель поездки)», отвечает: «В качестве моряка был во многих портах Европы, Америки, а также Китая и Японии. Всё это в период с 1927 по 192…» – последняя цифра в анкете переправлена до неузнаваемости: не поймёшь, 8 там или 9.

На следующей странице уточняется, где именно он работал: «город Одесса. Одесская пароходная контора», а следом – кем: «юнга, потом матрос». Далее он пишет, что работал в Одесской конторе до 1930 года.

Это, сразу скажем, неправда.

Правдой, однако, могло быть то, что он возвращался в Одессу в летние каникулы 1928 и 1929 года.

В автобиографии, написанной 15 ноября 1943 года, Шубин снова сообщал: «Был воспитанником судового комитета парохода Одесской конторы “Дзержинский”, на котором 4 года плавал».

Про четыре года Шубин снова преувеличивал, но Одесса была в тот момент под немцами, и отправить запрос в контору «Дзержинского» возможности не имелось.

Тем не менее настойчивость, с которой Шубин говорил об этом своём опыте, позволяет предположить, что он действительно был в Одессе, действительно работал там грузчиком и, вероятно, юнгой, совершив в этом качестве некоторое количество плаваний. Но до Китая и Америки он точно бы не доплыл – ему ж в школу возвращаться.

Косвенно факт плаваний Шубина подтверждает тот факт, что он хорошо владел английским и немецким и более-менее мог изъясняться на французском. Такой вот орловский крестьянин из многодетной семьи, проведший юность, в сущности, без родительского пригляда.

Достоверно известно другое: в 1929 году, пятнадцатилетним, Павел переезжает в Ленинград, чтобы продолжить учёбу.

В Ленинграде уже обжилась вышедшая замуж старшая сестра Анна, у неё он поначалу и поселился.

Шубин поступает в ФЗУ (школу фабрично-заводского ученичества) металлургического завода им. Сталина. Муж сестры Анны сразу же устраивает Павла на этот завод. Шубин пошёл по стопам отца – начал трудиться слесарем. Работа у него ладится – вскоре он становится ударником. Будущий поэт с лермонтовскими глазами был способен к мужицкой работе.

Павел добросовестно проучится и проработает на заводе с 1929 по 1931 год.

Как обычно, он много читает и пробует писать стихи.

Любимым писателем пошедшего в люди Шубина был в те годы не, как можно было бы предположить, Максим Горький, а не самый знаменитый – Александр Грин.

В 1930-м, шестнадцатилетним, Павел Шубин отправился в Крым – познакомиться с Грином, показать ему свои стихи.

Грин жил в Старом Крыму – это город в восточной части полуострова.

Апокриф гласит, что Грин Шубина принял, стихи прочитал и посоветовал юноше получить хорошее образование.

Никаких других свидетельств о том путешествии нет. Даже в шубинских стихах никаких подробностей той крымской поездки не найти. Всеволод Азаров, шубинский товарищ в 1930-х годах, вспоминал: «Он был великим выдумщиком. Мыс Горна, мыс Доброй Надежды, где он якобы проходил со своим кораблём, повторялись в его рассказах часто».

Реакция была самой разной – от «Да ладно тебе, Пашка, заливаешь ты!» до попытки поймать его на неточностях, раскусить, но всякий раз выяснялось, что Шубин действительно хорошо знаком с материалом.

Обладавший отличной памятью и прочитавший всё, что только возможно о тех или иных путешествиях, он держал в голове огромный набор фактов, деталей, заставлявших уняться даже самых суровых скептиков: может, и правда ходил в далёкие плавания? Вон какой крепкий, загорелый, походка враскачку – как у бывалого моряка; а глаза какие честные.

На фоне повествований о посещении мыса Доброй Надежды упоминание про краткий визит к Грину кажется вполне невинным, тем более что Шубин будет про ту встречу время от времени вспоминать до самого конца жизни, причём в разговорах с самыми близкими людьми.

Возьмём на веру: был, виделся, получил напутствие. И решил учиться литературе.

В 1932 году Шубин приходит в литературную группу при ленинградском журнале «Резец».

Несмотря на своё нарочито пролетарское название, это было литературно-художественное, весьма достойное, два раза в месяц выходившее издание со вполне себе весомой по тем временам молодой и деятельной редколлегией. Редакторствовал в том 1932-м году в «Резце» 28-летний критик Анатолий Горелов, в редколлегию входили знаменитый тогда писатель Юрий Либединский и Пётр Чагин – ценитель литературы и партийный деятель, в своё время опекавший Есенина.

Литгруппа «Резец» состояла примерно из сорока человек и включала прозаическую, поэтическую, критическую секции и киносекцию. В Ленинградской ассоциации пролетарских писателей «Резец» был представлен своей группой.

Литгруппа эта могла похвастаться тем, что выпустила в жизнь замечательного поэта Александра Прокофьева. В 1931 году у того вышла первая поэтическая книга. Участник Гражданской и бывший сотрудник ВЧК-ОГПУ, Прокофьев вскоре займёт одну из ведущих позиций в советской поэзии.

Наряду с Шубиным занимались в «Резце» ещё два поэта, которые получат определённую известность. Бронислав Кежун (ровесник Шубина, тоже с 1914 года, родом – петроградский, из поляков) и Борис Костров (на два года старше, с 1912-го и опять же петроградец). Все они попадут на Великую Отечественную. Кежун проживёт долгую жизнь, выпустит десятки поэтических книг; Костров погибнет в марте 1945-го, меньше чем за месяц до победы, успев издать одну книгу стихов.

Руководил группой литературовед Валерий Друзин – впоследствии профессор и большой литературный начальник.

Поэтическое мастерство в «Резце» преподавал Михаил Троицкий – 1904 года рождения, петроградец, автор на тот момент шести сборников стихов, переводчик; основной темой его стихов была армейская служба и предстоящая война. Троицкий окажет на Шубина большое влияние.

В том же году у Шубина получаются первые настоящие стихи. Что характерно – о путешествии во Владивосток.

Будто уж если ветер не хлёсткий

И заводские будни просты, —

Так далеко я от владивостокской

Необычайной двадцатой версты.

А не нынче ли лёгкой походкой

Через вечер и тень пронесло

Круторёбрые абрисы лодки

Просолённое морем весло.

И растаяла звёздная высыпь

С тихим шумом расколотых льдин,

Натолкнувшись волною на пристань,

Охранявшую мыс Басаргин.

(«Эскиз», 1932)

Голос поэта оживал, пробуждался.

Можно вообразить себе его радость, его счастье: я умею! Бродя по ленинградским улицам, шептал свои стихи, пьянея от слов, которые ещё вчера были чужими, а сегодня стали – его.

Жил Шубин по адресу: Полюстровская набережная (сейчас Свердловская) – через Неву от Смольного – дом 25, строение 2, квартира 41. Маршруты его прогулок – в самом центре, вдоль Невы.

«Эскиз» Павла Шубина был опубликован в 14-м номере журнала «Резец» за 1933 год.

Это первые его, но не последние стихи о Владивостоке.

Владивосток в шубинской поэзии станет главным соперником Ленинграда и оставит далеко позади родной Орёл.

Уроженец Владивостока, современный писатель Василий Авченко подметил в шубинских стихах несколько ошибок, которые мог бы разглядеть только коренной житель.

В своей работе, посвящённой Шубину, Авченко пишет: «Вызывают недоумение “фиорды” – никаких фиордов и близко нет, “губа” – во Владивостоке нет заливов, именуемых губой, а также то обстоятельство, что до Русского острова – “верных полста” вёрст (ширина пролива Босфор-Восточный, отделяющего город от Русского, – всего около километра)».

Далекоидущих выводов Авченко тактично не делает: может, был, Шубин во Владивостоке в 1932 году, а может, и не был.

И здесь снова, как и в случае с мысом Доброй Надежды, возникают вопросы.

Может, он и Владивосток придумал?

Молодой, влюблённый в прозу Грина Шубин мог считать проблемой отсутствие романтической фактуры в его поэзии. Талант, как выяснилось, имеется, но не про Чернаву же всё время писать.

Газета «Молодой рабочий» в том же 1933 году дала любопытную справку: «Шубин Павел – член литгруппы “Резец”. Родился в 1911 г. Комсомолец (бывший беспризорный). Печатается с 1933 года».

Информация эта, во-первых, явно предоставлена самим Шубиным, а во-вторых, она, конечно же, не верна.

«Бывший беспризорный», родившийся, как мы помним, в 1914 году, накинул себе три года (тем более что стихи, процитированные нами выше про «тяжёлый год, четырнадцатый год» своего рождения, Шубин ещё к тому времени не написал).

Зачем ему было нужно увеличивать свой возраст?

В эти три года помещалось всё то, что ему было необходимо для достойного поэтического старта. Если ему всего 19 (как и было на самом деле) – и к этому времени ухитрился закончить школу, побывать в Одессе, отучиться в ФЗУ, следом поступить на вечернее отделение конструкторского техникума им. Калинина, одновременно став ударником на заводе, – когда бы он успел всерьёз побеспризорничать, походить по морю, а после ещё и во Владивосток съездить? Причём съездить до того, как он пришёл в литературную группу «Резец», потому что с тех пор, как он там занимался, Шубин вроде бы никуда надолго не уезжал.

Въедливые наблюдатели, узнав, что он родился в 1914 году, сразу бы сосчитали: Паша, в 1920 году тебе было шесть лет, в 1922 – восемь, в 1924 – десять, а дальше началась такая активная борьба за бездомных детей, что за несколько лет проблему беспризорности свели на нет.

В те годы люди подобные вещи считывали легко, и Шубин тоже про это знал. «Где же прячется твоя беспризорная биография?» – спросили бы строгие товарищи, недобро ухмыляясь.

Это Прокофьеву повезло! Родившийся в 1900 году, в 1919-м он вступил в РКП(б), воевал на Петроградском фронте, был в плену у Юденича, бежал, в 1920-м окончил Петроградский учительский институт Рабоче-крестьянской Красной армии – вот это, знаете ли, биография!

А Шубину что было на этом героическом фоне делать? Как о себе заявить?

Революционной и боевой биографии не досталось. Ну так хотя б иными трагедиями раскрасить годы юные.

В том же 1933 году появляется у Шубина стихотворение «Колокол».

Эту церковь строили недавно

(Двадцать лет – совсем пустячный срок…)

Вот она блестит пустыми главами,

Жёлтыми, как выжженный песок.

В год, когда навеки исчезали

В битвах имена фронтовиков, —

Колокол в Тагиле отливали

В девятьсот четырнадцать пудов.

………………………………

Месяц для него опоку ладил

Тщательно, как делать всё привык,

Старший брат мой, пьяница и бабник,

Лучший по округе формовщик.

И в земле, очищенной от гальки,

Выверенной с каждой стороны

Деревянный шлем заформовали

В яме двухсаженной глубины.

Печь плескала раскалённой медью,

Выпуск начинать бы хорошо…

Мастер ждал хозяина и медлил.

И ещё хозяин не пришёл —

Брат мой крикнул: «Выпускай-ка, Костя!

Что хозяин! Ждать их – сволочуг…»

Мастер, задохнувшийся от злости,

Обругался шёпотом и вдруг,

Багровея бородатой мордой,

Как медведь присадист (ну, держись!..)

Снизу вверх ударил в подбородок

Кулаком… И брат свалился вниз

Прямо в форму. Бросились, немея,

К лестнице в двенадцатый пролёт:

Может быть, они ещё успеют,

Может быть, кривая пронесёт…

Но уже, рассвирепев с разлёта,

Искры рассевая высоко,

Шёл металл сквозь огненную лётку

Белый, как парное молоко.

И когда с шипением и гудом

Подошла белёсая гроза,

Брат ещё смотрел – через секунду

Лопнули и вытекли глаза.

Старший и единственный брат Павла – Андрей, конечно же, был вполне себе жив.

Но если в случае с этой балладой можно сослаться на то, что рассказчик здесь – лицо абстрактное, равно как и его брат, то про автобиографические стихи 1935 года «Слово в защиту», где Шубин рассказывает о себе, так сказать уже сложнее.

Там у старшего брата-повествователя появятся протезы (напомним процитированные выше строки: «Седая мать, холодный едкий дым, / Протезы брата, выбитая озимь…»). Читатель неизбежно догадывается, что брат потерял конечности в сражениях империалистической войны.

На самом деле ноги-руки у Андрея были на месте.

Но что там брат! Годом раньше Шубин безжалостно похоронил мать своего лирического героя:

Но не этим памятно мне детство…

Не его дешёвое наследство

Мне дано сегодня вспоминать —

Боль мою вынашивать такую…

Кто-то умный всё, о чем тоскую,

Выразил коротким словом – мать.

…………………………………….

И доныне памятной осталась

Тела её слабого усталость

К вечеру почти любого дня…

И ещё я смерть её запомнил…

В чёрных, бо́льных трещинах ладони,

Сроду не ласкавшие меня.

(«Мать», 1934)

Родившая одиннадцать детей Ольга Андриановна, быть может, не всегда имела возможность приласкать младшего сына; в любом случае проживёт она долго – схоронив ещё в молодости четверых малых детей, переживёт, увы, и младшего своего сына – поэта.

Отношения меж ними, оговоримся сразу, были добрейшие, и, едва начав зарабатывать литературой, Шубин будет неизменно переводить деньги в родной дом, с какого-то времени, по сути, начав содержать стареющих родителей, а потом и вовсе заберёт мать к себе жить.

Единственный сын Павла Шубина, внук Ольги Андриановны, напишет в воспоминаниях, что отец был у неё самым любимым из всех детей – с самого его младенчества она души в нём не чаяла.

Но поэзия! Поэзия требовала с него жертв неслыханных!

Во все времена поэзия – не только безжалостное соревнование в мастерстве, но ещё и в перипетиях биографий. Поэтому в 1935 году Шубин пишет программное стихотворение «Где-то за Окой»:

Я нигде не мог ужиться долго.

Мне хотелось навсегда узнать,

Чем живёт страна,

О чём над Волгой

Зори астраханские звенят.

Широко открытыми глазами

Мне хотелось видеть светлый мир,

Где Хибиногорск цветёт садами

И дымит заводами Памир.

И меня во все концы бросало

На пути открытом и глухом,

От Владивостока до Урала —

Слесарем, шахтёром, пастухом;

И везде дарила жизнь простая

Мне работу, песни и жильё.

И не знаю я, когда устанет

Сердце ненасытное моё!

Из трёх перечисленных профессий (слесарь, шахтёр, пастух) Шубин официально владел и занимался только первой. Впрочем, здесь стоит признать, что большинство поэтов и одной не владели.

В том же 1935 году в стихотворении «Родина» Шубин пишет:

Семь лет я дружил с незнакомою речью

В казахских кибитках,

В калмыцких возах.

Долины Памира, сады Семиречья

Семь раз отцвели у меня на глазах.

Я мёрз или слеп от горячего пота,

Меня малярия трясла через день.

И всё же подруги-друзья, и работа,

И радость, и песня встречали везде.

Мы хату, где выросли, любим. И всё же

Я твёрдо не знаю до нынешних дней,

Донская ль станица мне будет дороже

Иль, может, сады Семиречья родней.

Как бы он сочинял такое, если б три года себе не накинул!

Тогда же, в 1935 году, в стихотворении «В который раз идти на перепутья…» к Уралу и Семиречью прибавляются Днепрострой и некое не названное море, куда, вполне возможно, уходит лирический герой в плаванье:

А я, носивший к Днепрострою камень,

Я видел от Кремля в полуверсте

И лирика с трахомными глазами,

И первый трактор, уходящий в степь.

И всё, что было,

Всё, что есть сегодня,

Солёным ветром бьющее в глаза,

Уходит в море, поднимая сходни,

Чтоб никогда не приходить назад.

В следующем году тема будет продолжена:

В глазах дремучей зеленью рябя,

Шумел Амур, и кедрачи шумели.

Нас было трое молодых ребят,

Небритых сорок дней.

И перед нами

Лежали пади, словно в полусне.

Я вижу их с закрытыми глазами

Сейчас смелей и, чем тогда, ясней.

Я понял дух охотничьей удачи,

Когда, всадив по обух топоры,

Над краем зверьей, сумрачной норы,

На старых кедрах, розовых, как медь,

Мы сделали зарубки, обозначив,

Где людям жить и городу греметь.

(«Город», 1936)

Если бы он стал однажды по-настоящему знаменит, завистники и ревнивцы разыскали бы, разрыли вехи его истинной биографии. Откопали б осмысленную путаницу в датах, ложную беспризорность, брата в добре и здравии, неслучившиеся поездки.

О, как бы в него вгрызались тогда, как бы кусали, как бы выводили на чистую воду! Требовали бы покаяться и замолчать навсегда!

На самом деле всё это значения не имеет – был, не был.

Это – великолепные стихи. Мы же читаем стихи, а не к трудовой награде Шубина посмертно представляем? Стихи – вот. Полнокровные и яростные. Неважно, где он там был, не был. Он уже самим фактом написания стихов – был там, работал на это.

И тем не менее.

Когда б шубинскую биографию на самой беспощадной чистке разобрали бы на самые малые составляющие, в какой-то момент он взял бы да и выложил на стол свою трудовую книжку.

(Чудо, но одна из них сохранилась до наших дней!)

Да, там нет Днепростроя и казахских кибиток.

И тем не менее в трудовой Павла Николаевича Шубина значится: «1 ноября 1931 – 7 марта 1932, место работы: Владивосток. Должность: слесарь».

Он взял – и махнул из Ленинграда во Владивосток! И отработал там четыре месяца! Он там был! Просто когда, спустя год, сочинял стихи, напутал некоторые вещи – такое случается.

Более того.

Вернулся на свой прежний завод и был восстановлен в прежней должности он только 21 ноября 1932 года! То есть семь месяцев неведомо где скитался.

Вот откуда эти семь лет! Каждый месяц – за год шёл!

Быть может, следы его путешествий разыщутся, но пока никаких документальных известий о том периоде в жизни Шубина нет. Трудовая книжка их не зафиксировала, а воспоминаний о том времени никто не оставил.

Может, он и успел в эти семь месяцев, минуя трудовые договоры, поработать пастухом, а то и на шахте – на самой неквалифицированной работе.

С этим – вполне себе весомым опытом – он и вернулся в Ленинград. И шагнул в поэзию.

Домысливая в мелочах и датах, он не обманывал в главном!

Поэтому совершенно спокойно утверждал:

Я говорю суровые слова —

Так жизнь меня большая научила.

И песня, как тугая тетива,

Всегда звонка и так же осторожна,

И, как стрела в груди врага, права.

И, может быть, моя простая сила

Лишь только тем красива и жива,

Что никогда не знала дружбы с ложью.

(«Я говорю суровые слова…», 4 января 1935)

Отучившись год на вечернем отделении конструкторского техникума им. Калинина, Шубин его бросил, точно теперь уже поняв, что призвание его в другом.

В 1935 году он поступает на филологическое отделение Ленинградского пединститута им. Герцена.

И прямым текстом жалуется на невозможность жить сразу несколько разных жизней:

Мне б в хлебном поле вырастать,

Мне б полыхать огнём,

Водить в тумане поезда

В безбрежии твоём;

В Магнитогорске лить чугун,

Лететь сквозь ночь к звезде…

И горько мне, что не могу

Я сразу быть везде!

Характерно, что стихотворение это носит симптоматичное название «Зависть». По смыслу оно созвучно его же посвящению Николаю Островскому под названием «Жадность».

Он жадно и завистливо желал обрушиться в жизнь, при том что уже успел зачерпнуть и её дорог, и её ветров.

Но, обретя опыт путешествий, проехав наискосок всю страну, Шубин твёрдо понял: если не научишься быть настоящим поэтом – ни о чём рассказать всё равно не сможешь. Опыт сам по себе ничего не значит. Чтобы петь о свершениях – нужны не только свершения: в первую очередь надо выучиться петь.

Строго говоря, и Эдуарда Багрицкого судьба в «сабельный поход» не водила и на кронштадтский лёд не бросала, и Владимир Маяковский город-сад, им воспетый, не строил, и большинство из тех событий, о которых сочинял сначала частушки в «Окнах РОСТА», а потом писал огромные поэмы, воочию не наблюдал.

И тем не менее именно они стояли в центре советской поэзии.

И вот, предвкушая своё огромное, невероятное, от Памира до края мира будущее, Шубин описывал и ту жизнь, которую теперь ему, студенту, пришлось познать:

Как мы жили? —

В немеркнущем гуле

С поздних лекций

В столовую шпарь…

Песни,

Смех,

Толкотня в вестибюле,

Ночь.

Закутанный в иней январь.

И – кино на углу, за полтину,

И – квартал в болтовне искружив, —

Сон в четвёртом часу,

Ламартина

До утра под щеку положив.

(«Студенты», вторая половина 1930-х)

Надо понимать, что свою мифологию Шубин создавал ещё и в силу гласного и негласного студенческого соревнования.

Современник (на год моложе) Шубина, выпускник ЛГПИ им. А.И. Герцена 1938 года писатель Константин Константинович Грищинский вспоминал, как в 1930-е выглядел набор абитуриентов в Герценовский институт: «Тогда я не замечал ни мамаш, ни папаш. В очереди стояли люди большей частью в зрелых годах. Одеты были все по-разному: кто – в городском костюме, кто – в рубашке с деревенской вышивкой, кто – в красноармейской гимнастёрке».

И хотя здесь Шубин уже был не самым молодым (ему исполнился 21), но в институт зачастую шли ребята куда опытнее его, и с настоящей беспризорностью, и с войной за плечами.

Несмотря на то что Шубин, кардинально сменив направление, решил учиться филологии, на вступительных экзаменах, помимо литературы и обществоведения, ему пришлось сдавать химию, физику и математику; а дальнейшее обучение также предполагало предельно широкий кругозор.

Учили там – строго, всерьёз, многому.

Грищинский продолжает: «Внимание к вопросам дисциплины было исключительно высокое. Прогул на фабрике и прогул в институте считались деяниями почти что равноценными. Спуска в этом не было».

Жил Шубин в одном из четырёх герценовских общежитий.

«В каждой аудитории обитало до полутора десятков человек. Посредине каждой из них стоял пятиметровый длинный стол – наследие бывшего Воспитательного дома. Кроме тумбочек и дряхлых стульев, иной мебели здесь не было.

<…>

У входа была устроена вахта. Охранники-старики дежурили круглые сутки. А рядом, в холодной камере, были полуголодные овчарки и дворняги. Днём их держали взаперти, а ночью выпускали. Собаки в поисках пищи бегали по коридорам и лестницам, охраняя тем самым кафедры и деканаты от возможного проникновения нечистых рук.

Собаки обретали свободу в полночь. Беда студенту, если он приходил в общежитие позднее. Стучишь в окно сторожки и не достучишься. Кряхтя, встает со своего ложа недовольный сторож-старик и, поминая всех святых, открывает скрипучую дверь. Свистком собирает разбежавшихся собак, придерживает их за ошейник и напутствует: “Ну, беги, малец! Смотри, чтоб успел… Злые ведь…” Что есть духу бежишь по темным катакомбам в сторону столовой. Благо каждый выступ и поворот знакомы. Одного боишься: как бы не упасть, потеряешь время».

Где подрабатывали студенты?

«На Фонтанке, от Невского до самого цирка, по той стороне, где ныне филиал Публичной библиотеки, была мощённая булыжником набережная с редкими, тускло светившимися фонарями. Вся эта набережная представляла собой грандиозный склад дров. К гранитному берегу реки причаливали баржи, груженные осиновыми, ольховыми и березовыми плахами. Вот эти баржи студенты и разгружали. Деньги выдавались грузчикам наличными…»

Шубин, физического труда никогда не чуравшийся, имел тогда ещё и должность корреспондента газеты «За большевистские пед. кадры», где выступал фельетонистом.

Грищинский вспоминает одну историю про Шубина: «Однажды под псевдонимом “Троглодит старший” (“младшим” был один из его сокурсников) он написал фельетон “Придётся дать выговор”. В нём он живописал поход по общежитию № 1 комиссии, возглавляемой пом-директора Яковлевым (А. И. Яковлев (род. 1903 – погиб на фронте в 1941) – прим. З.П.). Толкнув дверь комнаты № 589, Яковлев решительно шагнул вперёд. В комнате на грязном столе лежала внушительная куча окурков. Засиженные мухами лампочки почти не освещали комнаты. На подоконниках лежала пыль ещё доисторического периода.

– Как же вы тут живёте? – обратился Яковлев к взъерошенной фигуре.

– Так я же Жук! – весело ответила фигура. – Нам в навозе сподручно. И вообще, у нас даже староста, именуемый Карасём, привык и великолепно плавает.

Студент Жук на следующий день после выхода газеты пришёл в редакцию. Он был возмущён, что фельетонист отождествил его с навозным жуком. Редактор выслушал его внимательно, а потом сказал, чтоб тот уносил подобру-поздорову ноги, а то фельетонист бока намнет, чтоб не ходил жаловаться».

Слава у Шубина в герценовском была совершенно однозначная. Он был хороший и весёлый товарищ, но физическую силу, если на то была необходимость, применял без раздумий. Раз уж назвался беспризорником, прошедшим к тому же горы и моря, – отступать некуда.

Он и не отступал.

Грищинский характеризует его так: «Умный, сильный и злой».

И далее ещё точнее: «Вот он: бритая летом голова, большие надбровные дуги, волевая челюсть и взор – глубокий, словно сверлящий, испытывающий».

«Жизнь не баловала Шубина», – пишет Грищинский, и здесь мы понимаем, что все его сокурсники в поэтическую шубинскую мифологию верили совершенно всерьёз.

«…и был он, вероятно, на самом деле злым», – продолжает Грищинский.

(«Злой» – как отметит вскоре советская критика, один из самых частых эпитетов в стихах Шубина. «Злой» и ещё: «горький»).

«Шубин любил позлословить. Одним это нравилось, другим нет. Жук, высмеянный в фельетоне, отнюдь не был единственным и главным его недоброжелателем.

Пожалуй, самым яростным противником Шубина как поэта был Михаил Горелов, студент с физмата. Высокий, худой, с растрепанными длинными волосами, Горелов обладал странностями: то до сумасшествия штудировал учебники по астрономии, то рассеянно бродил по коридору, то писал стихи. Однажды он принёс в редакцию целую тетрадь своих стихов. Дали их прочитать Шубину, на рецензию. Павел, не стеснявшийся в выражениях, назвал гореловские стихи чушью».

«Однако был злым Павел скорее внешне. В глубине души томились чистые и ясные чувства любви к товарищам, родному краю, институту…»

«В институт поступил не только для того, чтобы стать педагогом, а “для ликвидации недостатка культуры”», – пишет Грищинский, судя по всему, цитируя самого Шубина.

Развивался он, впрочем, сразу по нескольким направлениям.

Накануне поступления в институт Шубин всерьёз займётся боксом. На второй год занятий получит боксёрский разряд. И начнёт участвовать в соревнованиях на ринге. Сокурсники ходили на него смотреть.

Кажется, это исключительный случай в русской литературе. Подраться у нас иные любили, но чтобы выйти в профессионалы – это редкость.

При этом вот ведь какой парадокс! Слесарное дело хотя бы упоминал, про беспризорника, пастуха и шахтёра говорил, а про бокс и победы на ринге – даже вскользь не вспомнил.

Равно как и про одесские свои дела моряцкие – которые в поэзию его странным образом не попали.

Равно как и впоследствии – про собственные военные приключения.

Скромность? Да вроде бы, на первый взгляд, не его качество. И тем не менее…

Грищинский продолжает: «Мы шагали в будущее непроторёнными дорогами. Сегодня даже не представить себе, как мы тогда ликовали, когда комендант объявлял, что для набивки матрацев привезли свежую солому. Белья постельного не было и в помине».

«В институтском клубе ежедневно играл студенческий джаз-оркестр, и мы все поголовно учились танцевать – кто в специальной школе, а кто самоучкой. Просто удивительно, как сочеталось это несколько наивное увлечение модными танцами с походами на разгрузку барж, жаркими речами на комсомольских собраниях, настойчивым желанием сдать на “Ворошиловского стрелка”».

Помимо джаз-оркестра и танцевальной школы, в клубе были духовой оркестр, кинотеатр, драматический коллектив, университет культуры, кружок стенографии, тир, аттракционы. Обязательно проходили новогодние костюмированные балы и маскарады.

Грищинский: «Какими чудесными были вечера-маскарады! Должно быть, целое костюмированное ателье проката рядом с Казанским собором опустошалось нашими студентами, лишь только объявлялось об очередном вечере».

«Работали лектории – литературный, музыкальный и др<угие> высококачественные, бесплатные и потому доступные для всех».

«Устраивались встречи с писателями и поэтами. Запомнился вечер стихов Н. Асеева, М. Светлова, И. Уткина. Уткин интересно рассказывал о своей жизни, а одет был так ярко, что в шутку студенты назвали его Индюковым. Были и другие встречи – с Б. Лавреневым, Н. Брауном и др.»

И неожиданно упоминает: «Шубин тоже выступал с чтением своих стихов».

Это были первые его публичные выступления.

Грищинский: «Если разобраться, чем жили мы в те годы, то нужно честно сказать, что жили мечтой. Молодёжь есть молодёжь. Нам хотелось и танцевать, и любить, страдать. Были не прочь и выпить после удачно сданного экзамена».

О герценовском институте Шубин напишет несколько блистательных стихов: то время явно заслуживало самого поэтического к себе отношения.

Даже невзирая на происходившее тогда в стране.

Пожалуй, именно благодаря институту, обучаясь с 1935 по 1939 годы, Шубин в известном смысле «пропустит» пик репрессий. Пребывавший пока ещё вне перипетий литературной и тем более политической жизни, не имевший ни должностей, ни связей, живший в общаге, непрестанно читающий, готовящийся к разнообразным экзаменам, подрабатывавший грузчиком, занимающийся боксом, молодой, истово верящий в социализм, безусловно счастливый – он вернётся к теме репрессий только после войны. Эта тема сама его нагонит.

Тогда же на повестке стояло совсем другое.

Грищинский: «Среди студентов тех лет почти не было равнодушных. Были споры, несогласия, ошибки и заблуждения, но так, чтобы плыть по волнам, таких примеров среди нас не было.

<…> к власти пришёл германский фашизм. А кто не понимал, что фашизм – война!

<…>

К военному обучению все относились спокойно. Как-то получалось, что если не занимаешься оборонной работой, то грош тебе цена как комсомольцу и студенту. Значок “Будь готов к труду и обороне” был таким почётным, что на обладателя смотрели как на орденоносца.

В институте было два больших тира. Один находился в подвальном помещении, второй – на чердаке. Каждый вечер под сводами нижнего и верхнего тиров раздавались резкие хлопки выстрелов. Студенты-осоавиахимовцы под руководством инструкторов терпеливо отрабатывали технику стрельбы из малокалиберных винтовок.

Чтобы стать “Ворошиловским стрелком”, надо было извести не один десяток патронов и основательно потренироваться в наводке. Со специальной вышки начиналась и учёба парашютному спорту. Ринуться вниз с вышки на парашюте должен был уметь каждый студент без исключения. Поэтому парашютныхвышек существовало в городе не менее чем полдесятка».

Шубин, ещё в детстве штурмовавший колокольни, с парашютом прыгал неоднократно. Имел значок ГТО.

«…В расписание наше, кроме обычных предметов, вошло и военное дело. Студенты наизусть изучали уставы, русскую трёхлинейную винтовку, овладевали строем».

И снова о Шубине: «Твёрдый характер и отличная физическая закалка выдвинули Павла и в армии. Он оказался на редкость требовательным помкомвзвода, неумолимым службистом. Едва горн на вышке лагеря проигрывал сигнал “Вста-а-в-а-й!”, как Шубин, носивший в петлицах три треугольничка, врывался в палатку».

(Три треугольника означали старшего сержанта.)

«“Гррыщинский! – рычал вбежавший в палатку Шубин. – А ну вылезай на физзарядку. Ещё раз опоздаешь – получишь два наряда вне очереди!” Я вылезал в трусах, босиком и мчался бегом на плац, покрытый утренней росой. “Вот тебе и товарищ!” – мелькала смешанная с чувством обиды мысль.

Однако “гроза” быстро рассеивалась. Через пару часов, на стрельбище, в ожидании своей очереди я ложился за бугорком подремать. В такие минуты ко мне подходил Пашка и устраивался рядом. Обычно мы говорили о поэзии…»

Шубин предельно серьёзно относился ко всему: учёбе литературной и учёбе военной. Он знал, что это и его личное будущее.

И ещё он чувствовал ответственность перед сокурсниками и преподавателями, что уже прошли то, к чему он себя готовил.

О чём отлично напишет в стихах:

…Но вот этот угрюмый, лобастый

Человек,

Что за кафедру встал, —

Он, тащившийся Нерченским, узким

Трактом,

И в двадцать пять, облысев,

Он поёт с нами и по-французски,

Задыхаясь, читает Мюссе.

Что сказать? —

Разве в Пинских болотах

Были ночи на отдых добрей,

Если

Выдержал сотни походов,

Там,

Под шквальным огнём пулемётов,

Под огнём полевых батарей,

Томик Пушкина без переплёта

Вместе с кольтом лежал в кобуре, —

Что, романтик?

Так – прочь эту патоку

Трезвых:

Сон от зари до зари;

Наплевать нам на трезвость!

Гори,

Наша звонкая,

Наша романтика,

Наша молодость, чёрт побери!

(«Студенты», 7 ноября 1936)

Чьи имена в поэтическом смысле были тогда для Шубина определяющими?

Точно не Маяковский: не был тогда и никогда не будет.

Время от времени назывались в литературоведческом разговоре о Шубине имена Багрицкого и Тихонова. Односельчане вспоминают, что этих поэтов, наезжая домой, он мог декламировать буквально часами. Их влияние безусловно присутствовало, но и оно не стало основным.

Говорят также о влиянии поэтики Есенина на Шубина.

Однако есенинское воздействие сразу, с первых же публикаций Шубина, было преодолено.

Шубин вообще пропустил период эпигонства.

Влияние Есенина было скорей опосредованное – через трёх есенинских в самом широком смысле учеников: Ивана Приблудного, Бориса Корнилова и Павла Васильева.

Иван Приблудный (настоящее имя Яков Петрович Овчаренко) родился в 1905 году в Харьковской губернии, в малороссийской станице, успел застать Гражданскую и повоевать.

Борис Корнилов родился в 1907 году в нижегородском селе.

А Павел Васильев появился на свет в городке Семипалатинской губернии, в казахских степях, в 1910 году (по старому стилю – 23 декабря 1909 года).

Разница у всех троих с Шубиным – в возрасте и происхождении – совсем небольшая, но они первыми коснулись ставших ключевыми и для Шубина тем.

Гражданская война, стройки, эпоха свершений.

А также: полуголодная жизнь провинциальная – которая и горечью наделила, и стала великим даром – ведь до их появления из этих уголков в большую Россию, в её столицы не являлся ни один поэт.

А они явились! Ражие, яркие, все красивые, как на подбор. Цепкие, хвастливые, задорные.

Приблудный публиковался с 1923 года, первую книгу выпустил в 1926-м.

Корнилов начал публиковаться в том же 1923-м и первую книгу выпустил в 28-м.

Васильев публиковался в периодике с 1926-го. Несмотря на то что единственная его прижизненная книга вышла в 1934 году, с 1930-го он присутствовал на страницах самых престижнейших, «центровых» советских журналов и газет, явственно претендуя на звание первого поэта нового поколения.

Получалось в итоге, что к моменту, когда заявил о себе Шубин, каждый из них сначала пережил взлёт, а потом и падение, не всегда, впрочем, заметное для стороннего глаза – в том числе для студентов Герценовского института, которым никто, конечно же, не сообщал, что Васильева арестовали ещё в феврале 1937-го, Приблудного – в апреле того же года, а Корнилова – в ноябре.

Но стихи всех троих Шубин отлично знал, помнил наизусть, носил в сердце. О всех троих он был так или иначе наслышан.

Про Васильева и его хулиганские скандалы писали в центральных газетах.

Корнилов из нижегородской своей деревни в 1926 году приехал в Ленинград и славу приобрёл уже здесь. Шубин мог его видеть на поэтических вечерах и точно был знаком с его первой женой – поэтессой и красавицей Ольгой Берггольц: она публиковалась в журнале «Резец».

Приблудный тоже некоторое время жил и даже учился в Ленинграде, когда перевёлся из Высшего литературно-художественного института в Ленинградский университет – правда, это было задолго до приезда Шубина в город на Неве.

У Приблудного Шубин позаимствовал приём самоиронического отстранения. Когда лирический герой смотрит сам на себя со снисходительной улыбкой, как бы заранее понижая пафос. Тем же умением обладал, хоть и в меньшей степени, Корнилов, но у Приблудного этот приём возведён был в основной: тут, кажется, играло роль ещё и его малороссийское происхождение – сами эти, чуть дурашливые, интонации верхнедонскому Шубину, кстати, вполне себе прилично «размовлявшему», были изначально понятны.

Взгляните, к примеру, на эти вот стихи Шубина:

Это всё же как-то странно:

Кто же встанет утром рано,

Чтоб извлечь кусок штанины

В кипятильнике из крана?

Кто же, уподобясь гуннам,

Спляшет, нашего быстрее,

Перед идолом чугунным —

Вечнохладной батареей —

И, во сне увидев лето,

Свирепея на морозе,

До упада, до рассвета

Будет спорить о Спинозе?

Как смогу на свете жить я

Без такого общежитья!

(«Герценовцам», 1939)

И теперь сравните эту интонацию с интонацией (в данном случае уместно сказать – с походочкой эдакой, враскачку, с папироской, зажатой в углу рта) Ивана Приблудного:

Монреаль, как вам известно

(а известно это всем), —

Живописнейшее место

Для эскизов и поэм.

Он и в фауне и флоре

Лучше Африк и Флорид;

Тут и горы, здесь и море,

Синь и зелень, и гранит.

Если б был я Тицианом,

Посетив эти места, —

На Венеру с толстым станом

Я не тратил бы холста.

(«Случай в Монреале», 1927)

Или его же:

Например: вчера, недаром,

Репортера суетливей,

Копошился во мне Байрон,

С «Чайльд-Гарольдом» в перспективе,

Жоржи Занд во мне галдели

Мягко, женственно, цветисто,

И высказывался Шелли

Против империалистов.

И сейчас во мне томится

Что-то вроде «Илиады»,

Но едва начнёт родиться,

Как стеной встают преграды.

И слегка коснувшись лиры,

Пропадают, бесталанны,

И Гомеры, и Шекспиры,

И Гюи деМопассаны…

(«Размышления у чужого парадного подъезда», 1928)

Оба эти стихотворения из второй книги Ивана Приблудного «С добрым утром» (1931), которая (как вспоминала жена Шубина – Галина) имелась в его библиотеке.

Но ещё больше дали Шубину Васильев и Корнилов.

У них общая моторика стиха – с её повествовательностью и некоторым многословием: когда краски как бы набрасываются с размаху на холст, когда авторы «вытягивают» не по одной словесной рыбе, а сразу сетью – авось, поймается и золотая: если широко закинуть, водорослей и лиственной пади не боясь.

У них общая, почти нарочитая (точно не есенинская) – бодрость подачи. Ставка на преодоление, победительность.

Общий – географический (снова не есенинский) размах – когда поэт хоть в степи, хоть в море, хоть на горе чувствует себя своим, на своём месте.

Сравните, скажем, стихи Павла Шубина о преодолённой беспризорности, путешествиях, стройках, что мы цитировали выше, – с этими стихами Бориса Корнилова:

Я землю рыл, я тосковал в овине,

Я голодал во сне и наяву,

Но не уйду теперь на половине

И до конца как надо доживу.

И по чьему-то верному веленью —

Такого никогда не утаю —

Я своему большому поколенью

Большое предпочтенье отдаю.

Прекрасные, тяжёлые ребята, —

Кто не видал, воочию взгляни, —

Они на промыслах Биби-Эйбата,

И на пучине Каспия они.

(«Под елью изнурённой и громоздкой…», 1933)

Есенин никогда б не стал писать стихов о горах или океанах. У него были «Персидские мотивы», но и те с постоянной оглядкой на рязанский месяц и рязанских кур.

Есенин много прожил в Петрограде, но не оставил, в отличие от Шубина, никакого «ленинградского текста», кроме разве что «Воспоминания» 1924 года, в то время, как у Шубина Ленинград – одна из ключевых тем наряду с казачьей, степной, наряду с орловской, наряду с карельской, наряду с владивостокской (и это не конец и даже не середина списка).

То же самое характерно и для Корнилова, и особенно для Васильева – у которого, как и у Шубина, наблюдается нарочитая географическая щедрость, присутствует и московская тема, и казахская, и казачья (степная), и владивостокская (морская), и сибирская, и много ещё какая.

И те метафорические ряды, что последовательно выстраивали Корнилов, Васильев и Шубин, иной раз делают их стихи родственными до степени смешения.

Борис Корнилов:

Всё цвело. Деревья шли по краю

Розовой, пылающей воды;

Я, свою разыскивая кралю,

Кинулся в глубокие сады.

(«Всё цвело. Деревья шли по краю…», 1933)

Павел Васильев:

Сначала пробежал осинник,

Потом дубы прошли; потом,

Закутавшись в овчинах синих,

С размаху в бубны грянул гром.

(«Сначала пробежал осинник…», 1936)

Павел Шубин:

Там ведут свои стаи на плёсы

Голоса лебедей-трубачей,

И бегут по лощинам берёзы,

Словно вестники белых ночей;

<…>

(«Память! Всей своей далью и ширью…»,

16 декабря 1942)

У одного – деревья идут по краю воды, у другого – осинник убегает, прячась от дождя, берёзы бегут по лощинам. И как же это всё зримо, как прекрасно.

Животное чувство языка, животная, кровная метафорика роднит всех троих, и объяснение тому, пожалуй, самое элементарное: в детстве у всех троих – ну или у их соседей точно – скотина в доме жила, они знали её тепло и запах, они выбредали из своих изб к первой зелени и радовались ей, как живой, потому что она несла жизнь – и человеку, и зверью. У них общая зрительная, слуховая, обонятельная память.

Борис Корнилов:

Мы ещё не забыли пороха запах,

мы ещё разбираемся

в наших врагах,

чтобы снова Триполье

не встало на лапах,

на звериных,

лохматых,

медвежьих ногах.

(«Триполье», 1933–1934)

Павел Васильев:

У этих цветов был таинственный запах,

Они на губах оставляли следы,

Цветы эти, верно, стояли на лапах

У чёрной, подёрнутой страхом воды…

(«Дорога», 1933)

Павел Шубин:

А ночь всё плывёт и плывёт. Только глухо бормочет

Река, выползая на мягких, на бархатных лапах,

Из старого русла. Да первый взъерошенный кочет

Горланит и гасит огни в керосиновых лампах.

(«А ночь всё плывёт и плывёт…»,

конец 1930-х)

Ожившая природа (когда деревья ходят или бегут; река не только разговаривает, но и боится; и вместе с тем река, цветы, а то и людские сообщества имеют лапы) ведёт себя схожим, «животным» образом всюду, куда бы этих поэтов ни заносила судьба.

У Корнилова на дыбы встаёт вода, у Васильева дождь идёт горлом, у Шубина вздыбливается солёный морской ветер.

Борис Корнилов:

За кормою вода густая —

солона она, зелена,

неожиданно вырастая,

на дыбы поднялась она…

(«Качка в Каспийском море», 1930)

Павел Васильев:

Да, этот дождь, как горлом кровь, идет

По жестяным, по водосточным глоткам,

Бульвар измок, и месяц, большерот.

Как пьяница, как голубь, город пьёт,

Подмигивая лету и красоткам.

(«Август», 1932)

Павел Шубин:

На серую бухту туманы ложились

От Чуркина мыса до самой губы,

С полно́чи росли, поднимаясь, приливы

И ветер солёный вставал на дыбы.

(«Двадцатая верста», 1945)

И такая словесная щедрость у всех троих! Как будто сам язык им по-женски отдался, по-звериному оказался предан, податлив и мягок – как глина в умных руках.

Даже если самым знающим людям прочитать эти стихи и спросить, чьё это – Корнилова, Васильева, Шубина, – уверен, большинство задумается:

И снова ночь дотла сгорела,

А я и не заметил – как?

Гроза,

Стрельнув из самострела,

Сползла на брюхе в буерак,

И дождик,

Худенький и русый,

С охапкой ландышей в руках,

Баштанами и кукурузой

Прошёл на птичьих коготках.

(«И снова ночь дотла сгорела…», 1940)

Прекрасно же? Это Шубин.

…Когда Приблудного, Корнилова, Васильева не стало, Шубин принял их, в жизни не случившееся, рукопожатье.

Понёс горячие русские слова в горсти дальше – в будущее.

Он, конечно же, не знал про их страшные судьбы: всех троих расстреляли. Почти никто в стране не знал – об этом не сообщалось. Большинство думали: ну, сидят где-то.

В тот год, когда все трое утеряли свободу (а потом и жизнь), у Шубина начался настоящий прорыв в литературу.

Если в 1935-м у него были две журнальные публикации (в ленинградских журналах «Звезда» и «Литературный современник» вышло по два стихотворения), в 1936-м – четыре (два раза в «Звезде» и два раза в «Литературном современнике», всего одиннадцать стихотворений), то в 1937-м – вышла его первая книга!

Она называлась «Ветер в лицо». Выпустил её Гослитиздат.

Помимо того, Шубин защитил диссертацию по рассказам вернувшегося из эмиграции писателя Александра Куприна и стал кандидатом филологических наук. Скорей всего, это была первая диссертация по Куприну в СССР.

И вот он – со своей книгой, кандидат наук – является домой.

Соседи вспоминали: «Конечно, было скромное, по-деревенски, застолье. И, понятно, под угощение, под рюмочку – текла задушевная беседа… Расспрашивали о Ленинграде, о городской жизни. Шубин между тем всё уводил разговор к старине».

Мог бы похвастаться, тем более – ему было чем, но снова проявлял скромность и почтение.

Входящий в славу, полный сил, теперь уже горожанин, он разом стал завидным женихом. В Чернаве было минимум три девушки, за которыми он ухаживал, – и все три первые красавицы на селе. Причём все три – отзывались, но мы, конечно же, не знаем подробностей; да и знали б – не сказали.

Если со старшими Шубин проявлял положенную крестьянскую сдержанность, то девушкам, пожалуй, мог и рассказать что-нибудь – просто интереса ради. Как в стихах у него было:

Ты была деловитой и строгой,

И смеющейся, и молодой…

Я по звонким весенним дорогам

Шесть республик прошёл за тобой,

Задыхаясь, надеясь, тоскуя,

Чтобы встретить на долгом пути

Ту – единственную,

Золотую,

От какой никуда не уйти.

Мне не выдумать радости большей,

Чем работа и песня с тобой.

Хочешь дружбу? —

Бери. Я хороший,

Настоящий,

Весёлый,

Простой.

(«Девушка», середина 1930-х)

Другая соседка запомнила: «На нём были тёмные брюки в мелкую клеточку, светло-розовая рубашка с большим отложным воротничком и расстёгнутой верхней пуговицей…»

В том же году Шубин появился со стихами сразу в трёх антологиях; журнал «Литературный современник» дал две подборки стихов, «Звезда» опубликовала его первую поэму «Слово об Иоване Зрини», а затем, в последнем номере за год – стихотворение «Казахстан» (в честь появления на тот момент пока ещё одиннадцатой республики СССР). Кроме того, в журнале «В наши дни» (орган Калининского (Калинин – бывшая Тверь) литобъединения) вышло стихотворение о пушкинском юбилее.

Так Шубин очевидным образом вошёл в число первых ленинградских поэтов молодого поколения.

И уверен был в том, что вправе претендовать на большее.

Ну а что?

В Ленинграде его знали все причастные к литературе.

Руководитель второй по численности в стране – Ленинградской писательской организации СССР – знаменитый поэт Николай Тихонов ставил Шубина высоко.

Редактор журнала «Звезда» писатель Юрий Либединский, бывший руководитель Ленинградской писательской организации, чтил молодой талант безусловно.

И ответственный редактор «Литературного современника», органа Ленинградского отделения Союза писателей СССР, писатель Михаил Козаков знал и ценил поэта.

И всё же, несмотря на огромную любовь к городу трёх революций, Шубин видел: самое главное – всё равно в Москве. Битва за первенство.

Не Либединский и не Козаков определяют иерархии в советской словесности, и даже не Тихонов, который вполне мог бы претендовать на звание первого поэта страны, но вместе с тем, оставаясь в Ленинграде, словно бы чурался всего этого. Живущие в Москве Илья Сельвинский и Борис Пастернак в этом соревновании куда более зримо участвовали.

Появились, видел Шубин, в столице новые имена: Александр Твардовский (на четыре года старше его), Евгений Долматовский (на год моложе), Константин Симонов (тоже на год моложе). Их вся читающая страна понемногу начинала различать. Сидя в Ленинграде, можно было все поэтические схватки за первенство пропустить. Боксёрский ринг – хорошо, но поэтический Шубина прельщал куда сильнее.

В первом номере журнала «Звезда» за 1938 год выходит большая (на три полных разворота!) статья литературоведа Александра Западова «О стихах Павла Шубина» – рецензия на сборник «Ветер в лицо».

«Тридцать стихотворений, отобранных автором, свидетельствуют о его несомненном… даровании».

«Шубин предпочитает писать о том, что он видел, чувствовал, думал. По-видимому, он побывал во многих углах нашей страны, гонимый желанием посмотреть, как и чем она живёт».

Посетовав, что «…голос борца, “агитатора, горлана, главаря” в книжке Шубина ещё “не чувствуется”», автор признаёт другое, быть может, в конечном итоге более важное: «Стихам его свойственна особая точность тех строк, где идёт речь о природе живой и мёртвой. Он различает, например, суглинок и чернозём – для него это не просто “земля”. Большой тонкости Шубин достигает в различении полевых запахов. Он твёрдо знает, что хочет, “чтобы пахло ромашкой и просом”, отличает в степном букете запах чабреца от мяты. В его стихах упоминается около пятидесяти названий деревьев, цветов и трав. Упоминания эти не носят характера каталога, не имеют привкуса щегольства каким-либо малоизвестным названием вроде краснотала. Нет, просто для него не существует вообще “травы”, вообще “цветов”, и если он говорит, что постамент памятника Иовану Зрини “…зарос болиголовом, /Пыреем, чабрецом лиловым / И росным цветом диких мальв”, – то следует поверить, что там росли именно эти цветы».

«Точно так же он обращается с птичьим миром, – продолжает наблюдательный Западов, – …в стихах есть кулики, казары, лазоревки, орлы, стрепеты, коршуны, соколы, стрижи, грачи, вороны, кукушки, жаворонки, чайки, снегири, дергачи, совы, коростели, козодои, воробьи, голуби и т. д. Точность – не свойственная, да и не важная горожанину…»

(И всё это, добавим мы, в тридцати стихотворениях сборника!)

Шубину, с другой стороны, досталось от критика за нежелание задумываться над большими вопросами – но, учитывая то, что в следующей рецензии куда более жёстко разбиралась книжка рассказов Андрея Платонова, Шубину грех было жаловаться. В любом случае – его заметили.

Надо было набирать обороты.

В 1938 году Шубин вступает в Союз писателей и, готовясь к переезду, всё чаще навещает Москву.

Он почти никого там не знал.

Первым делом пришёл в «Литературную газету» со своими стихами.

Обещали посмотреть.

В недавнем номере «Литературной газеты» Шубин прочитал подборку стихов молодого поэта Александра Коваленкова – понравилось, попросил его адрес – дали. Пошёл к нему знакомиться.

Коваленков был из Новгорода, на три года старше Шубина. В 1935 году выпустил первую книгу, о которой тепло отозвался Осип Мандельштам. Шубин очень любил Мандельштама.

Коваленков вспоминал потом, каким Шубин был в день знакомства: «Пришёл важный, в фетровой шляпе, в шубе с котиковым воротником шалью».

Заработал себе стихами – на шубу!

Они быстро сдружились. Весной уже вовсю приятельствовали.

Коваленков запомнил Шубина таким:

«У него была неторопливая, размеренная походка.

Приземистый, засунув руки в карманы пальто, он ходил по улицам города, подолгу останавливаясь у книжных витрин. Павел Шубин любил книги, много читал и обладал феноменальной памятью. Не припомню ни одной встречи с ним, чтобы он не прочёл наизусть какое-нибудь новое, понравившееся ему стихотворение».

Русская поэзия знает примеры удивительной памяти: Маяковский и Есенин тоже помнили наизусть сотни стихов – своих современников, классиков, поэтов, вообще никому толком не известных.

Но Шубин даже на их фоне был явлением исключительным.

Он помнил наизусть не только великое множество (судя по всему – не сотни, а тысячи) стихов, но и «Евгения Онегина» целиком. Его пытались поймать, слушая и проверяя по книге, ожидая, что он допустит хотя бы мельчайшую ошибку, – но нет, бесполезно.

Впрочем, оказалось, что и это не предел – Шубин мог наизусть прочитать… главу из «Войны и мира». Ну и множество иных прозаических фрагментов своих любимых писателей.

Помимо неистовой влюблённости в литературу, тут было ещё и другое. Шубин не хотел играть в «самородка»: на самородков он насмотрелся ещё в литературной группе «Резец», а потом в герценовском. Он играл по-взрослому. Он хотел сразу, с порога доказать, что не нуждается в снисхождении. Что он не просто знает всё, что положено знать, – он знает куда больше даже тех, кто рискнёт его проверять.

Коваленков происходил из хорошей семьи: отец – инженер-радиоконструктор, дед – заслуженный учитель, писавший учебники, за заслуги в области народного образования получивший дворянство.

Сам Коваленков был отменно начитан и образование имел редкое: в 1932 году окончил Московский институт кинематографии.

Шубину важно было показать новому товарищу, что и он не лыком шит.

– Ёлки-палки, – горячился он, – да это же только чудаки думают, что мы ничего не умеем, а я ещё в школе венки сонетов писал.

И тут же, как вспоминает Коваленков, «обретя важность», добавил степенно:

– Я полагаю, вы знаете, что такое венок сонетов.

Никаких сонетов Шубин не писал вообще никогда, и Коваленков об этом догадался, что не отменило его искреннего восхищения очаровательным приятелем.

Причём самыми разными качествами этого приятеля.

«…Поначалу решил, что Павел Николаевич – поэт брюсовского склада, эрудит и библиофил», – добродушно признавался Коваленков.

«…Насамом-то деле… вышитая русская рубашка была ему куда больше к лицу, чем крахмальный воротничок».

«У Шубина была склонность к мистификациям», – вспоминал Коваленков.

«Как-то вечером я зашёл к нему и застал его беседующим с Дмитрием Кедриным».

Кедрин – поэт 1907 года рождения, родом из Донбасса, с польскими панскими корнями, тоже, ещё в 1931 году, перебравшийся в Москву – из Екатеринослава, где учился. Работал внештатным редактором в Гослитиздате, уже публиковался, но членом Союза писателей, в отличие от Шубина, ещё не был.

Обычно сдержанный и казавшийся порой нелюдимым и отстранённым, Кедрин, вспоминает Коваленков, смеялся, а Шубин сидел с невозмутимым видом.

– Павел Николаевич утверждает, что в Задонщине водятся дикие буйволы и что он сам их не раз видел на водопое, – пояснил Кедрин.

Кедрин, может, и поверил бы, если б не родился в Макеевке, что возле Донецка. Донецк не слишком далёк от тех мест, где провёл детство Шубин: это всё старинные казачьи просторы. Но буйволов там точно не водилось: может, новгородский Коваленков и поверил бы, но Кедрин знал наверняка, что Шубин его разыгрывает.

Насмеявшись, он сказал примирительно:

– Романтика и выдумка – родные сёстры.

– Совершенно верно, – обрадовался Шубин. – У нас за каждым стихотворением прячется сказка.

И вдруг, к удивлению Кедрина, начал читать наизусть его стихи – одно за другим: целый концерт устроил – всё с тем же невозмутимым видом, с каким только что рассказывал про буйволов.

Тем летом 1938 года Шубин отдыхал в Крыму, где наконец встретил свою любовь.

Помолчим.

Пускай тебе припомнится

Тропка

соловьиная

в Крыму, —

Веткою черёмухи

притронется

сад вечерний —

к сердцу моему.

Разве это

до сих пор

не лучшее

В прожитом,

забывшемся сейчас,

Если жизнь была

случайней

случая —

Той минуты,

породнившей нас?

(«Помолчим…», 6 мая 1941)

Она была старше его на семь лет. Хотя, быть может, он свой возраст поначалу скрыл. Ей был 31 год. Её звали Елена Александровна Лунц.

Она была скрипачкой. Окончила Одесскую консерваторию; училась у выдающегося скрипача и педагога Йозефа Пермана – чеха по происхождению. В музыкальном мире имела определённое имя.

В 1937-м стала лауреатом Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. После войны служила в оркестре Государственного академического Большого театра.

Выступала вместе с народной артисткой СССР, кавалером ордена Ленина, солисткой Большого театра Валерией Владимировной Барсовой.

Запись скрипки Елены Лунц можно услышать на грампластинках той поры: безусловное и основательное мастерство.

Роман их развивался бурно и стремительно. В то же лето она забеременела.

Шубин окончательно перебрался из Ленинграда в Москву.

Жили по адресу: Кузнецкий мост, дом 6, кв. 10. Имели дома телефон с номером 49–20. Это самый центр! Откуда деньги? Жена имела достойный заработок, но и Павел на шее не сидел у супруги: занимался переводами. К 1941 году он имел, по собственным словам, «15 тысяч строк переводов»: Страна Советов пестовала поэзию национальных окраин, и переводчикам платили очень серьёзные деньги – за переведённую поэму можно было получить несколько тысяч рублей. Чтобы понять, что это за суммы, вспомним, что средняя довоенная зарплата в СССР составляла 339 рублей. Специалисты и передовики получили до 600 и выше.

Обед в очень хорошей столовой стоил, к примеру, 2 рубля. Килограмм чёрной икры, которая свободно продавалась на Арбате, – 69 рублей.

Шубины не бедствовали.

Он переводил Джамбула с казахского, Абая – с киргизского, а также других авторов – с азербайджанского, узбекского и… немецкого.

Шёл 1939-й.

С налёта покорить Москву Шубину не удавалось. Поэтическая конкуренция там была – высочайшая. Внимание к поэзии в стране – беспрецедентное. Стихи шли в центральных газетах рядом с речами вождей и самыми важными мировыми новостями.

Уже переехав в Москву, он всё равно продолжал публиковаться со своими стихами в ленинградских изданиях: в прошлом, 1938-м, было целых четыре подборки в «Звезде» за год, включая поэму «Котовцы» в 12-м номере, две публикации в журнале «Резец» и лишь одна – в московском журнале «Молодая гвардия». Медленно поддавалась Москва!

1 марта 1939 года у Шубина и Лунц, которые к тому времени официально расписались, родился сын. Ему дали имя Александр.

Но в литературном плане в 1939 году наблюдалась всё та же картина: Шубина публиковали «Звезда», «Резец», «Литературный современник» – да, во всей стране читаемые, знаменитые, но всё же ленинградские издания. Возможно, сам Шубин предпочитал больше тратить время на работу, но приходилось ходить по редакциям – он перевёз из Чернавы в Москву захворавшую мать, теперь они жили все вместе, и нужны были деньги, а ленинградские издания платили исправно.

И лишь в 1940 году случился очередной прорыв.

У него выходит вторая книга – «Парус»: лишённая, в отличие от первой, привкуса ученичества, но, напротив, дерзкая, самоценная, имевшая, наконец, успех и прессу. Книгу он посвятил своей жене, которую обожал.

Под конец 1939-го Шубин пишет классическое стихотворение «Елена» (выйдет в первом номере «Звезды» за 1940 год).

Этой ночью белёсой,

Открывшей глубинные дали,

Светлоярые плёсы

Зелёным огнём полыхали.

……………………………

Я ищу тебя всюду

На тёмных дорогах вселенной,

Моё светлое чудо,

Мой сон, наречённый Еленой.

Ни тебя позабыть,

Ни себя не могу пожалеть я.

Длится поисков нить

Бесконечные тысячелетья.

По неведомым тропам

Бежал я из крымского плена,

Я на рынках Синопа

Шептал твоё имя: «Елена!»

………………………………

Отзовись! Позови!

Я бреду наугад меж домами,

Имя первой любви

Повторяя одними губами.

Понемногу Шубина начинают публиковать и столичные издания, причём самые престижные: газета «Московский комсомолец», журнал «Огонёк» (там редакторствовал Евгений Петров, соавтор «12 стульев» и «Золотого телёнка»). Свершалось желанное! Он начал выбиваться в первые ряды.

…Тут и война грянула.

Шубин в армии не служил, но прошёл в 1934–1935 годах высшую вневойсковую подготовку при институте им. Герцена (сборы длились 90 дней при Туркестанском стрелковом полку) и получил звание командира взвода запаса.

Аттестационный лист гласил: «Политически подготовлен хорошо, выдержан, устойчив. Обладает хорошими волевыми показателями. Твёрд в своих решениях и исполнителен, но избегает трудностей. Тактически подготовлен хорошо. Стрелковая подготовка отличная. Стрельбы выполнил на “отлично”. Физические данные хорошие. Нормативами УВП овладел на “отлично”. Имеет значок ГТО. Частично сдал на ГТО второй степени. Инструкторские навыки хорошие, но бывает груб в отношениях с подчинёнными.

Общий вывод: достоин звания командира взвода К-3».

Приказ: отнести к командному составу. Род войск – пехота.

В 1938 году он получил звание младшего лейтенанта, а в 1940-м – техника-интенданта первого ранга.

В самом начале войны Шубина пока не призывали. Он, как и вся страна, наблюдал за сводками, а если точнее – за чередой всё более очевидных катастроф.

В конце июля из Москвы началась эвакуация – в том числе писателей.

В начале августа в Чистополь – город на левом берегу Камы, в ста километрах на юго-восток от Казани – прибыли литераторы Николай Асеев, Владимир Билль-Белоцерковский, Константин Паустовский, Михаил Исаковский.

К октябрю, вспоминают современники, в Москве, в том числе в писательском сообществе, многие были убеждены: столицу немцы возьмут.

В секретариате Союза писателей утверждались списки на эвакуацию; толпились очереди, было нервно, иные хотели уехать первыми и шли на всяческие для того ухищрения.

По всей Москве жгли архивы.

Последний писательский эшелон уходил 14 октября 1941 года.

В том поезде ехали Анна Ахматова и Борис Пастернак, Леонид Леонов и Константин Федин, Павел Шубин с матерью и женой. Большой театр тоже был эвакуирован.

Жильё в Чистополе искали себе сами.

Драматург Александр Гладков вспоминал: «Маленький обычный городок с приездом эвакуированных москвичей и ленинградцев принял своеобразный вид. Особый оттенок ему придали писатели… В модных пальто и велюровых шляпах, они бродили по улицам, заквашенным добротной российской грязью… Не встречаться 2–3 раза в день было невозможно… Все обедали в крохотной столовке напротив райкома, все ходили читать подшивки центральных газет в парткабинет; все брали книги в Доме учителя».

Владимир Билль-Белоцерковский: «Старые деревянные осевшие в землю дома царских времён, не асфальтированные грязные улицы, отсутствие машин, водопровода, канализации. За водой мне приходилось ходить с вёдрами и коромыслом к колодцу за несколько кварталов от дома, в любую погоду… Электрический свет давали только на несколько часов в сутки и с частыми перебоями. Не было и керосина. Освещались самодельными масляными коптилками: баночка или бутылка с грубым растительным маслом (которым каша сдабривалась) и фитиль из верёвки. Спичек не было, огонь добывали древним способом: с помощью зазубренной железяки – кресала, кремня и трута (жжёной тряпки). Чиркали железкой по кремню, искры падали на трут, он начинал тлеть, и его раздували до огня».

К ноябрю некоторые литераторы в Чистополе запаниковали, что немцы дойдут и сюда, и часть из них начала перебираться в Ташкент.

У Шубина в Чистополе был свой круг разновозрастных литераторов, которые быстро сошлись в одну компанию: их объединило желание попасть в действующую армию, не дожидаясь мобилизации.

Самый старший в той компании был 55-летний поэт Михаил Зенкевич – он ещё в незапамятном 1911 году вместе с Николаем Гумилёвым учреждал «Цех поэтов».

Поэт Василий Казин, 1898 года рождения, – первые стихи его радостно приветствовали Маяковский и друживший с Казиным Есенин.

Сатирик Сергей Швецов, 1903 года рождения. Поэт Осип Колычев, 1904-го. Переводчик Владимир Бугаевский, 1905-го года. Поэт Арсений Тарковский, 1907-го. Его ровесник, писатель Илья Гордон. И самый молодой, сын уже покойного советского классика Эдуарда Багрицкого – поэт Всеволод Багрицкий, 1922 года рождения.

Собирались по вечерам, делились новостями и сплетнями, спорили, читали стихи, если было что выпить – выпивали, и ежедневно искали возможность сорваться отсюда на запад страны. В шутку называли себя «12 апостолов».

В начале декабря в Чистополь приехал глава писательского ведомства Александр Фадеев, и «12 апостолов» взяли его в оборот. Он их проблемы решил: хотите обратно в столицу – кто ж вам запретит.

В начале декабря по снежной дороге с обозом компания направилась в Казань и оттуда – в Москву.

В октябре 1941 года в боях под Москвой погибло и пропало без вести более сорока бойцов писательской роты – подразделения Красной армии, сформированной из московских ополченцев, членов Союза писателей. С той поры Сталин порекомендовал не призывать литераторов в общем порядке. Сказал: литераторы – люди зачастую горячие и так часто гибнут, что в итоге мы можем остаться совсем без писателей.

Большинство литераторов аттестовывались в качестве политработников, и служили они, в общем, по профессии: либо по политической части, либо в качестве военкоров при фронтовых газетах. Хотя исключения случались.

Зенкевичу, несмотря на то что он служил в Гражданскую войну в Красной армии, отказали; и Казину – тоже. Но в Политуправлении Красной армии они числились и впоследствии неоднократно выезжали с выступлениями на фронт.

Остальные вскоре разъедутся по своим частям.

Тарковский будет направлен в редакцию газеты «Боевая тревога» 16-й армии.

Багрицкого, несмотря на сильную близорукость, которая безусловно освобождала его от службы, командировали в газету «Отвага» 2-й Ударной армии Волховского фронта.

Колычев ушёл в «Красный черноморец» – газету Черноморского флота. Гордон попадёт поначалу в миномётную бригаду, откуда его спустя год переведут в газету «За победу» при 4-й Гвардейской артиллерийской дивизии.

Получит своё назначение и Шубин – чем был и вдохновлён и, по-хорошему, возбуждён – на волховское направление.

Из автобиографии: «На фронт прибыл 16 декабря 1941».

Ему было 27 лет. Возраст Лермонтова.

17 декабря Ставка Верховного главнокомандования объявила о создании Волховского фронта. В него вошли действующие 4-я и 52-я армии (командующие – генерал армии Кирилл Мерецков и генерал-лейтенант Николай Клыков), а также сформированная в Сибирском военном округе 59-я армия (под командованием генерал-майора Ивана Галанина) и 26-я резервная, переименованная во 2-ю ударную (командующий – генерал-лейтенант Григорий Соколов, вскоре его сменит вышеупомянутый Клыков).

Бои, поражения и победы этих армий станут для Шубина жизнью на ближайшие месяцы и годы.

Он шёл к этой доле. Готовил себя к ней.

Военизированное сознание было ему свойственно всегда. Две из трёх довоенных поэм Шубина («Слово об Иоване Зарини» и «Котовцы») – военные; да и третья, «Товарищ», – мобилизационная, где тема преодоления трудностей – ключевая.

Но даже, быть может, не это выведет его в число лучших военных поэтов.

С первых стихов, изначально Шубину было присуще обострённое чувство Родины, ставшее в 1941-м необычайно востребованным.

В 1940-м, в стихотворении «Что в душу западает? – Не года…», он писал:

Апрель, апрель! Начало вешних гроз,

И грустное, и милое до слёз:

Ночь. Березняк и пруд. И шорох лоз.

И девушка, одна, среди берёз.

Не здесь ли мне решилось? Не тогда ль

Открылась предо мной вся жизнь, вся даль,

Всё, с чем и жить, и умереть не жаль, —

Любовь моя, и радость, и печаль.

Я это чувство Родиной зову,

Оно – как жизнь, как сон мой наяву,

С любовью первой, с горлинкой во рву,

С литым дождём, упавшим на траву.

И каждый миг со мною вечер тот —

Далёкий, давний… Он всегда живёт,

Гудит жуком, черёмухой цветёт,

Апрельским ветром бродит у ворот,

Как некогда…

Это чувство Родины – такое очевидное и вместе с тем почти неуловимое – было для него наиважнейшим, основным в жизни.

И – степи навстречу,

и сердце сжимается больно.

За светлой рекою,

станицу держа на ладони,

Крутое обдонье

раскинулось

сонно и вольно.

И всё – как вначале —

Полуночный сад со сверчками.

И скрип дергача на леваде:

ты дома, ты с нами;

И та же постель

в травяном курене

среди яблонь,

И та же подушка,

набитая детскими снами.

(«Густые черешни и низкая хата за ними…»,

10 марта 1941)

За детские сны – вот за что будет идти его война. За огромный сон о необъятной России.

Шубин был русофилом от рождения – сразу же, природным.

Казалось бы, в пору становления Шубина имелись проблемы с вульгарным и догматическим представлением о русской истории, национальном прошлом; да и казачья, столь важная для Шубина тема, некоторое время воспринималась весьма скептически.

Но всё это Шубина как бы и не коснулось. Он, при всём своём комсомольском задоре, неизменно и настойчиво повторял, что он – русский, русский, русский. И весь его социалистический искренний порыв был безусловно русским по сути, по содержанию.

Русскость была его главной поэтической и жизненной мерой.

Одно из первых его военных стихотворений (написано осенью 1941-го) – «Куст ракитовый». Оно будет положено на музыку Александром Вертинским и обретёт славу народной песни.

Там Шубин сразу же, во-первых, обращается к национальному песенному канону, а во-вторых, берёт казачью тему:

Ой, шуми ты, куст ракитовый,

Гнись под ветром до земли!

Казаки дружка убитого

На шинели привезли.

Следующие его стихи, «Навстречу стремнине, бредущие вброд…» (датируются 12 ноября 1941 года), являются, что называется, программными:

Какая судьба мою душу взяла

И с этой землёй побратала —

Забытых ли праотцев прах и зола,

Иль воля, достойная крыльев орла,

Бездомная грусть краснотала?

Я донную рыбу ловлю в Ильмене,

Ночую в кустах за колодцем,

Земля и репьи – на моём чекмене,

И волосы выжжены солнцем.

Но доли иной для себя – не хочу,

Земля моя, правда и сила, —

Все вороги были тебе по плечу,

И милости ты не просила!

Я горем и кровью своей заплачу,

Чтоб ты не сдалась ни огню, ни мечу,

И власти чужой не сносила.

Я лягу мостом на дороге твоей,

Убью и умру для живого, —

Здесь вся моя жизнь, и не надобно ей

Ни доли, ни счастья иного!

«Убью и умру», – вот к чему он себя готовил.

Первой личной потерей Шубина в той войне стал его преподаватель в литературной группе «Резец» Михаил Троицкий.

Пройдя курсы командного состава и получив звание младшего лейтенанта, Троицкий стал командиром миномётного взвода. Проведя на фронте 2 месяца и 2 дня, 22 декабря 1941 года он погиб под Ленинградом.

Шубин посчитал необходимым поддержать его вдову – Наталью.

Он написал ей письмо: «…Михаил для меня больше, чем брат. Это был редкий человек, беззаветно преданный искусству. И всё искусство у него сочеталось, верней вырастало из понятия РОДИНА. Я не знаю более РУССКОГО поэта. Он не был русопетом, он был русским в благороднейшем смысле этого слова, и сам умница и талант – по-русски был скромен и тих».

Это, конечно же, можно было б сказать и о самом Шубине.

Документы гласят: Шубин был призван ГлавПУРККА[1], Чистопольским РВК.

6 января 1942 года – к тому времени Шубин уже три недели как был на месте – пришёл приказ народного комиссара обороны Союза ССР по личному составу армии: «Шубин П.Н. призывается в РККА и назначается на должность писателя редакции газеты Волховского фронта».

Подпись: заместитель народного комиссара обороны Союза ССР армейский комиссар I ранга Л. Мехлис.

Днём раньше, 5 января 1942 года, состоялось заседание Ставки, посвящённое всеобщему наступлению от Баренцева моря до Черного. Георгий Жуков высказывался против, уверяя, что войска еще не располагают достаточными материальными ресурсами для столь масштабных действий, но его точка зрения не получила должной поддержки. Решение было принято.

Через два дня 2-я ударная армия, не закончив сосредоточения, не имея надежных средств связи и защиты от вражеской авиации, перешла в наступление.

Один из участников той операции, радист Иван Дмитриевич Никонов, вспоминал: «…Мы, связисты, шли вместе с пехотой. До переднего края противника было около 800–1000 метров. Глубокий снег, особенно в долине реки, мороз до 30 градусов, сильный артиллерийский, минометный и пулеметный огонь. Пространство до рубежа атаки пришлось преодолевать ползком…»

24 января войска 2-й ударной армии прорвали немецкую оборону и устремились к окружённому Ленинграду. Командование гнало войска: «Вперёд, только вперёд!»

В итоге отвоевали территорию площадью три тысячи километров, но с узкой горловиной в месте прорыва.

То был единственный путь, обеспечивающий снабжение наступавших частей, который немцы всё время пытались перекрыть, а наши войска – отстоять.

2-я армия угодила в окружение. Её надо было высвобождать.

59-я армия билась насмерть, вызволяя 2-ю армию.

Будущий романист и крупный советский литературный чин, а на тот момент критик и драматург, уроженец Петербурга, 1913 года рождения, Александр Чаковский был первым литератором, с которым Шубина свела фронтовая судьба.

Чаковский, как и Шубин, был корреспондентом газет Волховского фронта.

В повести «Военный корреспондент», написанной в 1944 году, Чаковский писал о событиях января 1942-го: «Редакция помещалась в поезде. Поезд стоял в железнодорожном тупике, близ небольшого городка, в тридцати километрах от фронта.

По обе стороны полотна тянулись лес и болото. Зимой, выходя из вагона, мы проваливались в сугробы, осенью – в трясину.

«“Лесисто-болотистая местность” – так официально назывались те места, где мы стояли. У нас острили: “Жизнь в лесисто-болотистой местности…”. “Любовь в лесисто-болотистой местности…” Когда был объявлен конкурс на лучшее название отдела юмора в нашей газете, кто-то предложил, не мудрствуя: “Юмор в лесисто-болотистой местности”.

Когда-то это был благоустроенный поезд. В коридорах вагонов ещё лежали ковровые дорожки. На диванах белели чехлы. На стенах, под стеклом, висели объявления треста “Вагон-ресторан”: краснощёкий юноша в поварском колпаке нёс на блюде поросёнка. Постепенно чехлы и дорожки исчезли, но юноша с поросёнком уцелел…

Канонада глухо доносилась до нашего слуха. По ночам, приоткрыв замаскированные окна вагона, можно было видеть, как режут небо лезвия прожекторов.

В купе нас было трое: Венцель, Губин и я. Губин писал стихи, Венцель и я – прозу».

Губин – это Шубин.

«К поезду привыкли. Мне стало казаться, что, когда война кончится, я и дома буду открывать дверь рывком в сторону.

Столовой в нашем поезде ещё не было. Мы ходили завтракать, обедать и ужинать в маленький домик на разъезде. Там жила стрелочница Евдокия Семёновна. Она готовила нам еду. Хозяйку мы звали просто Дуня. У неё был огромный самовар, каждый из нас выпивал по пять-шесть стаканов чаю. В домике не было диванов, но там стояли обыкновенные стулья со спинками и дверь открывалась по-человечески. Избушка на разъезде стала нашим клубом, домом отдыха…

Наша история началась со сводки Информбюро о разгроме тихвинской немецкой группировки. На отвоёванном плацдарме создавался новый фронт. По дороге сюда мы часто стояли, пропуская эшелоны с войсками, оружием и боеприпасами.

По ночам, в купе, мы спорили о направлении главного удара и создавали планы генеральных сражений. Потом мы слушали ночную передачу ТАСС по радио и засыпали лишь под утро».

«Мы подтрунивали друг над другом, цитировали Швейка и менялись снаряжением.

В поезде была своя электростанция, и в вагоне горело электричество, но лампы светили тускло. Мы жили в постоянном полумраке».

В том же поезде работали тогда инструктор литературного отдела Юрий Нагибин и художник одной из редакций Евгений Вучетич.

«Кругом были лес и снег. В ту пору мы ещё не знали, что под снегом скрываются бесконечные непросыхающие болота.

Нас окружала тишина. В первый день по приезде я увидел северное сияние, очень бледное и напоминавшее рассвет. Над горизонтом краснело зарево. Оно гораздо больше походило на северное сияние – такое, как его рисуют на картинках.

Жизнь в мирном поезде казалась нам дезертирством. Каждый из нас стремился скорее попасть на фронт. Я, как только приехал, спросил редактора, когда же можно выехать. Редактор ответил: “Успеешь”. Он всем говорил “ты”».

Здесь Чаковский писал о полковом комиссаре, редакторе «Фронтовой правды» Константине Петровиче Павлове.

Далее Чаковский давал описание обычного разговора в их военкоровском купе:

«– А теперь будем спать, – предлагает один из журналистов.

– Нет, я сначала прочту стихи, – твёрдо говорит Губин.

– Завтра прочтёшь, – говорят ему.

– Нет, сегодня! – повышая голос, повторяет Губин.

– Пусть прочтёт сегодня, – примирительно говорит Чаковский, догадывающийся (о чём он в 1944 году не считает нужным упоминать), что разговор может закончиться дракой».

…Шубин читает Блока.

Он не мог без стихов. Важность поэзии казалась ему абсолютной.

Из этого осточертевшего поезда Шубин мечтал сбежать – на самую передовую. Кто хочет – тот своего добивается. Полковой комиссар Константин Петрович Павлов, редактор газеты Волховского фронта «Фронтовая правда», направил Шубина куда тот просил – непосредственно в расположение войск.

Шубин выдвинется вместе с батальонным комиссаром – его звали Ким Дёмин. Он имел и военное образование, и боевой опыт: успел побывать в боях под Москвой, получить ранение, подлечиться.

В первую встречу Дёмин запомнил Шубина темноглазым, с небольшими чёрными усиками, крепким, с походкой враскачку.

Присмотрелся и ахнул: да это Лермонтов! Немедленно об этом Шубину и сообщил. Тот не удивился, но ответил спокойно:

– Лермонтов – гений. А я…

Сравнение это, судя по всему, Шубин слышал не впервые.

«На следующее утро, – пишет Дёмин в своих воспоминаниях, – мы отправились в войска 59-й армии, занимавшими фронт от Новгорода до Чудово, между устьями рек Оскуяи Тигода.

Линия фронта тянулась здесь через покрытые буреломом болота, по островкам, выглядевшим, как плавучие рощи. Передвижение здесь было возможно только по деревянным настилам. По ним, ночью, сгибаясь под тяжестью ноши, колонны подносчиков тащили на себе патроны, снаряды, продовольствие; возвращаясь, выносили раненых, используя волокуши.

Если дождь – настилы уходили под воду. Тогда шли буквально по воде, проваливаясь по пояс, и главное было не угодить в воронку – там вообще можно было утонуть.

Так выглядел весь Волховский фронт – от Новгорода до Ладожского озера, до Ленинграда».

«Непроходимые болота и только узкие полоски тверди, используя которые в невероятно тяжёлых условиях, сапёры сооружали жердевые дороги, дорожки, тропинки. Главную артерию – дорогу Малая Вишера – река Волхов – сапёрные части выстлали брёвнами: бревно к бревну. По этой дороге ходили и тяжелогружёные автомашины, и перебрасывалась артиллерия и даже танки. Однако ездить было по ним одно мучение – тряска ужасная, выматывающая душу.

К тому же дорогу бомбили. Стояли белые ночи. Истребители и лёгкие бомбардировщики непрестанно барражировали в воздухе.

На понтонную переправу через Волхов у Селищенских ворот ежедневно прилетали 25–28 самолётов».

«Войска 59-й армии, куда мы с Шубиным направлялись, вели в это время тяжёлые, кровопролитные бои, пытаясь прорвать кольцо окружения 2-й ударной армии, до этого успешно продвигавшейся в направлении на Любань, к Ленинграду».

«Самолёты атаковали даже одиночных солдат, идущих по настилу.

Проехав на попутном грузовике 15–18 километров и вконец намучавшись от изнурительной тряски и непрерывных тревог “Воздух!”, мы выскочили из кузова машины и, полагаясь на самый безотказный вид транспорта – собственные ноги, вышли к Волхову, к линии фронта, значительно обогнав нашу полуторку.

В дороге я убедился, что мой новый товарищ Павел Шубин не неженка. Шубин оказался хорошо натренированным, выносливым человеком, и труднейшая дорога для него была неутомительная. Он шёл легко, бодро, зорко наблюдая за воздушной обстановкой».

«Мы обменялись мнениями о характере боевых действий на нашем участке фронта, и я пришел к выводу, что Шубин хорошо подготовлен и в военном отношении – он свободно разбирался в тактике, твёрдо знает уставные положения о боевых действиях взвода, роты и батальона.

Я спросил Шубина, когда и где он сумел получить такие военные знания.

– Как когда? Так ведь нас в Герценовском институте учили и военному делу. Я не один раз бывал на военных сборах в нашем лагере».

И здесь Шубин, в своей манере, вдруг выдал:

– Если бы не назначили на службу в редакцию газеты, я, конечно бы, командовал взводом или ротой. А может, со временем – и батальоном.

Удивительно, но опытный офицер Дёмин не почувствовал тогда в словах Шубина никакой рисовки. Он ему поверил!

«…Из него вышел бы очень умелый, знающий и волевой командир», – убеждённо написал Дёмин много лет спустя.

«Я с удовольствием убедился, что Павел Шубин исключительно вынослив, лёгок на ногу, очень наблюдателен».

И там же: «Почему же, – подумал я, – полковой комиссар Павлов просил меня “уберечь, остеречь, удержать, если надо, Павла Шубина?”

Потом уже понял, что Шубина надо было лишь сдерживать от неоправданного риска, от стремления показать, что он ничем не хуже тех, кто сегодня ходил в атаку».

Первые военные стихи, что называется, с натуры были написаны в те же примерно дни.

И, кажется, даже можно фотографически вообразить себе тот миг, когда Шубин возвращается с задания, пешком, а навстречу ему – артиллеристы. Он остановился на миг, вглядываясь, и – зародилось стихотворение.

Лес

От вершин до самого подножья —

Одет в буран,

Закован в чистый лёд…

На запад,

По лесному бездорожью,

Идёт, идёт артиллерийский взвод!

Кряхтят

Гуськом запря́женные кони —

Заиндевели потные бока,

И ездовые дуют на ладони,

Глядят на снеговые облака.

Большая пушка

Вытянулась длинно,

А санный путь всё хуже с каждым днём.

Как далеко

Отсюда до Берлина,

Но мы дойдём…

Из повести Александра Чаковского: «В ту зиму мы многое пережили, многому научились: не спать по суткам, разводить костёр на снегу, отыскивать блиндажи в лесах и снежных равнинах; мы научились разбираться в картах, спасаться от мин, отыскивать деревни, которых нет на карте и вообще нет на земле, ибо они сожжены и сровнены с землёй, будто по ним прошла гусеница гигантского танка… Научились ценить тепло крохотной землянки с железной печкой и спать сидя и стоя, спать в шофёрской кабине и в кузове, на обледенелых снарядных ящиках, на еловых ветках, брошенных прямо в снег… Научились знакомиться с людьми и вступать с ними в дружбу с первого слова».

«Для нас слово “Ленинград” не было только названием города. Оно приобрело значение лозунга. Оно стало синонимом слова “прорыв”.

Среди нас было много ленинградцев. Они изредка получали письма “оттуда”.

В тот вечер письмо из Ленинграда получил Губин. Он читал его, держа на коленях и опустив голову.

– “…И Женя умерла, и Галя умерла, а мама ещё не умерла, но, наверное, умрёт на днях, потому что ей очень плохо… – прочёл он вслух, и губы его стали тонкими, как всегда, когда он волновался. – И не можешь ли тыприслать нам немного луку…”»

В Ленинграде оставались десятки, если не сотни знакомых Шубина. Его Ленинград – вымирал!

О, как он ждал деблокады города, ставшего родным!

Шубин был направлен в 13-й кавалерийский корпус генерала Николая Ивановича Гусева (включал 25-ю, 80-ю и 87-ю кавалерийские дивизии).

Задача корпуса была: в составе 2-й ударной армии войти в прорыв через железную дорогу Чудово – Новгород на участке Любино Поле, Мясной Бор, овладеть рубежом реки Полисть и, развивая успех, захватить Новую Кересть.

О тех страшных и героических событиях, свидетелем, а порой участником которых стал и Шубин, стоит вспомнить подробнее.

Из воспоминаний бывшего начальника штаба 87-й кавалерийской дивизии майора Виктора Антоновича Вержбицкого:

«…наша 87-я кавалерийская дивизия вот-вот должна была <…> совместно с другими соединениями стрелковых и кавалерийских частей корпуса <…> громить тылы и штабы противника, продвигаться к осажденному Ленинграду, ликвидировать блокаду.

В ночь на 26 января 1942 года дивизия вышла на восточный берег реки Волхов, и вот тут-то мы почувствовали силу бомбовых ударов. Уже с пяти часов утра на блестящем льду реки Волхов два кавалерийских полка были атакованы фашистскими бомбардировщиками. Со страшным визгом и завыванием самолеты сбрасывали бомбы на беззащитные колонны эскадронцев. Ширина реки здесь доходит до 300–400 метров, и никаких укрытий на берегах нет. Мы, стоя в конном строю на берегу в мелколесье, видели, как беспрепятственно самолеты противника заходят на цель и сбрасывают свой смертоносный груз, но ничем не могли оказать содействие нашим боевым друзьям. Ни в воздухе, ни на земле никто не мешал немецким бомбардировщикам творить свое чёрное дело. Бомбы рвутся на льду, другие пробивают его, и тогда огромные фонтаны воды и льда летят в разные стороны, ранят осколками лошадок, перевертывают тачанки, повозки и, казалось, разносят в разные стороны наших кавалеристов. И на другом берегу реки, когда стало совсем светло, противник по-прежнему продолжал бомбить дивизию до самой темноты…

Летчики-фашисты, совершенно обнаглев, снижались до ста – ста пятидесяти метров и гонялись за отдельными группами всадников. Двигаться по дороге или лесной просеке было совершенно невозможно.

Однако, подводя итоги потерь за 26 января, было установлено, что они (в сравнении с другими днями позже) были совершенно незначительны: 9 человек убито, 11 ранено, и всего только 16 лошадок мы не досчитались, а казалось, что полки рассеяны и разгромлены. Но это была первая наша встреча с врагом, и поэтому было такое первое впечатление о боевом дне.

Самое главное, как вывод из этого дня, была утрата нашего главного качества кавалеристов – внезапность. Противник хорошо понял, что на этом направлении вводится свежий резерв – конница, и предпринял все возможные меры, чтобы противодействовать нашему наступлению в глубину своей обороны.

Конечно, в старших штабах планировалось прикрытие дивизии с воздуха при вводе в прорыв, и авиаторы подтвердят своё участие в боях в этот день, но силы были далеко не равны, и мы не будем спорить или обвинять кого-то, что остались беззащитными перед сильным врагом. Главное здесь в том, что сил и средств в то время у нас было мало!

К утру 27 января 1942 года дивизия всеми полками вошла в прорыв и, сбрасывая мелкие заслоны противника, начала громить тылы Любанской группировки… <…>

До 17 февраля, ведя непрерывные бои, дивизия продвигалась в общем направлении на Оредеж и, несмотря на упорное сопротивление, выбила противника из Малого Еглино и Большого Еглино, захватив окраину села Каменка по западному берегу р. Оредеж, но дальше продвинуться не смогла.

Трудно выразить словами, с каким нетерпением ждали ленинградцы нас, “гусевцев”. Каждый день радио и газеты передавали сообщения о боевых делах кавалеристов…

Мы хлебнули немало невзгод, находясь в снегу попояс, под ёлками в шалашах, при отсутствии фуража и продуктов, под непрерывным миномётно-пулемётным огнём противника, но главной силой, двигавшей нас вперед, был Ленинград, его исстрадавшееся население и клятва быть стойкими в лишениях и мужественными в боях за Родину. Я не помню случаев паники или, хуже того, дезертирства в рядах кавалеристов, растерянности в среде командно-политического состава и штабов. Наоборот, неудачи сменялись активными мероприятиями, перегруппировкой сил, изысканием новых возможностей для ударов по врагу. Огорчало, правда, одно: нет маневра для лихого кавалерийского удара, как этому учила вся история боевых действий конницы. Но времена были другие, условия боя и соотношение сил далеко не в нашу пользу. И, тем не менее, рейд конницы кавалерийского корпуса Гусева по тылам противника вынудил немецкое командование отказаться от повторного штурма Ленинграда и израсходовать свои резервы на отражение январского наступления Волховского фронта».

За кавалерийским корпусом, на его флангах действовали стрелковые подразделения – куда Шубин тоже успевал попасть.

Тридцатиградусный мороз и глубокий снег затрудняли продвижение пехоты. Шли по незамёрзшим заболоченным местам и речкам с наледью. Обувь намокала и промерзала, сушить её было негде: костры разводить запрещалось.

Немцы неустанно бомбили боевые порядки. Участники боёв вспоминали, что в огромных воронках от авиабомб могло разместиться до сотни людей. Во время ночных привалов, когда утомлённые немецкие асы отдыхали, бойцы разжигали на дне таких воронок костры и у огонька дремали.

Но сильно ли согревал тот огонёк в жуткие морозы!

Нечеловеческие усилия предпринимались – для спасения переживающего свой ад Ленинграда.

В феврале, находясь при штабе 13-го кавалерийского корпуса генерала Гусева, Шубин напишет:

Этот город бессонный, похожий на сон,

Где сияющий шпиль до звезды вознесён,

Город башен и арок и улиц простых,

Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,

Снова он возникает из мглы предо мной,

До безумия – прежний, до горя – иной.

Перерублен садовых решёток узор,

Под ногами валяется бронзовый сор,

Вечный мрамор атлантов в подъезде дворца

Перемолот, дымится под ветром пыльца;

И на чёрную, смертную рану похож

Жаркий бархат оглохших михайловских лож.

Что мне делать теперь? Как войти мне теперь

В этот раненый дом, в незакрытую дверь?

Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,

Паутиной обвисшие с треснувших стен,

Онемят фотографии мёртвых родных

И задушит зола недочитанных книг.

(«Ленинград», февраль 1942)

К концу марта почти трёхмесячное наступление советских войск приостановилось. 2-я ударная армия перешла к обороне. На болотах возводились дзоты, оборудовались миномётные и артиллерийские позиции, прокладывались бревенчатые настилы и гати, минировались подходы.

Блокаду города снять не удалось.

Вспоминает Дёмин:

«Весна 1942 года на Волхове была тёплая, солнечная, ясная.

Розово-белой купелью цветения были украшены чудом сохранившиеся сады деревень и сёл, от которых остались лишь одни печные трубы да поросшие бурьяном подворья. Пустые, безжизненные деревни, мёртвые, незасеянные поля – всё это проходило у нас перед глазами, вдоль фронтовых дорог, по которым нас носили натруженные ноги.

Я видел, что Шубина не радует ни яркоетёплое солнышко, ни голубое небо, ни буйная зелень и яркое цветение, их всё более мрачней, губы плотно сжимались, и лишь желваки перекатывались на скулах, выдавая напряжённость его внутреннего состояния.

По берегу Волхова мы подошли к деревне Масляно. Но её не было. Стоял лишь столб, на котором было написано: “Здесь была деревня Масляно…” – и далее перечислялось, сколько в ней было жителей, какое было колхозное хозяйство, очаги культуры, какие были угодья. А сейчас перед нами лежало истерзанное, разграбленное древнее русское поселение.

Шубин был очень взволнован, негодование его могло прорваться мгновенно, и только сильнейшим напряжением воли он сдерживал себя».

И тем не менее…

«…Когда мы вышли на берег Волхова у Селищенского посёлка, где находилась понтонная переправа на наш плацдарм, открылась такая неописуемая красота, что и Шубин, и я были очарованы увиденным. Поэт повеселел, отрешился на время от мрачных мыслей и с большим чувством, вдохновенно прочитал мне старинную песню о седом Волхове, о вольном Новгороде, которую успел узнать на ночлеге от хозяина дома. Потом, позднее, я не раз изумлялся феноменальной памяти Павла Николаевича, которому было достаточно однажды увидеть или услышать, чтоб запомнить навечно».

Дёмин перечисляет, чьи стихи Шубин ему читал тогда: ладно ещё – Державина и Пушкина, но он помнил множество стихов Всеволода Рождественского, Бориса Лихарева и Александра Гитовича – не самых главных советских поэтов, прямо говоря.

Другой сослуживец Шубина – военкор, а впоследствии литературный критик Алексей Кондратович вспоминал: «Я лежал у себя в купе фронтовой газеты, перелистывал однотомник Николая Тихонова. Единственная книга, которая у меня была на фронте… Большая. Целый однотомник страниц под четыреста. Шубин увидал его у меня и сказал:

– Открывай на любой странице, давай первую строчку, и я продолжу…

– Да ты что, Паша? – оторопев, сказал я.

Знал, что память у него удивительная. Стихи Пушкина он знал все, до единого… Вам, конечно, известно, что у Никитина есть большая поэма “Кулак”? Так и её Шубин читал без запинки. Но чтоб всего Тихонова?!

Я дал ему первую строку с первой раскрытой страницы. Он подхватил всё стихотворение и продолжил его до конца. Второе, опять откуда-то то ли с середины, то ли с конца. Поскольку сама книга была у меня, я проверял…

Где-то на пятом или шестом стихотворении, взятом каждый раз из книги, которая после чтения закрывалась и тотчас же раскрывалась на неведомой странице, я окончательно понял, что он знает наизусть всю книгу…

Он был живой библиотекой русской поэзии. Что классики – он целыми вечерами мог читать Майкова и Случевского, Апухтина и Щербину. Причём, заметьте, каждого – целый вечер».

Шубин неизменно держался за самое дорогое, что знал: за русское слово.

Вопреки всему – верил в его силу.

Шубин неизбежно столкнулся с тем, каково это – терять людей, с которыми только что общался, даже, насколько это возможно в той обстановке, приятельствовал, – и вот их уже нет.

8 марта 1942 года погиб его добрый знакомый – командир 378-й стрелковой дивизии, полковник Иван Петрович Дорофеев.

7 апреля 1942 года погиб другой товарищ – комиссар 267-й стрелковой дивизии Василий Петрович Дмитриев: в разгар боя поднялся во весь рост с автоматом в руках и с криком «За Родину! За Сталина!» повёл бойцов в атаку – комиссара срезало пулемётным огнём, но атака прошла успешно. В 1944-м Дмитриеву посмертно будет присвоено звание Героя Советского Союза.

Но это командиры и комиссары!

А сколько бойцов! Скольких встретил он – и потерял навсегда!

Тогда Шубин помимо стихов «вдохновенных», «приходящих» осмысленно начинает заниматься по-своему великой подёнщиной: стихотворение за стихотворением он посвящает конкретным бойцам, их подвигам.

Быть может, стихи эти не кажутся осиянными нездешним поэтическим духом, но кто вправе обвинить Шубина, что дар свой он пустил на то, чтоб – даст Бог, живой – солдат увидел своё имя во фронтовой газете!

2 мая 1942 года Шубин сам едва не пополнил списки павших: находясь в поезде «Фронтовой правды», попал под жестокую бомбёжку, получил серьёзную контузию, которая долго ещё давала о себе знать.

Всю весну 2-я армия пыталась вырваться из окружения.

В мае немцы в очередной раз замкнули кольцо.

Перед войсками 59-й армии, в которой продолжал службу Шубин, вновь была поставлена задача пробить «коридор».

Только к началу июня восстановили проход – шириной в 300 метров. Он насквозь простреливался пулемётами – и его именовали не иначе как «долина смерти».

По этой «долине смерти» Шубин своё проходил, проползал.

Двое июньских суток провели они с Дёминым в героических частях 2-й стрелковой дивизии, державшей этот злосчастный участок.

Запомнили навсегда раненое-перераненное отделение сержанта Ивана Спиричева, которое накануне в рукопашном бою перебило до сорока немцев, отстаивая «коридор».

Творилось там немыслимое; а местечко возле этого самого «коридора» именовалось весьма симптоматично, даже с каким-то цинизмом: Мясной Бор.

Дёмин: «Бои наших войск в районе Мясного Бора, свидетелями которых мы были, произвели на Шубина неизгладимое впечатление. По дороге на военный телеграф Павел неузнаваемо для меня был тих и сосредоточен. Он не слушал меня и не вступал в разговоры, не читал, как обычно, стихов, не рассказывал своих изумительных историй».

Одним из самых дорогих и важных для Шубина подразделений стал 8-й гвардейский пушечный артиллерийский Любанский полк под командованием подполковника Александра Колесова, воевавшего в Гражданскую в 1-й Конной армии Будённого.

Дёмин: «Сам командир был очень колоритной личностью. Небольшого роста, коренастый, широк в плечах, он вёл, как говорят, спартанский, вернее суворовский образ жизни. Его командный пункт был прост: неглубокая землянка, в которой стоял грубо сколоченный стол под телефон, топчан, покрытый еловыми ветками…

Носил Колесов неизменно куртку-ватник, шапку-ушанку и яловые сапоги. Питался из одной с солдатами кухни. И хотя за службу строго спрашивал, со всеми был прост в обращении, был любим всеми, хотя иногда и употреблял непечатные выражения, как он говорил, по конноармейской привычке.

Уже зимой 1942 года полк получил гвардейское звание (восьмоепо счету!). А это говорило о многом и в том числе о способностях и таланте его командира.

Павел Николаевич любил бывать в этом полку. Он ходил на “дежурства” на наблюдательные пункты батарей, видел результаты огня гвардейцев, когда они мгновенно подавляли огонь неприятельских орудий, бывал на огневых позициях, любуясь слаженностью действий орудийных расчётов, где не раз попадал под огонь врага, прыгал в спасательные ровики вместе с расчётом.

В полку хорошо знали Шубина. Он неоднократно читал свои стихи и стихи русских, советских поэтов солдатам в землянках, а то и на огневых позициях.

Я с большим интересом наблюдал за поведением подполковника, когда он слушал Шубина. Колесов как бы замирал, превращаясь в “весь внимание”, и неотрывно смотрел восхищёнными глазами на Шубина.

Особенно нравилась ему, как, впрочем, и многим в полку, «Клятва», написанная здесь же, во время одного из посещений полка. Родиной этого стихотворения стала землянка на огневых позициях, где-то недалеко от деревни Вергежа».

Украина,

Ненька Украина!

Дай мне

Голос твой услышать,

Дай!

Из-под тонкой брови соболиной

В сердце мне сыновнее взгляни,

Прежней,

Кареглазой Украиной,

Знаменем отцовским осени.

З н а ю, —

Не сумеет стая волчья

Ни сломить тебя,

Ни запытать,

Вынесешь

Любую муку молча,

Гордая моя, казачья мать!

Я приду.

(«Клятва», 25 декабря 1942)

«Провожая нас, Колесов всегда говорил Шубину:

– Ну, Павел, уважил ты меня, очень хорошие стихи сочинил, они к моему сердцу доходят».

Другим частым местом работы Шубина стал правый фланг войск 59-й армии – один из стрелковых полков, которым командовал подполковник Василий Титов из 372-й стрелковой дивизии.

Та дивизия, вспоминал Дёмин, вела длительное время упорные бои за село Пересвет Остров с задачей занять за ним село Званка.

Шубин и Дёмин были в 29-й танковой бригаде, когда один из её батальонов и стрелковый полк Титова атакой овладели селом Пересвет Остров и, что называется, на плечах противника ворвались в Званку. Командир танкового батальона радировал: «Я в Званке».

– Наконец-то! Наша Званка, наша! – почти кричал Шубин; и тут выяснилось, что особенно подкрепляло его радость. – Ты понимаешь, ведь в ней сам Державин сочинял свои могучие оды и громозвучные стихи.

Дёмин: «Из своей неиссякаемой кладовой памяти Шубин “вынул” и рассказал, что у Державина есть стихотворение “Евгению. Жизнь Званская”».

Ну и, явно хулиганя, прочитал:

Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,

С пространства в тесноту, с свободы за затворы,

Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть

И пред вельможей пышны взоры?

Возможно ли сравнять что с вольностью златой,

С уединением и тишиной на Званке?

Довольство, здравие, согласие с женой,

Покой мне нужен – дней в останке.

………………………………………..

Бьёт полдня час, рабы служить к столу бегут;

Идёт за трапезу гостей хозяйка с хором.

Я озреваю стол – и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,

Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером

Там щука пёстрая: прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;

Но не обилием иль чуждых стран приправой,

А что опрятно всё и представляет Русь:

Припас домашний, свежий, здравый.

Когда же мы донских и крымских кубки вин,

И липца, воронка́ и чернопенна пива

Запустим несколько в румяный лоб хмелин, —

Беседа за сластьми шутлива.

Но молча вдруг встаём: бьёт, искрами горя,

Древ русских сладкий сок до подвенечных брёвен;

За здравье с громом пьём любезного царя,

Цариц, царевичей, царевен.

«Но как только мы вступили на землю Званки, Пaвел помрачнел, как-то сразу посерел, сник, – вспоминает Дёмин. – Ничего от державинской усадьбы Званка не осталось».

Как тут не поразиться написанному в том же стихотворении, по сути предсказанию – с упоминанием даже не бытовавшей тогда в новейшем, военном смысле «землянки».

Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,

Не воспомянется нигде и имя Званки;

Но сов, сычей из дупл огнезелёный взгляд

И разве дым сверкнёт с землянки.

В те дни Шубин в очередной раз едва не погиб.

«В деревне Кузино, – вспоминал Дёмин, – где была переправа, взглянув на часы, мы невольно замедлили шаги: было 11 часов 45 минут, а ровно в 12 часов ежедневно, минута в минуту, немецкая авиация наносила бомбовый удар по переправе. По её появлениям над переправой можно было проверять часы. Идти на переправу сейчас – значило непременно попасть под бомбёжку.

И тут нам повезло – к берегу пристала лодка, в которой на вёслах сидели два солдата, а на корме – старшина, как потом мы узнали, из 8-го гвардейского артполка подполковника Колесова.

Старшина охотно согласился перебросить нас на правый берег реки. Мы вскочили в лодку, солдаты дружно ударили вёслами, и лодка стремительно полетела на середину Волхова. И как раз в эти мгновения в небе над переправой стали перестраиваться в “карусель” 27 «Хенкель-111». Ведущий бомбардировщик вошёл в пике, и из его люков посыпались десятки бомб. Мы поздно сообразили, что все “перелёты” должны были упасть вблизи от нас. Так оно и случилось: несколько бомб разорвалось в реке метрах в 100—130 от нашей лодки. Взрывной волной нас прижало к днищу лодки и основательно оглушило.

К счастью, лодка уже ткнулась носом в берег. Мы все стремительно выскочили из неё, бросились на песок за какие-то ящики, сложенные на берегу. А самолёты один за другим пикировали на переправу, сбрасывали свой смертельный груз и снова вставали в “карусель”.

Стоял адский грохот от разрыва бомб, зенитных снарядов, смешанных с рокотом моторов…

Но налёт не остался безнаказанным. Зенитная батарея капитана Жбанецкого, охранявшая переправу, метким огнём сбила один бомбардировщик, и он рухнул в Волхов несколько выше переправы, другой самолёт был повреждён и потянул “домой”, оставляя за собой чёрный шлейф дыма.

И сразу установилась изумительная, какая-то необычная тишина. Жаворонок в небе был слышен так хорошо, и песня его была так сладостна для нас, только что переживших минуты ада.

Осмотревшись, мы, к своему крайнему изумлению, поняли, что ящики, за которыми пытались укрыть свои головы, были со снарядами для 152-миллиметровых пушек-гаубиц 8-го гвардейского артполка и что старшина с солдатами на лодке-плоскодонке перевозил их на левый берег. Здесь же, на правом берегу, их было складировано не менее тысячи штук».

…Ни козырька, ни лычки не нашли бы!..

Такая вот служба была, такие случаи бывали – и ведь Шубин не описал ничего этого.

И вполне можно ответить на вопрос – отчего не описал.

Мало думал о себе – вот отчего.

Не ставил себя и свои переживания в центр войны – вот почему.

На других смотрел. Другими восхищался.

«Я видел Павла Николаевича, – пишет Дёмин, – в различных ситуациях, обстановке, наблюдал его отношение и к своему долгу, и к людям, и к обстоятельствам. Спали мы с Павлом Николаевичем там же, где спали солдаты, уставшие в бою, накрывались одной шинелью, а утром делили горбушку хлеба, щепоть табаку, которым нас угощали и в пехоте, и в артиллерии, везде, где приходилось останавливаться, поговорить с солдатами по душам. В различных обстоятельствах, в боевой обстановке, в перерыве между боями, в дороге, на отдыхе Павел Николаевич Шубин показал, что он является безупречным, безукоризненным, превосходным другом…»

Закадычным товарищем Шубина, помимо Дёмина, был фотокорреспондент «Фронтовой правды» Виктор Павлович Чемко.

1899 года рождения – на 15 лет старше Шубина, – он казался ему едва ли не стариком.

Они часто публиковались вместе во фронтовых газетах: снимок Чемко – и стихи Шубина.

Дёмин: «Большим знатоком и любителем крепкого чая был Чемко (не чурался он напитков и значительно более крепких)».

Как, признаемся, и Шубин.

«И вот, когда ему часами приходилось заниматься проявлением плёнок или печатанием фотографий, Павел Николаевич добывал для своего друга чай – выменивал его на табак, на сало или на что-нибудь другое, заваривал в фарфоровом чайнике… и терпеливо ждал, когда освободится его друг. А за чаем велись долгие беседы. Виктор Чемко любил пофилософствовать, дискуссии и жаркие споры друзей порой надолго затягивались и подчас продолжались в пути на фронтовых дорогах.

Я неоднократно наблюдал, как Павел Николаевич восхищённо любовался своим другом: Виктор Павлович был статным мужчиной, высоким, с красивым лицом, с очень спокойным, уравновешенным характером. Когда в прифронтовых лесах созрела черника, я не один раз видел трогавшую меня картину, как майор Шубин, набрав котелок ягод, щедро угощал ими старшего лейтенанта Чемко, явно любуясь тем, с каким удовольствием Виктор Павлович ест их».

(Собирая однажды ягоды, Шубин угодил, не зная того, на минное поле. Пока копошился в траве – подорвалась его лошадь. Спасла, выходит, ему жизнь. Так и пришлось, ступая по собственным следам, с каской, полной ягод, но уже без лошади, выбредать обратно на дорожку.)

Чемко был на редкость бесстрашным человеком. Они друг друга стоили.

При себе Чемко имел автоматическую винтовку Фёдорова, на которой самолично установил снайперский прицел, и, едва завидев немецкий самолёт, тут же начинал по нему бить.

Не раз и не два наблюдавший эти поединки Шубин по-доброму подтрунивал над приятелем. Однако в майские дни на плацдарме за Волховом (правда, на этот раз Шубина поблизости не было) Чемко в очередной раз открыл огонь по пикирующему фашистскому самолёту и… сбил его.

Проверили, перепроверили – да, он. И – вот тебе и фотокор: его представили к ордену Красной Звезды. (И вскоре действительно наградили.)

Пора было уже и Шубину что-нибудь героическое совершить. Он, пожалуй, и совершал, но подвиги эти были, что называется, обыденные. Под стать его природной силе и щедрости.

Ну, к примеру.

Дёмин вспоминает: «После нескольких дождливых дней, когда фронтовые дороги совершенно раскисли, мы с Шубиным торопились на армейский военный телеграф, чтобы срочно передать материалы в газету. Идти по дороге было почти невозможно: грязь засасывала и разувала, стаскивала сапоги. Как мы ни торопились, но ночь нас застала в дороге и продвигаться стало совсем тяжело, и, как назло, ни одной машины! Километров пять мы прошли, вытаскивая поочерёдно друг друга. Выбравшись на твёрдую обочину, закурили и вдруг услышали тяжёлый стон.

– Кто здесь? Дайте голос! – спросил Шубин.

В ответ раздался снова стон и очень слабый голос:

– Помогите…

С трудом мы сделали ещё несколько шагов в темноту и в непролазной грязи наткнулись на человека. Он настолько был измучен и ослаб, что не мог даже подняться.

И тут я увидел, как Павел Шубин, этот крепыш, взвалил на плечи попавшего в беду офицера».

Это был начальник одного из госпиталей 59-й армии. «Довольно грузный», – запомнил Дёмин.

Офицера этого, как позже выяснилось, звали Илья Германович Левитан. И он приходился кровным родственником диктору Левитану!

Три с половиной километра Шубин нёс Левитана – ещё не зная, впрочем, его фамилии.

Дёмин: «Пришли мы в госпиталь глубокой ночью, страшно измученные, но довольные: подполковник Левитан ожил, непрерывно благодарил нас…

Комиссар госпиталя распорядился подкрепить нас коньяком, что было очень кстати и пришлось по вкусу Павлу Николаевичу. Однако воспользоваться гостеприимством, соблазнительным ночлегом в кроватях с чистым бельём, баней, мы не могли, надо было протопать пару километров в лес, где расположился военный телеграф и ПСД 59-й армии, чтобы ещё до утра отправить материалы в редакцию».

Забегая чуть вперёд, расскажем, что Шубин в другой раз повидается с Левитаном: промёрзнув в очередной командировке, он в компании с Дёминым всё же решился заглянуть в попавшийся по пути госпиталь к тому самому спасённому подполковнику.

Дёмин: «Зашли-таки и не раскаялись потом в своём поступке. Левитан был искренне рад нам и встретил, что называется, “по-королевски”. Особенно он был рад встрече с Шубиным и просто терялся в своих стремлениях сделать для него что-нибудь приятное.

Мы вымылись в хорошей госпитальной бане-землянке, переоделись в чистое бельё, нас прекрасно накормили, не забыв при этом подать и чарочку (а Павлу Николаевичу – две), приготовили постели, на каких мы не спали с самого начала войны. Правда, отдохнул и выспался хорошо только я. Павел Николаевич всю ночь играл в шахматы сначала с Левитаном, апотом со всеми умеющими играть врачами по очереди. Утром Шубин мне сказал: “Вот черти, доктора! Совсем не дали поспать. Но зато почти всех обыграл. Жаль, “горилки” было мало, выцедил всего одну бутылку коньяку».

(Оказывается, он и в шахматы отлично играл!)

«Уйти из госпиталя утром нам не удалось: комиссар сказал Шубину, что пришла делегация от раненых, узнавших о том, что поэт Шубин находится в госпитале. Просят встретиться с Павлом Николаевичем, послушать его стихи».

Ну как тут откажешься!

В этот раз, как и прежде, и позже, Шубин читал множество самого разного – от Пушкина до любимого Багрицкого, а также стихи своих товарищей, воюющих, как и он, на других фронтах. Не ревновал их! Не переживал, что их стихи могут понравиться больше, чем его! Щедр был необычайно.

У Дёмина встречаем такую зарисовку:

«Полковой комиссар Кисляков, старый коммунист и комиссар ещё времён Гражданской войны, никогда не упускал случая встретиться с военными корреспондентами и особенно с Шубиным, ценя его как превосходного собеседника и талантливого поэта, который был в войсках и от взора которого не укроются нюансы политико-морального состояния войск.

Как правило, Кисляков на встречу с журналистами, писателями собирал всех свободных от вахт офицеров политотдела и других отделов штаба армии.

Я всегда восхищался тем, как Павел Николаевич вёл себя на таких вот импровизированных встречах. Он интересно, увлекательно рассказывал о тех поэтах, писателях, учёных, с которыми ему нередко приходилось встречаться. И читал стихи. Читал много, стихи разных поэтов, читал до усталости. Свои стихи читал в последнюю очередь».

Вот ведь характер! И такие поэты бывают.

Но и его слава росла.

Одна за другой стали появляться песни на стихи Шубина.

Признаем, он не станет знаменитым поэтом-песенником, как Евгений Долматовский, Алексей Фатьянов, Михаил Матусовский, Лев Ошанин, Михаил Исаковский.

Рискнём объяснить почему. По той простой причине, что Шубин был как поэт глубже и оттого – тяжелей. Песня должна быть совсем прозрачна, порой даже – простовата. Шубин же слишком ценил упругую свою словесную походку и, по сути, не слишком нуждался в музыкальном сопровождении.

Тем не менее несколько песенных шедевров на его слова будет петь вся страна.

Первой удачей стала «Ленинградская песенка» – «Ленинград мой, милый брат мой, / Родина моя!» – на музыку Анатолия Лепина.

Композитора, чья фамилия на самом деле была Лиепиньш (родители его происходили из Латвии), в сентябре 1942-го командировали на фронт с поручением написать лирическую песню о Ленинграде. Вскоре Лепин познакомился с Шубиным. Как порой водится, шедевр родился мгновенно: при свете коптилки Шубин набросал текст, а Лепин, немного задумчиво помычав, тут же пропел записанные слова. С утра уже исполнили готовую песню солдатам. Солдаты были очарованы: песня тут же ушла в народ.

«Ленинградскую песенку» прекрасно исполнил Вадим Козин, она стала достоянием миллионов.

Но ещё большую известность получило другое стихотворение Шубина – «Волховская застольная».

Стоит пояснить историю этого стихотворения, дабы не перепутать два разных варианта одной великой песни.

Весной 1942 года белорусский композитор еврейского происхождения Исаак Любан сочинил замечательную мелодию, изначально исполнявшуюся без слов. Подходящего текста всё никак не было (перепробовали под двадцать вариантов), но наконец что-то подходящее нашлось.

Если на празднике

С нами встречается

Несколько старых друзей,

Всё, что нам дорого,

Припоминается,

Песня звучит веселей…

Текст этот написал солдат Матвей Косенко, а сотрудник армейской газеты «Боевая тревога» поэт Арсений Тарковский довёл написанное до ума.

Песня получила название «Наш тост» и в мае 1942 года уже исполнялась по радио.

Услышал её и Шубин: мелодия попала в самое сердце. В августе 1943-го он написал текст. Удивительный случай, но был принят и его вариант.

Вдвойне удивительно, что у Косенко и Тарковского было упоминание Сталина в песне («Тост наш за Сталина! / Тост наш за партию! / Тост наш за знамя побед!»), а у Шубина – нет. Но, вопреки поздним представлениям о том времени, на решение разнообразных культурных и цензурных комитетов это никак не повлияло.

В декабре 1943 года «Волховская застольная» была записана и тоже начала звучать по радио.

Этот вариант, что и говорить, более поэтичен.

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось!

В этой песне тоже пили, но, так сказать, за других:

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мёрзлых лежал блиндажах,

Бился на Ладоге, бился на Волхове,

Не отступил ни на шаг.

Долго ли, коротко ли, но пришло время и для повышения в звании Павла Шубина, а затем – и награды пошли.

18 апреля 1942 года приказом Военного совета фронта Шубину присвоено звание интенданта 3-го ранга: это соответствовало званию капитана.

22 декабря 1942 года он награждён медалью «За оборону Ленинграда».

В январе 1943 года ему присвоено звание интенданта II ранга: теперь он стал батальонным комиссаром, что равно было уже майорскому званию.

Аттестационный лист гласил: «Принимал участие во всех боевых операциях на нашем фронте. В боевой обстановке ведёт себя достойно. Военное дело знает хорошо. Достоин присвоения воинского звания “майор административной службы”».

11 апреля 1943 интендант 2-го ранга Шубин был представлен к награде, которой впоследствии гордился более всего, – медали «За отвагу».

Представляли его к награде, что называется, по совокупности заслуг: отвагу он проявлял столько, что как раз на медаль накопил.

«Во время боёв за прорыв блокады Ленинграда был в 64-й гвардейской и 18-й дивизиях, – гласило представление. – Оперативно освещал ход боёв, организовывал материалы от красноармейцев и командиров о взятии посёлка № 5. Первым дал сообщение о встрече Волховского и Ленинградского фронтов.

Его “Песня о Волхове”, “Ленинградская песня” и ряд других являются любимыми песнями бойцов и командиров фронта.

Принимал участие во всех операциях частей фронта: при взятии Мостки и Любино Поле – в 3-й дивизии, во время штурма Красной Горки и выхода из окружения 2-й Ударной армии в батальоне 29-й танковой бригады. Во время осенней Синявинской операции работал в 3-й гвардейской дивизии и 98-й танковой бригаде».

Понятно, что стоит за этими сухими строчками: непрестанный риск, бесконечные разъезды по фронту с корреспонденциями и донесениями, обстрелы и бомбёжки, и порой – личное участие в боях.

Об одном из таких случаев вспоминает Дёмин: то были последние легендарные схватки по прорыву блокады Ленинграда у Синявино в январе 1943-го.

«В районе Рабочего поселка № 1 у Синявино, где <…> соединились войска Ленинградского и Волховского фронтов, я встретил фотокорреспондента “Фронтовой правды” старшего лейтенанта Виктора Павловича Чемко. На голове у Чемко была окровавленная повязка.

– Ты ранен, Виктор Павлович? – спросил я. – Где это тебя угораздило?

– Да вот с Павлом Шубиным с пехотой в атаку ходили.

– А как Павел? Где он? – встревожился я за судьбу друга.

– Не волнуйся! Жив Павел! В атаке он был молодец молодцом. Иди в поселок № 1, Шубин там с ленинградцами обнимается, победу празднует.

Однако Шубина было не так-то легко отыскать в ликующем столпотворении воинов Волховского и Ленинградского фронтов, с упоением встречавших победу, ту, которую ждал от них многострадальный Ленинград и весь советский народ…

Часа через два я нашёл Шубина. Он оживлённо разговаривал с солдатами 327-й стрелковой дивизии, ставшей в этот день гвардейской, – возбужденный, радостный, с блестящими глазами.

– Павел, кто тебе разрешал ходить в атаку? Всыплет тебе редактор по первое число, а если дойдёт дело до командующего фронтом, то и комдиву… не поздоровится, достанется на орехи.

Потом, давая объяснения генералу Штыкову, члену Военного совета фронта, почему поэт Шубин и фотокорреспондент Чемко пошли со стрелковой ротой в атаку, Шубин искренне заявил, что всю ночь пробыл с солдатами, до сигнала атаки.

– Товарищ генерал, не могли же мы пойти назад, когда все пошли вперёд?»

Шубин тогда отделался устным выговором; но, с другой стороны, генералы точно знали, за что этого парня будут награждать. За дело.

Наконец сложно не оценить внимание советской власти к поэзии, к песням.

Сам факт написания «Волховской застольной» (в представлении она была названа «Песней о Волхове») и «Ленинградской песенки» (в представлении, чтоб не слишком легкомысленно, она поименована «Ленинградской песней») приравнивался к доблестным поступкам – в совокупности с шубинскими фронтовыми приключениями и злоключениями, – тянувшим на самую честную солдатскую медаль!

И разве ж советская власть была не права?

Свою «За отвагу» Шубин получил 15 июня 1943 года.

«Хорошо, что война состоит не только из сражений, боёв, атак, неизбежных потерь, горестей и печалей, – вспоминал Дёмин. – Были у нас с Павлом Николаевичем и весёлые часы, знавали мы и заразительный смех от воистину комических происшествий, и радость от встреч с друзьями, товарищами. Бывали встречи-сюрпризы, которых и нарочно не придумаешь».

Как-то Шубин открыл Дёмину стихи ещё одного отличного современного поэта – Анатолия Чивилихина, ленинградского своего товарища.

Дёмин: «И тут я удивил Павла Николаевича: я уже виделся с Анатолием Чивилихиным, встретился с ним в редакции газеты “На разгром врага” 59-й армии, куда его с должности командира стрелковой роты 110-й стрелковой дивизии перевели… в армейскую газету.

К немалому изумлению Павла Николаевича, я сказал, что у нас есть возможность незамедлительно, сейчас же, повидаться с его другом.

– Если редактор “не угнал” его в часть…

Встреча друзей-поэтов была бурной, тёплой и очень трогательной, хотя оба и старались напустить на себя фронтовую суровость, быть без сантиментов.

Ну как же такую встречу не отметить чаркой?!

А вот чарки-то и не оказалось. Посуда, сама чарка, была, а чем её заполнить – не было.

Анатолий Чивилихин принял всё возможное, чтобы раздобыть хотя бы немного какого-нибудь “горяченького” напитка. Он незамедлительно, одну за другой обошёл все землянки офицеров штаба армии, где могла оказаться “живительная” влага, но… тщетно!..

Кто-то из сотрудников редакции обнадёжил сообщением о том, что накануне вечером в Военторге разгружали ящикис бутылками – несомненно, это было вино.

Но посланный к начальнику Военторга армии старшему лейтенанту Пинхасику офицер редакции вернулся ни с чем. Пинхасик отказал.

Вот тогда Шубин, о чём-то пошептавшись с Чивилихиным, оторвал от рулона полутораметровый кусок бумаги и что-то кистью написал и, обернувшись ко мне, сказал:

– Пойдём с нами. Тебя тут знают, делегация будет более внушительной.

Подойдя к землянке Военторга, попросили выйти к нам Пинхасика. Через некоторое время он вышел – важный, явно недовольный, всем своим видом показывающий непреклонность. И я подумал, что и наша одиссея провалилась. Но лицо Пинхасика вдруг расплылось в улыбке, через мгновение он уже хохотал. Куда девался его неприступный вид!

Я повернулся к Шубину и так же, как Пинхасик, рассмеялся – друзья держали за края развёрнутый лист, на котором крупными буквами было написано:

«Нам не надо мёду с пасек, нам бы водочки пинхасик».

Какое же сердце выдержит, не содрогнётся от такой просьбы, так красиво, оригинально выраженной?

Пинхасик не устоял».

11 апреля 1943 года весёлый, любимый всеми майор Шубин был представлен к ордену Красной Звезды.

Очередная боевая характеристика на майора Шубина гласила: «Товарищ Шубин в редакции газеты “Фронтовая правда” работает с января 1942 г. Систематически выступает в газете как поэт и очеркист. Во время боёв в районе Синявино в августе-сентябре 1942 г. написал ряд интересных и волнующих очерков о героях Отечественной войны. Активно участвует в юмористическом отделе “Пли” с сатирическими произведениями. Очень популярен среди бойцов и командиров как автор лирических стихотворений на темы фронтовой жизни.

В качестве специального корреспондента принимал участие: во время боевых операций 111-й стрелковой дивизии за прорыв немецкой обороны на Волхове – в районе Мостки, Любино Поле, Красная Горка; во время боёв за прорыв окружения к Ударной армии в действовавшем батальоне 29-й танковой бригады; во время операций 4-й армии в районе Кириши; во время боёв в районе Синявино и во время боёв за прорыв блокады Ленинграда в январе 1943 г.».

Наградной лист от 14 февраля 1944 года – в связи с вручением ордена Отечественной войны II степени – продолжал послужной список: «Во время боёв за прорыв блокады Ленинграда работал в частях 64-й гвардейской и 18-й дивизиях в качестве корреспондента газеты. В качестве корреспондента газеты принимал участие в подавляющем большинстве операций частей фронта».

Неизбежным для него было получить новые ордена, но в августе 1944-го случились события, которые не только поломали военную его карьеру, но, кажется, надломили и саму жизнь.

Донесение начальника политуправления Карельского фронта генерал-майора тов. Калашникова от 30 августа 1944 года: «В пути следования у деревни Чусово Олонецкого района специальный корреспондент редакции газеты “В бой за Родину”, майор административной службы Шубин Павел Николаевич встретил двух девушек-жительниц этого района, в разговоре с ними обвинил их в сожительстве с финскими офицерами и потребовал предъявления документов. У Ченгоевой паспорта с собой не оказалось, и он её задержал. В будке, куда Шубин завёл девушку, пытался её изнасиловать, нанёс по голове два удара пистолетом, порвал кофточку. На крики Ченгоевой прибежали проходящие военнослужащие и обезоружили Шубина».

…Что же это было?

Шубин! Красавец! Силач! Знаменитость! Которого и так обожали женщины!

Дёмин пишет о нескольких нервных срывах, случившихся в том году, – которые Шубин, впрочем, привычно преодолевал, – но ведь копилась где-то едкая горечь в сердце.

«В небольшой деревушке возле станции Подберезье, только что отбитой у врага, где мы сделали короткую остановку, к нам подошла старая, измождённая женщина и попросила нас пройти с ней за двор. То, что мы увидели, заставило замереть сердце.

В лужице, едва покрытой тонким ледком, лежали четыре девушки 16–18 лет и мальчик 14–15 лет, расстрелянные немцами утром этого дня, за несколько часов до освобождения деревни, как нам сказала женщина.

На телах девушек были следы жестоких надругательств и пыток. У одной из девушек была отрублена выше локтя рука, которая тут же и лежала. У мальчика в стареньком пиджачке в кармане я увидел бумагу. Оказалась “спасительная молитва”, написанная его матерью, где именем Христа охранялась всю жизнь. Нет, не спас Христос русского мальчика – тело его было буквально прошито автоматной очередью в упор.

Шубин, тот Шубин, из которого трудно было, невозможно выбить слезу, подошёл ко мне, положил голову на моё плечо и беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом».

Это случилось ещё в январе 1944-го.

Ещё через неделю – новое потрясение.

«…С передовыми частями, взявшими штурмом Новгород, наша группа военных корреспондентов вошла в город. Естественно, что все нетерпеливо рвались скорее попасть в Кремль.

Мы пробежали под широкой аркой крепостных ворот и очутились в Кремле. Хочется скорее взглянуть, увидеть памятник “Тысячелетие России”. Огляделись – и сразу испортилось наше настроение. Кругом – тягостное зрелище. Немыми свидетелями средневекового вандализма и варварства ХХ века стояли обугленные колонны, продырявленные снарядами стены зданий, развороченные фундаменты исторических шедевров новгородского зодчества.

Купола Софийского собора ободраны. Всё занесено снегом. Другие сооружения Кремля сожжены, разрушены. В центре Кремля видится основа памятника “Тысячелетие России” – творения гениального Микешина.

Фашисты пытались распилить памятник, разобрать его по частям, увезти в Германию. Но не успели осуществить это злодеяние. А вот бронзовый пояс памятника аккуратно распилен и сложен в штабеля.

…немцами была создана специальной команда, успевшая разобрать в основном памятник. Уже подали и железнодорожный состав, чтоб погрузить его и увезти… Помешала наша лыжная бригада, захватившая вокзал.

И тогда, в самые последние минуты перед бегством из города, фашисты утолили свою злобу – взорвали остатки памятника. Когда мы к нему подошли, ещё не рассеялся запах взрывчатки.

Мы увидели разбросанные в снегу, словно солдаты, павшие на поле боя, статуи выдающихся русских государственных деятелей, поэтов, художников, полководцев. Поверженные и изуродованные, у пьедестала лежали статуи князя Владимира, князя Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Суворова…

Насупленный, негодующий ходил у памятника Шубин, побывал у Софии, у звонницы, где не было вечевого колокола. Увиденное в Кремле потрясло Павла Николаевича, – безмерно, безгранично любившего Россию».

В феврале 1944-го ему исполнилось тридцать.

Задумался ли он о том, что пережил Есенина, что Лермонтова пережил уже давно, – но дал ли в жизни что-то сопоставимое с ними?

Или, напротив, миновал эту дату, махнув рукой?

…Выпивать он всё равно стал чаще. Горевать стал чаще.

Какой бы ни был он боец, задира, боксёр – а в груди всё равно жило сердце поэта.

Из Новгорода направился Шубин со своими частями в сторону Заполярья.

Дёмин: «До нас, военных, по многим местам в Заполярье и человек-то никогда не проходил, и если добавить ко всему сказанному полугодовую полярную ночь и полугодовой день, то трудностей для ведения боевых действий на этом фронте прибавилось.

Солдатский быт в Заполярье был ещё суровее, чем на Волхове, – окоп не выроешь: или вода, или вечная мерзлота, или гранит. Топливо для войск – тяжелейшая проблема.

На десятки верст – ни одного деревца, чтоб его можно было срубить, расколоть, чтоб развести костёр, погреться или приготовить пищу».

Валы окаменевшей грязи

В полкилометра высотой,

Богатые в однообразье

Мучительною пустотой, —

напишет он в том же 1944-м в стихотворении «Солдаты Заполярья».

Мучительная пустота заела?

Полярная ночь?

Весной, пишет Дёмин, Шубин простыл, сильно болел.

Но советский исследователь творчества Шубина Александр Коган ставит иной диагноз: может, и болел, но вообще у него той весною случился разлад с женой и следом – жесточайший запой.

И увенчало всё это – непотребство с избиением женщины.

За такое по тем временам могли и расстрелять.

Была ли та девушка в сожительстве с финскими офицерами или нет – следствие даже не посчитало нужным сообщить. Если и была – что теперь: советские майоры могут их насиловать? Бить рукояткой пистолета по голове?

«23 августа 1944 года Военный трибунал фронта в своём заседании установил факт [совершения] преступленияШубиным, предусмотренный ст. 193-28 Уголовного кодекса РСФСР, и приговорил его к 8 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, без поражения в правах и без конфискации имущества, с лишением воинского звания “майор административной службы”».

«В соответствии с примечанием 2 к ст. 28 УК РСФСР исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий и направить Шубина в действующую армию».

«Разъяснить подсудимому, что если он на фронте проявит себя стойким защитником Союза ССР, то, по ходатайству командования части, он сможет быть освобождён от отбывания назначенной меры, или мера наказания ему может быть заменена более мягкой».

«Приказ: майора а/с Шубина считать исключённым из списков редакции с 31 августа 1944 года».

Остаётся лишь удивиться гуманности советского суда. Могли приговорить к расстрелу, но дали восемь лет.

Могли бы посадить – но чего зря человека за решёткой держать? – направили в действующую армию. Причём даже не в штрафбат.

Но там и без штрафбата было жутко.

Шубин угодил, теперь уже рядовым бойцом, в самое полымя Петсамо-Киркенесской операции.

То был прорыв войск Карельского фронта и Северного флота, проведённый против немецкой группировки в области Петсамо и провинции Финнмарк на севере Норвегии с 7 октября по 8 ноября 1944 года. В советской историографии операция та именуется Десятый сталинский удар.

Дёмин, не сказав в своих подробных воспоминаниях о крахе, постигшем товарища, коротко сообщит: «Во время проведения Петсамско-Киркенесской операции Павел Николаевич Шубин неоднократно принимал личное участие в отражении атак противника».

Иными словами: воевал в самом прямом смысле – бился с автоматом в руках, простым стрелком. Но награды ему – теперь уже не за эпизодические схватки, а постоянные – пока не светили.

Осенью – зимой 1944-го Шубин напишет самый мрачный, самый тяжёлый, но при этом сильнейший стихотворный цикл – «Чёрное пламя». Об исходе любви. Об утрате жизненных сил, радости, полноты чувств.

Это оттуда – звучит как эпитафия.

Есть у каждого в жизни

Такая черта,

За которою, кажется,

Нет ни черта,

Ни знакомых богов,

Ни запретных границ,

Окаянного сызмальства

Окрика: «Цыц!»

Только есть человек,

Словно ива, простой…

Это – грёза,

А мир не бывает пустой.

Я однажды шагнул

За проклятый порог —

И тебя потерял,

И себя не сберёг.

…Впрочем, свои люди, сослуживцы, командиры, знавшие ему – высочайшую! – цену, не оставили Шубина.

Это там где-то есть Симонов и есть Тихонов – огромные советские литературные величины, любимцы Сталина, – а у них был свой: Шубин. Ничем не хуже, а то даже и лучше. Шубинские командиры видели его в любой работе. Они с ним в одних блиндажах годы уже провели. Они стольких золотых товарищей вместе с ним перехоронили.

Переждав, перетянули Шубина обратно в газету.

Какую должность дали теперь? «Фронтовой поэт»!

Поэт имеет право быть рядовым. Рядовым и не вполне идеальным по своим качествам. Ну не убил же он никого в тот злосчастный день. А кто там и когда на девках кофточки разрывал… это отдельный разговор. Зашили ту кофточку давно. И голова у несчастной девушки зажила.

Должность эта удивляла многих.

5 декабря 1944 года рядового Шубина представят к очередной награде – медали «За оборону Заполярья».

Представление пройдёт все инстанции и 3 февраля 1945 года эту медаль ему вручат.

Всё, Павел, начинай жить заново. Звание потерял, жену потерял – но жизнь ещё длится, так что – живи, человек.

Той зимой Шубин получил новое поэтическое задание: сочинить несколько песен, на этот раз в соавторстве с композитором Никитой Богословским – знаменитостью, чьи песни «Любимый город» 1939 года и «Тёмную ночь», сочинённую в 1942-м, знали все.

Богословский впоследствии Шубина очень хвалил: легко, говорит, работалось с ним.

Они сочинили сразу несколько песен – то ли три, то ли четыре.

Весной 1945-го эти песни, одна за другой, были записаны – но, впрочем, широкую известность уже не приобрели. То ли Богословский не слишком постарался, то ли Шубин был не в настроении, но песни вышли, прямо говоря, ходульные.

9 мая 1945-го Шубин встретил… на другом конце СССР. Ему и всему его боевому окружению предстояло пройти ещё один фронт.

Командующий Карельским фронтом маршал Кирилл Афанасьевич Мерецков узнал о том, что его ждёт новое назначение – на Дальний Восток – ещё осенью 1944-го, в последних числах октября. Отправиться туда он должен был с основным составом своих офицеров. Но никого об этом, как водится, не оповещали.

31 марта из Москвы прибыл спецпоезд. Офицерский состав загрузили и повезли, не сообщая куда.

Адъютант Мерецкова забегал к нему и оповещал, какие версии выдвигают офицеры: Болгария, Чехословакия, Германия.

Никто так и не догадался.

1 апреля из Москвы по Горьковской железной дороге поезд прошёл через Киров и повернул на Сибирь.

Здесь, наконец, все поняли, куда держат путь.

Поезд с редакциями фронтовых газет выехал следом.

Спустя менее недели, 5 апреля 1945 года, правительство СССР денонсировало советско-японский договор о нейтралитете. Следующая война стала неизбежной.

В числе других военкоров и политработников Шубин отправился на 1-й Дальневосточный фронт.

Весь основной руководящий состав новых фронтов Шубин знал поимённо. И руководящий состав знал его. И песни шубинские в минуты отдыха за маршальским столом они пели – и как пели!

Мерецков ранее командовал Волховским фронтом, а членом Военного совета состоял там генерал Терентий Штыков. Это Мерецков и Штыков подписали в своё время приказ о награждении Шубина орденом Отечественной войны.

Политуправление Волховского фронта возглавлял генерал Константин Фёдорович Калашников. Это через него проходили известия и обо всех шубинских подвигах и удачах, а позже – и обо всех злоключениях его. Это Калашников принял негласное решение не губить Шубина, а сохранить для русской литературы.

После ликвидации Волховского фронта Штыков и Калашников оказались на всё тех же руководящих постах управления Карельского фронта, а теперь двинулись вослед за своим маршалом на Дальний Восток.

Главным редактором газеты Карельского фронта «В бой за Родину» был Борис Потапович Павлов, сменивший на этой должности своего однофамильца, Константина Петровича Павлова, в своё время принимавшего Шубина на службу.

Это Борис Потапович писал представления на Шубина – на все его ордена до разжалования и на медали – после разжалования.

Теперь Павлов становился редактором газеты «Сталинский воин» 1-го Дальневосточного фронта.

Шубин же получил должность «фронтового поэта» теперь уже в этой фронтовой газете.

Пока добирались к новому фронту, Шубина, по представлению всё того же Павлова, представили к медали «За победу над Германией», а 3 августа 1945 года он её получил.

Начала новой войны Шубин в составе своей редакции дожидался в Уссурийске. Тогда он назывался Ворошилов – это городок в Приморском крае, в 76 км от Владивостока.

8 августа японскому послу было передано заявление: в связи с отказом Японии прекратить военные действия против США, Великобритании и Китая, с 9 августа 1945 года Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией.

У японцев ещё было время капитулировать в ответ на сталинское «Иду на вы».

9 августа в 0 часов 10 минут батальоны 1-го, 2-го Дальневосточных и Забайкальского фронтов перешли государственную границу.

1-й Дальневосточный наступал со стороны Приморья.

События развивались стремительно. При том что на некоторых направлениях наступления температура воздуха к полудню поднималась выше +55 градусов, а на сотню километров вокруг не было ни одного колодца. Из невыносимых холодов Заполярья советские воины, и Шубин в их числе, перебрались в чудовищную жару. В сущности, перед нами очередной рекорд, поставленный Советской армией: умение с одинаковым успехом сражаться в противоположных климатических условиях.

Трёхсоттысячная японская группировка была разгромлена советскими войсками… за девять дней.

Характеристика, подписанная 20 ноября 1945 года заместителем редактора газеты «Сталинский воин» майором Александром Литвиновым, гласила: «Весной 1945 г.т. Шубин был переведён в газету 1-го Дальневосточного фронта “Сталинский воин”, где работал до момента демобилизации в должности фронтового поэта. С самого начала войны против Японии тов. Шубин находился в действующих частях и участвовал в боях с японцами под Хобеем, Муданьцзяном, Дуннином и Харбином… Поэт Шубин – исключительно добросовестный и талантливый работник, весьма оперативный и трудолюбивый; исполнительный и смелый солдат».

Что до “оперативного”, тут красок добавил в своих воспоминаниях Алексей Кондратович: «Павел исколесил всю Маньчжурию, добыв где-то (техники в то время не хватало) не просто автомобиль, а амфибию. Однажды он подъехал к нашему поезду в этой машине, и все обомлели. “Паша, – сострил кто-то, – ты и через Тихий океан можешь переплыть?” – “Из всех океанов предпочитаю Индийский, – ответил он серьёзно, – так что сначала проедусь по пустыне Гоби и Тибету…” И стал выгружать свои трофеи – это были два ящика японской, тридцатиградусной и на наш русский вкус довольно противной, рисовой водки – сакэ…»

Второго сентября 1945 года в Токийской бухте на борту американского линкора «Миссури» японские правители в присутствии полномочных представителей СССР и других государств подписали Акт о безоговорочной капитуляции Японии. Третье сентября правительство СССР объявило днём победы над милитаристской Японией.

…Всё, теперь всё.

Три года и девять месяцев на фронте – закончились.

Шубин заглянет во Владивосток, о котором так много писал и где четырнадцать лет назад трудился слесарем. Четырнадцать лет – не такой, казалось бы, большой срок – но как же это было давно…

И вот наконец Москва.

Прошёлся по любимой улице Горького, подетально заметив, что именно изменилось за годы войны, а что осталось на прежнем месте.

Обнял чуть перепуганного шестилетнего сына, который помнил отца только по фотографиям.

Воочию убедился, что прежней любви – нет и жены – нет; и теперь он и здесь – сначала разжалованный, а потом – демобилизованный.

Как предсказал в стихах, за год до этого, в ноябре 1944-го:

А отныне всё по-иному:

День дотлеет, и год промчится,

Постоялец прибьётся к дому,

Да хозяин не постучится.

(«Чёрное пламя»)

С чем добрёл он к новому, подступающему 1946-му, первому послевоенному году?

Только что, в 1945-м, вышла очередная его маленькая поэтическая книжка под названием «Герои нашего фронта». То, впрочем, не про большую поэзию: в сборник попали стихи, касавшиеся японской кампании. Цикл «Чёрное пламя» туда точно не поместишь.

Книжка эта, если пересчитать, была пятой: две, упоминавшиеся нами, вышли до войны. И ещё две во время войны: в 1943-м, в блокадном Ленинграде – сборник «Во имя жизни» и в 1944 году, в Беломорске, – сборник «Люди боя».

Оглядываясь, можно утверждать, что именно он был главным поэтом Волховского фронта. Да и Карельского – тоже. Ну и Дальневосточного, чего уж тут скромничать.

Весь Советский Союз до сих пор знал и пел несколько его песен.

Отдельная гордость: вернувшийся в 1943 году из эмиграции Александр Вертинский вослед за «Кустом ракитовым» положил на музыку ещё одно стихотворение Шубина – «Романс» («Гасли-меркли звёзды ясные вдали…»).

Помимо перечисленного, были в послужном списке Шубина вещи, о которых никогда и никто б не догадался. А ведь втайне на войне Шубин отвечал – и ответил! – за то, чего не было суждено написать пропавшим его собратьям по перу – Борису Корнилову и Павлу Васильеву. Шубин, как никто другой, продолжил их голоса во времени.

Какие стихи бы сочинили они – если б выжили! – вот вопрос.

И вот мы читаем у Шубина:

И когда, взревев, над нами взрывы

Закачались на косматых лапах,

И не вязь брусничного налива

Расстелилась в кровяных накрапах;

И когда, крича всё глуше-глуше,

Гибли рощи в орудийном шквале, —

Нашу плоть живую, нашу душу —

Край наш вместе с нами убивали!

Нет, не разучились мы по-птичьи

Петь и говорить по-человечьи,

Душегубы волчьего обличья

Нас не разроднили с нашей речью.

(«Современники», 1946)

Перед нами ненаписанные стихи Корнилова или Васильева! Это их природа явила себя, это их образы, их «косматые лапы», их птичья речь и человечья, сплетённая воедино.

Шубин был не только майором, рядовым, бойцом, военкором, фронтовым поэтом.

Шубин был связным в русской поэзии. Он допел за теми, кого безжалостно сбили до срока.

При всей своей скромности внутренне Шубин наверняка знал себе цену.

Как поэт он был больше многих иных знаменитых собратьев – хоть Суркова, хоть Долматовского. Пожалуй, он был не меньше Симонова – которого, заметим, никогда не читал наизусть.

Эту его особенность заметил всё тот же Алексей Кондратович: Шубин был в состоянии запомнить и через день повторить на память стихотворение, прозвучавшее вчера по радио, – но, если кто-то из поэтов был ему чужд, Шубин, сколько ни тормоши, спокойно, без вызова отвечал: «Этого я не запоминаю».

Затаённую ревность можно понять: Симонов был на год моложе Шубина, а в 1946 году уже третью Сталинскую премию получил; книги же его выходили и переиздавались непрестанным потоком.

С другой стороны – столько, казалось бы, сил Шубин накопил к 1946 году, столько знаний: самое время было собраться и пойти на последний, слава богу, бескровный штурм поэтических высот.

Надо только заново всё начать, с чистого листа.

И первым делом жениться на самой лучшей, самой красивой, самой доброй и ласковой русской девушке.

Шубин встретил её в самом конце 1945 года.

Был поэтический вечер в Литературном институте. Выступали уже, по сути, классики – Владимир Луговской, Павел Антокольский, Михаил Светлов. Шубин в числе прочих читал три стихотворения.

После вечера с поэтом и фронтовиком Алексеем Недогоновым Шубин заглянул в столовую Клуба писателей.

– Видишь вон там, в углу, белокурую девчонку? – спросил он Недогонова. – Как она тебе?

– Очень даже ничего. Кто такая, как зовут?

– Это моя будущая жена. Как зовут – не знаю. Не знаком.

Девушку звали Галя Каманина. Дочь известного во второй половине 1920-х годов брянского писателя Фёдора Каманина.

В 1937 году Фёдора Каманина арестовали по доносу коллеги. Просидел чуть больше года; ничего не доказав, выпустили.

В Отечественную семья Каманиных оказалась на оккупированной территории, и в августе 1942 года их всех угнали в Германию – отца, мать и Галю с братом.

Так в 14 лет Галя оказалась в оккупации. Её разлучили с семьёй. Она работала на кожевенной фабрике, оттуда её перевели на военный завод. Удивительно, но вся их семья мытарства в плену пережила – и дождалась освобождения. Освободили их американцы.

Осенью 1945-го 17-летняя Галя вернулась из немецкого плена.

Паспортов им не дали – только спецудостоверения, не позволявшие приближаться к Москве на расстояние менее 100 км.

Но старые литературные товарищи Каманина (от Фёдора Гладкова до Александра Твардовского) помогли и деньгами, и делами. Галю устроили на работу – секретарём учебной части в Литературном институте.

Ко времени знакомства с поэтом стихи Шубина Галя уже знала: у подружки по Литинституту, с которой они жили в одной комнате, было две его книги.

Подружку звали Вера, она была замечательной красавицей и сама писала стихи. Вера была с Галей в тот день, когда Шубин подошёл к ним познакомиться. Галя поначалу даже не поняла, кого из них он выбрал.

Она вспоминала позже, каким увидела в тот день Шубина: «Моё… впечатление полностью совпало с тем образом “героя”, который я придумала и рисовала себе в воображении…»

Проще говоря, безоглядно влюбилась.

Он по-прежнему был замечательно хорош собой, отлично сложен, а говорил так, что заслушаешься. При этом не наглец и не позёр.

На Новый год Галя уехала к родителям в деревню.

Второго января 1945 года, вернувшись в общежитие, обнаружила записку: «Дед Мороз – Павел Шубин поздравляет молчаливую девушку Галю Каманину с Новым годом, желает ей счастья и обещает ей в новом году большие перемены в личной жизни! Павел».

На следующий день он явился к ней и рассказал:

– Я приходил 31-го, искал вас. Я, видите ли, загадал: если мы с вами встретим Новый год вместе, то будем вместе долго, может быть, всю жизнь. Хорошо, что я не суеверен. Мы скоро поженимся…

– Мы не можем пожениться, – сказала, замирая сердцем, Галя. – Мне ещё не исполнилось восемнадцать. К тому же у меня нет паспорта.

Он даже не стал спрашивать, почему у неё нет паспорта. Пожал плечами и ответил:

– Других причин нет? Когда вам исполнится восемнадцать? В мае? Я подожду…

Они поженились в день её рождения – 5 мая 1946 года. Паспорт она к тому времени получила.

Шубин подарил ей подснежники, колечко с хризолитом и свою фотографию (тогда дарили свои фотографии, так было принято), на обороте которой было написано:

Кончена юность, дождями увенчана,

Зорями отражена,

Ты моя русая девочка, женщина,

Суженая и жена.

Можно ли выдумать в стихотворении

Мне без тебя бытиё,

Ты моё тихое сердцебиение,

Счастье, дыханье моё.

После свадьбы продолжили жить как жили: он снимал угол, в который жену не приведёшь, а она так и оставалась в общежитии, где спала с Верой валетом на одной кровати.

Шубин ничего не нажил к 31 году.

Зато он дружил с поэтом, фронтовиком Александром Межировым. Отец Межирова – Пинхус Израилевич – был видным советским экономистом, и у этой семьи имелась дача. На эту дачу щедрый в дружбе Межиров приглашал молодых – выходные они проводили там, счастливые донельзя.

Потом Шубин повёз её в Ленинград: к своим сёстрам на смотрины, ну и в гости к старым друзьям довоенным.

Чтоб иметь приработок, Шубин несколько раз в месяц участвовал в поэтических вечерах. Познакомил жену с Ольгой Берггольц, с поэтом Михаилом Дудиным и даже с Анной Ахматовой.

(У Шубина в библиотеке была её книга с дарственной надписью «Поэту от поэта»: он этим необычайно гордился.)

Спутницу Павла Анна Андреевна окинула нарочито равнодушным взглядом, а Павла приветствовала хоть и со сдержанной симпатией, но коротко.

Галина была обижена и раздражена. Но Павел даже не обратил на всё это внимания: это же Ахматова – она имеет право.

Поэт Яков Хелемский рассказывал, как познакомился с Шубиным: «1946-й год, стоим у окошка кассы Гослита за гонораром. Первым у кассы – широкоплечий, красивый молодец. Входит Ахматова. Красавец, оборачиваясь к очереди: “Господа! Уступим первое место у кассы королеве!” И сам перешёл в хвост очереди. Из окошка: “Ахматова, распишитесь за переводы Квитко – 16 рублей 47 копеек”. Королева расписалась и ушла. Шубин тоже получил гонорар за переводы Квитко и Маркиша».

Вообще в 1946 году за одно обращение «господа» можно было получить по шапке; однако с другой стороны – это ж чувство стиля: не мог же он сказать: «Товарищи! Место королеве!»

…Вернувшись из Ленинграда, Павел и Галина наконец сняли себе комнату – ну, если точнее, часть большой комнаты, перегороженной шкафом, – у одной знакомой попадьи.

Купили себе в новый уголок книжный шкафчик, матрац на ножках и стол.

Печатная машинка у него уже была. Ещё ботинки, пиджак, пара рубашек и пара брюк.

Может возникнуть вопрос: вроде бы видные советские поэты неплохо зарабатывали? Тем более что Шубин был поэт пусть не первого, но твёрдого второго ряда.

Да, тогда хорошо платили за стихи – в стране, между прочим, только что пережившей ужасающую войну.

Но Шубин ежемесячно отправлял деньги в Чернавку семье; и сам, «неукоснительно», как писала Галина в воспоминаниях, передавал деньги маленькому сыну, «которого он беззаветно любил».

Им детей Бог не давал, но по дороге домой Павел как-то нашёл котёнка, принёс, назвал – Дым. Котёнок стал жить с ними третьим членом семьи.

В 1947 году у Шубина вышла очередная поэтическая книжка – «Моя звезда».

В ходе совместной жизни выяснилось, что он… домосед.

Жена вспоминала, как они с Павлом собираются в гости, а он вдруг, решительно сев на кровать, скажет:

– Галь, дома так хорошо. Давай никуда не пойдём?

Ей было восемнадцать, она хотела красоваться. Но слушалась его, оставалась – и он её, как мог, веселил в благодарность за то, что она не стала спорить.

Часто читал ей вслух.

В эти годы самые затрёпанные книги у него были – Олеши, Зощенко, Ильфа и Петрова, и отдельно – дневники Ильфа: их Шубин обожал за поэтический взгляд на вещи.

Галя вспоминает: «Читал вслух, давясь от смеха, вытирая слёзы, заражая и меня».

Какое у него чистое, юношеское восприятие было!

При этом не выписывал ни одной газеты. Однажды в Союзе писателей его проработали за это. Отмолчался, ничего в ответ не сказал. «Мысленно послал их подальше», – рассказал дома жене. Он в этих газетах всю войну проработал. Читать их теперь ещё! Как будто другой литературы нет на свете.

Читал Шубин теперь – самозабвенно, наслаждаясь: будто заплывал всё дальше и дальше в самое чудесное море.

Человек, которого многие годы носило по всей стране, был теперь домашним, никуда не торопящимся, словно бы переживающим внутренний штиль.

Разве что в бильярд иногда играл в писательском клубе. Бильярдистом он был отличным. Ему бы с Маяковским сыграть, была бы партия. Но – разминулись.

Жена подметила: «Играл азартно и сдержанно одновременно».

Если и ходил в гости, то лишь к трём главным друзьям. Первый – знакомый с довоенных лет Коваленков. Второй – Межиров. А третий – Ярослав Смеляков.

И теперь пришла пора сказать, что же ещё мучило и так раздёрганное сердце Шубина. Почему Олешу, Зощенко, дневники Ильфа называл он своей жене «лекарством от кислородного голодания».

Что-то о произошедшем во второй половине 1930-х он, конечно же, знал, слышал. Но после войны знания этого стало слишком много.

Галя, конечно же, однажды рассказала ему, что отец, писатель Фёдор Каманин, по ложному доносу просидел 13 месяцев в орловской одиночке. Что отца пытали, требуя оговорить других, но он так ничего и не подписал.

Потом признался, что не из мужества был так упрям, а из страха смерти. Был уверен: подпишет – и тогда точно расстреляют.

Шубин знал, где находится эта тюрьма в Орле. В детстве своём, в юности – видел её многократно.

Но теперь он как бы узнал её заново. Там сидел отец ненаглядной Гали – русский писатель. Его били и могли расстрелять. Он мог пропасть навсегда, как пропали Приблудный, Васильев, Корнилов.

Последние двое были закадычными друзьями Смелякова! Смеляков всё про них знал; ну или почти всё. Он рассказал, как они пропали, один за другим. Он-то отлично знал, как пропадали в те годы.

Рассказывал всё это Шубину – и у того сознание отказывалось верить и понимать.

Первые свои три года Смеляков получил ещё в 1934-м: как литературная богема.

Вышел весной 1938-го, восстановился в Союзе писателей.

В 1939-м его призвали в армию – и он отправился на финскую войну. С июня 1941-го – снова на фронте. Попал в плен – освободили в 1944 году, и сразу угодил в проверочно-фильтрационный спецлагерь – проверка затянулась настолько, что обернулась новым сроком.

Вышел из лагеря – без права выезда в Москву в 1945-м.

В столицу, стараниями товарищей, удалось ему вернуться только в 1948-м.

Галя запомнила, как Шубин говорил: «Мы все виноваты перед Смеляковым».

На самом деле он, конечно же, имел в виду не только Смелякова.

В те годы появился у него ещё один знакомец – поэт Юрий Домбровский.

Первый свой срок – три года ссылки в Алма-Ату – Домбровский получил в 1932 году. В 1937-м провёл семь месяцев в следственном изоляторе. С 1939 по 1943-й сидел в лагере на Колыме.

Шубин и от Домбровского наслушался таких рассказов, что хоть в петлю.

Ему тяжело всё это далось.

Домбровский отчего-то запомнил Шубина русым. Хотя Шубин был ярким брюнетом. Он словно понемногу русел, белел, седел на глазах!

Нет, он не разуверился в том, за что воевал, чему служил целую жизнь, о чём писал – но… ему надо было, чтоб кто-нибудь ему объяснил: как всё это произошло? Что всё это было? Зачем? Кто в том виноват?

Смеляков и Домбровский тоже ведь не всё рассказывали ему.

Смеляков не рассказывал, что финнам в том бою – осенью 41-го – он сдался сам, выйдя из окопа с поднятыми вверх руками (следствию сказал, что патронов не было и оставалось только умирать).

Не рассказал, что проверка в 1944 году выяснила, что в финском лагере он сотрудничал с фашистской газетой «Северное слово», где, вполне возможно, выпускал под псевдонимами антибольшевистские и антисемитские агитационные материалы.

Шубину оставалось только держаться за военную свою правду. Эту правду ничто обесценить не могло.

Две следующие его книги – «Солдаты» (1948) и «Дороги, годы, города» (1949) – будут снова по большей части о войне.

Ну и о любви ещё. И о России, конечно.

Какую бы горечь и муку ни познал Павел Шубин – ничто из этого не отменяло огромной, всепобеждающий любви к Отечеству.

…Вот только новые стихи писал всё реже и реже. А те, что сочинялись, были всё хуже и хуже. Иной раз кажется – просто назло писал. Себе назло.

Однажды проснулся, а чёрные волосы его разрезала яркая седая прядь. Будто кто кистью махнул.

Снова начал выпивать. Вернее – пить. Запоями.

Потом возвращался в сознание: ну что не так? Что?

Такая жена красивая. Такая сила в руках. Такие ведь стихи писал – никто ж больше не умел, как он.

Тем более что внешне – почти ж ничего не менялось. Это был всё тот же Шубин – весельчак, балагур, рассказчик, шутник. Его знали только с этой стороны.

Молодой поэт, фронтовик Константин Ваншенкин вспоминал: «Павел Шубин говорил, что находился в рабстве на островах Фиджи, где содержался закованным в кандалы в глубокой яме. Рассказывая это, он плакал.

Ещё я слышал его историю о том, как, будучи в Индии, он познакомился с великим Ганди.

Ганди протянул руку и представился:

– Ганди.

– Шубин, – отрекомендовался наш поэт.

– Павел? – поинтересовался Ганди».

Алексей Кондратович продолжает всё ту же тему, рассказывая про шубинские вдохновенные фантазии:

«“Когда я работал в цирке борцом…” – говорил он как бы между прочим, будто о много раз говоренном.

– Да разве ты работал в цирке?

– А как же? – и красивые серые глаза его слегка выкатывались от изумления: неужели я до сих пор так и не услышал ни от кого, что он был борцом. – Я года полтора или почти два ездил по стране в шапито и выступал даже в Ленинграде…

Среднего роста, отлично сложенный, с великолепной мускулатурой, тугими мышцами, косо натянутыми на литой груди, он и в самом деле мог выступать на арене, тем более что тут же рассказывал одну за другой занятнейшие цирковые истории, свидетелем которых он был. И я верил ему. Всему верил.

– Когда мы тонули в Индийском океане, – начинал он другую историю, и тоже с полуслова, как о случайно вспомнившемся ему скучном эпизоде в его жизни.

И следовали невероятные случаи из жизни моряков. И вы думаете, только случаи? Он мог рассказать детальнейшие подробности о моряцком житье-бытье, о распорядке дня, о самых разных вахтах и многом другом, о чём человек не плававший понятия не имеет.

Что-то вроде сомнения во мне иногда шевелилось: да когда он успел быть и тем, и другим, и третьим… Да ведь он ещё был вулканологом на Камчатке, тоже, доложу я вам, прелюбопытнейше, целыми вечерами мог говорить об этом. И не мне одному, а целой куче людей – и все слушали разинув рот…

<…>

…в один из его заездов, сказал ему, что лечу в Харбин. Он живо отозвался на это: “Я там был”. – “Когда?” – “Давно, ещё когда по КВЖД наши поезда ходили”. – “Да брось, Паша”. Я почувствовал, что начинается новая мистификация. Он же: “Будешь там, поселяйся в гостинице “Ямато”, это недалеко от Китайской улицы, четырёхэтажное здание, красивое, а на Китайской сплошь магазины, и все русские”. И ещё что-то рассказывал мне о Харбине, в котором наверняка не был. Нокогда я прилетел туда – всё оказалось в точности так, как он рассказывал. Мистика какая-то!»

Кондратович был уверен, что Шубин это где-то вычитал – и запомнил, пользуясь своей феноменальной памятью.

Однако Шубин не обманывал Кондратовича! Он наверняка заезжал в Харбин – ещё тогда, в 1930-е. Иначе он точно не рискнул бы обсуждать Харбин с жившим там в эмиграции в начале 1940-х Александром Вертинским.

Однако они (вспоминает жена Галина) обсуждали этот город взахлёб! В удивительных подробностях!

Именно из Харбина, вспоминает Галя, Шубин привёз ещё в 1930-е имевшиеся у него в библиотеке сборники Ходасевича, Андрея Белого, Гумилёва; и на книжке последнего «Костёр» стоял синий штамп: «Торговый ДомЪ “И. Я. Чурин и Ко”. Книжный отдел. Харбин».

Для Вертинского начитанный, назубок знающий и классическую поэзию, и Серебряный век Шубин стал самым знаковым советским поэтом.

В 1948 году появилась третья песня Вертинского на стихи Шубина – «Моя песенка».

Вертинский назвал эту свою композицию «Алёнушка»:

Всё, что видывал, не видывал,

Забыл, не позабыл,

Я бы выдумал-повыдумал

Да песню сочинил.

В ней бы плыли гуси-лебеди

За Окою в забытьи,

В тополином тихом трепете

Сияли соловьи.

За избушкой в два оконышка,

Не помня ни о чём,

Возле пёнышка Алёнушка

Смеялась над ручьём;

И в её ладони смуглые

Слетала бы с куста

Удивлённая и круглая

От радости звезда.

Только песня есть красивее

И придумана не мной,

И зовут её Россиею —

Родимой стороной.

Сына дворянки, горожанина, киевлянина Вертинского – и сына крестьянки, сельского паренька с Обдонья – объединяло неистовое русофильство!

После «Волховской застольной» и «Песенки про Ленинград» песня «Алёнушка» стала самым знаменитым стихотворением Шубина, положенным на музыку. Вертинский неизменно пел её на каждом концерте.

У Вертинского были песни на стихи других поэтов, живших в Советском Союзе, – например, на стихи Анны Ахматовой и Веры Инбер, Всеволода Рождественского и Павла Антокольского или из уже ушедших – Сергея Есенина и Владимира Маяковского. Но всё это были, так или иначе, выходцы из Серебряного века, из позапрошлой жизни, откуда явился в сталинскую Москву 1940-х и сам Вертинский.

Что до собственно советских поэтов – у него была одна песня на стихи Иосифа Уткина и одна на стихи Алексея Суркова.

Вертинский был крайне привередлив!

А на стихи Шубина – три! И он очень хотел написать четвёртую – на этот вот шубинский шедевр периода войны на норвежской земле:

Был дом. Была с наивной верой

Подкова врезана в порог.

Но пал на камни пепел серый,

А дом бегущий немец сжёг.

Рыбачья грубая бахила

Валяется… Хозяев – нет.

А может, это их могила —

Из щебня холмик без примет?

Лишь у рябины обгорелой,

Над вечной, медленной водой

Сидит один котёнок белый…

Не белый, может, а седой?

На стуже не задремлешь, нежась,

Но он не дрогнул, как ни звал, —

А может, всё-таки – норвежец —

По-русски он не понимал?

Или безумье приковало

Его к скале? – Он всё забыл.

И только помнит, что, бывало,

Хозяин с моря приходил.

(«В Киркенесе», ноябрь 1944,

Эльвинес, Норвегия)

Если эти стихи, помня голос и манеру Вертинского, несколько раз перечитать, – возникнет странный эффект: начинаешь будто бы слышать их в его исполнении. Вертинский угадал эти стихи, как свои! Услышал в них свою, где-то уже существующую мелодию. Всё подбирал её, подбирал, но… не сложилось.

Галина вспоминала, как после концерта Вертинского в Камерном театре они с Шубиным заглянули к нему в гримёрку: «Певец и поэт обнялись. Александр Николаевич – Павлу, грассируя: “Догогой, не хгустите моими гёбгами, у меня ещё концегты ггядут!” Мне, взяв за подбородок тонкими длинными пальцами: “Какая могдашка!.. Без хлеба скушать можно!..”»

Вертинский зазвал их в гости; несмотря на позднее время, гостей встретили красавица-жена и две маленькие дочки – будущие актрисы. Засиделись до глубокой ночи – хозяева не отпускали.

Вертинскому – знавшему Сергея Рахманинова, Чарли Чаплина и гостившему у Марлен Дитрих, – было необычайно интересно с Шубиным. Он словно бы опознал в нём своего.

А ещё не могли не покорить и огромный опыт Шубина, и его огромные знания. Как ни крути, а четыре фронта прошёл, и Советский Союз объездил не с гастролями, а в качестве трудяги, умевшего руками не только перо держать.

Вертинский чувствовал почтение к таким людям! Не в пример той интеллигенции, что явится в следующем поколении.

Шубин потом горько говорил про Вертинского своей жене: «Скоро исчезнут все его слушатели».

Шубину было невыносимо видеть, как на его глазах отмирает Серебряный век!

Но Шубин – ошибался.

Более того: удивительным образом случилось обратное.

Пройдёт всего несколько десятилетий – и Серебряный век вернётся широко, полновластно. Парадокс в том, что это возвращение во многом будто бы затмит память о фронтовом поколении поэтов. Отчего-то в литературоведении останется слишком мало места для благодарности к ним – пережившим неслыханное и страшное.

И вскоре получится, что в массовом восприятии эмигрантская тоска беженцев из Советской России понемногу перевесит войну!

Перевесит все фронтовые дороги Шубина. Перевесит военные пути его друзей: фронтовика и отличного поэта Алексея Недогонова или столь же прочно позабытого фронтовика Анатолия Чивилихина. Перевесит даже смерти воевавших поэтов – канувших без следа, без памяти, без переизданий: так оказался позабытым шубинский старший товарищ и учитель, поэт Михаил Троицкий.

Литературоведение и массовая культура научатся обходиться без них, предпочтя иные иерархии.

Серебряный век станет предметом ностальгии, изучения, восхищения, даже культа: ведь это – декаденты, метания, эмиграция. Это горечь разлуки, это терпкая сладость распада.

А поколение советских солдат – ну что с них взять: «жители безвременья», «сталинские подневольные».

Что сегодня значат имена всё того же Шубина и названных выше его товарищей? Что значат имена Николая Майорова, Сергея Орлова, Василия Субботина, Сергея Викулова?

Они почти неразличимы!

Остались Твардовский и Симонов, но в силу причин, о которых надо говорить отдельно.

Однако Твардовский и Симонов – это лишь малая часть огромного литературного поколения!

Шубин волновался, как бы не вымерли в сознании читателей все, хранившие свет и слово прежней, дореволюционной эпохи.

Жена вспоминала, как в Герценовском институте, выступая со своими стихами, Шубин привычно переходил на чтение стихов любимых поэтов, но читал не только Фета и Апухтина, но и – Бунина! Ходасевича! Гумилёва! Мандельштама! Он и в гражданской жизни был такой же смелый, как на фронте.

Но о нём бы так волновались и о его товарищах пришедшие вослед!

Ничего ему, к слову, не было за такие неожиданные выступления. Он оставался в когорте признанных советских мастеров.

В январе 1949-го Павел Шубин и писатель Павел Нилин едут в Свердловск – в связи тем, что Павлу Петровичу Бажову (третьему уже Павлу в этой компании) исполнилось 70 лет.

Бажов к тому моменту не просто живой классик и депутат Верховного Совета. Он – старейшина советской литературы, один из троих оставшихся (два других – Сергеев-Ценский и Серафимович).

Викентий Вересаев, Алексей Толстой, Вячеслав Шишков ушли в победном 1945-м.

Такие делегации подбирались тогда поимённо: в Советском Союзе чтили иерархии.

Шубин не имел должностей, как Николай Тихонов и Алексей Сурков, не обладал славой своих сверстников Долматовского или Сергея Михалкова; тем не менее его новые стихи шли теперь в «Известиях» и «Литературной газете».

Беда в том, что стихи у него уже не удавались, как прежде!

И в один ряд с Тихоновым и Сурковым его б не поставил уже ни один самый благорасположенный критик.

В войну он написал хрестоматийное:

Нет,

Не до седин,

Не до славы

Я век свой хотел бы продлить,

Мне б только до той вон канавы

Полмига, полшага прожить…

(«Полмига», 3 августа 1943,

юго-восточнее Мги)

В итоге он пережил те самые, из стихов, полмига, но не дошёл до положенного ему места в поэтическом каноне – полшага.

Словно сам с какого-то времени расхотел, махнул рукой.

Всё больше – как и многие тогда, впрочем, – занимался переводами.

В середине июня 1950 года отбыл в Азербайджан, в Баку – две недели был там без Гали, а потом она приехала; они вообще практически не расставались – считанные разы он был без неё за всё время их брака: Галина потом насчитала всего четыре коротких разлуки.

Шубин, смеясь, говорил: «Я без тебя как отсиженная нога, вроде и существую, а наступить на себя не могу».

В Баку компания собралась знатная: Светлов, Дудин, Антокольский, Тарковский, Смеляков.

Правда, жара была невыносимая, до +54 доходила. Страдали, но держались: переводы оплачивались из расчёта 14 рублей за строку. Одно лирическое стихотворение перевёл – и 400 рублей получил. Когда средняя зарплата рабочего была 600 рублей.

Жили поэты в коттеджах под Баку. Обедали в одном месте, в столовой.

От жары не страдал один Смеляков. Даже рукава не закатывал. Говорил: «Только не мороженным дуракам жарко, а мне в самый раз». Он помёрз в своих отсидках – и теперь ценил тепло. На пляж не ходил ни разу.

Шубин посмеивался и тихо восхищался своим товарищем.

Потом наблюдавшие за ними подметили: Шубин всегда был крепкого, плотного сложения, а Смеляков, наоборот, нервный, худой. А тут оба неожиданно стали схожими: округлившиеся животы, налившиеся затылки.

Шубина привлекал в Смелякове, помимо всего прочего (дара, остроумия, дерзости), опыт, которого он не просто не имел, но и выдумать не мог. О таком опыте книг ещё никто не написал.

А Смеляков, конечно же, опознал в нём двух своих золотых дружков: Корнилова и Васильева. Ну и Приблудного тоже.

Что свободолюбивый, наблюдательный, вдумчивый Смеляков мог в них во всех увидеть общего, помимо поэтики? Неистребимый дух вольницы!

У Васильева в стихах шумели степи яицкие, волновалось казачье раздолье. У Приблудного слышались украинская степи, махновщина, червонное казачество, Гуляй-Поле. Корнилов, казалось бы, происходил с тихой реки Керженец, но там свои разбойники имелись и своя, старообрядческая, непокорная закваска. А у Шубина, понятное дело, клокотало в груди Обдонье.

Все четверо, так получилось, явились словно из самой природы, из буйной сердцевины Руси.

Москвичи Луговской, Симонов, Долматовский такой закваски не имели.

Твардовский? Тот со Смоленщины, тут другой замес.

Сам Смеляков – из Волынской губернии, и его малая родина тоже совсем иные страсти и песни порождала.

Всё-таки география определяет многое.

Миновавший 1930-е, переживший войну, Шубин, с богатырским его здоровьем, казалось, задуман был на хорошую, долгую жизнь.

Если оглядеться там, за бакинскими столами, то можно ещё раз рассмотреть ту чудесную компанию, заодно поразившись, сколь разные сроки определили тем поэтам для жизни.

Светлов, будучи на одиннадцать лет старше Шубина, проживёт до 1964 года.

Смеляков с его бесконечными тюремными сроками, будучи всего на год старше Шубина, доживёт до 1972-го.

Тарковский – на семь лет старше Шубина – проживёт до 1989-го.

Дудин, на два несущественных года моложе Шубина, уйдёт в 1993 году.

Они все увидели оттепель. Тарковский – восход «демократии», обернувшейся новой смутой, а Дудин ещё и распад государства пережил.

Но всё это произойдёт уже без Шубина.

Первый сердечный приступ у него случился осенью 1950-го – после этой вот азербайджанской поездки.

Можно было б сослаться на жару и обильные возлияния, но когда шубинский отец (Николай Григорьевич был жив!) отыскал хорошего, знаменитого врача и привёз его посмотреть сына, выяснилось непоправимое.

Врач посмотрел, послушал и сказал поэту без обиняков:

– Вашему сердцу 70 лет.

И то, верно, хотел смягчить диагноз: там было не 70, а все 90 лет.

Сослуживец, боевой друг поэта, видел Шубина осенью 1951-го. Записал: «…он сидел обнаженный до пояса, смуглый, картинно красивый».

Вид оказался обманчив.

14 марта 1951 года ему исполнилось 37 лет.

В том марте другой его знакомый был проездом в Москве, позвонил Шубину, желая повидаться, но ему ответил грустный женский голос:

– Павел очень болен. Принять не может, просит извинить, – и после небольшой паузы Галя (это была она) добавила: – Павел Николаевич просит кланяться всем, кто его помнит.

…10 апреля 1951 года он пошёл за папиросами. Присел на скамейку в скверике за нынешним ЦУМом. Щурился, смотрел на холодное ещё солнышко.

Закурил, положив руку на спинку скамейки – папироса меж пальцев слабо дымилась.

Кто-то из проходящих попросил у него огонька. Папироса тлела, а он уже умер.

Приехала скорая помощь и забрала мёртвого поэта.

Папироса лежала у лавочки. Дотлела уже, пока его грузили.

Байрон, Бёрнс, Рембо умерли в 37. Александр Пушкин и Александр Одоевский, Велимир Хлебников и Владимир Маяковский – все ушли в 37 или на самой кромке этой даты.

После Шубина в том же самом возрасте уйдёт Геннадий Шпаликов.

И смерти наступит черёд,

Когда не останется в сердце

Простого стремленья вперёд…

Это из довоенного сборника Шубина «Парус».

Или ещё, из довоенного:

И при кончине моей на рассвете

Встретит

Не узкий бревенчатый сруб —

Небо,

Бездонное небо и ветер —

Шёпот моих остывающих губ.

(«Тихие ветры гуляют над степью»)

Не знаем, успел ли он прошептать что-то, но с небом – безусловно, угадал.

И ещё так было:

Мне бы тоже сгореть на откосе, —

Как черёмухе, – ночью одной.

Это из стихотворения «Вступление», написанного в августе 1935 года в селе Чернава.

Сгорел, как просил!

«Ни до седин, ни до славы» всерьёз не дойдя.

Что сказать напоследок?

Был в том счастливом селе Чернава, как мы помним, свой святой.

И был в том селе огромный русский поэт.

Может, и не самой безгрешной жизнью живший, а ушедший как праведник.

Глядя на весеннее небо Родины, которую так любил.

Встав, наконец, на вечный привал – как в последней строчке этих восхитительных стихов:

Полёт клинков,

Пожаров полыханье —

Судьба моя, а не воспоминанье.

Мы путались

В ночах темноволосых,

Считали звёзды в тиховейных плёсах

И слушали на зорях лебедей;

И всею тяжкой верностью мужскою,

Всей яростью атаки, всей тоскою

Мы вспоминали милых —

Без затей:

Давясь впотьмах слезою воровскою,

Целуя в злые ноздри лошадей.

Товарищи,

Изодранные в лоскут

В днепровских плавнях,

На дуге Орловской,

Затянутые илом Сиваша, —

Они ведь тоже звездам удивлялись,

В грязи кровавой под огнём валялись,

Ползли к траншеям прусским не дыша;

Они ведь тоже обнимали милых

И умирали на рассветах стылых

В развалинах чужого блиндажа…

Я с ними был.

Я тоже бил в упор.

A раны не закрылись до сих пор.

Но прежнею порой,

На зорях прежних

Опять цветут в Чернигове черешни,

Хмельные ночи прежних не темней,

Литые ливни падают на Ливны,

И капли, словно рубленые гривны,

В косматых гривах боевых коней.

И я – ещё дружинник Святослава,

Ходивший в Кафу, бравший Братиславу,

Под Сталинградом умерший стократ

И вставший вновь под солнцем нашей славы, —

Ревнитель мира, гвардии солдат, —

Благословляю и сады, и травы,

Леса и степи… Я привалу рад.

(«Современники, 1946, Москва)

Это ведь не просто великая поэзия. Это – русское миропонимание, крепко сбитое в поэтические строки. Несущее ту же силу национального духа, что «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России» Пушкина, «Бородино» Лермонтова, «На поле Куликовом» и «Скифы» Блока.

Где-то стонущий крик «ура».

Но сошёл и отхлынул бой…

Здравствуй, матерь-земля, пора:

Возвращаюсь к тебе – тобой.

Ты кровавого праха горсть

От груди своей не отринь,

Не как странник и не как гость —

Шёл я в громе твоих пустынь.

Я хозяином шёл на смерть,

Сам приученный убивать,

Для того чтобы жить и сметь,

Чтобы лучшить и открывать.

Над рассветной твоей рекой

Встанет завтра цветком огня

Мальчик бронзовый – вот такой,

Как задумала ты меня.

И за то, что последним днём

Не умели мы дорожить,

Воскреси меня завтра в нём,

Я его научу, как жить!

(«В атаке», 23 марта 1945, Хобей)

Вроде бы и не умел он жить.

Но право научить – всё-таки заслужил.

Поэт Павел Шубин имеет абсолютное право на воскресение (воскресение его любви к Отечеству, его страсти, его дара) – в новом русском мальчике.

Потому что жил он на самом деле – как надо. Красивым, щедрым, добрым русским человеком, который себя не берёг.

Мужчины не рождаются, чтобы себя сберечь, они для другого задуманы. Особенно если этот мужчина – поэт. Особенно если этот поэт – солдат.

«Ветер в лицо» (1937)

Отцу моему, Николаю Григорьевичу Шубину

Тема

Неправда, не здесь,

Не под лампой настольной,

Нежданная – ты оживёшь:

Ты – море и парус,

Ты – звон колокольный,

Ты – под вечер птичий галдёж;

Ты – звонкий к полуночи

Свист козодоя,

Ты – мир сновидений простых,

Где низкие звёзды идут под водою,

Как стаи ершей золотых.

Врывайся в него. Он пахучий и мокрый,

Как листья надречной лозы;

Кричи!

Здесь любой человеческий окрик

Походит на птичий язык.

Здесь в каждой колдобине —

Тысячи жизней,

Здесь падает дождь проливной,

Здесь палку сруби —

И в лицо тебе брызнет

Обрубок зелёной слюной.

Всё это живёт – от берёзки над кручей

До норок кротов по логам,

До зыбкой росинки…

И всё это – лучше

И проще, чем я полагал.

Вот так ты приходишь.

А я без помехи

Невнятным своим языком

Вчера ещё врал и гонялся за эхом —

Фальшивым твоим двойником.

I. Вступление

Ты входишь в сад…

Н. Н. Ушаков

Вступление

Если вечер почти невесомо

Пролетит полустанком моим,

Облака откочуют на Кромы,

И луна опрокинется в Тим,

Одиноким корабликом-стругом

Разрезая речные струи…

В этот вечер по волчьим яругам

Запоют, загремят соловьи.

Будет душен черёмухи запах.

И откроет назавтра рассвет,

Сизым инеем лёгший на травах,

Облетевший черемухи цвет;

Чтобы он шелестел под ногами,

Пожелтевший, ненужный, ничей —

Однодневная, тонкая память

Соловьиных недолгих ночей.

Мне бы тоже сгореть на откосе, —

Как черёмухе, – ночью одной.

Двадцать дымных и розовых вёсен

Прогремело, прошло надо мной.

Вот стою я – и новый, и давний,

Уводя прожитое назад.

Мир успехов моих и страданий

Задыхаясь, растёт на глазах.

Август 1935, Чернавск

Когда ветер с Ладоги

Город спал беспомощной громадой

И не слышал в дебрях тишины,

Как вблизи угрюмым, диким стадом

Проходили белые слоны.

Мимо сонных перекрёстков, мимо

Берегов взъерошенной реки

Шли вперёд, как смерть, неумолимы,

И бока чесали о быки,

Скалывая хрупкие наросты…

И за ними ветры донесли

Воздух, горький и пьянящий воздух

Древней – зацветающей земли;

Словно где-то на далёких кручах,

Тяжким громом полночь обойдя,

Обросли мечтательные тучи

Бородой стеклянною дождя…

Первый раз… И сразу по-другому

Мир встряхнул усталой головой;

Вдруг запахло горечью черёмух,

Свежею зелёною травой,

Лопухами и суглинком жёлтым…

А кругом – безлюдье. Лишь вдали

Шли слоны походкою тяжёлой

И туман на бивнях волокли.

Городу казалось, что таран бил

В берега, качаясь и скрипя,

И дрожали каменные дамбы,

Принимая прямо на себя

Всё упорство яростного спора,

До последней степени устав…

Оттого проснулся ночью сторож

И стоять остался у моста.

Где-то далеко за поворотом,

За кольцом неведомых глубин,

Тёмный зверь, уставив кверху морду,

Радостно и гулко затрубил

В лёгкие, зовущие просторы,

В злую усталь бесконечных вёрст…

А когда, минуя льда заторы,

Первый пароход ушёл за мост,

Сторож встал, глотая ветра горечь,

Сам себя поздравил, шапку сняв:

– Вот она, твоя, Иван Семёныч,

Семьдесят четвёртая весна…

1934

Желание

Дни такие бывают под осень:

Небо серое, тихо, теплынь.

Только – донника жёлтые косы,

Только в дальних логах по откосам

Горько пахнет степная полынь.

Если выйти на берег отлогий,

Распугав куликов по пути,

Даже многое станет немногим,

И потянут степные дороги

К горизонтам сквозным уходить.

И потянет к далёкому краю

Через пыльную эту траву,

Ни дорог, ни тропинок не зная,

Мимо сёл и вороньего грая,

Мимо горькой полыни во рву.

Просто так, по раскидистым плёсам

С непокрытой идти головой,

Чтобы пахло ромашкой и просом,

Чтоб рассвет, залегающий косо,

До конца не иссяк синевой.

Просто так, мимо стриженых пожней,

Широко открывая глаза,

Чтоб следов не хранил подорожник,

Чтобы память ни правдой, ни ложью

Никогда не тянула назад.

1936

Земля

Ты меня вела по всем дорогам

Красотой зовущей и жестокой,

От Задонска к Золотому Рогу,

К улицам крутым Владивостока.

И покамест север жёг туманы,

А в Задонске наливались сливы,

Я учился в маленьком сампане

Уходить к Татарскому проливу.

Одноглазые смешные рыбы,

Кольчатые круглые трепанги

И ветра́ солёные могли бы

Домоседов научить отваге.

Как при расставанье дрогнет сердце,

Я почту их памятью особой —

Тёмноскулых рыбаков-корейцев,

Поморян упрямых с бухты Соболь.

Виноват пред ними:

Забываю

Выучку и смелость мореходца, —

Жизнь моя – степная, не такая;

На земле ей умирать придётся.

Потому что много горя помню,

Вытерпел и выжил,

Но пока

Ласковей травы степной

Никто меня

Никогда не гладил по щекам.

1936

Мать

…Как-то сразу стало тяжело мне:

Я увидел снег и сад… И вспомнил, —

Что подчас проходит стороной,

Давнее, но близкое доныне, —

Детство – в светлом, голубом и синем

Подошло и встало надо мной.

Это было: росы по рассадам,

Листья лопухов, ковыль за садом —

Детства безголосая родня;

Да ещё – в пустую степь дорога,

Радость, непонятная немного,

Песня жаворонка. Песни дня.

Дома было – тусклая лучина,

Душные, до тошноты, овчины,

Дым, который выедал глаза;

Вонь в печи горящего навоза,

В зиму – ветошь в окнах, от мороза

Белым ворсом лёгшего в пазах.

Но не этим памятно мне детство…

Не его дешёвое наследство

Мне дано сегодня вспоминать —

Боль мою вынашивать такую…

Кто-то умный всё, о чем тоскую,

Выразил коротким словом – мать.

До сих пор значенья не утратив,

Самое простое из понятий

Жило в тёплых, ласковых тонах:

В дорогой заботе человечьей,

В близком добродушье тёплой печи,

В ситцевой заплате на штанах.

И доныне памятной осталась

Тела её слабого усталость

К вечеру почти любого дня…

И ещё я смерть её запомнил…

В чёрных, бо́льных трещинах ладони,

Сроду не ласкавшие меня.

Что она жила? Как степь в полыни,

Жизнь её слегла на половине,

От однообразья отупев;

Мир её – заплаты да онучи,

Поле, хата, ребятишек куча

Да коза, поставленная в хлев…

По дороге осыпались клёны,

Гроб несли. И мокрые вороны

Каркали под ветром, оробев…

Вот и всё. Отныне и до века…

Хоть бы фотография в копейку

Памятью осталась о тебе…

Как сказать, что я сейчас, не споря,

Заплачу́ любовью, жизнью, горем,

Чтобы жизнь короткую твою

Воскресить хотя б на долю мига,

Чтобы ты пришла… и тихо-тихо

Голову погладила мою,

На колени положив… Но знаю,

Что по ветру,

Как мятель сквозная,

Дни мои без промаха пройдут;

Что вернусь припомнить дорогое,

Но увижу кладбище другое

И твоей могилы не найду.

И тогда до боли станет горько,

Что одни слова остались только,

Что с тех пор пошёл двадцатый год…

И ещё обидней и больнее,

Что теперь я плакать не умею,

Что лица не помню твоего.

Но доныне – тусклая лучина,

Грязные, вонючие овчины,

Отупенье затхлого старья —

Если этим детство прорастало, —

Что же, детство?..

Для тебя осталась

Боль моя и ненависть моя.

1934

Где-то за Окой

И пошёл я в люди.

М. Горький

I

Где-то за Окой бродило лето.

Но, навеки окна затворив,

Комнаты молчали.

В тихих клетках

Тихо бормотали снегири.

Снились им, наверно, золотые

Жнивья с неокошенной травой,

В огородах конопли густые

И заря за поймой луговой.

Но на окнах жирно рос столетник.

Жили тени в тине тишины —

Штопали носки,

Считали петли,

Постным маслом мазали блины.

Даже грозы проходили мимо,

Даже ветер шторы не качал.

Домовито пахло хлебом, дымом

И немного – садом…

По ночам

Низко-низко трепетали звёзды

Над седой щетиной камыша.

И тогда уйти хотелось.

Просто

Лечь в саду, в траву и не дышать,

Чувствуя, как, переживши ливень,

Прорастает тёплый чернозём,

Рожь цветёт,

И наливают сливы

Горьковатым молодым вином…

И дрожит слеза росы, что гривна,

Отливая лунным серебром,

Слушая, как на Елец и Ливны

Поезда проносят скорый гром.

И тогда навек проклясть отраву

Комнат, походящих на гробы:

Лучше быть ничьим, как эти травы,

Чем чужим воспитанником быть!

II

Или половодье рассказало,

Что большая воля впереди,

Что теплеет, что весна настала

И настало время уходить?

Или синий свет звезды падучей,

Канувшей в безмолвие степей,

Мне напомнил горестную участь

Выросших в неволе голубей?

Я запомнил, как, сложивши крылья

И не веря в солнечный простор,

Падал турман на покрытый пылью,

Сумрачный и равнодушный двор,

Насмерть разбиваясь,

Необъятной

Волей захлебнувшись на лету.

Потому и я из голубятни

Без особой жалости уйду.

III

Я нигде не мог ужиться долго.

Мне хотелось навсегда узнать,

Чем живёт страна,

О чём над Волгой

Зори астраханские звенят.

Широко открытыми глазами

Мне хотелось видеть светлый мир,

Где Хибиногорск цветёт садами

И дымит заводами Памир.

И меня во все концы бросало

На пути открытом и глухом,

От Владивостока до Урала —

Слесарем, шахтёром, пастухом;

И везде дарила жизнь простая

Мне работу, песни и жильё.

И не знаю я, когда устанет

Сердце ненасытное моё!

1935

Орёл

Площадь за водонапорной башней,

Городок в черешневых садах,

Ты минутой прожитой, вчерашней

От меня уходишь навсегда.

Чтобы померещиться нежданно

На пути, в бессонных поездах,

Улицей тургеневской в каштанах,

Липами «Дворянского гнезда».

Голубая ласковая одурь

Хлынет, перехватывая дух.

Я глаза закрою и, как в воду,

В давние владения войду.

Это здесь, на травянистых взгорьях,

От нависших марев неясна,

В серебре дождей, в пунцовых зорях

Тихая равнинная весна

Замирала в соловьином горле,

Прошивала щучьею блесной

Заводи

И осыпала в Орлик

Дымный цвет черёмухи лесной.

Это здесь всему брала начало

Молодость – бездомная, ничья,

Что отговорило, отзвучало

Перекатным говором ручья;

Что теперь средь городов и весей

Развело нас, строить повелев,

Мастерами боевых профессий,

Преданными радостной земле.

Городок – он о́тдал нашей силе

Всё, что стало на ветру грубей:

Рыбоводы – пескарей ловили,

Лётчики – гоняли голубей.

И от пустырей его просторных

В мир – поющий, выпуклый, цветной —

Сто дорог легло прямых и торных

Для мальчишек с улицы одной.

Но и, всё измерив новой мерой,

Не отдам тебя во власть годов,

Первая моя любовь и вера,

Светлый город яровых садов!

1936

Птичья ночь

В ночь ты провожала Сулеймана.

Падал ветер с гор, и высо́ко

Лебеди трубили над лиманом.

Пахло морем, прелою осокой,

Ладанным, сушёным кипарисом.

Рокотал внизу прибой. А там,

Где-то над широколобым мысом,

Глухо волновалась темнота.

Словно низкий горизонт был прорван,

И оттуда, сверху, до утра,

Путь теряя к заднепровским прорвам,

Невпопад стонала казара,

Вожаку тяжёлому не веря.

А внизу, у мола, до зари,

В зябком страхе осыпая перья,

Птичья мелочь билась в фонари.

Шла весна. Апрельские туманы

Тяжелы. Ты собрала причал.

Чудилось – над лодкой Сулеймана

Ветер крылья лебедей качал.

Он уплыл.

В последний раз мелькнула —

И пропала чёрная корма.

Снова ночь, наполненная гулом,

Птичья ночь ложится на дома;

Он уплыл. Смеясь или тоскуя,

Ты уносишь, ускоряя шаг,

То ль от ветра, то ль от поцелуя

Вкус солоноватый на губах?

1935

Девушка

Этот год нестерпимой разлуки

Отошёл, как под утро гроза.

Протяни ко мне лёгкие руки,

Не вели уходить мне назад.

Или я тебя выдумал только?

Или шёл я за сказкой своей

По дорогам, опутанным горькой,

Прошлогодней полынью степей?

Над густыми садами Кубани

Вечер вздрагивал, светел и чист.

О тебе на широком баяне,

Наклоняясь,

Грустит баянист.

Всё живущее —

Криком сорочьим,

Солнцем,

Ветром,

Ручьём,

Соловьём —

По левадам, по липовым рощам

Повторяло мне имя твоё.

Ты весеннею полночью жаркой

Шла с татарскою песней в ладу,

Уплывала на синей байдарке,

А смеялась в вечернем саду;

Это ты незнакомой, но близкой

Открывала непрожитый день —

Сменным мастером, парашютисткой,

Первой

В воздухе,

В море,

Везде.

Ты была деловитой и строгой,

И смеющейся, и молодой…

Я по звонким весенним дорогам

Шесть республик прошёл за тобой,

Задыхаясь, надеясь, тоскуя,

Чтобы встретить на долгом пути

Ту – единственную,

Золотую,

От какой никуда не уйти.

Мне не выдумать радости большей,

Чем работа и песня с тобой.

Хочешь дружбу? —

Бери. Я хороший,

Настоящий,

Весёлый,

Простой.

Родина

Просы́палась с тополя белая вата,

В мальчишество, в давнюю ночь уводя,

Опять колокольчик с почтового тракта,

И песня, и радуга после дождя.

Как будто не годы,

Как будто вчера лишь

По межам, сквозь синие перья овса,

Меня до распутья друзья провожали,

Вздыхали, прощались, просили писать.

И так же смеющийся и босоногий,

Сбегая к задворкам, взбираясь на вал,

Кудрявый осинник тянулся к дороге,

И падал с откоса и шапкой махал.

И только ребята стояли у тына,

И песня-заплачка летела в бурьян,

И весь бирюзовый, как хвост у павлина,

Баско́м подговаривал песне баян.

А нынче никто не стоит на дороге,

Никто к перекрёстку не вышел встречать.

…А может быть, встретят? —

Гармоника дрогнет

И синею лентой сорвётся с плеча;

И, может, подруга стоит у колодца

И ждёт, наклонясь над глубокой водой.

И видит она затонувшие звёзды,

Ночного, июльского неба кусок…

Осталось немного. Холодный и острый

Скрипит под босыми ногами песок.

Семь лет я дружил с незнакомою речью

В казахских кибитках,

В калмыцких возах.

Долины Памира, сады Семиречья

Семь раз отцвели у меня на глазах.

Я мёрз или слеп от горячего пота,

Меня малярия трясла через день.

И всё же подруги-друзья, и работа,

И радость, и песня встречали везде.

Мы хату, где выросли, любим. И всё же

Я твёрдо не знаю до нынешних дней,

Донская ль станица мне будет дороже

Иль, может, сады Семиречья родней.

Там яблоки зреют такие ж, как в Курске,

Там тоже в июле земля горяча,

И девушка ждёт. И в глазах её узких

Такие же звёзды дрожат по ночам.

И где она, Родина?

В тёмных и диких

Амурских лесах, на окраинах льдов,

В туманах и вьюгах и в розовой дымке

Цветений и в бронзе осенних хлебов —

Лежат от Амура до горла Дуная

Большие, зали́тые солнцем края…

И всюду пройдёт молодая и злая,

Такая широкая юность моя.

1935, Чернавск

II. Светлые ночи

Так же прекрасна была земляВ дивном серебряном блеске…

Н. В. Гоголь

* * *

Опять предо мною

Кривою тропою

Кленовый лесок

Подошёл к водопою,

Где слева и справа

Безвестные травы

В вечернем логу

Стерегут переправу;

И берег так дик,

И река на пути,

И клёнам

В просторную степь не уйти.

А здесь на отвале

И мы вырастали,

Как стая кленков

На обугленном пале,

Пока не ушли

По следам батальонов

От брошенной шахты,

От детства, от клёнов.

Бездомными днями,

Чужими огнями

Кружилась страна,

Как волчок под ногами,

И вот за Уралом,

Где поезд мотало,

Троих желторотых

Разбило о шпалы,

Чтоб сумрачным клёнам,

Другим, незнакомым,

Стоять и не плакать

Над склепом зелёным,

Чтоб перьями дымными

И голубыми

Высокие тучи

Летели над ними,

И кровная память

Жила между нами

Навеки – как песня,

Навеки – как знамя.

Не так это просто

Сквозь снежные вёрсты

Качаться под ветром

Холодным и острым,

Чтоб здания города

Просто и гордо

Дышали у северных

Хмурых фиордов.

Не так это просто

Слепящие вёрсты

Песков проходить

По пустыне отвёрстой,

Чтоб вырос весёлый

Зелёный посёлок

Под дьявольским солнцем,

В степи невесёлой.

Без прав, без дипломов

В тайгу, в буреломы

Несли мы приказы

Своих исполкомов

И делали дело —

Неплохо, пожалуй,

Работали

И умирали без жалоб,

Чтоб новая молодость

Встала за нами —

Как наша работа,

Как слава, как знамя.

1936

* * *

В который раз идти на перепутья,

Следить, нахохлясь, в небе журавлей

И ощущать,

Как коршун в клетке – прутья,

Всю горечь неумелости своей;

Приглядываться ко всему земному,

Разгадывая каждое зерно,

И видеть то, что с детских лет знакомо

И понято в отдельности давно:

Черёмуха растёт на косогоре,

Уходят в пойму выводки зайчат,

Что рожь цветёт,

Что летний день просторен,

А молодые яблоки горчат.

Но и мои далёкие потомки

Увидят и услышат наяву,

Как рожь цветёт, как свищет ветер тонко

И мнут зайчата мокрую траву.

А я, носивший к Днепрострою камень,

Я видел от Кремля в полуверсте

И лирика с трахомными глазами,

И первый трактор, уходящий в степь.

И всё, что было,

Всё, что есть сегодня,

Солёным ветром бьющее в глаза,

Уходит в море, поднимая сходни,

Чтоб никогда не приходить назад.

Я, современник этого,

До слова

Ответственный за звон строки моей,

Я должен чуять запах этих дней

В невыразимой сложности живого.

1935

Лето

Мише Воронову

Прислушайся: ветер?

В овраге порожний

Ручей?

Иль смолёной, тугой бечевой —

Баржа?

Или бьют стрепета в бездорожье,

Токуют… А может, и нет ничего…

Ты в комнате: шесть плоскостей,

Из которых

Не вызовешь звука – они мертвы;

Ты в городе:

Здесь в гаражах и конторах

Приснятся пахучие перья травы,

И все затоскуют об отпусках скорых…

И купят плацкарты до Ливен и Згоч

На средние полки – в экспрессах

И скорых

Сквозных поездах, улетающих в ночь.

Высокое небо над ними сомкнётся

И будет молчать,

С головой затопив

Дрожащие звёзды в бездонных колодцах,

Свисток паровоза в полночной степи.

А кто-то не спит в предвкушенье удачи,

Неясной ещё и неведомо чьей,

Но ды́шащей в шорохах летних ночей,

Но близкой уже,

Беззаботной, ребячьей,

Как сон под дождём в шалаше на бахче,

Где можно

Проснуться опять следопытом,

Купаться,

Касаток ловить на лету…

И он просидит до утра неумытым,

Блаженно чему-то смеясь в темноту.

Покамест не вынырнет поезд к рассвету

На том полустанке затерянном,

Где

Его повстречает задонское лето

Кровавыми вишнями,

Липовым цветом,

Кукушкой в лесу,

Поплавком на воде.

1935

Работник

Опять ему будет казаться,

Что буря в стропилах поёт

И жжёт,

И нельзя оторваться

От скорости страшной её.

И только – багровое небо,

И дым головушек в росе,

И запахом жжёного хлеба

Пропахнувший мокрый брезент.

Его отливали водою…

Теперь он лежит предо мной

С приподнятой вверх бородою,

Огромный, плечистый, седой,

Умрёт, как и жил, молчаливо…

В окне, улетающем в сад,

Роняя тяжёлые сливы,

Плывёт августо́вский закат:

Он весь золотой и бескрайный.

И зайчик дрожит на стекле,

Где чёрные рёбра комбайна

Вздымаются в серой золе.

Как звёзды, взлетала мякина,

И через огонь напрямик

Прорвался к тяжёлой машине

Седой, обгорелый старик.

Его ещё вынуть успели —

И рухнула рига…

Седой,

Лежит он на белой постели

С приподнятой вверх бородой…

И взглядом скользит

По зелёным

Деревьям, посаженным им…

И кажется – сам удивлён он

Внезапным бездельем своим…

1936

Дон

Тянулись баржи.

Били волны в кузов.

Шли берега с Задонска на Азов.

Полуторапудовые арбузы

Трещали, сладкой исходя слезой.

С утра качало,

Словно ядра, грузно

Они рвались из трюма наобум

По палубе.

И, как шары по лузам,

По люкам их сгоняли снова в трюм.

И, прорываясь сквозь степные стерни,

Дул ветер каравану поперёк,

Сбивал, рулили, навалясь на стерны,

Плюясь в арбузный красноватый сок.

За восемь дней впервой заночевали.

Над дамбой небо плавало в крови.

И было слышно, как в Нахичевани

Посвистывал спросонок паровик.

Потом затихнул.

Баржи у причала

Бортами тёрлись. Тёплая вода,

Похлопывая в темноте, качала

Степным вином пропахшие суда.

Дон проплывал спокойно мимо всех,

Извечного не прекращая бега,

Он был – как ночь: он всем давал ночлег,

Сам не имея для себя ночлега.

1936

Степь пашут

C потопа привыкли закаты

К тебе, непокорной такой!

Но дикая захолодь мяты,

Бузинная глушь над рекой,

Заросших, вовеки не мятых

Просторов бездумный покой —

Всей тяжестью правой расплаты

Они захлебнулись впервой

За то, что смели азиаты,

За волчью тоску, за разбой

Ушедших в бега, за заплаты,

За голод, за дом их пустой,

За всё, что у жизни не взято,

Что выплакано голытьбой,

Загублено трижды проклятой,

Бездомной бедняцкой судьбой.

Запретная?

– Нету запрета.

Упорная?

– Сдашься, смотри.

Кипящего белого света

Ударили в ночь фонари

По балкам, и чудится: это

Для пира друзей до зари

Полынное терпкое лето

Стоградусным спиртом горит.

Не просто взрывается душный

Назём в лиловатых парах, —

Весь сусличий,

Жирный,

Бездушный

Мирок рассыпается в прах,

Весь жадный и хитрый укладец,

Который окреп и возрос,

Кривыми губами приладясь

К полынному дождику слёз

Солдаток,

Чьё горе повито

Высокой степной лебедой,

Всех ста

Поколений наймитов,

Всю жизнь торговавших бедой.

Но полночь до горизонта

Трясёт перебой тракторов —

Ста борющихся мастодонтов

Глухой торжествующий рёв.

И фосфор костей по отрезкам,

И травы, упавшие ниц,

Уходят с шипеньем и треском

Под страшный напор гусени́ц.

Лишь чёрным фонтаном взлетает

Земля, засыпая резцы,

Тяжёлая, будто литая,

Блестящая, как антрацит,

Лишь степь отступает в бессильи,

Лишь в поймах, над сонной травой,

Трухлявой, курганною пылью

Дымит ветерок заревой.

1937

Кони

Коней седлали за полночь.

В разгон бездомных вёрст

Хватался ветер за́ полу

И падал под откос,

В кусты полынных веников,

И там исподтишка

Зудел в зубцы репейника,

Как в зубья гребешка.

И всё казалось: скорости

Не хватит до конца

Рвущимся сквозь поросли

Поджарым жеребцам,

Что всё равно настигнет жар:

Уже сквозь туч навес

Рассвет кривым

крылом

стрижа

Летел наперерез,

Я помню, правя по стерням,

Сосед сказал тогда:

«Поспеем в пору. Но коня́м

Без отдыху беда».

А после шли со старта мы

Не в качестве гостей.

Рябыми перекатами

Свистела мимо степь;

Во всю земную ширь,

Во весь

Неистовый разгон

Кривым волчком, теряя вес,

Кружился горизонт.

Мы перегнали суховей,

Подняв другой – сильней,

Тот – жаркий – дул в хвосты коней,

А этот – в храп коней!

Свисая набок на седле,

О первенстве грустя,

Хозяева хрипели вслед

Невежливым гостям

И жали нас, и я не вру —

Старались, как могли.

Но к призовому я́вору

Мы первыми пришли.

А под вечер – домой.

Роса

Прибила пыльный шлях.

Донцы несли усы овса

На замшевых губах.

Им переход тройной —

пустяк.

У них по жилам бьёт, свистя,

Кровь огненного качества.

Грянь, боевой приказ!

Червонное казачество

Готово хоть сейчас.

1936

Степная сказка

Не туман стоял высо́ко —

Ветер пух крутил:

По-над дымным лугом сокол

Голубя когтил.

Шелестел в поёмах глухо

Зябкий краснотал;

Веял ветер, белым пухом

Землю заметал.

И когда застыли вязы,

Побелев с утра,

Вместе с кровью пали наземь

Синих два пера.

Не от той ли это крови

На́ сто вёрст вокруг

С полою водою вровень

Таял белый луг?

Не с того ли, расскажите,

Столько вёсен тут

Два огня в траве и жите,

Два цветка цветут:

Там, где кровь упала, птицы,

Прожигая пыль,

Тёмно-красным медуницы

Вышили ковыль;

Дует ветер, клонит низом

Красные цветы,

И в местах, где голубь сизый

С тёмной высоты

Уронил, свистя крылами,

Два пера своих,

Морем ходит синий пламень

Васильков степных.

1937

Август

С. Островому

Крива и остра,

Как афганский нож,

Тонкая полоска луны.

Пустырь, и сразу до горла – рожь,

Шуршит, как в седой волне плывуны.

Хлеба, хлеба…

И ночная тишь

Тёплой тьмой плывёт на них

Неслышнее, чем летучая мышь

На бархатных крыльях своих.

Она летние сны несёт садам —

Лёгкие и задумчивые,

Древнею тягой невесть куда

Сердце вконец вымучивая.

Идёшь, покамест станица спит

В тёмных яворах и плетнях,

Туда, где дергач скрипит, где в степи

Весь в звёздах, в спелой соломе шлях.

Идёшь – и вдруг коснётся лица

Ночной холодок, и с обочин ржи

Запах бензина и чабреца

Ударит в ноздри и закружит.

Кажется: вытянула Москва

Улицы за Дон, в глухую ширь, —

Легли в пыли отпечатки шин,

И вот – бензином пахнет трава,

Бьётся могучий пульс машин.

Над табором, прорываясь сквозь стук

И чьи-то выкрики «Цоб!», «Цобе!»,

Плывёт в трепещущую темноту

Тихий, как утро в степи, Шопен,

Чтоб в березняке на шестой версте

Волк расслышал его едва…

И всё это больше, чем просто степь,

И больше, чем просто Москва.

Я знаю: построят ещё города,

Где будет воздух прозрачен и тих.

В белых кувшинках речная вода

Будет звенеть у набережных.

Весна, поселившись в саду твоём,

Станет ломиться в окно до утра

Звёздами, липами, соловьём,

Росным, горьким запахом трав.

Построят!

И снова: ночь, шлях.

Трактор смолк за яром в степи.

Упала звезда. Спит земля.

Только дергач скрипит…

1937

Девичья

Ф. Л.

Шпорами да стременем

В полночь отбряцав,

Спешится когда-нибудь

Всадник у крыльца.

Босоногой выбегу —

Только и всего:

Привязать солового

Коника его.

– Что ж, – скажу, – не к времени

Стоять у крыльца:

Не видать мне в сумерках

Твоего лица…

Я не знаю, сердце так

Бьётся отчего…

Дай-ка напою коня

Свежей ключевой.

Всадник скажет: – Лю́бая,

Погоди, постой,

Сам поил я коника

Ключевой водой.

Не затем степями лёг

Переход не мал:

По станицам-улицам

Я тебя искал.

В нашем дальнем лагере

За погранрекой

Ты мне долго снилася

Ласковой такой.

Конь не заупрямится,

Повезёт двоих…

Попрощайся с хатою,

Разбуди родных;

Хочешь, я к ним загодя

Постучу с крыльца?

Я скажу: – Не надобно,

Не буди отца.

Сокола залётного

Видно по перу…

Знать, тебя я чаяла,

Стоя на юру,

Над дорогой дальнею

Три весны подряд,

Отцветала вишнею

У ночных оград.

И коня не надо мне,

Свой давно готов,

Выезжен и выхожен

С четырёх годов.

Мне его наградою,

С именным клинком

За езду, за выправку

Подарил нарком.

Я ручной голубкой быть

Вовсе не хочу;

Если ехать вместе нам —

Так плечом к плечу.

1936

Две песни

I

У него рубашка —

Глаз не отвести.

У него на рубке шашка,

Как лоза, свистит,

(Да) – как лоза свистит,

(Да) – серебром блестит,

Злую вражью голову

Встретит – не простит.

Конь его летучий

Выкормлен овсом.

Нет его винтовки лучше

На Дону на всём:

(Эх) – птичью красоту

(Эх) – губит на лету,

Волос из косы моей

Режет за версту.

Погляди, девица,

Погляди, постой:

В стˆепу кру́жится жар-птица

Над полынь-травой,

(Да) – над полынь-травой,

(Да) – по-над головой.

Не её ль за балкою

Чалил милый мой?

Вороное дуло

Полымем ожгло.

Нарезною пулей сдуло

Красное крыло,

(Эх) – на версту одну,

(Эх) – в глубину ко дну,

Потонула птица-жар

Во синём Дону.

Ой, огонь в кринице

Голубой – не жгуч, —

То плывёт крыло жар-птицы

Между дымных туч;

Рыбой золотой

Ходит под водой…

Ты стояла-думала —

Месяц молодой.

II

«Выйди, моя доню,

До тихого Дону,

Студёную воду

Зачерпни ладонью». —

«Не пойду, козаче,

А пойду заплачу,

Потому что знаю:

Вспомню – зарыдаю;

Очи твои синие,

Что вода донская». —

«Ну, тогда по росам

Выйди до покосу,

Заплети любисток

В смолевую косу». —

«Не пойду, козаче,

А пойду заплачу,

Потому что снова

Вспомню, бестолковый,

Кудри твои русые,

Что ковыль шелко́вый…» —

«Лучше зараз плакаться,

Зараз убиваться,

Были б очи сухи,

Как придёшь прощаться.

Чтобы видел всякий,

Чтоб сказал бы всякий:

“У каза́ков жёны —

Что твои казаки”,

Чтоб, встречая грудью

Боевые грозы,

Не боялись конники

За свои колхозы».

1937

«Ну – любили…»

Вале Чистовой

Ну – любили,

Ну – ходили вместе

Тропкою неторной дуговой.

Жаркие июльские созвездья

Низко-низко плыли над травой,

Припадая к тающим озёрам

Там,

Где в колыханье тёплой мглы

Степь гнала в полночные просторы

Мягкие ковыльные валы.

Как во сне, раскидывая руки

Полных рек,

Не знающих границ,

Этот край кружился в полукруге

Летних гроз и огненных зарниц.

Он швырялся ветром наудачу,

Золотым подсолнечником – в зной,

Рос и цвёл,

И всё же был прозрачен,

Словно капля влаги ключевой.

Может, это молодость:

Казачьи

Песни за бахчами в ивняке,

Может, это облик – той, горячей,

Промелькнувшей в низком челноке?

Только свист весла её в кувшинках

Уловил…

И дожидался зря,

Там, где пахла ягодой крушиной

Тёплая, безросная заря.

Может, и любовь.

Простое имя.

Девушка в степи – и перед ней

Травы голубые,

И над ними

Косяки залётных журавлей…

Сам не знаю, что меня связало

И зачем по переулкам вдоль

В полночь поведёт меня к вокзалу

Тихая, волнующая боль.

1936

Ноябрь

Тогда морозная, тугая

Земля движенья лишена,

И нерассказанным пугает

В оврагах волчья тишина;

Тогда, к земле прильнувши ухом,

Услышишь за́ сто вёрст почти,

Как полночь

Сыплет звёздным пухом,

Поля ноябрьские почтив

Впервой

Белёсым, ровным светом,

И воем волчьим,

И ещё

Печальной радостью – под ветром —

Снежинок,

Тающих у щёк.

1937

На краю Земли

Ночь звенела комариным зудом,

Жаркие стелились низко тучи,

И казалось: до людей отсюда

Больше вёрст, чем до зарниц падучих.

Было море тёплым.

Набегали

Белые барашки на откосы

И терялись между гладких галек,

Между прелых камышей наносных…

И угрюмо камыши шуршали

В темноте.

И где-то, засыпая,

Куличок посвистывал устало…

Ночь была беззвёздная, слепая,

И от скал тягуче солью пахло,

И молчала широта степная,

Полная тревожного покоя…

Всхлипывала птаха:

«Сплю ли?», «Сплю ли?»

И тогда, от напряженья воя,

Катера торпедные рванулись

В ночь, почти взлетая над водою:

Шесть стальных ракет бурили море,

Рокоча…

И, отзвукам их вторя,

Гидроплан, как шмель, гудел за тучей.

С суши, с горизонта вслед ударил

Свет голубоватый и падучий.

Трепетным кольцом он лег,

И в створе

Тёмных скал, доселе неживых,

Медленно проплыли в дымном море

Тени кораблей сторожевых.

1936

III. Уверенность

И пред ним, зелёный снизу, Голубой и синий сверху, Мир встаёт огромной птицей…

Э. Багрицкий

Высота

I

Мне было недоступно даже звёздной,

Глубокой ночью чувство высоты.

И оттого, наверно, слишком поздно

Я понял то, что рассказала ты.

Ну что я знал о высоте, о птицах?

В моём слепом окне у чердака

Маячил, цвета серенького ситца,

Кусочек неба меньше пятака.

И то не долго…

Он казался низким,

Гораздо ниже, чем церквей кресты.

Ну как я мог понять волненье риска

И злую радость чувства высоты?

Внизу был двор.

Там пили водку, ссорясь,

Распродавали вещи с молотка…

Внизу был двор, похожий на колодезь,

И жизнь была, как этот двор, узка.

Лишь на минуту день врывался в окна,

Дрожал и бился где-то возле штор,

И падал вниз, как язь на дно затона,

Тяжёлой тьмою наливался двор.

Я отворял своё окно на ветер,

И думал, думал, с каждым днём лютей:

Какой тупоголовый архитектор

Такие клетки строил для людей?!

II

Вот тебе со мной бывает скучно,

Посидишь немного и уйдёшь.

И опять в окне всё та же туча,

Клочья дыма, вороватый дождь.

День померкнет.

Небо станет выше.

Темнота покроет плотно двор.

И тогда я далеко увижу

То, о чем мечталось с давних пор.

Ты меня послушай:

Очень скоро,

Может, этой раннею весной,

Я построю на бумаге город —

Солнечный, просторный, молодой.

Вот чертёж. Смотри.

На этом месте,

Голубее ладожской воды,

В облака уйдут дома предместий,

Как мечта, прозрачны и горды…

Будет ветер звонок, словно песня,

Будет воздух горек по весне,

Будет…

Что,

Тебе не интересно?

Ты смеёшься. Ты не веришь мне!..

III

Ты пришла вчера нежданно новой,

Я такой тебя ещё не знал.

Пахло мёдом и смолой сосновой;

Незаметно вечер нарастал —

Дымчатый, весенний и хороший.

И высо́ко, в золотой туман

На моих глазах с весёлой ношей

К небу уходил аэроплан.

Он казался в розоватом свете

Легче и слабее стрекозы.

А внизу ещё смеялись дети,

Холодком тянуло от низин;

В липовом саду грачи кричали,

Вспыхивали звёзды по одной.

И кончался вечер. И качались

Сумерки сквозные надо мной.

Я не знал, что это ты слетела

Птицей-чайкой на морской песок.

Над тобой метался снежно-белый

о́блака весеннего кусок.

Может быть, ему ещё хотелось

Вырваться из рук и улететь?..

Никогда ещё нам так не пелось,

Никогда так не хотелось петь, —

Будто в это тающее небо

Нас несли тугие крылья птиц…

Был ли он когда иль вовсе не был —

Мир без очертаний и границ,

Радостный, безудержно широкий,

Ласковый, весенний, молодой?..

Шли над взморьем – прямо, без дороги,

Пели и смеялись над водой.

Падали бесшумные, кривые

Звёзды. Голубела темнота…

В этот вечер для меня впервые

Ощутимой стала высота.

IV

Радостной мечты моей страна,

Это ты приснишься мне зарёю.

Я тебя приближу. Я закрою

Злые близорукие глаза

И увижу тонкие леса

И тебя – весенней и сквозною,

Уходящей в небо голубое,

Радостной мечты моей страна.

Где лежишь ты? Как тебя зовут?

Я вчера искал к тебе дороги;

Шёл уверенный, спокойный, строгий.

Но вдали твой образ потонул.

Я из сна запомнил только гул.

Пену рек, гранитные пороги,

Дальних гор лесистые отроги,

Но не вспомнил, как тебя зовут.

В это утро ты придёшь опять,

Чтобы посмеяться надо мною.

Я тебя добуду. Я открою

Тайну, что черты твои хранят.

Ты уйти не можешь, ты моя,

Ты моя! Ты выдумана мною!

Нет тебя – но я тебя построю.

Уходи. Но ты придёшь опять!

Ты уйдёшь, как птица, в высоту.

Я построю зданья, легче кружев,

И вверху, в сиянье звёздной стужи,

Будут дети жить, цвести цветы.

Люди, что не знали высоты,

Выраставшие в болотных лужах,

Будут там, где только птицы кру́жат,

Полюбив, как птицы, высоту.

Наши дети так не будут жить;

Предки их работали и жили

В темноте, в подвалах, как в могиле,

В душных, узких каменных дворах;

Падали в чахоточных углах

Умирать среди вонючей гнили,

Смерть свою, как счастье, торопили…

Наши дети так не будут жить.

Мы дадим им крылья и простор,

И тепло, и горный ветер резкий,

Мы откроем им моря и реки,

Выси гор и тайну тёмных руд.

Мы дадим им песни, радость, труд —

Всё, что завоёвано навеки,

Всё, что стало счастьем человека, —

Гордость, волю, крылья и простор.

Золотой мечты моей страна,

С каждым днём ты мне всё ближе, ближе,

И всё непостижимей для меня…

Но я проснусь и наяву увижу,

Что сон мой был скромнее правды дня,

Что миллионов творческая сила,

Постигшая законы высоты,

Давно нашла и в жизни воплотила

Всё, чем меня баюкали мечты.

1936

Город

Пусть форточка моя узка, а ветер

Не залетит – пройдётся стороной,

И всё равно я вижу на рассвете

Далёкий город, выстроенный мной,

В цветах голубоватой акварели…

Иль то весна была на самом деле?

В глазах дремучей зеленью рябя,

Шумел Амур и кедрачи шумели.

Нас было трое молодых ребят,

Небритых сорок дней.

И перед нами

Лежали пади, словно в полусне.

Я вижу их с закрытыми глазами

Сейчас смелей и, чем тогда, ясней.

Я понял дух охотничьей удачи,

Когда, всадив по обух топоры,

Над краем зверьей, сумрачной норы,

На старых кедрах, розовых, как медь,

Мы сделали зарубки, обозначив,

Где людям жить и городу греметь.

Иль то весна была на самом деле,

Или мечта была сама весной?

Но мы в те дни, как от любви, хмелели

И видели его во сне и пели

О том, как в сопках,

Словно в колыбели,

Спит новый город – розовый, лесной.

Иль то весна была на самом деле,

В глухой тайге, в начале сентября,

Когда пришли рабочие артели,

И вниз упали голубые ели,

В местах распила золотом горя;

Когда земля из нашей первой штольни

Легла в отвалах, как гагарий пух,

Когда порода в грохотах продольных

Пошла, покорна нашему труду,

И золото открылось на виду,

Удача, что ли, или ветер дольний

Перехватил нам горло на лету?

Не в золоте была для нас удача.

Она лежала, трудная, кругом —

В сосновых стружках,

В топорах и тачках,

И в городе и – в самом дорогом —

Гортанном пенье девушек-гилячек

Кочевний, ныне выстроивших дом.

…Валились сосны, под пилой звеня,

Несло смолой и варом разогретым:

Работали ночами, без огня,

И сполохи дрожали зыбким светом

В крутых хребтах Сихотэ-Алиня…

А как теперь мне рассказать об этом?

1936

Зависть

Идти-брести просторами,

Зелёный шёлк толочь

По тем путям, которыми

Проходит эта ночь.

Она колышет тишь реки

И запах первых трав,

Мосты, паромы, шитики

Далёких переправ,

Дым камчадальского костра

И стон хохлатых сов,

Тяжелый первородный страх

Непройденных лесов,

Где так же, как сто лет назад,

Входя в бойцовский круг,

Ревёт изюбр, скосив глаза,

Зовёт своих подруг.

И слышит он через гольцы

Ответ: в других краях

Трубят степные жеребцы

В калмыцких табунах.

Страна, страна! Не мне права

Воспеть тебя даны;

Я слишком беден на слова,

А те, что есть, бледны.

И мне в углу не день, не час

Сто лет пером скрипеть,

Не перечесть твоих богатств,

Границ не осмотреть.

Мне б стать высокой тучею,

Чтобы твою красу

Весеннюю, цветущую

Увидеть сразу всю;

Мне б в хлебном поле вырастать,

Мне б полыхать огнём,

Водить в тумане поезда

В безбрежии твоём;

В Магнитогорске лить чугун,

Лететь сквозь ночь к звезде…

И горько мне, что не могу

Я сразу быть везде!

27 марта 1935

Слово об Иоване Зрини

<Посвящаю Сергею и Ксении Васильевым>

I

На полевой глухой тропе,

В густой крушине по яругам,

Где голубой кочует дым

По травам —

В серебре – седым,

Где затихает в буйстве луга

Лазоревки простой напев,

Он встанет,

Давний образ друга,

И, с болью сладить не успев,

Всем прошлым,

Зазвучавшим глухо,

Я захлебнусь, оторопев.

Вот здесь его бродило стадо,

Звенел в купавах водопой…

И грусть…

Для грусти много ль надо?

Опять заговорит со мной,

Как шелест тополя большого,

Как отблеск звёзд, упавший в Тим,

Как голос дудки камышовой,

На диво вырезанной им.

Её певучая душа,

Пустынный звон озёрной дрожи

Ничем, ничем не потревожив,

Грустила здесь,

Едва дыша…

И были песни все похожи

На жаркий шорох камыша.

Он и теперь —

Высок и прям —

Шумит, шумит в наносах ила…

И кажется:

Ещё вчера

Степная девушка ходила

На этот луг по вечерам.

А с ней коммуна присылала

На нашу долю хлеба, сала

Да самосада пастуху.

Махотку ледяной сметаны

От солнца прятали в кугу.

А в сумерки за тихим станом,

Где по весне цветут тюльпаны,

Да коростель скрипит в лугу,

Играла дудка Иована,

И цвёл костёр на берегу.

Потом мы ужинали вместе:

Пастух, подпасок и она —

Простая девушка… невеста…

…Плыла над лугом тишина,

И лишь за отмелью, внизу,

Курлыкала вода в быстринах.

И позабыв смахнуть слезу,

Недвижно слушала Марина,

Что говорил ей Иован…

Над берегом вставал туман,

Рассветный час опережая.

II

Но почему же эта жизнь чужая

Мне показалась собственной родней?

Не оттого ль,

Что на лугах Дуная

Дни жизни были наших не светлей,

Что на пути,

Вот так же, как Марине,

Неумолима и страшна,

Как мне,

Ему, мадьяру, Иовану Зрини,

В бездомном детстве встретилась она,

Чужого хлеба горькая отрава,

Что логовом ему служили травы,

А вместо крыши —

Ветер суховей,

Что от ворот Венгерских

До Моравы

Он сторожил в полях чужих коней,

Берёг гурты купцам из Братиславы

Ценой своих,

Скупых на радость, дней,

Что так,

В ещё непонятой обиде,

Всю Австрию прошёл

И не увидел

В голодном горе

Родины своей.

Да родина ли это? —

Может статься,

Наймиту,

Обречённому беде,

Чужбина будет родиной казаться

Затем, что нету родины нигде.

Он навсегда запомнил запах пала:

Траву корёжил засухи огонь.

Не довязав хозяйской ржи загон,

Седая мать в жнивьё лицом упала

Под страшным солнцем…

Что же, Иован,

Подёнщина крута…

И хлеба мало.

А мать и так всегда недоедала,

Десятком слив

Полмесяца жива…

Вот и сейчас,

Скользя неторопливо,

На землю

Из тряпичного узла

Упали две нетронутые сливы:

Ему, наверно, сыну, берегла.

Гляди: она лежит,

Черна от пыли,

И в правом незакрывшемся глазу

Морщинистые веки затаили

Непролитую,

Мутную слезу,

Которую от всех уберегла.

Подёнщиной выматывая жилы,

Жила, как тень,

Без хлеба, без угла,

И если искупленьем смерть была,

То даже смерть

Ей глаз не осушила.

…Так начиналась жизнь.

Так дни летели

Дождём и пылью вольных непогод.

Ho – плач трубы!

Но – потные шинели!

Под гром оркестров начатый поход!

Шёл девятьсот четырнадцатый год.

III

Казаки катились с Карпат лавиной:

Война их дороги назад вела.

Горела голодная Буковина,

Пустая,

Разрушенная дотла,

Горела Галиция.

И на это —

На пики,

На отсвет клинков и лей,

На прорвы окопов

Глядело лето

Дымящейся грустью нагих полей.

А Иован,

По селеньям редким

Мечась,

Беспощадный и злой, как волк,

С одним полувзводом конной разведки

Был русским страшнее,

Чем целый полк.

Он лез на рожон

В огневое ненастье

И, пленных тут же пуская в расход,

Думал хоть этим

Добыть себе счастье —

Мазанку-хату да свой огород.

Но вместо отличия

Иовану

Война подарила на третий год

Больничную койку

Да рваную рану,

А сыну колбасника дали взвод.

Впервые подумал пастух с Моравы:

Кому он служил

И кого убивал;

Кого к орденам,

На вершину славы

Выносит девятый кровавый вал?

Но, верно, этого было мало.

Снова сказал он тогда себе: «Ладно, где наша не пропадала,

Найду своё счастье назло судьбе,

Найду!..»

И всё началось сначала,

Солдатский жизни цена – пятак.

И смерть

Не однажды его встречала

На чёрных дорогах сплошных атак.

Была галицийская ночь слепая,

Когда разговор орудийный смолк:

Русские, медленно ступая,

Отбросили вспять Иованов полк.

Окопы.

Озеро.

Рядом – вилла.

«Вот отдохнуть бы», – подумал всяк.

«Имение князя Радзивилла», —

Сказал Иовану какой-то шпак.

«Ну, Радзивилла, так Радзивилла, —

Шестые сутки без сна в бою…»

И лава солдатская

Повалила

В зеркальный,

В диванный

И голубой уют.

Солдаты курили.

А возле Зрини,

Сотни мелодий в себе замкнув,

Подобно мерцающей

Чёрной льдине,

Хмурый рояль подплывал к окну.

И, может,

Припомнив пастушью дудку,

Лето,

Звёзды,

Дунайскую ночь,

Он клавиши тронул,

Заснувшие чутко,

И стон сорвался с клавишей прочь.

От блеска свечей,

От зеркального лака,

От дикой усталости, может быть,

Ему по-ребячьи хотелось заплакать,

Хоть раз,

Хоть кого-нибудь полюбить…

Иль песню припомнить родную до боли,

Чтоб грустью и радостью над тишиной

Звенела она,

Как ночами на воле

Звенят тростники

Над бессонной волной.

Но вместо песенной,

Светлой печали

Под чёрной, тяжёлой его рукой

Клавиши хрипло вразброд кричали

В ветер, в ночь, в темноту пустую,

Злобно и холодно негодуя

На всё, что нарушило их покой.

И в этот смех костяных обрубков

Сабля вклинила

Свой

Свист

Кривой —

Зрини крестил их

Казачьей рубкой,

Молнии выкресав над головой.

Рука опускалась

C потягом,

прямая…

Хриплое «Га» выдыхая к концу,

Рубил он, не видя, не понимая,

И слёзы текли по его лицу.

Но клавиши жили,

Блестели педали,

Рояль содрогался до медных лап.

(Солдаты ночлег между тем покидали:

в виллу въезжал генеральный штаб…)

А он всё рубил,

Озверевший,

Тощий;

Да так и рухнул лицом вперёд,

Когда ординарец,

Брезгливо морщась,

Всадил две пули ему в живот.

IV

Но, видно, судьба ему сотню жизней

Дала одному

И велела жить;

Но, верно, другой, боевой отчизне

Она приказала ему служить.

И он,

С червонной звездой на папахе,

Вынырнул, бешеный,

Под Орлом.

Себя не щадя

И не зная страха,

Чёрной бурей летел напролом

Сквозь дым…

И над взмыленными конями,

Не угасая

В чаду боевом,

Взмывало трёх революций знамя

Неопалимым своим крылом.

Как дьявол, мечась в огневой крутоверти,

Лишь ветер

Да пули

Да звон удил, —

В дым разносил батальоны смерти,

И вместо «Ура» выдыхал: «Радзивилл!»

– Га, Радзивилл! —

И шашка шипела,

Навкось разваливая врага,

А Зрини, упруго сгибая тело,

Вздымал её наотмашь

И оголтело

Хрипел: «Радзивилл!

Собака. Га!»

Откуда бралась она, эта сила? —

Бойцы по неделе не знали сна.

Под вечер Ока эскадрон поила,

А утром встречала река Сосна.

Но, видно, сквозь смерть проходить к победе —

Так голосует войны закон…

Под Ливнами вырезан был на рассвете

Этот отчаянный эскадрон.

* * *

Во сне ли всё?

Но, словно на ладони,

Я вижу поле голое кругом,

Сосна сверкает синевой

И тонет

Просторный блеск на берегу другом.

Лишь, как позёмка,

Где-то на затоне

Сухой камыш шипит под ветерком,

Да бесприютный куличок простонет,

Навстречу небу

Выходя рывком,

И снова всё молчит.

И ни о ком

Не помнит степь.

Но ты сегодня вспомни,

Стремились как Фабрициуса кони

С Ельца на Ливны длинным большаком.

Всё мимо – деревеньки, палисады.

Садов остатки, чёрные, в золе…

И впереди летел латыш усатый,

И конь пластался брюхом по земле.

На выручку,

А может – на поминки

По эскадрону.

Но вперёд! Вперёд!

Кружилось небо, цвета слабой синьки,

И ветер туго набивался в рот.

– Вперёд!

Вперёд! —

Но, на дыбы взлетая,

Осели кони:

Логом по траве

Шёл человек навстречу им, шатаясь,

С багровою чалмой на голове;

И, шагу не дойдя,

Упал в полыни…

Удерживая жеребца едва,

Фабрициус, нагнувшись, крикнул: «Зрини!»

И Зрини только прошептал: «Това»…

V

Восемнадцатый год

Хутора и станицы

Кутал гарью,

На порох и пламя богат.

Полыхали пожары,

Как крылья жар-птицы,

И над ними гудел

Отдалённый набат.

Спрятать голову,

Лечь,

Заползти под веретье,

Стиснуть зубы,

И, рот разодрав жеребцу,

Уходить от беды…

Так бежал Шереметьев

Нелюдимою,

Волчьей дорогой к Ельцу.

А с другой стороны

По угрюмому парку,

За сугробом

Сугроб приминая с трудом,

Цепь безмолвных теней

Подкатилась к фольварку,

И стянулась,

И с грохотом ринулась в дом.

И уже волокли из хранилищ махотки

Со сметаной и маслом,

От яств опьянев,

Рыбаки,

Никогда не имевшие лодки,

Безлошадные жители

Голой Слободки:

Их шатал,

Не найдя себе выхода,

Гнев.

Их шатали столетия злой,

Оголтелой,

Нищей жизни…

И, цену не зная вещам,

Били севрский фарфор,

Брали то, что блестело:

Двухрублёвый стеклярус

И шёлковый хлам.

На дворе ж,

Колыхаясь,

Щетинили вилы:

С сыновьями,

С громадой дядьёв и зятьёв

Перехватовы,

Дубовы,

Юзька Бугров,

Жмоты, тысячники,

Шибаи-воротилы,

Шереметьевских

Кровных делили коров.

Этим издавна дело такое знакомо:

На гурты разбивали коров не спеша,

Сообразно цене…

Но отряды ревкома

Появилися в самый разгар дележа.

И рябой паренёк

На ходу,

С тарантаса

Крутанул пулемётом: «А ну, расходись!

Да без шума!»

И максим, дрожа,

Раз за разом

Ленту веером выпихнул в тёмную высь.

Ночь ответила эхом,

Сама – только эхо

Беспокойных, осадных ночей Октября.

…………………………..

Так пропал Шереметьев

За вёрстами снега.

Так в фольварке

Возникла коммуна «Заря».

И пока выкликали по списку комбеда

Слобожан,

Далеко, стороной от дворов,

Шли к своим отрубам

По обратному следу

Перехватовы,

Дубовы,

Юзька Бугров.

Дубов-дед, не стерпев,

Хлопнул шапкою оземь,

Зло завыл: «Голоштанникам… триста коров,

A!» – И долго стоял на морозе,

В лютой ярости к новому.

Тёмен,

Суров…

VI

У Фабрициуса дрогнул

Судорожно сжатый рот…

Из рядов, пробив дорогу,

Хлопец выступил вперёд

И сказал перед отрядом

Угловатым говорком:

«Тут у нас коммуна рядом —

Вот за энтим ветряком.

Вот уже другое лето

Много наших хуторян

В ней живёт… Коммуна эта

Называется “Заря”…

Там спокойно… Всё же – бабы…

И, к примеру, сало есть…

Так что раненого нам бы

До коммуны той завезть…»

* * *

Мимо старого кургана,

Мимо вышки ветряка

Вёз Фабрициус Иована,

Как ребёнка, на руках.

И, взлетев на повороте,

Тихий перезвон подков

Замирал в траве осоте,

В душном тлене васильков.

Сотне степью голубою

Путь-дорога без конца.

По дороге меж собою

Говорили два бойца.

И один сказал: «Не знаю

Пятый год покою я,

Всё войною кружит злая,

Шалая судьба моя.

На моей кончине, видно,

Попирует вороньё…

Ну, да нам и не обидно:

Помираем за своё.

За своё и тупим ныне

Наших шашек острея,

Чтоб цвели – просторной сини —

Вольной родины края…

Родины…

А как же Зрини?..

Говорили – австрияк…»

И замолкал боец.

Порубан

И наполовину сед,

Боль свою глуша,

Сквозь зубы

Отвечал ему сосед:

«От Хопра до Приазовья

В дымном логове войны

Рудою казачьей кровью

Ковыли напоены.

Не сдавались мы на милость,

Не кручинились в бою,

Мы за эту землю бились,

Как за молодость свою…

Но до смертного предела

Сохраню на дне души,

Как дрались за наше дело

Возле Ворсклы латыши.

Шли стеной. Четыре роты.

Молодые – на подбор.

И Шкуро из пулемётов

Резал их почти в упор;

До врага дошло полроты.

Но была окрест слышна

Страшной штыковой работы

Каменная тишина.

Только в полк из той атаки

Не вернулся ни один…»

Пламенели в травах маки,

Словно раны на груди.

И вела тропина волчья

В хутор, пахнущий жильём.

Два бойца скакали молча,

Каждый думал о своём.

VII

Желтели травы по яругам

В прозрачных нитях паутин.

Сжигая сёла по пути,

Война гремела по округам:

За хуторком на повороте

Давным-давно в траве осоте

Фабрициуса след простыл.

Он где-то за Ельцом с бригадой

Крушил у Мамонтова тыл…

А Иован глядел с досадой,

Как поднималися с полей

Станицы ранних журавлей,

Спеша куда-то к горизонту…

Не доходили вести с фронта,

Хотя Фабрициус тогда,

Обняв его с седла рукою,

Сказал: «Ну, рана – не беда.

Насчёт работы ж будь спокоен:

О явке будешь извещён

В средине августа ещё».

Но вот и август на исходе.

Прощальный журавлиный рог —

Со звуком горна дико сходен —

Зовёт в сквозной простор дорог…

Был каждый день ушедший дорог,

Хоть Зрини жил совсем не зря:

Три сотни лучших холмогорок

Ему доверила «Заря».

Но я, подпасок, сидя рядом

У огонька,

Не раз слыхал,

Как бредил Иован отрядом…

VIII

Уже сентябрь в речной провал

Гудел и резал ветром жгуче.

А табунок высоких тучек

Всё так же ночью белогрив.

И где-то под землёй глубоко,

Ночное небо повторив,

Уставилось в тупой обрыв

Колодца пристальное око.

На гладких плитах водостока

Неслышен шаг босой ноги,

Но тишина строга,

И резко

О камень скрипнули железкой

Подкованные сапоги.

И у бepёзoвoго сруба

Две тени слились.

И вода

Отобразила их тогда.

Был птичий сон нарушен грубо:

Чирикнул сонно воробей

В стене колодца, меж камней,

Зашелестев в гнезде удобном

Сухим берёзовым листом.

Над ним

В затишье хуторском

Гитара говорила дробно,

И кто-то песню пел баском:

«Ночная песня соловья,

Девичий русый локон,

Весна моя, любовь моя

Далёко, гей, далёко!

Мы год в боях, мы два в боях:

На отдых нету срока.

Весна моя, любовь моя

Далёко, гей, далёко!

Войной сожженные края —

Их не окинет око.

Дуная тихая струя

Далёко, гей, далёко!

Но ведь и там, где дом родной,

От нас, забытых роком,

Летело счастье стороной

Далёко, гей, далёко!

И только снится нам страна

Без тюрем, без оброка…

Но до сих пор от нас она

Далёко, гей, далёко!

Над нами режет тишину

Шрапнели страшный клёкот,

Но мы идём в свою страну

Далёко, гей, далёко!

Пятиконечная звезда

Маячит нам с востока,

И мы идём, идём туда

Далёко, гей, далёко!

Пусть год в бою, пусть два в бою,

Не мы побиты будем.

Отчизну светлую свою

Добудем, гей, добудем!»

И песне в лад у водостока

Струна, оборванная, тонко

Теряла звуки на лету.

Далече в слободе петух

Проголосил охрипло, сонно…

Плыл в небе лебединый пух,

Прозрачней и нежней виссона.

Спал хутор, дымкой перевит.

Но, снова сон нарушив птичий,

Возник у сруба альт девичий,

Дрожа от сдержанных обид:

«… Уходишь? Говоришь – к борьбе

Проснулась Венгрия… Ну что же…

Наверное, она дороже

Советской родины тебе…

Вот только… в песне лгать не надо…»

Спускался месяц за леваду,

И ветра синий холодок,

Сгоняя листья в водосток,

Донёс печальный запах сада.

И где-то далеко в полях

Звенел над чёрным гоном лога —

Литым, певучим горлом рога —

Прощальный журавлиный шлях.

И в пасть берёзового сруба

Слезою канул жёлудь с дуба.

Неслышно дрогнула вода,

И по дну плывшая звезда

В зелёных брызгах раскололась…

И сразу, следом низкий голос

Как бы в раздумье произнёс:

«Нет, песню ту в душе носил я…

И я не лгал: твоя Россия

Мне тоже дорога до слёз.

Гляди:

(В лучах скупого света

Блеснула тусклая монета)

Здесь двадцать хеллеров…

И это —

За сутки горького труда.

Я у себя иной монеты

B руках не видел никогда.

Мне снилось заработать крону

Хоть раз… А наяву была

Монета с пухлою короной

Поверх двуглавого орла.

Я ненавидел эту птицу;

И в плен попал, и здесь не скрыться…

Но взмыл Октябрь девятым валом

Над опрокинутым орлом,

И сердце мне тогда сказало:

Здесь родина моя и дом.

Теперь тоска моя простая,

Пойми: под небом кружит стая,

А я с подшибленным крылом.

А ты… чудна́я ты, Марина…»

И снова тихо.

На восток

Плыла прозрачных туч ряднина,

Гнал ветер листья в водосток…

На водосточных гладких плитах —

Неслышен шаг босой ноги…

Сапог тяжёлые шаги.

И спела дудка на пригорке,

Упёршемся в кривой большак,

В последний раз, напевом горьким.

Глухим, как осень в камышах.

IX

Тропинка поднималась выше,

И, вылезая на бугор,

Под ветром Иован услышал

Копыт далёкий перебор.

Он стлался над дорогой лётом,

И вот уж на гумне «Зари»,

Как порох, вспыхнули омёты,

Ночное поле озарив;

И сразу ветер конским потом

Повеял:

Бешеным намётом

Летела лава, поле взрыв,

И в хуторе взметнулся взрыв,

И в ночь хлестнули пулемёты

Сквозь искр багровые рои…

И Зрини понял: не свои…

Сбегая к стаду через ров,

Увидел:

С отрубных дворов

Толпа людей бежала к стойлу.

И сел. Спешить уже не стоило:

Соседей вёл старик Бугров

До шереметьевских коров.

«Дождался, чёртов ворон, крови…

Ну, погоди ты!»

Иован

Согнал в лощину гурт коровий.

……………………………………..

……………………………………..

Сухой полынью пах курган…

С его хребта навстречу гулу,

В чащобу вздыбленных дубин

Глядел зрачком тупого дула

Кавалерийский карабин.

Он медленно скользил по краю

Толпы,

Как будто выбирая

Знакомое средь многих лиц,

И замер вдруг,

Наверняка

Нащупав сердце вожака.

Блеснула молния прямая —

Удар!

И, упадая ниц,

Бугров крестом раскинул руки.

И эхо повторило звуки

По берегам, пугая птиц.

И было видно Иовану,

Как стихли все, оторопев

На миг…

И сразу тёмный гнев

Тяжёлым рёвом загремел,

Катясь к высокому кургану

Прибоем человечьих тел.

И снова ствол незрячим глазом

Повёл

И снова – раз за разом —

Споткнулись четверо во рву…

Четыре гильзы на траву

Упали возле локтя Зрини;

Затвор нащупала рука,

Но сухо щёлкнул спуск курка:

Патронов нету в магазине.

Сверкнули рядом зубья вил,

И снова, как тогда, средь боя,

Он хрипло крикнул: «Га, Радзивилл!» —

И закрутил над головою

Свой карабин, как буздыган.

Но из-под ног ушёл курган…

В последний раз мелькнуло небо

С звездой в безоблачной глуби…

И кто-то закричал: «Руби!»

Взлетел топор – и, глядя слепо

Вперёд,

Скатилась голова

С кургана в стойбище коровье…

И следом пенистою кровью

Дымилась жёсткая трава.

X

Семнадцать лет.

Я не заметил,

Когда прошли они…

А тут

Всё так же дымны на рассвете

Короны старых гулких ветел,

И так же лютики цветут.

И лишь ещё необозримей

Над гладью тиховейных вод

Поля хлебов, где умер Зрини,

Колхоза имени его.

Рожь зацвела.

И, как в тумане,

Пыльцой летучей перевит,

Стоит на вековом кургане

Высокий камень монолит.

В его безмолвии суровом

Застыла гордая печаль,

И постамент его едва ль

Не весь зарос болиголовом,

Пыреем, чабрецом лиловым

И росным цветом диких мальв.

Сюда когда-то приходил

Маляр и с помощью бакана

Четыре буквы начертил

На гранях камня-великана.

С тех пор сквозь тихую траву

Глядит в степную синеву

Одно,

Как сердце Иована,

Неукротимое: ЖИВУ!

1937

Уверенность

Всё, что смог доныне уберечь я,

Проходя по наливным садам,

Навсегда лишённым красноречья,

Самым дорогим не передам;

Самым близким – рослым и упорным,

Меж которых поднимался сам,

Вкруг растущим – кровным и некровным,

Неизменным братьям и друзьям.

Я не передам им это право —

Поднимать полотнища зари,

Ясно понимать леса и травы,

Запросто с ветрами говорить.

Если б я родился с ясным словом,

Я бы рассказал им, я бы спел,

Как в лесу над омутом лиловым

В наши вёсны соловей гремел,

Что он говорил нам, бестолковым,

Жадным до любви и молодым…

Вереск цвёл над омутом лиловым,

И туман стоял сухой, как дым.

Думал – песню лучшую, любую,

Только рот открою – запою.

Мне тогда казалось, что стою я

Ближе всех по крови к соловью.

Мне тогда казалось, что, не кончив

Песню золотую до конца,

Я другую заиграю – звонче

И сильней пернатого певца.

Но она ушла, повадка птичья…

Или вовсе не было её?

О, каким тупым косноязычьем

Горло перетянуто моё.

Запоёшь – забьётся в смертном круге,

Как слепая лошадь в чигире,

Песня, моя горькая подруга, —

Ни сверкать ей нечем, ни гореть.

И за всё, что в сумраке долинном

Грезилось когда-то сгоряча,

Смог я только горлом петушиным

Чьё-то утро раннее встречать.

Но и это поднимало радость.

Но и это утверждало, что

Где-то между нами затерялась

Слава песни, ставшая мечтой.

Если же, рождённые немыми,

Поднялись над немотой своей,

Значит, между нами, молодыми,

Настоящий зреет соловей.

1935, Чернавск

Из сборника «Молодой Ленинград» (1937)

«Что ж это? Песнею сумной…»

Что ж это? Песнею сумной,

Той, от которой – рыдать,

Стаей хлебов белошумной

Ты мне приснилась опять.

Что ж это?

Бьют в подворотни

Кони, почуяв других;

Первые конные сотни

В зарослях скрылись тугих.

Только легла огородом

Тихая пыль,

Да вдали,

Где-то за яром, за бродом,

Песню навзрыд повели.

Срезана горечью жгучей,

В чёрном платке до бровей,

Словно

В тяжелой падучей,

Бьётся казачка в траве —

Страшная чёрная птица…

На стременах у коней

Тащится бабья станица

До полевых росстаней.

…Помолись за казака,

Белая голубка…

Песней-молитвой пред рубкой

Грянула степь на закат

И покатилась к Карпатам,

К прорвам Мазурских озёр.

Взмыв за курганом горбатым,

Беркут над старым штандартом

Крылья кривые простёр.

1937

«Здесь льдины, как едкая щёлочь…»

Здесь льдины, как едкая щёлочь —

Разъела донская вода…

Вдыхать бы весеннюю горечь,

Стоять бы под ветром всегда.

И видеть, как падает полночь,

Как тает туман без следа.

Я долю иную не знаю —

Покрытый кустарником склон,

Да даль – голубая, сквозная,

Реки бормотанье сквозь сон —

Да степь, да заря вырезная.

Да хата с окном на загон.

Покамест на плёсы гагарьи,

Сгоняя с песка глупыша —

Рыбацкие выйдут байдары,

Камыш прошлогодний круша,

И ветер азовский ударит

Навстречу, мешая дышать, —

Пропахнувший вербой и лесом,

Солёный и крепкий, как бром.

Кто большего счастья попросит,

Чем парус, поставив ребром, —

Стряхнуть на песок под откосом

Фунтовых язей серебро.

И песню, звенящую славой,

О том повести высоко,

Что лягут дорогой кровавой

Отряды фашистских стрелков,

Что вслед им за дымной заставой

Застонет земля от подков,

Залитая страшною лавой

Летучих казачьих полков.

1934

«Парус» (1940)

Посвящаю Елене Лунц

Надпись на книге

Вам снилось когда-нибудь море

В безводном степном городке,

Где сохнет бельё на заборе,

И спит под кустом в холодке

Семья поросят терпеливых,

И – в белом огне небосвод?..

…Вам снился ль

В далёких проливах

Бесшумного паруса взлёт?

Его в ураганах кружило

И рва́ло в клочки на лету,

С ним бедное детство дружило,

В крылатую веря мечту.

Упрямо вперёд устремлённый,

Из бездны взлетая на вал,

Он в мир предрассветный, зелёный

Манил за собою и звал.

Пусть буду я стариться дома,

Пусть стану, как пепел, седой,

Но парус, к рассвету ведомый

Исканий тревожной звездой,

Запомню, как единоверца…

…И смерти наступит черёд,

Когда не останется в сердце

Простого стремленья вперёд.

Ленинградские стихи

«Ещё октябрь…»

Ещё октябрь,

И на иголках сосен

Туман, как марля,

Гнётся и шуршит:

В пустых логах

Умрёт сегодня осень,

И будет ей

Прозрачный саван сшит.

И сонный день —

Проспектами,

Невой ли —

До тихих комнат наших донесёт

В печальных листьях

Отзвук дикой воли,

Как запах мёда от истлевших сот.

Так надвое ломается природа,

И осень к нам

Торит пути.

Их два:

Одним – она приходит как работа,

Другим – примета,

Видная едва.

Вот рыбакам —

Осенняя путина:

Баркас и ночь.

И в скалах – моря гром.

А у меня на стёклах

Паутина

Чеканена огнём и серебром.

И город,

Задремавший на рассвете,

Над ним —

Седая северная мгла.

Хранимый в злобной темноте столетий

Всей силой

Материнского тепла,

Он вырос здесь,

Как вырастают дети,

И смерть

Его коснуться не смогла.

Не золотых кормушек прихлебатель —

Сюда,

В болота,

В дьявольский мороз,

Один народ, творец и созидатель,

Такую кровь,

Как пламя в жилах, нёс.

И столько было здесь утрат безмерных,

Что если б

Кровь соединилась та,

Её тепла хватило бы, наверно,

Чтоб мы бессмертны стали навсегда!

Истории свидетелем я не был.

Но есть один печальный день —

Он мой:

Декабрьское заплаканное небо

И Ленинград, от горести немой.

И лишь капель —

Слезой с еловых лапок.

И лишь Шопен —

Почти навзрыд,

Сквозь креп.

И тысячи в молчании, без шапок,

Шатаясь, шли,

Как будто каждый – слеп,

Как будто город

Снова мостовыми

Повёл людей,

Чтоб убедить – затем, —

Как далеки

Вождя живое имя

И гроб

В лесу холодных хризантем.

Так день войны прошёл.

И юность наша

За краткий миг прощанья и тоски,

Как после битвы смертной,

Стала старше,

И изморозь подёрнула виски.

Но город мой

Растёт всё выше, выше!

У чистых вод

Шумят его сады.

И край снегов

Весенним солнцем дышит

Под этим небом,

Северным

Седым.

«Здесь на диво смеркается рано…»

Здесь на диво смеркается рано,

И за парком,

скользящим во тьму,

Лишь заката

пунцовая рана

Червонеет

и меркнет в дыму.

Этой ночью,

почти бесконечной,

От застывших плашкотов до рей

Будет сумрак клубиться

под млечной

Теплотой луговых фонарей.

И огромен

и странно нечёток,

Словно пляшущих смерчей загон,

Хлынет парк,

сквозь узоры решёток

С четырёх прорываясь сторон.

Там

все ветры запутались, вея,

Там осенним прудам на ладонь,

Бурей скручены в штопор,

деревья

Осыпают холодный огонь.

И над лужицей, тонкой

как бритва,

Всё кипит

в моросящей пыли

Непогод молчаливая битва

С убывающей

силой земли.

Оттого ль,

что средь листьев белесых

Свет и сумрак

сошлись вперекрёст,

Ожил мрамор,

и тень Геркулеса

Ночь выводит

на Кировский мост.

Следом,

следом —

воскресшие мифы,

Шум ристалищ, чтоб лёг поперёк

Злому бегу

сатира и нимфы

Дискобола могучий рывок!

И уже не раскопки,

не холод

Кукол мраморных —

там, в темноте,

Весь он,

строгий и ласковый,

город

В непорочной своей красоте.

Стрелы улиц,

прямых и широких,

Великанский

размах площадей —

Всё

как мысль,

пережившая сроки

Мелкой жизни

и славы

людей.

Но во имя семьи нашей тесной,

На земле

продолжая их род,

Мы найдём их,

погибших безвестно

В липком гное

вонючих болот.

Всех,

кого заносило ночами

Ржавой пеной

подземных ключей,

Подпирающих город плечами —

Новгородцев,

курян,

псковичей…

Средь кронверков

и взорванных шанцев

Их борьба,

отлетев на века,

Грандиозней,

чем битвы троянцев,

И,

как эллинский миф,

далека.

Выйдем в ночь.

У седых бастионов

Свищут волны,

свиваясь в кольцо.

Голубые огни стадионов

Повторяются

в окнах дворцов.

И сквозь мрак,

по-осеннему горький,

Рвётся к солнцу

от чёрных теней

Аполлон

с озверевшей четвёркой

Улетающих

в небо

коней.

И поймём мы,

что здесь,

над домами,

В каждом камне

и звоне подков

Тихо дышит

творимая нами

Золотая легенда веков.

«Так вот она, Охта…»

<Очень весёлые вышли похороны.(Записная книжка)>

Так вот она, Охта!

В заплатах

Бревенчатых домиков ряд.

В полнеба речные закаты

На маленьких окнах горят.

И в этом

несмелом повторе

Стеклом

облаков кочевых

Всё та же тоска о просторе

Проулков и улиц кривых.

И это —

Не город могучий,

В граните и заревах весь,

Не поле

Под ветром и тучей,

А так… невесёлая смесь,

Где двор

подорожником вышит

И вечен пейзаж мостовой:

Коза

у облезлой афиши,

Скворечня,

ларёк,

постовой.

Лишь сумерки всхлипнут гитарой,

Да, вторя любви у ворот,

Извозчик

Порожнею тарой

По мокрым камням громыхнёт.

И всё тут…

Вся жизнь…

Словно кокон,

Убогий домашний уют

Буран

спеленает до окон,

Косые снега заметут.

И Охта задремлет,

И плоский

Трактир ей приснится сквозь дым,

Где бредит в тоске Помяловский,

Последним запоем томим;

И ждёт проститутка декокта.

И зол

одичавший орган…

Такою,

живучая Охта,

Я видел тебя сквозь туман.

Я думал,

Что в новых квартирах

Мы всё позабыли,

юнцы,

О тухлых,

заплёванных дырах,

В которых ютились отцы.

И чтобы

любой из нас

дважды

Небес полюбил синеву,

Я очень хотел бы,

Чтоб каждый

Успел посмотреть

наяву

Чахоточный,

скривленный ельник

И Охту

в разливе работ,

Как сказку

О бедных в сочельник,

Которая завтра умрёт!

«Мы там эту ночь повстречали…»

Мы там эту ночь повстречали,

Где, моя огнём острова,

Заря на коротком причале,

Как парус, качалась едва.

И словно лишённые веса,

Так бабочки к лампе летят,

Сквозь алого света завесу

Стремились суда на закат.

Такая звенящая воля

В крылатом скольженье была,

Что нам до обиды, до боли

Земля показалась мала.

Недвижность, её превосходство,

Уже отвергает река,

И выгиб Чугунного моста —

Рывок от земли в облака.

А если уж суши величье

Работа в полёт повела,

То нам бы два звонких по-птичьи,

Два трепетно-тёплых крыла!

«Распев петушиный…»

Распев петушиный,

сосновые дачи,

Звезда

над приморским шоссе.

И волны,

и ветер рыбацкой удачи,

Как дым

на песчаной косе.

И, ночь пробродив

по зыбучим наносам,

В разгон несмолкающих вод

Светло и просторно,

как смотрят матросы,

Глядит пожилой счетовод.

Его увести

от широкой постели

Ещё оказались вольны

Безлунное взморье,

откосы,

и мели,

И вечная юность волны.

Пусть завтра он станет

опять близоруким,

Пусть

дребезгом мира всего

Забьёт арифмометр,

охрипший от скуки,

Оглохшие уши его, —

Сегодня он мальчик,

студент-первокурсник,

И где-то

вот здесь,

горяча,

Появится, лёгкая,

белый бурнусик

Скользнёт с молодого плеча…

И милые руки —

как сон,

и короче

И чаще дыханье её…

Черемухой

пахнут прозрачные ночи,

В глубокое впав забытьё.

И, может, залив

так серебряно светел

И воздух

затем только рус,

Чтоб здесь

счетовод пожилой

не заметил,

Что он

поседел и обрюзг,

Что прожита жизнь… —

Как и я не замечу,

В потёртый пиджак

до утра

Заботливо кутая девичьи плечи,

Что нам

расставаться пора,

Что лёгкие тучи

в узорчатых плахтах,

В венках заревого огня

Плывут…

И уже просыпается Лахта,

Молочным бидоном звеня.

«Стоял сентябрь в аллеях Петергофа…»

Стоял сентябрь в аллеях Петергофа.

И где-то в травах,

Слышимый едва,

Дышал прибой,

Опять слагая в строфы

Веками позабытые слова.

Всё было сном:

Фонтаны и трава,

Леса в огне,

Подобные закату.

Лишь яхта,

Убегавшая к Кронштадту,

Крылатая, одна была жива.

И я тогда подумал о тебе,

Единственной

и в радости

и в горе,

Что стало так,

И ты в моей судьбе —

Как эта яхта в предвечернем море,

Совсем одна живёшь…

Но целый свет

Мне повторяет голос твой стоусто,

Пока ты – здесь,

Уйдёшь – и станет пусто,

Как там,

Где – помнишь? – парус был

и – нет…

«Всё те же львы из темноты…»

Всё те же львы из темноты,

И море,

И скамья на месте.

A ты… Куда девалась ты?

Лишь день – как час,

И мы – не вместе.

Здесь – помнишь? – таяла листва

В пруду, червонном от заката,

И меркла осень,

И куда-то —

На полночь —

Плыли Острова.

О чём ты думала тогда,

Кого ты вспоминала, плача?

На день,

на час ли,

на года —

Была на двух одна удача

И сердца стук —

один на двух.

Ты не могла забыть такое,

Ты помнишь!

Почему ж покоем

Наполнен день

И вечер – глух?

И разве так любовь горда,

И ты мне всё уже сказала,

В молчанье

Канув навсегда

С последней

вспышкою

вокзала?

«И снова зима…»

И снова зима.

И лепечущий сонно

Снежок в синеве,

в тишине,

в облаках.

И снова

В дыму мостовые кессоны,

Прозрачный и ломкий

ледок на быках.

Как будто

Вздыхает волынка слепая

И ей колыбельный напев не найти.

Полмира,

В бреду снеговом засыпая,

Позёмкою

переметает

пути.

Сегодня

всему Ленинграду приснится,

Что в пимах скрипучих,

Пройдя по дворам,

Дремотный,

серебряный Север

глядится

В двойные глаза

замороженных рам:

Всё тот же ль в них мох

И стаканчики те ли?

И тут я почувствую

из уголка,

Из самого сердца туманной метели,

Как ты от меня в этот час

далека!

Но дружба у нас

Началась не с улыбки,

И в горький,

И в трудный рождённая час,

Простая любовь твоя

Голосом скрипки

Ко мне долетит,

Теплотою лучась.

И снова ты девочка,

Снова – Олеся,

И солнечный мир,

словно в детстве,

широк,

Как некогда

там,

над Лиманом,

в Одессе,

Где ты повторяла

свой первый урок.

«Заоконных полночных теней…»

Заоконных полночных теней

Мимолётный узор вырезной

Отмерцает на белой стене

Лунной, трепетной голубизной.

И останется город – как есть,

Переполненный жизнью другой:

Весь летящий и каменный, весь

Воплощение мысли нагой.

Непривычный к его языку,

Ты сойди в тишину и застынь:

Словно спины коней на скаку

Над Невой изогнулись мосты.

Что в них? – радуги искристый смех,

Небосвод над твоей головой,

И безудержный улиц разбег

За пределы земли – по кривой,

Человек над водой их простёр,

Выгнул в плавное полукольцо,

Чтобы хлынул безумный простор

Мглой, и светом, и ветром в лицо.

Пусть безвестен строитель, но ты,

Как наследник, поймёшь, породнясь,

Красоту его давней мечты,

Воплощённой в чугунную вязь…

Далека и в деталях – нища

Созиданья живая пора,

Но живёт в постаревших вещах

Всё, чем грезили их мастера.

<1939>

«Всё, чем жили…»

Всё, чем жили,

Перешло в рассказы, —

Словно я дневник читаю свой,

Снова встретив город,

галок,

вязы,

Ветреные ночи над Невой;

Если б им заговорить однажды —

Спутникам

Больших моих дорог,

Я тогда бы в мире прожил дважды,

Полон горя, счастья и тревог.

И, о запятых не беспокоясь,

Встретил бы в природе,

наяву,

Мною не написанную повесть —

Ту, которой жил я и живу.

Ты говоришь, Ленинград

I

Наверное, это был голос твой

Над гулкою мостовой,

Когда ракета

На горизонт

Скатилась дугой кривой,

И берег потряс орудийный рёв,

И дым,

От огня багров,

Дохнул из многодюймовых жерл

С замерших крейсеров.

Наверное, это был голос твой,

Когда пролетел Невой

Торпедных

Бесчисленных катеров

Свистящий, бешеный вой,

И гибельной скоростью взметена

На воздух с речного дна,

В белых,

Пузырящихся буграх,

Шипела, крутясь, волна.

Наверное, это был голос твой,

Грозно зовущий в бой,

Когда самолёты

Взошли вдали

Тучею грозовой;

Над ними солнце катилось в зенит,

Но стыла земля в тени:

С востока до запада

На полдня

Закрыли солнце они.

Но радость наполнила голос твой,

Когда площадей покой

Подёрнулся трепетною,

Сквозной

Вечернею синевой,

И песни,

Негаснущие вовек,

Как птицы, взлетели вверх,

К звёздам,

Где морем цветных огней,

Сверкая, плыл фейерверк.

II

Дым не дым – синеватая гарь.

Прошёл автобус, потом

Фонарь загорелся,

И стал фонарь

В воде голубым столбом.

Белая ночь срезает углы

Тяжёлых домов,

И вот

Сказочный город над морем мглы,

Покачиваясь, плывёт.

Не берег —

Ветер крылья простёр,

Дикою волей горд.

Не волны Невы —

Океанский простор

Стучится в гранитный борт.

Крепче ноги!

Полночь несёт

Звёзды над головой.

Палубу-улицу глухо трясёт

Ход двухсотузловой.

«Полный!» —

Командует капитан

С башни броневика.

И голос его – за ночь, за туман

Уходит греметь в века.

«Так держать!» —

Капитан говорит.

«Есть!» —

Отвечаем мы.

Высоко наш пламенный стяг горит,

И ветер стонет почти навзрыд,

И пена летит с кормы.

– Трудно? Ночь? —

Ничего, держись!

Уже заалел рассвет.

Город врывается в солнце, в жизнь,

В праздник на сотни лет.

И он никогда не уйдёт назад,

И нет для него преград,

Ибо гордое имя его – Ленинград,

Прислушайся: Ленинград.

Студенты

Студенты

Это —

Сумерки сразу за шторой.

И – зима.

И – университет:

Коридоры,

лектории,

споры,

Перебор новостей за сто лет;

Вороха сногсшибательных истин,

Пятитысячный гул в перерыв,

И писание

до вывиха кисти,

Все тома до листка перерыв;

И от Кирши Данилова —

К Прусту:

«Вертер»,

«Зимняя сказка»,

«Кобзарь»…

…И зима

В кабинете искусства

Зажигает волшебный фонарь.

Только

тысячелетья,

седея,

Новой жизнью откроются вдруг,

Там,

где плачущая Ниобея

Насмерть вкована в трепетный круг.

Греки! —

И после смерти не тлеть им…

И припомним потом, старики,

То, как нам,

Восемнадцатилетним,

Целый мир открывал тайники.

Как мы жили? —

В немеркнущем гуле

С поздних лекций

в столовую шпарь…

Песни,

смех,

толкотня в вестибюле,

Ночь.

Закутанный в иней январь.

И – кино на углу, за полтину,

И – квартал в болтовне искружив, —

Сон в четвёртом часу,

Ламартина

До утра под щеку положив.

Герценовцы

Вот и деньги на билеты

Литера на все дороги,

И уже мы не студенты,

А, простите, педагоги.

Это всё же как-то странно:

Кто же встанет утром рано,

Чтоб извлечь кусок штанины

В кипятильнике из крана?

Кто же, уподобясь гуннам,

Спляшет, нашего быстрее,

Перед идолом чугунным —

Вечнохладной батареей —

И, во сне увидев лето,

Свирепея на морозе,

До упада, до рассвета

Будет спорить о Спинозе?

Как смогу на свете жить я

Без такого общежитья!

Жили – вместе.

Пели – хором…

Где другой – тесней – отыщешь,

Чем друзей весёлых кворум

Человек, примерно, в тыщу?

Мы стоим пред институтом,

Перед запертым Сезамом,

Мы прощаемся…

И тут нам —

Полчаса для мелодрамы.

Ну, во-первых,

В самом деле,

За пять лет своей работы

Мы впервые пожалели,

Что окончились зачёты;

И внезапно стало горько,

Что другому – наша верность,

Что ни тройка, ни пятёрка

Не обрадуют теперь нас.

Сад —

Кривой дорожки лента,

Полдесятка лип зелёных,

В наши годы бывший чем-то

Вроде рая для влюблённых, —

Что теперь, скажи на милость,

Нам заменит сад тенистый?

Сколько здесь переженилось

Математиков, лингвистов!

Во-вторых, конечно, Мойка —

Эта гордость рек российских,

Где звенели льдины столько —

Голубой весны записки,

Где наш корпус

Мёртвой стойкой

Встал,

Навек в неё влюблённым…

С этой самой Мойкой

Ой как

Расставаться не легко нам!

Бешеный её фарватер

Так знаком,

Как старожилам —

Коридоры alma mater,

Где сначала нас кружило.

И, наверно, из-за Мойки

Нам придётся ставить двойки.

Ибо – химик иль зоолог —

До предмета дела мало, —

Мы ребят научим в школах

Географии сначала.

И пускай ребята эти

Позабудут всё на свете:

Не найдут на карте Камы,

Не заметят Волги-мамы,

Но пускай всегда найдут

Нашу Мойку,

Ибо тут,

Как картинка в синей раме,

У воды обрёл приют

Самый знаменитый,

Самый

Герценовский институт!

Расставание

Это волны идут обратно,

Это кружится у висков,

Повторяемый многократно,

Влажный шорох морских песков;

И в мерцающей влаге шлюза,

Где лобастый проплыл бычок,

Неподвижно висит медуза,

Словно шёлковый колпачок.

Берег, вытянувшийся длинно,

Остробокой скалы карниз…

И подброшен доской трамплина,

С восемнадцати метров – вниз,

Замирая, летишь, как птица,

В непонятную глубину…

И зачем мне такое снится —

Будто я ухожу ко дну?

Это только одна минута,

Напряжённая, как прыжок!

Это прямо у института

Бродит стрелочника рожок.

Чемоданы в цветных наклейках:

Благовещенск. Уфа. Кавказ.

Погодите! Пускай нас «лейка»

Вместе снимет в последний раз!

Там – полночные остановки.

Там – по всем колеям кружись:

Наркомпросовские путёвки —

Наше право и наша жизнь.

А сейчас помолчим.

За нами

Замер город, навек родной, —

С полумесяцами, с дворцами,

С тихой музыкой над Невой…

Снова белых ночей тревожность,

Снова нам до утра бродить,

Чуя полную невозможность

Не томиться и не любить…

Запах тонкий такой и пьяный

От настурций и алых роз,

Словно одурь лесной поляны

После первых весенних гроз, —

Это Марсово поле рядом…

И, в другие стремясь края,

Попрощаемся с Ленинградом —

Нашей молодостью, друзья!

Нам откроет земля дороги,

Еле видимые во мгле.

Значит, нынче нам, как немногим,

Счастье выпало на земле:

В древнем мире

Её историй

Потаённые знать пути.

В окна светлых аудиторий

Зимний вечер вступал с пяти.

И, как после спектакля в ложах,

Мгла стояла в углах – сера.

Перепутав впотьмах галоши,

Расходились профессора.

Нам же, путавшим Конта с Кантом,

Наступала тогда пора

По брошюрам и фолиантам

Путешествовать до утра,

До бессонницы, до забвенья

Места,

времени,

личных бед…

Дни – как цепи огромной звенья,

Протянувшейся на пять лет,

На пять долгих, покамест в муке

Наших поисков,

как в золе,

Пробивался к нам свет науки,

Словно свет от звезды к земле.

Тихо.

Дальних путей дымок ли,

Час разлуки иль встречи – пусть —

Потревожил нас…

Что ж мы смолкли,

Радость в сердце тая и грусть?

Так грустят пред отлётом птицы…

Ночь. В знакомых проулках – свист.

Где-то дремлет доцент Трубицын,

Удивительный наш лингвист.

И профессор Иван Иваныч

Спит, в Элладу свою влюблён.

Что во сне он увидит за ночь —

Тень Гераклову, Парфенон?

Иль дороги в стране рассветной,

Что открылись его птенцам?

Память, память!

Навеки светлой

Сохрани в нас любовь к отцам!

Семафор подымает руку,

Прокричал паровоз. Пора…

Не прощаемся; мы разлуку

Повстречали ещё вчера.

Убеждённые в нашей вере,

Дружбу славили и подруг.

И рубиновое «Тавквери»

Обходило в бокалах круг.

Пусть затихнет теперь далече

Песня-думка друзей моих:

Общежитья любого крепче

Породнил нас последний миг.

И запомним, как утром рано

Голубели в огне зари

У кавказского ресторана,

Словно ландыши, фонари.

Вот и кончено.

Мимо, мимо

Стрелки.

Будочники.

Мосты…

Нарастает неумолимо

Ощущение высоты,

И – прыжок, выгибаясь круто,

Вниз,

навстречу волне седой.

Это здание института —

Как скала над морской водой.

Это выпрямилась пружина,

Нагнетавшаяся пять лет,

И, подброшенные с трамплина,

Мы уходим в зелёный свет

Всех просторов страны родимой,

Чтобы вынырнуть сквозь пургу —

В тундре ль голой и нелюдимой,

На камчатском ли берегу —

И построить там город башен,

Светлых улиц,

больших садов.

Это гордое право наше —

После щедрых своих трудов,

В колыбели, под тёплой новью,

Видеть мудрую жизнь зерна.

Мы платили земле любовью,

И земля нам навек верна.

Значит, здесь ни при чём разлука,

И, ловя голоса друзей,

Отзовётся Охотску Луга —

Всей страною, любовью всей!

<Март 1938>

Из книги «Белый город»

Над Донцом

О, Донче! Не мало ти величия, лелеявшу Князя на влънах, стлавшу ему зелену траву на своих сребреных брезех, одевавшу его теплыми мъглами!

Слово о полку Игореве

Проплачет кулик-веретенник.

Сомёнок, играя, плеснёт,

Листву осыпающий донник

Заглянет в затон

И уснёт.

И станет настолько просторно,

Что даже

Причал у воды

И выгиб тропинки неторной —

Как след половецкой орды.

А я —

На мгновенье – бездомный,

Как этот осенний репей, —

Застыну

Росинкою тёмной

В широкой ладони степей.

И плач Ярославны в тумане

Расскажет, что Игорь погиб.

Старик

Пронесёт на кукане

Широких

неведомых рыб.

«До хутора, – спросит, – далече?»

Нагнётся к лицу моему:

«Ты здешний?..»

А я не отвечу.

Вопроса его не пойму.

Пройдёт пароход,

водомеря,

И с дынями —

следом —

баржа,

А я

Ничему не поверю,

Иное во тьме сторожа.

И видится дальнему взгляду —

Драконом морским

От жилья

На вёслах

летит к Цареграду

Олега резная ладья.

И крик лебедей на лиманах,

И запад —

Бездонен

И рус:

Орлы на безвестных курганах,

Седая

Былинная Русь.

И чем она сердце волнует —

Такая родная —

до слёз,

Траву разметавши степную,

Как пряди серебряных кос?

Не тем ли, что в битвах шатала

Полмира

Тяжёлая рать,

Что синих небес

Не хватало

Просторы её накрывать?

Не знаю.

Не вспомню.

Но снова

Я, клявшийся в верности ей,

У дикого плёса ночного

Поверю всей кровью моей,

Что в тихом осеннем затоне,

Разбитые

В жарком бою,

Храпя,

Половецкие кони

Студёную ловят струю.

И то не луна

На ущербе,

А в ночь —

под водою светла —

Висит на затопленной вербе

Лука золотого седла.

Эстафета

Всадник скрылся в пшенице

Возле низких ракит,

Только шапка, как птица,

Над пшеницей летит.

И погоня от брода

По летящей, по ней,

Бьёт, не спешившись, с ходу,

С запалённых коней.

Как сквозь дымку всё это,

Как во сне оживёт:

Степь Задонская. Лето.

Восемнадцатый год.

И высокий, сутулый,

С тёмной мукой в глазах,

Навзничь брошенный пулей,

Неизвестный казак.

С боязливою лаской —

Чувством тёплым одним —

Два дружка, два подпаска

Наклонились над ним.

Смерть его распростёрла,

Словно крест, у межи,

Кровь толчками из горла

С тихим свистом бежит;

И не слышно ни слова,

И дыхания нет,

Лишь из пальцев лиловых

Чайкой рвётся пакет.

А куда его надо

И кому передать? —

Не случилось ребятам

Научиться читать.

Но сияние алой

На папахе звезды

Больше слов рассказало

Пастухам молодым.

И, дорогу срезая

По широкой кривой,

Старший, набок сползая,

Поскакал к Таловой.

Там за волю сражаться,

Как своих сыновей,

Вёл полки богучарцев

Василенко Матвей.

Ой вы, дальние дали,

Ветра вольного гик!

…А второго пытали

Лютой пыткой враги.

Рыжий сотник глумился:

«Что ж ты, милый, молчишь?

Где товарищ твой скрылся?

Не видал, говоришь?»

И нагайка, змеёю

Завиваясь к концу,

Била, бешено воя,

По глазам, по лицу…

И ни слова, ни знака.

Сотник вскинул клинок:

«Что же, скажешь, собака?»

Но молчал паренёк.

Словно в поле ромашка

Под свистящей косой,

Пал он, срезанный шашкой,

Непокрытый, босой…

Гей вы, степи, далече

Ваш дымится восход!

Смертною пулею мечен

Восемнадцатый год.

Таловая и Лиски,

Воронцовка, Бахмут!

Поимённые списки

Павших не перечтут.

Но об этом подпаске

Есть: «Погиб за народ

Васька Савинков. Ваське

Шёл пятнадцатый год».

Свежий ветер

…И валлисы прокатывают тьму.

Н. Тихонов

С разбегу, срываясь с ковыльных вихров,

Он рокотом ночь наполнял до краёв,

Мёл росстани и, обогнув полустанок,

Свистел, задыхаясь, в обрезки жестянок

И долго обшаривал поле, шурша,

Пока пробирался в овсах на большак.

Но здесь он ударил о камень крылом,

И шум его смял нарастающий гром,

Который катился, горяч и жесток,

Петляя кривым большаком на восток.

…………………………..

Старик, ночевавший в степи с табуном,

Был с детства с угрюмою степью знаком,

И он различал, когда ветер гудел

В ровчаг иль звенел, залетев в чистотел;

Но этот тяжёлый, немеркнущий гром

Впервые родился в просторе степном.

И через тростник, обступивший реку,

Старик, спотыкаясь, бежал к большаку.

…………………………..

На пару минут, погасив фонари,

Ребята сошли к старику покурить.

Как тёплые звери, урчали машины,

Белёсые искры взлетали и гасли,

Тянул над обрывом, заросшим крушиной,

Прогорклый дымок разогретого масла…

И долго металась какая-то птица,

И там, где курилась дорога пустая,

Скрывались машины, на гусени́цы

Кривую дорогу, как ленту, мотая…

Бил перепел в просе бессонно и люто,

А он всё стоял, улыбаясь чему-то,

Смешно, как во сне,

Над дорогою взрытой,

С кисетом пустым,

С головой непокрытой.

1936

Февраль

Сторожка степь.

А ты молчи,

Ты выслушай её, как птицу.

И ты поймёшь,

Как горячи

Снега февральские в зарницах.

Они нетронуты ещё.

Но ветер, путаясь в одоньях,

Уже твоих коснулся щёк

Упругой, влажною ладонью,

Уже смахнул снежинку с век,

И ноздри тронул прели запах…

Но ты – домашний человек.

А бурый зверь унёс на лапах

Вчера ещё из ровчага

Комки холодной, потной глины,

И, морду повернув к бугам,

Он захлебнулся воем длинным.

Ты слышишь?

Тишину деля

Давно разрушенной усадьбы,

На мокром насте февраля

Всю ночь играют волчьи свадьбы;

Ты слышишь?

Сыч кричит к утру:

Он знает время половодья.

И снег темнеет на ветру.

На унавоженных угодьях

Ползёт сквозь лунки пар густой.

И рушит сумерки сырые, —

Как дальний грохот поездов, —

Запущенный в сарае триер.

Вчера пришёл издалека

В ровчаг – старик с бородкой редкой.

На двух единственных клыках

Растёр черёмушную ветку

И сплюнул жёлтую слюну…

Он знал теперь начало сева,

Расчёт кормов в кормушках хлева,

Расчёт бригад…

Он знал весну

И землю, понятую снова.

А ты – неопытный – навек,

Как зверь —

Её почувствуй зовы

И победи – как человек.

Капель

Вот будто мех в руках у гармониста

Вздохнул протяжно в тишине и смолк.

Малиново рассыпались мониста,

И зашуршал, почти неслышно, шёлк.

И голос мне почудился, несмело

Ведущий песню.

В страшном далеке

Петух сквозь сон горланил очумело,

А может – ветер плакал в лозняке…

Но я узнал моих давнишних бедствий

И радостей моих простой исток, —

Всё то, что в кровь мою вселилось в детстве,

Навек,

Как солнце – в трепетный листок.

И сразу – сквозь закрытые ресницы —

Знакомое:

Полуночи пора.

Ползут возы.

Их говор будет длиться —

Медлительный и древний —

До утра.

Они обозом по тылам кочуют:

От станов полевых – к селу и вспять,

В степной простор,

Где тракторы ночуют,

Где – вот уже какую ночь! – не спят.

Там секретарь райкома —

Непоседа,

Облазив все бугры,

От пыли сед,

Мечтает подремать часок до света,

Трясясь на «форде» в дальний сельсовет.

Но, вспомним, что ещё вчера на трактор

Послал шофёра сам,

Он по грязи,

Весёлый, добирается до тракта

И там кричит кому-то: «Подвези-и».

И снова – ночь.

Лежать в скрипучей фуре,

Простую песню выдумать без слов,

В ней – звёзды,

Тракт,

Туманы на савуре,

Звенящий клёкот утренних орлов

И вешних луж лиловые плешины,

И надо всем, перерастая век,

Ведущий в бой послушные машины,

Как в сказке – всемогущий человек.

Ему усталость – терпкая отрада,

И звон монист, коль девушка мила…

…За окнами

В проулках Ленинграда

Клубилась мягко мартовская мгла;

Гудел под ветром жёлоб водосточный,

И, разбиваясь где-то там, вдали,

Весенние

В капели полуночной

Играли мелким звоном хрустали…

Дружба

Нет, не трубы поют

У глухой пограничной реки,

Это вы – агрономы,

Строители и горняки.

Это в зорях прозрачных

Дыхание вашего дня,

Это время, в котором

Сердца ваши бьются, звеня.

И пускай расстояний

И времени посвист жесток, —

Словно реки к морям,

Эшелоны идут на восток,

Словно реки к морям…

И, считая мостов горбыли,

Я найду вас, друзья,

На краю беспокойной земли,

Где в неласковых скалах

Запойно, недели подряд

Океанские штормы

Горчайшею влагой пылят.

Я найду вас, друзья,

И почувствую снова острей

Ту особую, грозную

Тишь крепостных батарей,

Средь которой тревожно

Почудится вдруг, что вот тут

Пушки только застыли на миг —

И сейчас оживут.

И обрушат в пространство,

В недвижный небесный затон

Динамита и стали

Ревущие тысячи тонн.

Я не мальчик – бояться!

Враги появляются пусть!

Каждый винт батареи

Я знаю, как стих, наизусть.

Нас встречала заря

И ко сну провожала заря, —

Так вершили работы мы,

Питерские слесаря,

Чтобы пушки, открывшие

Многодюймовые рты,

Заселили над морем

Нависшие хмуро форты́.

Никогда не забыть мне

Бесснежного марта мороз,

Восьмибалльного ветра

Косые укусы до слёз

И проклятую пыль,

Покрывавшую нам до ресниц

Обожжённую кожу

Небритых, распухнувших лиц.

Но – как черти – весёлые

Ехали мы с монтажа.

Был апрель. За кормой

Колыхалися звёзды, дрожа.

И навстречу – фрегатом,

Взлетевшим на пенистый вал,

В корабельных снастях,

В белых молниях порт наплывал.

И тогда я уверовал

В тихий предутренний час

В неразрывное братство,

Навеки связавшее нас.

Не зарницы гранат

Полыхают в далёких морях —

Это наша работа

Горит, как полночный маяк,

Наша гордая сила,

Великой семьи сыновья,

Наше верное дело,

Где жизнь и твоя, и моя!

Портрет

Там, где девочкой русой росли вы,

Пахли зорями тёмные сливы,

И, вползая на низенький вал,

Лопухов и дремучей крапивы

Неуёмный прибой бушевал.

Было весело пальцами трогать

Месяц, гнутый, как филина коготь,

Под берёзой, на дне родника,

Чтоб в студёном струеньи по локоть

Загорелая ныла рука.

Или зорь золотые серёжки

Обрывать на пахучем горошке,

Где, омытые свежей росой,

Повиликой заросшие стёжки

Пахнут тёплой землёй и грозой.

А когда закипала в долинах

Перекличка ночей соловьиных, —

Петь и плакать меж лунных дерев,

От весны, от садов тополиных,

От неясной тоски охмелев.

Всё вам чудилось ночью недлинной,

Что роман оживает старинный,

И, пруды поволокой обвив,

Смотрит в окна цветущей калиной

Тень тургеневской чистой любви.

Всё казалось: за полем, за чащей

Мимо мчится жених настоящий,

Чтобы снова исчезнуть в былом,

И черёмуха тройке летящей

Машет белым лебяжьим крылом.

Вот и юность над речкой полесской

Отзвенела капелью апрельской…

Чем же кончились девичьи сны?

Может, долей учительши сельской,

Просто ль – мужем забитой жены…

(В чёрном омуте ночи имперской

Только эти дороги ясны.)

Там, где девочкой русой росли вы,

Я ходил по-иному счастливый, —

Так же плыл над садами рассвет,

Так же пел родничок говорливый,

Из-под пня пробиваясь на свет.

Только клумбу пред ним без прополки

Заглушило татарником колким,

Дом, рассыпавшись, сполз под откос,

И альбом на разломанной полке

Пухлой лёссовой пылью зарос.

Меж обложек – бумажная каша.

Сохранился плешивый папаша —

Земский писарь: усы да мундир, —

Да ещё фотография ваша —

Девяностых годов сувенир.

Ночь

Луны в августе над Окою

Красноваты и широки.

В голубином ночном покое

Чуть колышутся тростники.

Пахнут хмелем сухим баштаны,

Мятой сонною, луговой.

Звёзды,

Синие как тюльпаны,

Низко-низко над головой.

Слышно:

Вышел с разъезда скорый,

Шпалы стонут под изволок.

Замирает у семафора

Дальний стрелочника рожок.

В крайних улицах —

тихо, пусто…

Ночь пробродишь всю напролёт,

Сам не зная, какое чувство

И зачем, и куда зовёт.

Разметавшись по всем дорогам,

В тёплом сне молодых ракит,

Над Рязанью и Таганрогом

Вот такая же ночь стоит.

И такие ж, как я, ребята

Провожают подруг, не спят.

Так и надо им…

Ну а я-то?

Что мне – горе чужих ребят?

Я не думаю о подруге.

…Спотыкаясь впотьмах, шепчу:

«Что мне девушки всей округи, —

Я и видеть их не хочу!

Я – такой… Я совсем не лирик.

Да!»

…А звёзд бесконечный шлях

Всё светлей на ночных лугах.

У заставы бродячий лирник

Спит, раскинувшись в лопухах.

Я ему говорю, вздыхая:

«Дед, а я вот хожу… ищу…

Может, всё-таки есть такая,

О которой теперь грущу?

С ней одной повстречаться мне бы…

Чем я хуже других ребят?..»

Лирник спит.

Розовеет небо.

Тише тополи говорят.

На лимане

Мне всё равно.

Но в этот час,

Когда прилив гремел ещё

И синий свет дрожал, лучась

Почти у самых щёк

В летящих каплях, —

Это дождь

Был тёпел на твоих губах,

Бубнил в намокший макинтош,

И он резиной пах.

И кто-то хлюпался в куге.

И, опрокидываясь в дол,

Как аист – на одной ноге

Дремал в воде костёл.

Да под водой звезды игла,

Скользя, мерцала, как блесна.

Покачиваясь, ночь плыла,

Навек не зная сна.

Я знал, что это наяву

Не клочья мокрой темноты,

Не ночь – года мои плывут

Со всем пережиты́м.

И может быть, за все дела,

За жизни час любой

Наградой эта ночь была

С звездой. С дождём. С тобой.

Тишина

Двенадцать.

Привод замирает со стоном.

И чувствуешь ноющую тишину,

Как будто на судне,

Открывшем кингстоны,

Уходишь версты полторы в глубину.

Двенадцать.

Шабашит последняя смена.

В огромном цеху —

Присмиревшем, ночном —

Становится слышно, как бьётся о стены,

Как глухо пульсирует степь за окном.

Там воду сосут тростниковые стебли,

В струну выпрямляются листья куги,

Тмин тянется, от напряженья колеблясь,

И на четверть за ночь растут лопухи.

На перьях вырея, шершавых и острых,

Крупинки ещё колыбельной земли,

Он вынес их в ночи свирепого роста,

К теплу пробиваясь в зелёной пыли.

В те ночи, что ходят в степи с тракторами,

Девичьи зазывные песни поют,

Над плавнями тонко звенят комарами,

Зовут и зовут, и дышать не дают…

Двенадцать.

Завод закрывает ворота.

А нам до посёлка – четыре версты

Над Доном, по берегу, где огороды,

Ольшаник и дикой малины кусты.

Нам видно,

Как в кузнице, возле совета

В два молота тянут тележную ось,

И пламя взлетает к деревьям,

И с веток,

Чадя, светляки рассыпаются врозь.

А рядом —

Роса на широкой леваде,

На белых черешнях, где, осоловев,

Как щёлканье струй родниковых

В прохладе

Считает всю ночь серебро соловей.

Нам долго стоять здесь,

Намокшим по пояс:

В саду твоём – мальвы, куда ни ступи, —

Пока соловей замолчит, успокоясь,

Покамест пройдёт мариупольский поезд

И стихнет гудок паровозный в степи.

Лес заповедный

На затравевших берегах

Берёзы облик – рус,

И теплится в его ногах

Мерцанье тихих русл.

Ленивые плывут ручьи

Под соловьиный щёлк,

И ясен, хоть узор строчи,

Воды зелёный шёлк.

Под ним

На бой пройдёт налим,

Открыв усатый рот,

Над ним

С орешины на лим

Скворец перепорхнёт.

И вновь разглядывает лес

В ручьях своё лицо.

Ни тонкий звон рыбачьих лес,

Ни поиск выжлецов

Не нарушают ровный хор,

Зелёный шум вершин.

Идущий к птичьим гнёздам хорь

Не слышен за аршин,

Лишь иволга, литой парчой

Крыла

взрезая синь,

Жёлто-зелёною свечой

Мелькнёт в листве осин…

Сюда на день

От книг, от числ

Приди и лба не морщь —

И светлой мудрости учись

У заповедных рощ.

«Высоки́ пушистые берёзы…»

Высоки́ пушистые берёзы,

Белый сад прозрачен напролёт.

Только там, где пояс неба розов,

Всё звончей подземный ключ поёт.

Ни дышать, ни видеть не хочу я —

Деревом у светлых берегов

Стать бы мне,

Весь мир просторный чуя

Где-то возле сердца своего.

Горю своему не потакая,

Не будить, не трогать эту тишь,

А она – весенняя —

Такая,

Что её руками ощутишь.

Вот трава заснула – в сизых бусах;

Месяц побледнел, а я не сплю…

Только пусть тебе не снится,

Русой,

В этот час, как я тебя люблю.

Апрелевка

В ту ночь

капели пели как —

Припомнить не смогу.

И станция Апрелевка

До самых крыш в снегу.

И дальних стрелок

киноварь —

Под красным фонарём —

Мне говорит:

опять январь,

Как прошлым январём;

И в инее акации,

И ночь идёт ко сну…

А я пришёл на станцию

Встречать свою Весну.

Она и в январе легка,

Летит в такую рань

На станцию Апрелевка

Со станции Любань.

Память

Снова пух тополиный на хатах,

И – весна,

И закат, отпылав,

Угасает в тычинках мохнатых

Бело-розовых кашек и мальв.

Погляди в потемневшую воду:

Тонкий месяц внизу

Да камыш,

И в бездонную глубь небосвода

Чёрной молнией падает стриж.

Зыбкий мир отражений беззвучных

Сохранит на мгновенье вода, —

Он сверкнёт на вечерних излучьях

И как дым пропадёт без следа.

Мне же,

Волею чьих-то решений,

Суждено через тысячи дней

Проносить эту жизнь отражений

Звонкой – некогда – жизни моей.

Всё, что плакало и говорило,

Злая память моя,

Как вода,

В потайной глубине повторила

Безъязыким – уже навсегда.

Тот закат разве розовым не был?

Месяц – тонким?

Недвижным – камыш?

И не так ли в бездонное небо

Падал чёрною молнией стриж?

Только пахло малиной лесною,

Да скрипел коростель за плечом,

Только девушка пела со мною, —

Не забыть и не вспомнить – о чём…

Что же, верить ли в правду иную,

Или сам от себя устаю —

То ли в речку гляжу я степную,

То ли в тёмную память свою?

Может, девушки не было вовсе,

И вовеки над сонной рекой

Не качался камыш на откосе,

И зари не бывало такой;

И всё то,

Что любви продолженьем —

Не померкнет с моей сединой,

Было только

Немым отраженьем

Прогремевшей минуты одной?

Фотография

В твоём саду

Играли в мае грозы,

И у окна раскрытого,

Вдвоём,

Всё говорили тонкие берёзы

О чём-то непонятном, о своём.

А карточка дешёвая стояла

У изголовья,

На кривом столе,

Где хризолитов тёмные кристаллы —

Его подарок —

теплились во мгле.

Ты, как на солнце,

На неё смотрела,

Прикрыв глаза,

чтоб ожил Он на миг,

И, спать ложась,

Её у сердца грела,

Чтоб был Он в снах девических твоих.

Ты так была

Весь год томиться рада,

Сдавать зачёты,

Тосковать навзрыд,

Чтоб Он

Белёсой ночью Ленинграда

К тебе ворвался —

весел и небрит;

И внёс с собою

Тишь ночей суровых,

Полынный запах, ветровой простор,

Дымок ночлегов партий поисковых

И образцы пород

с далёких гор.

И, карточку целуя,

Ты не знала,

Что год назад,

весенним днём,

в горах

Погиб

В лавине снежного обвала

Её двойник,

В твоих живущий снах.

«Как будто бы лес был и наш, и ничей…»

Как будто бы лес был и наш, и ничей —

Всё жило само по себе:

Смотрела звезда в обмелевший ручей,

К чужой непричастна судьбе.

И в тихом яру,

Над бочагой,

Кусты

Вели разговор о своём,

Им не было дела до синей звезды,

Которой мерцал водоём.

Но миром командующий человек,

Я соединил их в одно

И отдал усталой звезде на ночлег

Ручья обмелевшее дно.

Я ветви черёмух склонил над ручьём,

И листья прохладные их

Не смели всю ночь говорить ни о чём,

Помимо желаний моих.

И шла моя выдумка

Спорить и жить —

Совою, росинкой, травой,

Чтоб в сказке, которой нельзя повторить,

Ты мальвой росла огневой;

Чтоб ты

Отгоняла минувшее прочь

И всё же,

с другим,

не смогла

Забыть обо всём,

Чем в последнюю ночь

Со мною богата была.

«Снова тополь лепечет вполголоса…»

Снова тополь лепечет вполголоса,

Вспомнишь песню,

И песня – слышна:

Замирая,

От Ливен до Полюса

Голубая стоит тишина.

Только дальняя-дальняя рация,

Долетев,

Прозвенит, как ледок…

Весь в жасмине,

В цветущих акациях,

Задремал над рекой городок.

И в лугах его,

Затканных росами,

Где ромашек сугроб

не суров,

Трудно верить,

что там,

за торосами,

В лютой пене полярных ветров,

Дважды сильное силой содружества —

Встало,

Чокнулось скрежетом льдин,

Человека весёлое мужество

С белой смертью один на один.

Но далёкое радио послано,

И ему нас тревожить дано

Страшной силою тайны непознанной,

Словно —

с Марса доходит оно.

Чайка

То ли море летучею горстью

Пену вскинуло под облака, —

Что ж ты плачешь, крылатая гостья,

Над высоким окном маяка?

Вся – как воздух серебряно-синий,

Как бездонное небо – в упор,

Как в июльский рассвет над пустыней

До беспамятства вольный простор, —

Не в тоске ты живешь, и не горем

Полон этот, плывущий за плёс

В ветре, в брызгах и солнца и моря

Смех – от дикого счастья – до слёз!

«Тихие ветры гуляют над степью…»

Тихие ветры гуляют над степью,

В жёлтой пыли угасают следы.

Душному,

Сонному великолепью

Трав и садов не хватает воды.

Жалобный голос телка с огорода,

Пчёлы,

И мёд – как размякшая медь…

Так одомашнена эта природа,

Что и кузнечики бросили петь.

Мне ни к чему годовые запасы:

Небо не всунешь в заплечный мешок…

Этот телёнок – ходячее мясо,

Тихой судьбой приготовлен в горшок;

Это рябая жена счетовода,

В сахаре выварив с вишен оброк,

Словно телятину —

Хочет природу

Высушить, законсервировать впрок.

Глупая!..

Если б к тебе мимоходом

Сад протянул не листву, не цветы, —

Банку плодов, засиропленных мёдом,

Как бы была осчастливлена ты!

И в тайниках коммунальной квартиры,

Зависть угрюмых соседей будя,

Жили бы летних степей сувениры —

Без ветерков, без грозы, без дождя.

Ну, а ко мне равнодушны соседи;

Комната.

Окна.

За окнами – тьма.

Ворсом морозной и нищенской седи

В них с октября поселится зима.

И ленинградское хмурое утро

Будет следить, как, ровняя уто́к,

Ткёт тишина

Равнодушно и мудро

Тёплых снегов оренбургский платок.

Что́ я,

Влюблённый в рождение жизни,

В каменной изморози отыщу?

Солнце не выглянет,

Дождик не брызнет,

Песню-коленце не выведет щур…

Но у меня

Неотцветших черёмух

Гроздья

Походная папка хранит.

Тронь! – и раскатами первого грома

Даль предвечерняя заговорит.

Тронь! – и ветрами скитаний

и странствий,

Плеском,

Прозрачною песней дрозда

Хлынут в лицо грозовые пространства,

Тенями вдаль проскользнут поезда.

Но у меня,

Поведённые болью,

Сокол упругие крылья простёр…

Знала ли ты поднебесную волю,

Душу,

Летящую в ясный простор?

Твой обиход установлен и прочен:

Трезвая жизнь,

С лебедями кровать.

Благо – сосед беспокоен не очень,

Заперты двери… О чём горевать?

Но благоденствия сытую силу,

Ровный покой от еды до еды

Вешняя ночь от меня уносила,

В лазах звериных теряла следы…

Радуйся! —

Гор родниковые кряжи,

Лес, начинающий лосем трубить, —

Кажется, я ничего здесь не нажил,

Кроме уменья живое любить.

Радуйся! – Ты домовита.

Но снова,

Трижды голодный, покинув жильё,

Только на отблеск костра путевого

И променяю довольство твоё,

И при кончине моей на рассвете

Встретит

Не узкий бревенчатый сруб —

Небо,

Бездонное небо и ветер —

Шёпот моих остывающих губ.

Песни

Наигрыш

Прикатил незваным гостем в тихий край

В бронированных вагонах самурай.

Он хотел, прорвавшись к дому напролом,

Пьяным гостем расшуметься за столом.

Но, как видно, без особых новостей

Принимают пограничники гостей:

Самураю стол накрыли на лугу,

Похлебайте, мол, из озера уху.

Пограничники встают за рядом ряд.

«Край наш тихий и спокойный, – говорят. —

Здесь не любят горлопанам потакать,

Не хотите ли с дороги лечь поспать?»

Отчего с утра на сопки пала ночь?

Самурай до сна такого не охоч:

Кроют-кроют звёздной тучей небеса

Самолёты по-над озером Хасан.

Самурай в гостях не хочет ночевать,

Но ему уже постелена кровать:

В изголовье дали камни-валуны

Да перину – три аршина глубины.

Самураю с той постели не вставать,

В небе солнца золотого не видать,

Над постелью, чтоб заснул он поскорей,

Спета песня дальнобойных батарей.

Скучная

Не тоскуй ты, горлица,

В тишине такой, —

Скрылась, скрылась конница

За Кубань-рекой.

Скрылась – не воротится,

Ветер пыль пронёс.

Потемнела горница

От девичьих слёз.

Не волна по бережку

Гнула краснотал, —

Скучный парень девушку

Спрашивал-пытал:

«Плачешь-убиваешься —

Не откроешь боль,

Ходишь – не встречаешься, —

Разлюбила, што ль?..»

«Что тебе отвечу я, —

Молвила она, —

Разве думка девичья

Больше не вольна?

Для кого осыпала

Яблоня цветы,

С кем мне радость выпала —

Не узнаешь ты.

Если б в ночи звёздные

И путём одним

Стлались травы росные

По́д ноги двоим,

Если б под ракитами,

Как ещё вчера,

Конь стучал копытами,

Ждал нас до утра, —

Я бы похвалилася,

В радости – права.

…Только – распрямилася

Смятая трава,

Только куст ракитовый

На ветру пожух —

Лучше не выпытывай,

Правды не скажу!»

Ставня покачнулася,

Заперлась за ней.

Паренёк на улице

Стал ещё скучней.

Бронепоезд «Чекист»

Из польских дивизий, под грохот и свист

Прорвавшись сквозь огненный пояс,

Привёл к партизанам старик-машинист

Подбитый чужой бронепоезд.

В депо на броне восемнадцать заплат

Закрасили суриком чистым,

И, в бой уходя, партизанский отряд

Назвал бронепоезд «Чекистом».

И грозное имя «Чекиста» навек

Запомнили белые банды.

На нём машинистов – один человек,

Тринадцать матросов команды.

Его батареи по вражьим тылам

Ревели широкою глоткой,

Орудия с ходу по польским штабам

Гвоздили прямою наводкой.

Два месяца дымный гудел горизонт,

И рельсы, звеня, прогибались,

«Чекист» пробивался на Северный фронт

Встречать англичан под Архангельск.

И тут оплошал бронепоезд «Чекист»,

Застрял между снежных заносов.

Полдня отбивались – старик-машинист,

Команда тринадцать матросов.

Но чёрные цепи английских солдат

Ползли, задыхаясь устало,

А в башнях истрачен последний снаряд,

И лент пулемётных не стало.

Сказали матросы: «Погибнем мы тут,

Но с нами морская отвага,

Пускай англичане “Чекиста” возьмут,

Как взяли японцы “Варяга”».

В тринадцати ящиках – пироксилин,

Тринадцать коротких запалов,

И пламя в тринадцать шнуров, как в один,

С матросских цигарок запало.

Уже бронепоезд английский, гремя,

Буксир натянул до обрыва,

Но грянуло в небо крылами тремя

Багровое полымя взрыва.

И вместе с «Чекистом»

В последний маршрут

Лететь довелось англичанам,

И песни об этом поныне поют

От вольной Двины до Сучана.

Песня строителей дорог

Где накрылся пургою косматой

Край лесов и звериных берлог,

Там проходим с киркой и лопатой

Мы, строители новых дорог.

Припев:

Чтоб по новым перегонам

Проноситься эшелонам

И в мороз, и в зной

К самым дальним полустанкам

Стороны родной.

Если через тайгу и болота

Путь широкий и верный пролёг,

Значит, здесь воевали с природой

Мы, строители новых дорог.

Припев:

Там, где горы до неба взлетели,

Где разбилась река о порог, —

Проложили мосты и туннели

Мы, строители новых дорог.

Припев:

Чтоб в тайге иль в пустыне безводной

Человек не бывал одинок,

Совершаем свой труд благородный

Мы, строители новых дорог.

Романс

Гасли-меркли звёзды ясные вдали.

Бело-белым цветом яблони цвели,

Да не облачко весеннее тогда

На рассвете уплывало от земли.

Это ты за полосою лозняка

Уходила, словно облачко, легка,

Платье белое весеннее твоё

Отражала полусонная река.

Только я стоял – глядел тебе вослед…

Сколько вёсен ждать тебя мне, сколько лет?

Снова зори, снова яблони в цвету,

Всё как прежде, лишь тебя со мною нет.

Где ты, где ты? – Выйди, сердце не тая,

До утра поют в черешнях соловьи,

Те же звёзды отражаются в реке,

Что смотрели в очи синие твои…

Или вовсе заросли быльём пути,

Или вовсе нам друг друга не найти? —

Мне отсюда от любимой, от тебя,

Как от собственного сердца, не уйти.

Не уйти, не позабыть о той поре,

Сад весенний за рекою на горе,

Где мелькнуло платье белое твоё,

Словно облачко на утренней заре.

Поэмы

Котовцы

Умирая, убивай!

Г. Котовский

I

Подтянувши пояса,

Шли котовцы по лесам.

Залегла заря в туманы,

Как подбитая лиса.

Злая темень глубока:

То болото, то река.

«Вот так фунт, – сказали хором

Три голодных паренька, —

Сутки по болотам путь,

Ни пошамать, ни заснуть!

Сорвалась разведка, надо

К эскадрону повернуть!»

А четвёртый, командир,

Пробурчал: «Война – не мир!

Если надо – значит, надо,

Обойдёмся без квартир!

Мне же лучше сдохнуть враз,

Чем не выполнить приказ.

Не забудьте: сам Котовский

Понадеялся на нас!

А приказ его был прост:

По округе на сто вёрст

Ходит с бандою Антонов,

Только ветер дует в хвост.

Где теперь, в какой овраг

Врылся этот хитрый враг —

Неизвестно.

Обнаружьте —

Расколотим в пух и прах!

Ясно?»

…Топь, да крики сов,

Да туман поверх голов.

«Незачем, – сказали парни, —

Было столько тратить слов!»

И пошли. А по бокам

Ночь, как омут, глубока.

Неожиданно наткнулись

На сторожку лесника.

Кто в ней – не видать пока,

Только двери без замка.

«Вот и выспимся», – сказали

Три усталых паренька,

А четвёртый, командир,

Пробурчал: «Война – не мир!

Лучше б вовсе не искать нам

В воровских лесах квартир!»

II

Трое спят без задних ног.

Месяца зелёный рог

Заглянул в окно.

Косая

Тень ложится на порог.

Трюкает сверчок в углу.

Спит хозяин на полу.

Командир сидит на лавке,

Голову склонив к столу.

Как сквозь сито, видит он

Угол, тесный от икон,

Печь в цветах, комод за печью,

На комоде – граммофон.

Это сон:

Полночный сад,

Дома белого фасад,

Музыка…

И он – мальчишка,

Как пятнадцать лет назад,

Весь в крапивных волдырях,

Кра́дется через овраг

К светлым окнам.

Мелкой дрожью

Мальчика колотит страх.

Но мечта сильней мани́т

К окнам, где огонь горит,

Где чудесная машина

И поёт, и говорит.

Глянуть бы… одним глазком!

Мальчик кра́дется ползком.

А-а-а! На плечи волкодавы

Падают одним броском.

А-а-а!

И рот набит песком,

Крутится кровавый ком…

…Забытьё. Худое утро

В лазарете городском.

Где-то шепчет мать.

Сквозь сон —

Новый голос: «Как же он?

Сад… Чужой… А-а, понимаю:

Посмотреть на граммофон!»

– Грам —

мо —

фон! —

Уходит мать.

Печь в цветах,

комод опять.

«Граммофон, – четвёртый шепчет, —

Вот он – враг!

Не надо спать!»

Вздрогнул, взгляд спросонья туп,

Смотрит сквозь нависший чуб:

Где хозяин?

Нет в помине,

На полу лежит тулуп…

III

Сквозь туман едва-едва

Проступают дерева,

Слышно, как спокойно дышит

Тихая в лесу трава.

В тайниках болотных вод

Утку селезень зовёт:

«Варр-р-ря!»

И лягушки хором

Отвечают: «Вот-т-т… плывёт-т-т».

«Bapp-p-p-pя!»

Лягушачий

пруд

Изнывает: «Вот-т-та… тут-т-т…»

«Варр-р-ря!»

Просверкав в тумане,

Выстрел обрывает: «Врут!»

Жёлтый дым пополз и сник

На седых кустах брусник.

В трёх саженях от сторожки

Падает в траву лесник.

Командир, бойцов проверь,

Всё равно не жить теперь:

Бьют антоновцы,

навылет

Пули прошивают дверь.

Синего стекла кусок

Брызнул, сеясь, как песок.

Пуля, повалив котовца,

Бьёт второго под сосок.

Третий, самый молодой,

В переплёт окна худой

Выцелив,

достал бандита

За кадушкою с водой.

Только смерть со всех сторон!

«Не сдавайся! – слышит он

Голос командира. – Помни:

Для себя – один патрон!

Слышишь?»

(Чья-то голова

Показалась изо рва.

Парень бьёт в межбровье.)

«Слышу!

У меня осталось два!

Только думаю, сейчас

Пули наши не для нас:

Ждёт известия Котовский,

Надо выполнить приказ!

Всё равно ведь не в гробу

Спать нам с пулею во лбу!»

Паренёк вставляет дуло

В граммофонную трубу.

Слышал эскадрон родной

Дальний отгул гулевой:

Два заряда, два удара

Как из пушки полевой.

И уже сыграл трубач,

И уже несутся вскачь…

В душном вихре по дороге

Ветер крутится, горяч.

IV

Как земля в лесу влажна!

Как трава в лесу нежна!

Тополем и солнцем пахнет

Ласковая тишина.

Лечь бы, грудью привалясь,

Путая травинок вязь,

И следить, как в зыбкой капле

Колются лучи, двоясь.

И сверкает, как топаз,

Круглый муравьиный глаз.

…И понять, что перед смертью

Видел землю в первый раз.

Отчего ж такая боль?

«Сердце, слёзы заневоль! —

Паренёк с тоскою шепчет. —

Что ты, испугалось, што ль?»

Низко заглянувши в вир,

Вытянулся командир.

Сверху видны только ноги

В крагах, сношенных до дыр.

И пахнуло на бойца

Смертным посвистом свинца:

Добывались эти краги

У местечка Кременца.

В спелых, в золотых хлебах

Залегал незримый враг,

Бил на выбор. У котовцев

Кровь спекалась на губах.

Каждый думал о конце.

И тогда, минуя цепь,

Выехал вперёд Котовский

На могучем жеребце.

И сказал (бойцам, ему ль?):

«Хлеб пора косить! Июль!..»

И бойцы вздохнули разом,

И уже не слышно пуль.

Только в сердце – отчий край,

С флангов – пулемётный лай.

Только голос командира:

«УМИРАЯ, УБИВАЙ!»

Парень вздрогнул. И опять

Мутная бандитов рать

Проплыла в глазах. Обидно

Связанному умирать!

Рядом пять бородачей

Спорят: полушубок чей?

Пук гранат за их спиною

В пять сияющих лучей.

А кругом – зелёный май,

Трубы журавлиных стай!

Но суров девиз котовцев:

«УМИРАЯ, УБИВАЙ!»

Вот – дополз в конце концов,

Вот – нащупано кольцо…

Вихрем, нестерпимо жгучим,

Небо грянуло в лицо

И – сожгло…

«И сколько дней…»

И сколько дней,

Друга верного родней,

К травяной припав могиле,

Тополь горевал над ней!

Сколько чистых, росных зорь

Ткали вёсны свой узор,

На холме шелками шили

По зелёному – лазорь.

Здесь и песне бы конец.

Только он живёт, боец!

Разве молодости страшен

Накрест резанный свинец?

Разве

Не её краса

Била пламенем в глаза

Волчьей стае,

Чёрной смерти

Возле озера Хасан?

Сквозь тугой земной покров

Кровь отцов

И братьев кровь

Проросла, чтоб возродиться

С нашей молодостью вновь.

И опять в боях она

Знаменем вознесена —

Правда наша,

верность наша,

Беззакатная весна!

Товарищ

Вступление

Такое детство:

Заглянули в святцы,

Остапом или Павлом нарекли,

И мальчику отныне удивляться

Неистощимой щедрости земли;

Ловить лягушек,

Бегать за возами,

Серебряную трогать лебеду,

Большими васильковыми глазами

Смотреть на птиц в черешневом саду.

И на заре,

Ещё покрытой мглою,

Заметить вдруг,

Что розовый цветок,

Ограбленный запасливой пчелою,

Глядит мохнатым рыльцем на восток;

И рядом с ним – другой.

И по черешням,

Прохладны, серебристы и нежны,

Цветы к восходу повернулись,

Вешним

Теплом и светом заворожены.

Так откровенье детских увлечений

Вплетает в память первое звено

Хитрейшей цепи умозаключений,

Которой нам располагать дано.

А всё, что возраст принесёт с собою,

И на́ день новизны не сохраня,

Уйдёт корнями,

Свяжется судьбою

С одной горбатой вербой у плетня,

С саманной,

Мелом выбеленной хатой,

С прощальным журавлиным косяком,

С куском земли

родимой,

небогатой,

Избеганной когда-то босиком.

И океана штормовое пенье,

Воды́ осатаневшей толчея —

Постигнется навек в простом сравненье

С давно знакомым говором ручья,

Бегущим где-нибудь под Павлоградом…

И к вербам, осенившим берега,

Придёт и встанет – в пониманье – рядом

Не виданная отроду тайга.

И, может быть,

Затем дано нам детство,

Чтоб вешним утром встретиться в упор

С зелёною землёй

И заглядеться

На дальнюю красу… И с этих пор

До седины

Оставить в сердце чистом

Влюбленность в мир, горящую всегда

Тем беспокойным, детским любопытством

К открытиям и радостям труда,

Которым —

На земле и в поднебесье,

Но неизменно – завтра, как вчера,

В любой из человеческих профессий

Богаты лишь большие мастера.

Основа

Над озером – гора.

И если сверху

Глядеть,

То утром, в дымке голубой,

Был городок похож на табакерку,

Украшенную пёстрою резьбой.

Белейший,

Он прошил узором хитрым

Низовых вёсен яростную мощь

И задремал над озером забытым,

Весь выложенный светлым малахитом

Густых садов и тополиных рощ.

А озеро звалося Светлояром.

И по ночам,

Ломаясь на плотах,

Соборные кресты светло и яро

Пылали в лунных тихих омута́х;

И щурилось на свет сомовье рыло,

И где-нибудь на лодке, над водой,

Одна гитара пела-говорила,

Опоена печалью молодой,

Пока, мерцая,

Над озёрной чашей

Не повисал средь водяных полян,

Как полушалок газовый, тончайший,

Из звёздных нитей сотканный туман.

И как-то странно озеро дичало:

Скрипел песком пугливой выдры шаг,

И сом кряхтел,

И гулко выпь кричала

За дальним плёсом где-то в камышах.

Казалось – город выморочный вовсе.

Что за окном? —

Зимы лебяжий пух.

Озёрный лёд полиловел и вспух

Пред полою водою.

Лето, осень?..

Покой и сон на сотню вёрст вокруг.

Покой и сон…

Но это всё в далёком,

В начальных днях, во тьме, в небытии…

В другом краю —

Голодном и жестоком —

Бредут воспоминания мои.

И выплывает день из этой мути,

Запомнившийся песенкой блатной,

Одной слезинкой, тяжелее ртути,

Вороной отощавшею одной.

Она сидела на кресте собора,

И бывший поп соборный Каранда

Из карабина бил в неё с упора

Так, что его седая борода

Дымилась.

Но в тупой, голодной лени,

Вцепившись в крест,

В загаженную медь,

Сидел предмет поповских вожделений

И даже не пытался улететь.

Давным-давно подруг её поели —

Что может быть такой судьбы бедней?

И одичавший поп уже неделю

Без отдыху охотится за ней,

И городок —

Совсем не прежний, строгий:

Повырублены начисто сады,

Ни конского помёта на дороге,

Ни ракушки паршивой у воды, —

Зачем и чем, скажите, жить вороне?

Она зарылась носом под крыло,

И поп,

Сдирая окись на патроне,

Сухим затвором лязгал тяжело.

…А городок, действительно, не прежний;

Он стал каким-то голым и чужим,

Как будто вовсе не цвели черешни,

Скворцы не пели по садам большим.

И даже ровный берег Светлояра,

Весь облысевший,

Сделался бугрист,

И по ночам картавая гитара

Отплакала.

Печальный гитарист

Из ночи в ночь на лодке над кугою

Сидел и ждал,

Почти сходя с ума,

С тяжёлой самодельной острого́ю —

Усатого мечтателя сома.

Но, шевеля пораненной спиною

Глубоководных водорослей лес,

Сом не всплывал поговорить с луною:

Он потерял к ней всякий интерес.

И город нищ,

И улицы – кривые,

Какой-то дрянью тучи моросят,

И не ласкают лужи дождевые

Измазанных весёлых поросят.

И каждый дом —

Других не интересней.

Чубатые налётчики орут

Уже с утра

Совсем иные песни,

Чем некогда певавшиеся тут.

Бывало, вся гимназия мужская,

Не пожалев мундирного сукна,

Сидела в лопухах, в саду, внимая

Почти небесным трелям из окна,

В котором

«Баядерка!»

«Одалиска!»

«Богиня!»

«Львица!» —

(мужняя жена,

Сусанна Павловна, телеграфистка) —

Страдала до утра,

Поражена

Мучительно-сентиментальным трансом,

И безутешно пела без конца,

Рыдающим апухтинским романсом

Пленив навеки юные сердца.

Но вот уже по крайней мере год,

Как «львица» и «богиня» не поёт.

И всё с тех пор,

Как десять коммунистов,

Оружие собрав, по одному

Ушли на фронт…

(Тогда в сыром дыму

Октябрьский дождь

Вот так же был неистов.)

И многие из бывших гимназистов

Ушли за ними, канули во тьму.

Глядит Сусанна Павловна на слякоть:

Опять на службу хлюпать без калош,

Пить кипяток,

И замерзать,

И плакать

Над крохой хлеба…

Тут не запоёшь!

И только шалопаи-гимназисты,

Из тех, что окопались в городке,

Орут с утра хмельно и голосисто…

Им что? – они гуляют налегке,

Играя под невиданных матросов:

Аршинный клёш,

Шинель,

И на груди

Разогнана татуировка косо…

И перед всею брашкой впереди

Плывёт один – танцуя, задыхаясь,

Из пасти гнилозубой, окосев,

Хрипя, взлетает песенка лихая,

Её под свист подхватывают все.

«А залетаем мы в буфет,

А ни копейки денег нет,

А разрешите нам одну косую!

– Нету, – отвечает жлоб,

А Юзька жло́бу пушку в лоб:

– А разр-р-решите, я пр-р-роголосую…»

Они приходят с грохотом и храпом.

Опять спасаться надо за плетень…

Вот тут-то я и встретился с Остапом —

И навсегда запомнил этот день.

Из жёлтых лопухов и царских свечек,

На рожице размазывая грязь,

Взъерошенный поднялся человечек

Навстречу мне и замер, удивясь,

Лишь тонкая его, худая лапка

Всё тёрла по лицу, в грязи сама…

«Ты кто? – спросил я. – Как зовут?»

«Остапка…»

«А маты або батька е?»

«Нэма,

И хаты – тэж…»

Он помолчал.

Уныло

Октябрьский день в крапивных листьях гас.

И дождь всё шёл и шёл…

В ту осень было

Лет по двенадцать каждому из нас.

…Вот так, среди

на обещанья лёгких,

Товарищами ставших в жизни сей,

Пройдёшь судом по памяти по всей,

Перебирая близких и далёких,

И не отыщешь истинных друзей.

У них у всех стояла за словами

С поправками на искренность —

Семья:

Своя любовь, с особыми правами,

Своя работа, выгода своя.

И только детство

Над печальной тризной

Итогов

Улыбнётся, просияв

Внезапным светом дружбы бескорыстной,

Естественной,

Как шелест первых трав.

И мне с тех пор запомнился надолго

Несмелый друг, Остап Богатырюк,

В огромных сапогах на босу ногу

И в юбочке рогожной вместо брюк.

Я был с ним связан участью одною

И скоротал неделю не одну

В Москве голодной под Китай-стеною,

На кладбище в Ростове-на-Дону.

И в городок, где некогда родился,

Затерянный среди бугров степных,

Не знаю сам,

Зачем я закатился:

Ни дома, ни знакомых, ни родных,

Один как сыч,

И может, не спроси я

Тогда Остапа, не заговори, —

Опять бы бесконечная Россия

Меня в дорогу увела с зари.

И снова в небе туч лиловых шапки,

Мосты, теплушки, фонари из мглы

И – смерть…

Но дружба голосом Остапки

В далёкий час тот молвила: «Пийшлы!»

И мы пошли тропинкою неторной

По лозняку,

От улиц в стороне,

К чужой бахче, потоптанной и чёрной,

Где жил Остапка в старом курене.

Внутри – кружок золы и запах дыма,

Постель – сухая, жёлтая листва…

А есть хотелось прямо нестерпимо.

По-пьяному кружилась голова,

И выгибало рвотою в баранку,

Тянуло к горлу судорожный ком,

Как будто вывернуться наизнанку

Хотел желудок…

Кислым табаком

Гнилых окурков,

Горечью полынной

Пузырилась зелёная слюна…

…Набить травою рот,

А лучше – глиной:

Она от слёз, наверно, солона…

И пососать слегка…

Глотать не надо.

Трясёт всего… ослаб, совсем ослаб.

Накрыло сном.

Запахло сеном, садом…

Заплакал кто-то…

«Ты чего, Остап?»

Очнулся. Сел.

Горел костёр нежарко.

В углу Остап, похожий на жука,

Зарывшись в листья, плакал.

«Что ты?»

«Жалко!»

«Кого, дурёха, жалко?»

«Ежака…»

«Что, что? Какого ежака?»

Остапка,

Вооружившись сломанною тяпкой,

Добыл,

Костёр пошевелив немного,

Из углей глины обожжённый ком,

Разбил его пинком: «Ось, бачь, якого?» —

И вытер слёзы грязным кулаком.

…Я б пожелал обжорам благодушным

Попробовать печёного ежа,

Разрезанного на листе лопушном

Огрызком самодельного ножа;

Они бы, я уверен, удивились

Непревзойдённой нежности его,

В особенности если б попостились

Хотя бы суток десять до того.

А у меня

Едва ли будет всё же

Подобный пир когда-нибудь ещё,

Чтоб есть,

Пока одервенеет кожа

Зелёных,

Зубы обтянувших щёк.

Но тут – другое.

Лёжа на попоне

Пахучего вишнёвого листа,

Я помню, что тогда совсем не понял:

О чём же плакал всё-таки Остап?

Потом само собою объяснилось

Всё то,

Что мне хотелось понимать:

Ему всегда такое счастье снилось,

Которое назвали словом МАТЬ.

В одно понятье слившиеся звуки

Вдруг проявлялись зримо перед ним:

Работой искалеченные руки,

Да клок волос седатых

Над родным

Заплаканным лицом,

Да шрам над бровью,

И обречённость, полнившая взгляд

Неугасимой, тихою любовью…

И вся она такая, как закат,

В июльском небе тающий светло:

Когда над степью ровное тепло,

Когда едва плывут дымки кизячьи,

И спят сады, и низкий месяц – ржав.

Вернуться б к ней Остапу

Из горячих

Тифозных царств, как из чужих держав,

И поскулить

тихонько

по-щенячьи,

К её коленям голову прижав.

А выпало

Несбыточной удачей

Манить себя,

Чтоб раз в неделю, плача,

Обнять в развилке полевых дорог

Травой-желтухой, мятою кошачьей,

Клоповником заросший бугорок.

…Я верю басне, вычитанной где-то,

Что узник в одиночке, под замком,

Навек лишённый солнечного света,

Дружил, как с человеком,

с пауком.

Я не гонюсь за параллелью звонкой,

Но горькой доле узника того

Остап бы мог завидовать сторонкой,

Затем что нет на свете ничего

Страшнее одиночества ребёнка.

Всегда голодный,

В сапогах дырявых,

Как в сказке —

Он искал семью вокруг

И находил в степи —

В цветах и травах —

Товарищей безмолвных и подруг.

Он уводил меня знакомить с ними;

С какою лаской он умел назвать,

Найдя в лесу, безвестной травки имя

Или в норе под листьями сырыми

Знакомую лягушку показать.

Он уверял, что «… литом, у недилю,

Ще не спивалы пивни на зори,

До мэне в гости жабы приходилы,

Спершу – чотыры жабы, потим – тры…»

И он до слёз светло любил —

и верил

В иную правду мира своего,

Где птицы, травы, ручейки и звери

Совсем как люди жили для него.

Мы уходили к озеру.

Над лугом

Дремали вербы в красных башлыках,

И первым,

Ранним журавлиным цугом

На облачных широких большаках

Звенел октябрь.

В чернеющих бурьянах

Изнанкой листьев теплилась лоза.

Остап мечтал о заповедных странах,

Уставив в небо синие глаза,

Весь лёгкий и тоскующий, как птица.

Он тихо говорил, прикрыв ресницы,

О самом о заветном, о своём, —

Вот если бы с медведем подружиться

И жить в лесу нехоженом вдвоём,

Тогда бы можно было и Остапу

Глухой зимой сосать медвежью лапу…

Зима…

Не всем напоминает детство

Весёлый и рассыпчатый снежок, —

У пёстрой ёлки праздничное действо,

Играющих товарищей кружок…

Когда из дыр вылазят пальцы ног,

Шипит мороз железом раскалённым,

И слёзы-льдинки падают со звоном,

И вместо щёк – пузырчатый ожог —

Тогда, парчовым хвастая нарядом,

Стоит зима с неслышной смертью рядом.

Два месяца. Не долго жили вместе.

И вот – не дружба, а дорого – врозь.

Уже ветра,

Декабрьской стужи вести,

Нас пробирали зорями насквозь.

И я решил уехать.

На просёлке

Крутился первый снег,

Сухой и колкий.

Остап заплакал и пошёл назад,

Гремя по звонким колчам сапогами.

Потом —

шлагбаум,

Сгнивший палисад

У старой будки,

ворон над стогами,

Острог,

снежинок бесноватый рой, —

И город детства скрылся за горой.

Навстречу шла метель,

С лошажьим храпом

Она вилась в овраге, меж камней,

И в белой мгле

Я не гадал, что мне

Ещё придётся встретиться с Остапом;

Но и без встреч,

Как стало ясно позже,

Мы б всё равно расстаться не смогли.

Он жил во мне,

Звенел в крови под кожей

Живою силой утренней земли.

И я шагал.

Дорогу заносило.

Мела метель,

И в грудь стучало зло —

И всё же погасить была не в силах

Короткой дружбы

вечное тепло.

Примечание 1

Свирепый зной из почвы выжал сок,

И прах её тысячелетья сох.

Как вечный бред в сухих твоих глазах,

Не изменяясь, светится песок.

Костёр в ночи уныл и невысок,

Пожуй-ка лучше каурмы кусок

И спать ложись – тебе пески приснятся:

Постель – песок, и на зубах – песок.

Зарёй осла простуженный басок

Обрежет сна тончайший волосок,

И снова – путь

И свист песка под ветром,

Как будто ножик точат о брусок.

Перед тобою океан песка,

Но, как струна, тропа твоя узка,

Покинь её: в глаза всё так же будет

Глядеть песок великая тоска.

Но если ты сменял на небо кров,

Чтоб разгадать пески, —

Иди, суров,

Всегда вперёд,

Как шёл хромой Вамбери,

Всё позабыв и ко всему готов.

Оставив море за своей спиной,

Пей день за днём тысячевёрстный зной,

Умри и вновь воскресни,

Ослепленный

Туркмении горячей желтизной.

Чтоб вновь идти, хрипя, и к ночи слечь,

Зарывшись в пыль проклятую до плеч,

И петь в бреду,

И в день безумья встретить

Как жизнь свою – седой Куня-Ургенч.

Вот минарет – верхушку снёс снаряд.

Разрушенных мечетей пыльный ряд,

Шакалами разрытые кладбища…

Здесь трое суток простоял отряд

Рабочих-копачей.

Они пришли

Сюда с зелёной харьковской земли,

Осатанев за сорок дней дороги

Под белым солнцем, в бешеной пыли.

Их не пугала в жизни никогда

Суровая мужицкая страда,

Но… дальний путь лежал на юго-запад,

Опять в пески!.. А здесь была вода!

И загремел отряд:

«Опять бега!..»

«Куды ж переться – к чёрту на рога…»

«Что я, ешак?»

«Ну не… довольно… хватит!»

«Идёшь-идёшь, а ужин – курага?»

«По этакой жаре погни-ка хрип…»

«К прорабу кто?»

«Архип».

«Нехай Архип».

Прораб-малярик, глохнущий от хины,

Ругался, ныл… и к вечеру охрип.

Неумолимы были копачи.

Но к полночи, минуту улучив,

Вполз паренёк в прорабову палатку:

«Ось слухай, то не йдуть бородачи,

И хай же грэць йим…

Бо з моей брыгады,

Йий богу, хлопции не такии гады…

И мы – согласны…»

В полуночный пир —

Лепёшка с чаем закрепили мир.

А утром сорок парубков чернявых

Повёл в пески вихрастый Бригадир.

И было так: рыдал ишак-старик —

Он есть хотел, он воду пить привык!

А люди сами бредили водою,

Сооружая будущий арык.

Такыр гремел,

Как исполинский тир,

Пел динамит на языке мортир,

Под диким солнцем копачи сдавали,

Но с ними был весёлый Бригадир.

Невзрачный самый,

Самый молодой,

По-птичьи лёгкий, чёрный и худой —

Он песни запевал,

Делился с каждым

Куском лепёшки, бодростью, водой…

И не был из людей никто знаком

С тем, как в ночи,

под рваным пиджаком

Зло плакал он,

облизывая губы

Шершавым и распухшим языком.

А утром

Снова вёл бригаду в бой:

«Набег песков и времени разбой —

Ещё не смерть,

Сухой такыр проснётся

И зацветёт, как некогда Узбой», —

Так говорил прораб.

И Бригадир

Рассказывал, как зацветёт такыр,

Усталым копачам.

И всем ночами

Мерещился садов прекрасный мир.

И стало так:

Зелёные рога

Под небо вскинул тополь-туранга,

Серебряной джидой,

Густым илаком

Зарощены арыков берега.

И я ходил по этим берегам;

Я слышал птиц разноголосый гам.

Песчаная акация роняла

Тончайший шёлк цветов своих к ногам.

И над водой, где тихо цвёл урюк,

Я видел акведука полукруг,

Украшенный портретом Бригадира…

И это был Остап Богатырюк.

Примечание 2

Пришёл товарищ.

Вместе с ним когда-то,

Вполне солидны, хоть не бородаты,

Мы нараспев,

Стараясь не реветь,

Вызубривали суффиксы и даты

В весёлом общежитии «Медведь».

«Однако ж, замуж, невтерпёж,

Уж – пишется без мягких зна-а-аков», —

Один фальцетом начинал скулёж.

«Но каждый “замуж” одинаков, —

Вступала втора, – ты меня поймё-о-ошь».

И дальше исполнялись две эклоги

О жизни и страдательном залоге.

Так – до рассвета.

Спать – ложились поздно.

Глядишь, бывало, —

Снегу намело.

А дворник спит – ему в снегу тепло,

Из-под сугроба храп несётся грозно,

Да борода торчит, как помело.

А ночь тиха…

А небо звёздно-звёздно…

И пахнет хлебом тёплым и рогожей

Из булочной.

Как золотой сижок —

Во тьме плывёт фонарь.

Спешит прохожий,

Под валенком скрипит тугой снежок,

Как будто говорит: «Экз-за…

Экз-з-замен», —

Нас

в мир зачётов

снова водворя.

Тетрадь.

Ещё тетрадь…

И вот – заря,

И в окна смотрит синими глазами

Морозный крепкий воздух января.

Студенчество!

Оно пчелиным роем

Гудело в коридорах с сентября,

Вкушая винегрет,

Архивы роя,

Боясь зачётов, споря и горя,

Чтоб хлынули во все концы,

Не зря

Свой старый институт благодаря,

Выпускники весеннею порою,

Как брызги льда,

Стремниной водороя

Из озера летящие в моря.

Товарища,

С благословенья Тана,

Путёвка занесла на Колыму,

За двадцать дней пути от Магадана,

И на три года вверила ему

Едва ль не сто тунгусских ребятишек,

Бревенчатую школу в два окна

Да полдесятка букварей и книжек.

И зимы полетели как одна —

Огромная —

Других полярных лише,

Косматая, буранная зима;

Я знаю это из его письма.

И вот – он сам.

Негаданная встреча!

Вино.

Воспоминанья.

Разговор.

Малиновые отсветы от печи

Ложатся на пол,

Как цветной ковёр;

И всё – как прежде:

Не окно, а льдина,

Оно морозной шерстью обросло…

Я замечаю: «Ну и холодина!»

Он говорит: «Наоборот, тепло!

Я даже нос не оттирал ни разу…

Такое ли на Колыме у нас!..»

Стой, время!

Встреча подошла к рассказу,

Зима и полночь слушают рассказ.

…Как мне сказать,

Что это так непросто —

Вступать со смертью в кровное родство,

Когда кругом,

до звёзд,

в полгода ростом,

Лежит полярной ночи торжество;

Когда названья дней,

часов

и чисел

Исчезли

И молчанья тихий ад

Все шумы ледяной земли превысил,

И только сердце

Гулко,

Как набат,

Колотится в груди,

И стынут вёрсты

Слепого снега.

И со всех сторон

Лиловый мрак

В свинцовый воздух ввёрстан.

И кажется, что бесконечен он…

Чем сможешь ты, учёный,

За три года

Успевший стать лингвистом неплохим,

Чем сможешь ты

Помочь в беде другим,

Когда оленям суток восемь хода

До фельдшера

(Во сне ты бредишь им)

И чёрной оспы страшная работа

Идёт огнём по стойбищам глухим?

Полмесяца…

Попробуйте, измерьте

Ползущую сквозь смерть седую ночь…

Но я привык.

Я не боялся смерти.

Я делал всё, чтобы больным помочь.

Я их кормил с ножа сухою рыбой,

Денатуратом вытирал лицо,

Чай кипятил…

Но от заразы гиблой

Всё больше становилось мертвецов,

И я сжигал их —

чёрных,

в гнойных язвах,

Чтобы собаки тощие

В снегу

Не отыскали трупов…

Э, да разве

Я эту муку описать смогу!..

Потом приехал фельдшер.

Но мытарства

Не кончились:

Он захватить успел

Лишь сыворотку.

Нужные лекарства

Нам выслал город…

Я тогда не смел

Спросить его, когда же привезут их, —

Я только знал,

Что от скрещенья рек

К нам пробиваются в сугробах лютых

С проводниками – восемь человек.

А тут пошёл снежок,

Сначала редкий,

От заигравших сполохов багрян,

Потом закрыло небо белой сеткой

И смеркло всё.

И загремел буран.

И пьяный снег

С такою силой мчало,

Что школу в крестовинах раскачало

И похилился сруб одним ребром.

На третьи сутки ветер стал потише.

Мы выбрались наружу через крышу,

Собаки заливались за бугром;

Их хриплый лай звучал всё ближе,

ближе…

Потом мы увидали:

Человек

Вёз за собой остатки нарт оленьих.

Он полз вперёд, качаясь, на коленях,

По плечи руки зарывая в снег.

Он встать хотел навстречу нам —

И снова

Упал, хрипя и кашляя…

Его

Трясло, как паралитика, всего,

И он не мог произнести ни слова…

И лишь когда на шкуры, возле печки,

Его мы положили,

Он с трудом

Расклеил губы:

«Вот… привёз… аптечки…

Там ветром… лёд взломало…

подо льдом

Погибли все…»

И снова, как вначале,

Прошёл озноб, корёжа пальцы рук,

И он уснул.

И мы потом узнали,

Что это был Остап Богатырюк.

<Март – май 1939,

Москва – Ленинград>

«Во имя жизни» (1943)

Наследники

Семь столетий не зная покоя,

Закипая кровавой волной,

Снова

Озеро бьётся Чудское

Под бронёю своей ледяной,

Словно ярость,

Закрытая в скры́не,

Что не может неволи сносить…

Всемогущее время доныне

Не смогло этот гнев погасить!

И не властно оно над тобою,

Ты паришь

У надзвёздных вершин,

Слава смертного русского боя,

Слава русских железных дружин!

Издалёка мы пра́отцев слышим:

То не льдины звенят, а мечи,

То на льду окровавленном, рыжем,

Принимают удар псковичи.

Ради родины,

Вольности ради,

Вскинув знамя крылатое ввысь,

Новгородские рати

У Вороньего Камня сошлись.

Крестоносная сволочь – ливонцы,

Вас стальные щиты не спасут,

Псам не видеть

Ни неба, ни солнца,

Не творить над селянами суд!

Жидковаты

Немецкие латы,

Под забралом

Расплющится лоб,

Если в русских руках узловатых

Развернулся дубовый ослоп!

Под ногами лежат полушубки,

Чтобы по́ льду

Лаптям не скользить,

Если дело доходит до рубки,

To в рубахах —

Сподручней разить!

И свистят топоры боевые,

Латы немцев

Трещат, как кора,

Их пластают удары кривые,

Прорубая с плеча до бедра.

По телам крестоносцев и чуди,

Выдыхая короткое «Хга!», —

Князя Невского конные люди

Настигают железом врага.

Тяжелы кистени новгородцев,

Точен стрел оперённых полёт,

Под «свиньёй» бронированной гнётся,

И звенит,

И ломается лёд.

Тонут рыцари вместе с конями

В прорву озера,

К чёрту, на дно!..

Даже русскому солнцу огнями

Просиять в этой тьме не дано!

На семь вёрст

Разметалися по́ льду

Иноземных пришельцев тела.

Имена их забыли геро́льды,

И земля прокляла их дела.

Только те,

Что победы искали

В треске копий,

мечей

и подков,

Гордой славой своей

Просверкали,

Словно молния,

На́ семь веков.

И под Псковом, и на Украине

В восемнадцатом славном году

Било мужества ваше,

Как ныне

Бьёт немецкую волчью орду!

Пусть всему на земле

Свои сроки.

Но и в дни семисотой весны,

Как наследие предков далёких,

Нам доро́ги победы ясны.

В Севастополе

И в Ленинграде,

На Тверских

И Смоленских полях

Те же грозные русские рати

Поднялись в беспощадных боях.

Сколько чёрного сброда

Легло там, —

Нам не время итог подводить;

Мы немецкими псами болота

До сих пор не устали гатить!

На далёкие ды́мы,

На запах

Горькой гари погубленных хат,

Как бессмертье

На Запад,

на Запад

Наши алые стяги летят.

В гулком пламени смертного боя

Сочлененьями танков хрустя,

Шаг за шагом,

Верста за верстою

Мы идём по немецким костям.

И могучая,

Древняя сила

Бьётся с нами

Бок о бок в ряду,

И разит этих псов,

Как разила

На Чудском окровавленном льду!

<Апрель 1942>

Смелее, товарищ!

Дай руку, товарищ! Сегодня великая дата.

От Чёрного моря до грозных твердынь Ленинграда —

Всё дальше на запад, всё гулче гремит канонада,

Всё ближе к захватчикам страшная наша расплата.

Отметим, товарищ, атаками день годовщины,

Телами бандитов устелим леса и лощины!

Пусть немки не молятся: к ним не вернутся мужчины, —

Их горе сгорбатит, и слёзы им выжгут морщины!

Товарищ! Пусть будут сердца наши к жалости тупы.

Запомни по сёлам печей обнажённые трубы,

С друзьями твоими спалённые немцами срубы,

На Псковском шоссе обгорелые детские трупы.

Запомни, товарищ, – ты плакать над ними не в силах, —

Растерзанных женщин, старух измождённых и хилых,

Задушенных в петлях на ржавых балконных перилах,

Живьём похороненных в мёрзлых суровых могилах…

Так пусть же везде будет враг наш настигнут и найден,

Пусть гнев наш карающий будет, как штык, беспощаден,

Бесславна кончина отмеченных свастикой гадин,

И хрип их предсмертный для нашего сердца отраден!

Высокое солнце над нашими всходит штыками,

Вперёд, не сгибаясь, вперёд – и победа за нами.

Страна в наступлении. Сталин идёт пред полками,

И нас осеняет великого Ленина знамя!

23 февраля 1942

Целься, товарищ, верней!

Товарищ! Мы здесь залегли с тобой,

Возле родимых хат.

Кавалерийской пропел трубой

В дымных лугах закат;

Танк, остывая, пробормотал

Слева от нас, в саду,

Первую повторил звезду

Гаубичный металл.

Кавалеристы, сапёры, мы —

Здесь, как одна семья.

К нам прилетает из тихой тьмы

Тёплый дымок жилья.

Пахнет полынью и коноплёй,

Горькой речной лозой,

Матерью, детством, родной землёй,

Дымчатою росой…

В узкой, в глубокой щели, замлев,

Здесь мы лежим с тобой.

Нам принимать на своей земле

Через минуту бой.

Что нам

Припомнится в грозный миг,

Верою укрепив? —

Тихие сполохи зорь степных,

Шелест пшеничных нив…

Всё, что вело и растило нас,

Всё, чем душа полна,

Ласковый свет материнских глаз —

Старенькая она.

Выцвели губы её давно,

Жизнь поросла быльём…

Сколько ей было любви дано —

Знаем лишь мы вдвоём!

Капля за каплею в нас влились

Сила её и стать.

…Разве не ей мы с тобой клялись

Жизнь за неё отдать?

Это она

И до сей поры

В поле с серпом своим….

Собран

Пальчиками детворы

Хлеб, что мы здесь едим…

За веру,

За эту вот горсть махры

Чем мы заплатим им?

Все они – здесь,

За спиной у нас,

Выстукивают их сердца

Благословенье,

любовь,

приказ —

Выстоять до конца!

Больше ведь нет у них никого,

Некуда деться им,

Если уйдём мы с поста своего,

Если не устоим.

Немцы

Полям не дадут расти,

Срубят отцовский сад,

Будет по детским телам вести

Каждый наш шаг назад.

Враг перед нами.

За нами – мать

Наше хранит жильё…

Больше нам некуда отступать,

Не растоптав её.

Враг перед нами…

Я буду жить!

Смерть обманув сто раз,

Чтоб пред собой его положить,

Чтобы под каской его прошить

Пулей литой меж глаз!

…Вот и ударили прожектора.

Целься, товарищ, верней. Пора!

Июль 1942, М. Вишера

Вперёд, в атаку!

Мимо перелесков

Пролетают кони,

Припадают всадники

К гривам скакунов,

Рукояти шашек

Впаяны в ладони,

Полыхают в небе

Лезвия клинков.

Ну и повстречались

На равнине чистой,

На снегу потоптанном

Задымилась кровь, —

От летучей смерти

Не уйти фашистам,

Над землёю солнца

Не увидеть вновь.

Грозовые дали

Застонали тяжко,

Из врагов не скроется

В поле ни один, —

Где не стопчут кони,

Там достанет шашка,

Нарезною пулей

Срежет карабин!

Гнётся сила вражья

Перед нашей силой,

Устилают недруги

Трупами поля, —

Стань же для бандитов

Чёрною могилой,

Вольная, святая,

Русская земля!

Октябрь 1941, Москва

Ополченцы

Чётким шагам отряда

Звёнок ответ торцов:

К подступам Ленинграда

Нарвская шлёт бойцов.

Кто там в рядах? – Спецовка,

Кепка да пиджачок, —

Но на ходу винтовка

Словно вросла в плечо;

Словно никто доселе

С грозных Октябрьских дней

Даже в своей постели

Не расставался с ней!

Сивая встала старость

С юностью – без усов,

Их побратала ярость

Против фашистских псов.

Плеч своих не сутуля,

С Армией Красной в ряд

Вместе пойдёт под пули

Штатских бойцов отряд.

С львиной отвагой в сердце —

Сто́ит любой троих,

Гадам не отвертеться,

Не убежать от них.

Весь Ленинград за ними,

Ротам потерян счёт, —

Улицами прямыми

Словно река течёт.

Нарвцев прошли колонны —

Снова штыки видны:

Двинулись батальоны

Выборгской стороны.

Сентябрь 1941

Гордый город

Ты в сугробы зарылся глубоко,

Обжигаемый ветром морей,

Город

Ленина,

Пушкина,

Блока,

Город юности вольной моей!

Под ногами твоих караулов

Колыхается поле, как плот;

Ходит смерть несмолкающим гулом

В промерзающих прорвах болот.

То ли лава под снегом клокочет,

То ли главный калибр перед сном

Приполярные страшные ночи

Полоскает в огне навесном?

Но от бронзовых сфинксов крылатых,

На цепях, поднимающих мост,

Ярость Балтики в чёрных бушлатах

Тяжкой тучей уходит на ост.

А навстречу полки с Арсенала,

Всхрапы загнанных броневиков…

На чугунных решётках канала

Звёздный отблеск снегов и штыков,

Вновь оплечь пулемётные ленты,

Но обычен рабочий рассвет:

После боя ночного студенты

Наполняют университет.

Им, калённым в огне наступлений,

Смерть встречавшим атаками в лоб,

Трижды ясным становится Ленин

Под разрывы тротиловых бомб.

А за окнами роют окопы,

Меж домов громоздят блиндажи,

Поворотные стрелы на стропах

Мачтовик выгружают с баржи.

Бьют зенитки. Неспешно за хлебом

Меж воронок хозяйка идёт.

На камнях, под расстрелянным небом,

Кукле девочка песню поёт.

Из стальных вырываясь арканов,

Подминая германскую рать, —

Гордый город людей-великанов

Продолжает спокойно дышать.

И живою душой Ленинграда

Невредимо пребудут в веках —

Вспышки молний, штыки, баррикады,

Снег… и – девочка с куклой в руках.

Ноябрь 1941

Ленинград в январе 1942 года

В бурке снегов,

В ледяной пыли,

В смертном дыму, в крови

Встал ты

На гордом краю земли, —

Город моей любви!

Враг хочет выместь стальной метлой

С улиц твоих народ;

Горло твоё захлестнуть петлёй,

Злобный огнём ревёт.

Мороз ползёт

Из печных изразцов,

Ослепли глаза дворцов;

Голод шатает твоих бойцов,

Мрак над тобой – свинцов.

Но ещё зорче от темноты

Стали твои посты,

Но ещё шире открыли рты

Злые твои форты, —

Выше

Вечерней косой звезды,

Грозный, поднялся ты!

Полмиллиона заморских войск,

Скрытых во мгле ночной,

Вытлело,

Словно фитиль свечной,

Стаяло, словно воск!

Прусского мяса – невпроворот

В прорвах твоих болот,

Тысячи чёрных тевтонских рот

Вмёрзли в кровавый лёд.

Есть ли враги,

Что тебе равны?

Кто они? Назови,

Вера и Правда моей страны,

Город моей любви!

Сила? – Ты силе любой гроза!

Смерть? – Ты сроднился с ней —

Ты ей плюйся

Свинцом в глаза

Двести ночей и дней!

Трудно тебе? —

Припади к земле,

Вслушайся в гул её:

Это —

Шипенье огня в золе,

Острое, как копьё;

Это в ночи,

С твоим сердцем в лад,

Сквозь орудийный чад,

Перекрывая кольцо блокад,

Наши сердца стучат;

Это галанинцы средь лесов

Молча идут в штыки;

Это пластают фашистских псов

Гусевские клинки;

Это разведчики на тропе

Стынут в пурге слепой;

Это Буланов в худой избе

Слушает ветер в печной трубе,

Новый замыслив бой, —

Чтобы пробиться

К тебе,

К тебе,

К светлой твоей,

К грозовой судьбе,

Чтобы сойтись с тобой!

Мы для того и клялись в бою,

Мы для того и сошлись в бою

С немцами сталь скрестить, —

Чтобы за каждую рану твою,

Каждую мёрзлую раму твою,

Всюду —

В своём и чужом краю —

Мстить без пощады, мстить!

Стой, богатырь, —

На своей земле,

Немцев

Стальной пятернёй дави,

Руки устали – зубами рви:

Близок

Рассветный час,

Слышишь ли,

Город моей любви, —

Солнце взойдёт – для нас!

15 февраля 1942 – апрель 1942, Дубовик

Мы идём, Ленинград!

Ленинград,

Далеко от тебя мой аул,

Горы Крыма

Несут близ него караул,

Но сквозь вёрсты,

Сквозь моря размеренный гул,

Словно сказка,

Ты в душу мою заглянул.

И с тех пор я не знаю,

Что значит покой, —

Всё ты кличешь меня

За далёкой рекой,

Направляешь мой выстрел

Отцовской рукой,

Отзываешься мне

Пулемётной строкой!

Я к тебе прорываюсь

Сквозь огненный ад,

По сугробам,

По трупам немецких солдат, —

Ты повсюду со мной,

Как мечта, Ленинград,

Моего Севастополя

Северный брат!

Не твоя ли над Волховом

Светит луна? —

Ты со мною, ты здесь,

Мне отсюда слышна, —

В гордый берег

Балтийская бьётся волна,

Как моя,

Как татарская кровь, солона.

Ленинград! За тебя,

За твою красоту,

За просторы Ловати,

За тихую Мсту,

Задыхаясь,

Глотая свинец на лету,

Утверждая штыками

Свою правоту, —

Мы проходим, как буря,

По плечи в снегу,

Волчье злобное горло

Ломая врагу.

Мы дойдём до тебя

Сквозь огонь и пургу,

Мы тебя сбережём…

Я тебя сберегу!

Январь 1942

Во имя жизни

Памяти капитана Андреева, дважды орденоносца, командира гвардейской эскадрильи истребителей

Если ты остался сиротою —

Улица родимого села

Встанет пред тобой,

Горой крутою,

Хоть бы самой ровною была.

Мимо палисадников точёных

Тихо пробирайся стороной,

Сˆеченый кнутами батрачонок,

Никому на свете не родной.

Тяжела чужая милостыня,

Корка хлеба чёрствая – горька;

Под окном протянутая,

Стынет

Худенькая детская рука.

Сгинет детство,

Ласточкой-касаткой

Промелькнув у низкого окна…

Что ж, расти, Василий,

Плачь украдкой,

На́ поле работай дотемна.

Всё пойми,

Покорствуя и споря,

Выживи, изведавши всего,

Чтобы

Человеческое горе

Стало горем сердца твоего.

Чтоб в тебе

Отныне и до века

Только ярость билась,

Как гроза, —

Ко всему,

Что душит человека,

Гасит злобой детские глаза.

Так выходят люди доброй воли

В кипень штормов,

В сумрак боевой,

Чтоб за мир

Забитый,

Полный боли,

Постоять своею головой.

Взвейся в небо,

Капитан Андреев, —

Снова злобный «Юнкерс» пред тобой,

Встреть его

Над нашей батареей,

Над степною речкой голубой.

…И – полгода боя,

Разве мало,

Чтобы, корчась в огненной золе,

Пять машин фашистских допылало

Дымными кострами на земле?

И полгода боя,

Разве много, —

Чтоб прошла тропою «ястребков»

И оборвалась твоя дорога

На краю высоких облаков?..

Много ль их, стервятников? —

Ну, трое…

Выйди в лоб,

Разбей их карусель,

Пролетая в пулемётном рое

Молнией, невиданной досель.

Смерть опередив на пол-аршина,

Сколько раз из стаи воронья

Вырывалась грозная машина,

Вёрткая, летучая твоя…

Вот уже,

Сойдясь на встречном курсе,

Очередью длинною прошит,

Трижды

Над землёй перевернулся

Пламенем покрытый мессершмитт.

Пусть и твой мотор

Дымится тоже, —

Новый коршун принимает бой.

Бог ему немецкий не поможет,

Если повстречался он с тобой!

Жжёт лицо.

Глаза твои слезятся,

Но не зря гвардейцы поклялись

До последней,

Смертной пули драться,

Как ещё на свете не дрались!

Длинный хвост немецкого бандита

Промелькнул в прицеле, наконец…

Острокрылой иволгой сердитой

Свистнул настигающий свинец.

И по елеям,

По зубчатой кромке

Леса, равнодушного к врагу,

Брызнули горячие обломки,

Отразившись свастикой в снегу.

Что же не смеёшься ты,

Летучий,

Смерть перехитривший капитан?

Третий мессершмитт уходит в тучи…

А тебе – удел посмертный дан:

В стае храбрых,

В клёкоте орлином,

В славе эскадрильи боевой

Прошуметь над Грацем,

Над Берлином

Грозным гневом,

Памятью живой.

…Снег идёт.

И мы тебя хороним

В тихом городке прифронтовом.

Мы на гроб комки земли уроним,

Загрустим в молчаньи снеговом.

Как живое продолженье боя,

Примет ордена твои Москва,

И отчизна скажет над тобою

Скорбные и гордые слова.

Высоко над тучами отреяв,

Как звезда падучая во мгле,

Спи спокойно, капитан Андреев,

Ты в родной покоишься земле.

И проплыв в почётном карауле,

С разворота курсом боевым

Два звена прошли в тяжёлом гуле

Над могильным холмиком твоим.

То твои суровые орлята,

Встречный ветер крыльями рубя,

В бой уходят с ворогом заклятым —

За Неву,

За небо Ленинграда,

За родную землю.

За тебя!

Февраль 1942

Май 1942 года

Умыта зарёй мостовая

И ветром просушена дольним,

У набережной Рошаля

Сиренева сталь крейсеров,

И снова шелка Первомая

Над грозной Невою, над Смольным,

И снежной черёмухи шали —

В сквозной синеве Островов.

Прибой ударяет усатый

В подножие мраморных лестниц,

И пушки, кряхтя от надсады,

Везёт батальон тягачей…

И так наступает десятый,

Огнем завоёванный месяц

Жестокой фашистской осады,

И воли, и белых ночей.

Свобода!..

Могучие люди

Шли на́ смерть, тебя сберегая,

Пожаров косматые гривы

Смыкались над ними, хрипя,

Но смерч дальнобойных орудий,

Но голода пˆетля тугая,

Но бомб электронных разрывы

Убить не сумели тебя!

Ты пела мембранами раций

О ходе дневных операций,

И в час, когда шифры ложатся

На стол в звездоносном Кремле,

Знал Сталин: в бою ленинградцы,

Что бьются, как львы, ленинградцы,

Не гнут головы ленинградцы

На дымной от взрывов земле.

И транспортные самолёты

Врезались в метельное небо,

И в стужу, любовью согреты,

По топям лесов волховски́х

Вели партизаны подводы

Ржаного, мужицкого хлеба,

Вплетаясь легендой в легенды

Защитников стен городских…

Ведь будет же время такое,

Когда отгремит канонада,

В шиповнике на Петроградской

Опять запоют соловьи,

И свет заревого покоя

Прольётся от Летнего сада

До гулкого ринга Сенатской

Мерцанием винной струи.

Тогда, по-особому счастлив,

Пускай наш наследник припомнит

Сегодняшний день Первомая,

И ярость продольных атак,

И бомбы, которые гасли

Средь детских разрушенных комнат,

И флаг, что шумел, овевая

Разбитый снарядом чердак.

Под этой вечерней звездою,

Под небом, таким же безмерным,

Где нашему детству смеяться

И нашим знамёнам гореть,

Отвагой своей молодою

И сердцем, бесстрашным и верным,

Встречали отцы-ленинградцы

Над жизнью не властную смерть!

Трое

Когда бойцы

Прорвались к сердцу боя,

Где, шевелясь

И плача,

Как живой,

Снег превратился

В месиво рябое,

Размолотый

Волною огневой, —

Из скрытого

В седом сугробе дзота,

В затылок им,

Исподтишка,

В упор

Хлестнули

Три

Немецких пулемёта,

Тупые рыла

Высунув из нор…

Какой-то миг —

И взвод поляжет строем,

Как березняк,

Погубленный в грозу.

Какой-то миг!

Но – яростные – трое

Уже рванулись

К пасти амбразур!

Замолкни, смерть!

В глаза твои пустые,

Где навсегда

Остановилась тьма,

Глядят большевики,

Как жизнь – простые,

Бессмертные,

Как Партия сама!

Здесь, заслонив

Друзей

Живою стенкой,

Руками

Обхватив концы стволов,

Легли

Красилов

и Герасименко,

Упал – на третий —

грудью Черемнов.

Они закрыли их.

Они телами

Прижались к ним,

Прицел перекосив,

В стволах

Свинец расплавленный

И пламя

Своей горячей кровью

Погасив.

О Родина!

Они тобою жили,

Тебе клялись

Сквозь тьму,

Сквозь немоту;

Обрывками костей и сухожилий

Перенимая гибель на лету, —

Они тебе

И мёртвые служили,

И, отслужив, —

Остались на посту!

Не просто

Гнев иль мужество

Велели

Им головой

Ответить за живых, —

Нет,

Ясное сознанье высшей цели

На эту смерть

Благословило их.

И называя

Лучших поимённо,

И в горести,

И в гордости своей,

Земля Родная,

Преклони знамёна

Перед бессмертной

Славой сыновей!

Февраль 1942

Огневой взвод

Дрожа от яростного гнева,

Вгрызалась сталь в лесной подзол.

И фиолетов от нагрева

Стал каждый орудийный ствол.

А немец лез, контратакуя,

Дымился снег, от крови рыж.

«Как раз на нашу огневую», —

Подумал лейтенант Гавриш.

И вот уже фашисты рядом,

Уже слышна чужая речь,

И он кричит: «Огонь по гадам,

Шрапнелью, трубку на картечь!» —

И в цепи немцев, в середину

Литая сталь хлестнула зло,

И вражеских штыков щетину

С поляны сбрила наголо!

И снова залп! И негде скрыться

Врагу от смертного огня, —

И не случилось роте фрицев

Дожить до завтрашнего дня.

А взвода огневого люди —

Дерутся, чем их удивишь?

За них – огонь из двух орудий,

И с ними – лейтенант Гавриш.

В атаках – впереди пехоты

Колёса пушек их гремят,

Они врага глухие дзоты

Прямой наводкою громят!

Апрель 1942

Конники идут на запад

Стучал огонь

В завязанные двери

И в белых углях

Плавилось стекло,

Когда,

Припавши к гривам на карьере,

Ворвались наши конники в село.

И за древком

Ещё струилось знамя,

Как неостывшей крови ручейки,

И во дворах,

Взлетая над плетнями,

В намёте злом

Пластались дончаки…

А здесь уже, на улице отбитой,

Ломали двери и через пролом

Бойцы бросались в дом,

И дым сердитый

Вставал над ними

Красным копылом.

И древних стариков

В одном исподнем,

А то и вовсе голых,

Без рубах,

Оттуда,

Из горящей преисподней,

Они несли

Сквозь пламя на руках.

Убийцам, видно,

Времени для пытки

Под натиском

Не удалось сберечь, —

И всех живых,

Обобранных до нитки,

Они, спеша,

Решили просто сжечь!

Вот так, по-скотски,

Тупо, деловито,

К столбу

Дверное притянув кольцо,

Сухой берёсты

Аккуратный свиток

Концом горящим

Сунув под крыльцо,

Они лежали,

Хоронясь от пули,

В окопе,

За бревенчатой стеной,

И, жабьи губы вытянувши, дули

На этот белый жар берестяной…

И что им наши матери и жёны,

Трудом столетним

Согнутый старик?..

…Трёхлетний карапуз

К избе зажжённой

Бежал,

Услышав материнский крик, —

И вот он – тёплый,

Голубино-белый,

Прикрыв глаза

Ручонкой неживой,

Лежит,

Прижавшись к ели обгорелой,

Раскроенной об угол головой…

Спешили санитары

К погорельцам.

Казак, с размаху осадив коня,

Пал на колени

Перед детским тельцем

И вдруг – завыл…

И полосой огня

Блеснул клинок,

Чертя горячий воздух,

И выкрики

Стальной затмили свист:

– Бить, братцы, гадов!..

Что же мы – на роздых?..

В бой!.. —

Хрипел кавалерист…

И конников

Как будто ветром сдуло,

И звон подков,

Взметнувшись у двора,

Стих там, вдали,

Где средь глухого гула

Неслось донцов железное «ура!».

Май 1942

На батарее

Посвящаю майору Реутову

Тишину лесную, ломкую

Усыпил полдневный зной,

Только песенку негромкую

Водит первый номерной:

– Где Урал зубцами мшистыми

Облака седые рвёт,

На смертельный бой с фашистами

Собирал тебя народ.

Золотые руки плавили

Сталь широкого ствола,

Кузнецы ковали-маяли,

Чтобы крепкою была…

Золотые руки русские

Каждый винтик берегли,

Чтоб снаряд нарезы узкие

В цель без промаха несли.

<2 июля 1942, Б. Вяжищи>

Стальной коридор

Когда подполковник Клименко в лесу

Речь свою досказал, —

Клятву танкистов,

Как гром в грозу,

Принял и перевернул на весу

Светлой поляны зал.

И сразу, в моторах, огнём промыт,

Воздух заголосил,

И тронули с места стальные холмы

Пять тысяч лошажьих сил.

Они повернули башни лицом

Туда, где, припав за вал,

Немец окопов тройным кольцом

Горло дороги сжал.

Болото плевало гнилой слюной,

Гнулся трясучий дол,

Танки спешили, – и головной

Сам Шаповалов вёл.

Он развернул их по фронту все —

Восемь своих машин.

В узкой, в огненной полосе,

Против визжащих мин,

Шла и не гнулась, врагов круша,

Русских машин броня,

В дзотах и взорванных блиндажах

Недругов хороня…

А за тяжёлыми по краям

Вытянулись, ровны,

Лёгкие танки – меж волчьих ям —

В две броневых стены.

На север вели и на юг они,

Каждая, свой напор,

От армии к армии прострунив

Танковый коридор.

И трое суток огонь и сталь

Спорили – кто как мог,

И лес полёг, будто он устал,

И небосвод – оглох!

И только танкистов могучий род

Крепче, чем сталь в бою:

Буров машину назад ведёт,

Другие – за ним, в строю.

И припустив на удар штыки,

За крепкой стеною их,

Снова к тебе возвращались полки,

Страна, сыновей твоих.

Их через смерть провела за собой

Танковая стена,

Ещё не один за Отчизну бой

Примут они, страна.

И, трижды прославлена славой их,

Родина, не забудь

Этот трёхдневный машин боевых

Грозный и светлый путь!

Июнь 1942, Лесной Бор

Партизанская

Высоки моста пролёты,

Тонут фермы в облаках;

Шесть немецких пулемётов

На шести его быках.

Даже ласточек залётных

Не увидишь на мосту;

Шесть расчётов пулемётных

Днём и ночью на посту.

И от страха злее чёрта,

Не надеясь на солдат,

От расчёта до расчёта

Ходит обер-лейтенант.

А на небе гаснут звёзды,

Над болотами туман;

По траве высокой к мо́сту

Подползает партизан.

Смотрят немцы – всё в порядке,

Нет опасности нигде;

Тихо с ящиком взрывчатки

Партизан сидит в воде.

Словно ж кончик папиросы,

Шнур дымится у быка,

А река уже уносит

Партизана-смельчака.

Он глядит из трав болотных,

Как летят в дыму густом

Шесть расчётов пулемётных

Вслед за взорванным мостом!

Не видать им Ленинграда,

Не топтать лесных полян…

Возвращается к отряду

Ленинградский партизан.

Июнь 1942

Наша ПРАВДА

Тридцатилетию газеты «Правда»

Знакомой газеты страницы,

Они, прошумев по стране,

Как тёплые, белые птицы,

Спускаются в руки ко мне.

Пусть небо средь грохота злого

Разбито волною взрывной,

Но слово,

Партийное слово,

Как верная дружба, со мной!

И всё, что в суровые сроки

Влекло и вело, как призыв,

Назвали газетные строки,

Мечты мои вслух повторив.

Они мне родного роднее,

Как будто приказано им

Наполниться жизнью моею,

Любовью и гневом моим.

И смысл обретают отточья,

И мгла переходит в зарю,

Когда я со Сталиным ночью

Один на один говорю.

И словно сияющим светом

Омоет всю душу мою, —

И гибель во имя победы

Прекрасна, как песня, в бою.

Я вижу, минуя преграды,

Звездой путеводной вдали

Идёт Большевистская Правда —

Крылатая Совесть Земли.

И чем её враг остановит?

Не страшен ей смертный свинец,

Последнею каплею крови

Она – в миллионах сердец.

Из мрака подполья, из ссылок,

Из каторжной горькой тоски

Под солнце она выносила

Грядущей свободы ростки.

И знал приискатель на Лене,

И слышал якут в Бухтарме,

Что пишет,

Как думает Ленин

О воле народной в тюрьме.

Бессмертье, гремевшее в «Правде»

С широких, упрямых полос,

Октябрьской грозой в Петрограде

Сказалось и отозвалось!

И ныне оно, торжествуя

Над гибелью вражеских рот,

В апрельскую ночь штурмовую

С бойцами бок о бок идёт.

Чтоб снова, и снова, и снова,

Грозней, чем разящий металл,

Огонь большевистского слова

Над дымной землёй пролетал!

<4 мая 1942, Котово>

«Люди боя» (1944)

Снайпер

Уже червонеют листья,

Уже засыпают осы,

Осенних садов кочевье —

В бухарском цветном шитье,

Вина голубые кисти

К земле пригибают лозы,

Гранатовые деревья

Стоят в золотом литье.

О, медленный день Чимкента,

Далёкая Согдиана,

Вы – песенка колыбели,

Невнятная, словно сон…

А здесь угасает лето

В косых парусах тумана,

Оградой из чёрных елей

Плёс озера обнесён.

На той стороне – германцы,

Дымки земляных лежанок,

У проволок-паутинок

Ни тени не промелькнёт…

Не смеет с земли подняться

Чимкентец Аман Ижанов:

Двух снайперов поединок

Смертельной секунды ждёт.

В какой хитроумной щели

Немецкий стрелок укрылся?

Спокойный лесок в прицеле,

Прибрежные валуны…

Ижанов скользит по елям,

Косыми глазами рыси,

Пытает кусты и мели

В крутых гребешках волны.

По нашим уже неделю

Стреляет немецкий снайпер,

В траншеи пройдёшь с опаской

Лишь с вечера до утра,

А на день огнём смертельным

Фашист все подходы запер,

Над бруствером высунь каску,

Секунда – и в ней дыра.

И знает Аман Ижанов —

На первый выстрел надежда:

Свинец между глаз у фрица —

Спасенье, а промах – смерть.

Недвижнее истукана

Лежит он. В грязи одежда.

Натруженный глаз слезится,

И больно в прицел смотреть.

Но Родина – за плечами,

Памирских нагорий реки,

Смоленщины древней сёла,

Спалённый Мурманск – в золе, —

И он – вернётся под знамя

Иль опочи́т навеки

На каменной, невесёлой

И трижды родной земле.

И вот, тишине доверясь,

Фриц выглянул над травою

И встретил глазами вспышку —

Далёко, за полверсты,

И ткнулся в лиловый вереск

Пробитою головою,

И, как гробовая крышка,

Сомкнулись над ним кусты.

Опять на цветах у дзота

Мохнатых шмелей жужжанье,

Опять над передним краем

Карельский закат горит;

Шагает в родную роту

Чимкентец Аман Ижанов,

И солнцем, и птичьим граем

Весь мир для него открыт.

…С той осени миновало

Жестоких боёв немало —

Холодный прищур ресницы,

Оптическое стекло.

И семьдесят восемь молний

Коротких отполыхало,

И семьдесят восемь немцев

От снайперских пуль легло.

Старший лейтенант Мальцев

Отгорят в снегах зарницы,

Отгремят бои.

В тихий берег будут биться

Волны в забытьи.

Заровняет, скроет лето

Вражеский редут;

Сквозь германские скелеты

Травы прорастут.

Только там им не подняться

Много лет подряд,

Где прошёл с бойцами Мальцев —

Старший лейтенант.

Там стальной метелью, братцы,

День и ночь мело,

Там металла на два пальца

В землю залегло.

Но не спас огонь германцев:

Сквозь ревущий ад

В тыл врагу прорвался Мальцев —

Старший лейтенант.

Он поставил пулемёты

В низкие кусты,

Он закрыл пути отхода

Фрицам с высоты.

И когда ударил с фронта

Полк на тот бугор, —

Покатились фрицы к чёрту

Под огонь в упор.

Падай, немец, в снег примятый,

Тут тебе капут! —

Чисто режут автоматы,

Пулемёты – шьют!

Сколько было – сотня, больше?

Все вповал легли.

Вдосталь вам хватило, боши,

Северной земли!

Даже некому добраться

В чёртов фатерланд,

Рассказать, как бил вас Мальцев —

Старший лейтенант!

Солдатская слава

Наверное, бранная слава

Не снилась ему никогда…

Всходила над сонным джайляу

Шолпан – голубая звезда,

Дымились глубокие травы,

Дремали в лощинах стада,

И тихое небо гостило

В кувшинках степного пруда.

Прищуренный глаз скотовода

По тропам заоблачным брёл,

По дальней черте небосвода,

Где стадо проводит козёл,

И видел, как в тучах восхода

Кружится ягнятник-орёл,

И шмелей в цветковых напёрстках,

И дымы пшеничные сёл.

Но всё, чем душа человека

Бывает в работе полна,

Сжигает от века до века

Проклятое слово «война»!

Где розовый пепел ночлега,

Полынных ночей тишина? —

Винтовка в руках узловатых

Отныне и дом, и жена.

Григорий Красильников, где ты?

Обуглены руки садов,

Тротиловым дымом одеты

Проулки родных городов.

Готов ли ты сердцем к ответу

За счастье семей и родов,

За Родину – к смерти и к славе?

И он отвечает: «Готов!»

Тропинки, бегущие слепо,

Как лисьи подходы к норе,

Стучащие в низкое небо

Леса в ледяном серебре,

И где-то, без света и хлеба,

Забытый теплом в январе,

Пронизанный вспышками город

Плывёт на туманной заре.

Там ветры Балтийского моря

Клубятся пургою со льдов,

Там столько упорства и горя,

Что хватит на сто городов…

– Готов ты ударить, Григорий,

В железо германских рядов,

В огонь многопушечных дзотов? —

И он отвечает: «Готов!»

Взревели над рощею Круглой

И свистнули сталью столбы,

И чёрным полотнищем вспухла

Земля, становясь на дыбы,

И тусклое солнце потухло,

И ржавых высоток горбы

До самой Невы шевельнулись

От артиллерийской стрельбы.

Снаряды германские дзоты

Вывёртывали из нутра,

И рушась, давили расчёты

Одна и другая нора;

И вот поднялася пехота,

И сердце сказало: «Пора!»

Бежал с бронебойкой Григорий

За ноющим криком «ура!».

Земля, уподобясь качелям,

Шатала его на ходу,

Как бил он по дзотам, по щелям,

Припав к покрасневшему льду,

Как нёс он к расщепленным елям,

К завалам, таящим беду,

Кипящее бешенством сердце,

Упрямое слово «Пройду!»

Уже огоньком самокрутки

Казался ему под конец

Когда-то неверный и жуткий

Трассирующий свинец:

Проклятые белые куртки,

Лягушечий френч по крестец —

Лишь вашу поганую шкуру

В сражении ищет боец!

Горят блиндажи, словно свечи,

Дымок на морозе кудряв,

А помощь бандитам – далече…

И вот из дренажных канав

Их двадцать выходит навстречу,

Дрожащие руки подняв…

– Рвани эту падаль гранатой!

– Хотел бы… да помню устав.

Вот если б не сдались – капут им!..

…Но там ещё бьёт пулемёт,

Колючей спиралью опутан

Под землю упрятанный дзот;

Затишье ловя по минутам,

Боец к амбразуре ползёт,

Но мина пришла роковая

С окутанных дымом высот.

…Как тихо,

Как в окнах туманно,

Как эти минуты длинны!

– Что рана? – залечится рана,

А мне бы немного войны!

А мне отдыхать ещё рано,

Понять-то вы это должны?

Ну, доктор!

…А доктор уходит —

И снова часы тишины.

И снился ему многовёрстный

Степей акмолинских простор,

Где ветер по россыпи росной

Вприпрыжку бежит на костёр;

И вдруг – не костёр —

Перекрёстный

Огонь, и германцы – в упор.

И только о бое, о бое

Красильников думал с тех пор.

И стало, как сердце хотело:

До судороги на лице

Желанье солдата глядело

В оптический точный прицел;

И вот приподнялся несмело

Над серой травой офицер —

Немецкая грязная сволочь

И трижды желанная цель.

И больше ни злобы, ни злости —

Расплата наступит сейчас,

Прицела сошлось перекрестье

У длинного немца меж глаз,

Мгновенье – и в лобные кости,

Под самую каску как раз,

Ценой справедливой бандиту

Свинцовая долька пришлась.

С зелёных задебренных склонов

Фашистам назад не уйти, —

Всего лишь подсумка патронов

Хватило ещё двадцати.

И это – за сорок пять суток,

А сколько ещё впереди!

В снегу засыпают дубравы,

Декабрьская полночь черна,

Ни искры – ни слева, ни справа,

Но снайпера пуля верна,

Недаром же с орденом Славы

Его повенчала страна!

Разведчик Лыков говорит

О чём я вспомню в этот день?

Разведка – жизнь и смерть,

Ползи – травинки не задень,

Умей во тьме смотреть.

Умей среди кустов

Кустом

Качаться на ветру,

Исчезнуть в воздухе пустом,

Как сумрак поутру.

Сквозь мины проскользнуть ужом

До вражеских высот

И фрица повалить ножом

У входа в сонный дзот.

И до конца друзей беречь,

И о себе забыть,

И – хоть в сырую землю лечь —

Но «языка» добыть.

Я помню августовский день,

Чужую высоту,

Скалы отвесную ступень —

Смертельную черту.

И, поглядев на тот карниз,

Сказал ребятам я:

– Зато легко спускаться вниз,

Не правда ли, друзья?

За дюймом дюйм,

За шагом шаг —

На сопку изо рва,

Сорвав все ногти на руках,

Колени изорвав.

Наверно, мне и в смертный час

Не позабыть того:

Прямой наводкою на нас

Садило ПТО.

И, может, я скажу не так,

Но ярость жгла меня,

Ведь я, действительно, не танк

И даже – не родня!..

А фрицы бьют, аж дым идёт,

Визжит слепой металл.

А тут из дзота пулемёт

В упор загрохотал.

Но я к скале прижался ниц,

Стал плоским,

Словно нож;

– Теперь держись за землю, фриц,

Иначе упадёшь!

Противотанковых гранат

Кривой, короткий взлёт,

И – в прах бревенчатый накат,

И – к чёрту пулемёт!

Лежу, ослепнув от огня,

У камня-голыша.

Штук тридцать фрицев на меня

Бегут от блиндажа.

Ну, тут-то я им жизни дал —

Пятиминутный срок,

Мой автомат пересчитал

Их вдоль и поперёк.

В крови немецкий гарнизон,

А нам пора домой.

Ночь не закроет горизонт

Благословенной тьмой.

Мы все видны издалека —

Куда укрыться днём?

Но тянут хлопцы «языка»,

Ругаясь, под огнём.

И я ползу, срывая мхи,

Отстав на полверсты.

Кровь из простреленной ноги

За мной от высоты.

Ползу… А мысли в голове:

– Догнать своих, дожить…

И вижу: Козинов в траве

Без памяти лежит.

– Эх! – говорю я сам себе, —

Держись, Гордей, держись!

Теперь в лихой его судьбе

Ты всё равно что жизнь.

Ты клялся сам:

Себя забыть —

Товарища беречь,

До смерти другу верным быть…

Ну, так о чём же речь?

Возьми на плечи

И, скользя

В крови своей, ползи.

А если вытерпеть нельзя,

Ты губы прикуси.

А если вытерпеть нельзя,

Ты, муку затая,

Подумай: там твои друзья,

Там Родина твоя;

Родимый взвод,

Родимый дзот,

За сотни вёрст – отец,

Рябин осенних хоровод,

Деревня Дубовец.

Родные, курские края —

Твой дом,

Твой сон,

Любовь твоя.

Ползу,

По гальке волочась,

Товарища везу,

Ползу минуту или час,

А может, век ползу.

И падаю ничком, как был,

Отдав поклон земной:

Вторую ногу перебил

Мне немец разрывной.

Теперь колени не согнуть,

На камни грудью ляг

И – в крестный путь,

Хоть как-нибудь,

На согнутых локтях,

Хватая воздух, как в бреду,

Губами шевеля…

– Ты видишь, я к тебе иду,

Карельская земля!

Ты видишь, кровь моя горит

На осыпях твоих.

Пусть нас от смерти твой гранит

Укроет хоть на миг;

Пусть берег речи ледяной,

Пусть этот камнелом

Ложбинкой станет предо мной,

А позади – холмом.

И всё сбылось, как я просил

На роковом пути.

И у меня хватило сил

Товарища спасти.

…Для дружбы, друг,

Весь мир открыт —

Гулять – не умирать!..

Разведчик Лыков говорит —

Он не умеет врать.

Сержант Голыш

Поднимается рота, бывало,

А с нею и песня. Глядишь —

Пошёл впереди запевала,

Сержант, комсомолец Голыш.

Подхватим. Чего ж ещё надо?

В окопе, в строю, под огнём

Солдатская песня солдату,

Как память Отчизны о нём.

И всюду почёт запевале,

И в роте – велишь не велишь —

– Порфирий Кузьмич! – окликали,

Не просто «Товарищ Голыш!»

А был он комсоргом, ребята,

И если сказать – не шутить —

Таких и в полку маловато,

А в роте… да что говорить!

И вот мы погнали германца,

Работа – была не была!

На месте посёлков и станций

Еще розовела зола.

И шли головные дозоры,

Пытая сторожкую тишь,

По чёрному следу разора

И с лучшим дозором – Голыш.

В погибельных схватках неистов,

Собою он не дорожил:

Без малого тридцать шашистов

Его автомат уложил.

Но всё, что приказано, – свято:

Голыш ненавидел врагов,

И всё ж за неделю, ребята,

Он десять привёл «языков».

Ни славы не ждал, ни почёта,

От бешеной ярости – бел,

Один на огонь пулемёта

С гранатой ходил – не робел.

Была в нём особая сила,

Стремлений святых торжество,

Лишь пуля в упор погасила

Горящее сердце его.

Упал он, а мы не видали,

Помочь не успели ему.

Российские снежные дали

Лежали пред нами в дыму.

Атака!.. И воздуха мало,

И только огня через край…

И кто-то позвал запевалу:

– Порфирий Кузьмич, запевай!

А отзыва нету, ребята,

Лишь слёзы на наших щеках…

Какую же страшную плату

За песню заплатит нам враг?

Майор Шумаев

Спокоен и немногословен,

Он зря к солдату не был строг,

Зато уж тот, кто был виновен,

Взысканья избежать не мог.

По-командирски понимая

И радость, и печаль бойца,

Как умный друг, умел Шумаев

Войти в солдатские сердца.

И было всё ему знакомо,

Чем батальон его живёт,

Кто милых писем ждёт из дома,

И кто давно уже не ждёт.

Роднясь с бойцом душой и долей,

Любил подслушать в песне он

Метельный звон родных раздолий

И грусть, невнятную, как сон.

И есть зависимость прямая

Меж верою бойцов в него

И тем, как их провёл Шумаев

Сквозь пламя пекла самого.

Стелился ниже ржи несжатой

Большого неба потолок,

Когда к земле, огнём прижатый,

Залёг под Тютицами полк.

Быть иль не быть? – Решает круто

Свинец, свистящий перекрёст;

Минута – жизнь и смерть.

И тут-то

Шумаев выпрямился в рост.

И словно зеркалом чудесным

Порыв его был повторён:

В огне кинжальном и навесном

Встал знаменитый батальон.

И роты снегом обагрённым

Пошли среди немецких тел;

Костяк германской обороны

В зажиме русском захрустел.

И смялись танковые латы,

И закрутился дымный прах:

Тройные храпнули накаты

На дзотах и на блиндажах.

И торопясь за батальоном

Сквозь тяжкий минометный вой,

Вдогон солдатам окрылённым

Резерв ударил полковой.

И следом, на две половины

Немецкий фронт переломив,

Как полая вода в долину —

Весь корпус ринулся в прорыв.

И первенство не уступая,

Заслоны проходя насквозь,

Вёл батальон майор Шумаев…

Так наступленье началось!

Сапёр Казаков

Сидели немцы на бугре —

Попробуй, сунься к ним!

Шли блиндажи – нора к норе

За валом земляным.

Враги не чаяли беды —

Подходы впереди,

Колючих проводок ряды

Закрыли к ним пути.

А ниже – прибережный склон,

Там что ни шаг – то гроб, —

Гремучей смертью начинён

Любой его сугроб.

На дали, что белым-белы,

Где льды упали ниц,

Глядели чёрные стволы

Из грозовых бойниц.

Сидели немцы на бугре,

Не чуяли беды.

Она пришла к ним в январе

Сквозь узкие ходы,

Когда, вступив со смертью в спор,

С десятком смельчаков

На них войной пошёл сапёр

Василий Казаков.

Один

На весь немецкий полк

Он приготовил гроб, —

Беловолосый паренёк,

Уральский хлебороб.

Как снег идёт из облаков,

Как ночь плывёт к звезде, —

Прошёл Василий Казаков

Невидимо везде.

Он заграждения прогрыз,

Он мины поснимал,

И снизу вверх, и сверху вниз

Все дзоты сосчитал.

Полночный мрак, огонь в упор,

Глубокие снега…

Двенадцать раз прошёл сапёр

Позиции врага.

Тогда настал последний час

Для немцев на земле,

И засверкал огонь, мечась

В гремучей дымной мгле;

Швыряли сталь во все углы

По логову зверей

Литые длинные стволы

Советских батарей.

Сквозь настороженный тротил

Прошли ряды полков

По тем путям, что проторил

Василий Казаков.

А он опять готов идти

Туда, где смерть проста,

И орден Славы на груди —

Судьбы его звезда.

Гвардейцы

То не ветер буревой,

Грянув чащей боровой,

Сосен длинные делянки

Валит в чистые снега, —

Это лезут наши танки

По болоту в тыл врага.

Через гиблые места,

Где ни тропки, ни моста,

Где не смели поселиться

Даже звери до сих пор, —

Батальон ведёт Плотицын —

Русской гвардии майор.

Сколько пройдено трясин,

Сколько свалено лесин!

Брёвен рваные останки —

В чёрных ямах позади,

Помогают танкам танки

Зыбуны переползти.

А попробуй проползи

Выше гусениц в грязи!

Но врагу не отсидеться,

И за хлябью грязевой

Облегли его гвардейцы

Тяжкой тучей грозовой.

Что – болота, что – снега?! —

Им победа дорога;

Их отцы ходили к Плевне,

Деды брали Измаил,

Бой за Кшентицы-деревню

Им прославиться судил.

В той деревне каждый дом

Пулемётным стал гнездом;

Пруссаки хранят сурово —

От минёра до стрелка —

Самый штаб двадцать восьмого

Гренадёрского полка.

Часовые на постах,

И расчёты на местах.

Но никто из них не слышал,

Как, стянувшись для броска,

Капитан Телегин вышел

С ротой танков из леска.

Только выстрелы в тиши,

Только грозный рёв машин;

Не успели пушки фрицев

Развернуться для стрельбы —

Возле огневых позиций

Танк поднялся на дыбы.

Он прошёл, могуч, упрям,

По немецким пушкарям.

Из-под трактов —

Щепки, стружки,

Снеговых завалов дым.

Словно сахарные сушки,

Пушки хрустнули под ним.

Трёхдюймовка, грохоча,

Бьёт в упор по тягачам,

А Телегин, брови сдвинув,

Через щель глядит вперёд:

Как там капитан Литвинов,

Хорошо ли немцев бьёт?

У околицы другой

Рокот слышится глухой;

Фрицы из-за поворота —

Под ворота, уходить:

Там литвиновская рота

Начала их молотить.

Режет фрицев на бегу —

Не уйти живым врагу!

Сам Литвинов из атаки

Не выходит ни на миг,

Он сидит в горящем танке,

Бьёт один за четверых.

Только злее ярость в нём

Под губительным огнём;

Пусть назад он не вернётся

В часть гвардейскую свою,

Но, покамест сердце бьётся,

Он – с друзьями, он – в бою!

Смятые грузовики,

Тягачи-крестовики,

Вдавленные в землю фрицы,

Лом разбитых батарей…

Скоро сказка говорится,

Бой идёт ещё скорей.

Немцам вырваться бы в лес,

Да на свете нет чудес;

По бугру и по ухабу

Шьёт свинцовая строка —

Точка. Тихо. Крышка штабу

Гренадёрского полка.

Спит – не спит, снежком пыля

Древнерусская земля.

Ночь да лес под тучей древней…

А гвардейцам – снова в путь.

Бой за Кшентицы-деревню

Ты, товарищ, не забудь.

Подполковник Коваль

Когда чуть повыше парты

Ты вырастешь, мой малыш,

Когда на квадратах карты

Ты Волхов изобразишь

И кистью тот берег тронешь,

Где Новгород вечный встал, —

Ты, может быть, и не вспомнишь

О том, кто тебя спасал,

О том, кто огонь и воду

Прошёл, чтобы выжил ты,

И пал за твою свободу

У маленькой высоты.

Но капни густым кармином

От Новгорода на норд,

Пусть в проволоке и минах

Воскреснет немецкий форт;

Плюгавенькая высотка

С отметкою 35.

…А воздух из молнии соткан,

И надобно наступать.

От Волхова вверх по склону

Открыта любая пядь —

Да первому батальону

Отваги не занимать!

Огня и железа вдоволь,

Бьют немцы со всех сторон,

Но встал подполковник Коваль —

Как будто бессмертен он.

И выросли за плечами

Орлы его – до бойца,

Под яростными бичами

Клокочущего свинца.

Вот тут и пошла работа —

Без крика, без слов, молчком.

Гранаты в бойницы дзотов

Летели, крутясь волчком,

И грохались вниз накаты,

И дым вылетал из нор,

И резали автоматы

Германских вояк в упор.

Лишь прах глинобитных кровель,

Лишь сор на снегу да кровь.

Бросается в пламя Коваль

С ребятами вновь и вновь.

Ещё не ослабли роты,

Железный напор не стих,

И к Новгороду ворота

Пробиты штыками их.

Последняя пушка фрицев

Пролаяла – и конец,

Расчёту в траншее скрыться

Советский не дал свинец.

И тут, как весенний тополь,

Поймавший грозы разбег, —

Упал подполковник Коваль

На чёрный от пепла снег.

И всё ж увидал за болью,

Как с той стороны реки,

В прорыв устремясь с предполья,

На Запад пошли полки.

У истоков легенды

Рядовой Туйчи Эрджигитов прикрыл свои телом амбразуру немецкого дзота…

Огонь пред тобой, Эрджигитов,

Друзья за тобой молодые,

И рощи в стальной круговерти,

И куст облетает ракитов:

Ни поля, ни друга не выдав,

Ни русские рощи святые,

Навстречу победе и смерти

Поднялся Туйчи Эрджигитов.

Века пред тобой, Эрджигитов,

Часы за тобой – прожитые,

И вечны мгновения эти

Пред логовом злобных бандитов,

Когда заворчали сердито

Свинцовые струи крутые,

Когда ты гасил их в предсердье,

В горячей крови, Эрджигитов!

Россия с тобой, Эрджигитов!

Леса за тобой – золотые,

И розова даль на рассвете,

И губчатый мох – малахитов,

И поле, что дымом повито,

Уходит в туманы седые,

К бессмертной и чистой легенде

О жизни твоей, Эрджигитов!

«Герои нашего фронта» (1945)

Предисловие

Выполняя приказ Верховного Главнокомандующего Генералиссимуса Советского Союза товарища Сталина, воины-дальневосточники нанесли решающие удары по японским захватчикам, приблизили день нашей победы над Японией и наступление мира во всём мире.

Десятки и сотни бойцов, сержантов и офицеров 1-го Дальневосточного фронта, отстаивая честь и достоинство нашей Родины, самоотверженно громили японских захватчиков в Маньчжурии и Корее и показали немало примеров доблести и геройства.

В этой книге собраны стихотворения поэта газеты «Сталинский воин» Павла Шубина, написанные между 9 августа и 3 сентября 1945 г.

В дни нашего наступления стихотворения Шубина о героях печатались в газете «Сталинский воин» и с большим интересом читались в частях и подразделениях нашего фронта. Призывное слово поэта глубоко волновало наших бойцов, звало их на новые ратные подвиги.

Издавая этот сборник, Политическое Управление 1-го Дальневосточного фронта стремится сохранить благодарную память о героях, сражавшихся на полях Маньчжурии и Кореи во имя победы и процветания нашей великой Отчизны.

Возмездие

Довольно!

Мы долго терпели,

Мы выпили горе до дна —

В артурской кровавой купели

Была наша месть крещена.

Нам только назад оглянуться,

И дым выедает глаза:

Шимозы шипучие рвутся,

Идут партизаны в леса.

И села лежат неживые,

И пепел погубленных хат

Налип на штыки ножевые

Крикливых японских солдат…

Зачем это жёлтое горе,

Картавые орды врагов

Явились сюда из-за моря,

С далёких, чужих берегов?

Расстрелов свинцовые зёрна

Не сгибли в горячей пыли,

На жесткой земле Заозёрной

Победой они проросли.

Да, мы терпеливыми были,

Смиряясь с отпором простым,

Но мы ничего не забыли

И мы ничего не простим!

– В атаку!

Багряное знамя

Ужо шевельнуло крылом.

Всё наше грядущее – с нами,

Весь гнев,

Не отмщённый в былом.

Лазо, что горит, не сгорая,

Дождётся победного дня:

В последний свой час, самураи,

Вы встретитесь с ним средь огня.

И встанут матросы Цусимы

На скользкий прибрежный гранит,

Над ними, в дыму возносимый,

Андреевский стяг прошумит.

Идя под свинцовые струи,

Мы доброму миру верны.

Мы только за то и воюем,

Чтоб не было больше войны,

Чтоб не жили рядом убийцы,

Готовые нас погубить,

Чтоб светлые наши границы

Никто не посмел преступить!

Старшина Гершинович

– Храбрых пути —

Всегда впереди! —

Так говорит старшина.

Шесть орденов на его груди.

Кровь и огонь их горят.

Погляди,

Послушай —

В пламени их слышна

Атак штыковых тишина.

И снова

За вражескую черту

Он первым ступил вчера —

В ночную,

Тревожную черноту,

Когда

Японскую высоту

Прощупать пришла пора.

И первый,

Не чуявший лиха

Враг

По-мышьи

Пискнул в его руках.

И рухнул второй,

Не подняв штыка,

Сбитый

Свинчаткою кулака.

И первый

Из передовых вояк

В плен зашагал,

Зажимая синяк.

В штабе сказали:

– Вполне ясна

История с фонарём,

Это трудился

Наш старшина:

По почерку узнаём.

…А Гершинович,

Как горный тур,

Кружил

По осыпям и кустам,

И Москалёв

Уже вёл на штурм

Батальон по его следам.

Два друга

Маташкин и Батов —

Два друга, два брата

И оба наводчики —

Лучше не надо.

Высокая проба

Их дружбы до гроба,

Отлично захватчиков

Бьют они оба.

Германские танки

В крутой перебранке

Их пушками были

Разодраны в дранки.

Иссушены в сушку,

Исстроганы в стружку

Числом по четыре

На каждую пушку.

И в новые сроки

В сраженьях жестоких

Пришла им пора

Загреметь на востоке.

Маташкин и Батов —

Два друга, два брата,

Пред ними

Японская сопка, ребята!

И нет к этой сопке

Ни хода, ни тропки,

В ней дотов

Железобетонных коробки.

Ползи по откосам

К бойницам раскосым

Ревущим навстречу

Огнём смертоносным.

Видать, ты не робкий

И злой, и торопкий,

Ну, может, дойдёшь,

Доживёшь до полсопки.

И снова вся рота

Вожмётся в болото,

Замрёт под огнём

Пулемётного дота.

Но тут, как когда-то,

На помощь солдатам

Пришли громовержцы

Маташкин и Батов.

Они под огнём,

С остановки короткой

Долбили по дотам

Прямою наводкой.

С открытой позиции,

Без маскировки,

Гремели

Горластые их трёхдюймовки.

Минуты спокойной

И точной работы —

И кончены

Вражеские пулемёты.

Так,

Дело солдата

Исполнивши свято.

Прошли через сопку

Маташкин и Батов.

Слово о Василии Колеснике

Огнём опалённая сопка.

Японский разрушенный дот,

Над ним изумлённо и робко

Лесной колокольчик цветёт.

Когда-нибудь сложатся песни

Про этот изрытый бугор.

Здесь бился с врагами Колесник,

Не ведавший страха сапёр.

Вот здесь, в августо́вской лазури,

Земной красотою красив,

Он грудью припал к амбразуре,

Японский огонь погасив.

Вот здесь захлебнулась косая

Струя боевого свинца,

Бессильно и злобно кромсая

Широкое тело бойца.

Вот здесь, где от бешеной пыли

Любая травинка седа,

Японские смертники были

Прикончены нами тогда.

Пускай до села Борового,

На Харьковщину долетит.

Даём мы солдатское слово,

И крепко оно, как гранит, —

Что справим поминки герою

В атаках огнём боевым

И чёрной японскою кровью

Маньчжурскую пыль напоим,

Что будет Василий Колесник

Повсюду вести нас на месть,

Как наш сотоварищ, и сверстник,

И наша солдатская честь.

Ефрейтор Чернобривченко

Атака как стычка,

Привал или ночлег —

Повсюду Чернобривченко

Желанный человек.

Повсюду тихим говором

Добьётся своего,

И нет на свете повара

Приятнее его:

И невысок, и худощав,

И незлобив на смех,

И разбирается во щах,

Бесспорно, лучше всех.

Но будь навек прославлена

Беззвёздной ночи мгла,

Когда нас воля Сталина

В атаку повела.

Ползли по отделениям,

По кочкам и кустам,

К японским укреплениям,

К передовым постам.

И тут из дома вражьего

Ударил пулемёт —

Штыком найдёшь не враз его.

А пуля не берёт!

Артиллеристам некогда,

Да к ним и нет пути.

И мы лежим, и некуда

От гибели уйти.

Какою же наградою

Отмечен будет тот,

Кто сковырнул гранатою

Проклятый пулемёт?

Мы в темноте по говору

Узнали на ходу,

Что это дело повара,

Что с нами он в ряду.

А после и увидели:

Где шёл он с пэпэша —

Японские воители

Валялись, не дыша.

Струя свинца горячего

Валила их подряд,

Где повар поворачивал

Свой верный автомат.

Десяток или более —

Не сосчитали мы.

Ложилась полночь дольняя

На пади и холмы.

А повар был по совести,

На сведения скуп.

Тем более что вскорости

Ушёл готовить суп.

Его работу честную,

Россия, не забудь,

Не сказкою, так песнею

Почти какой-нибудь;

А то из бронзы вычекань,

Пускай живёт вовек

Ефрейтор Чернобривченко,

Весёлый человек!

Александр Морозов

На укреплённые высоты

Рванулись штурмом наши роты.

А сверху, из бойниц бетонных,

Из-под осевших тяжело

Железных шлемов многотонных

Свинцом взбесившимся мело.

И падали передовые,

И сверху молнии кривые

Сверкали из траншей укрытых,

Как стаи огненных стрижей,

Из-за камней,

Из в землю врытых

Круглоголовых блиндажей.

Но зря японцы бушевали.

Мы их достали и в подвале.

Мы и позлей видали грозы,

Чтоб усмирять любые впредь,

И младший лейтенант Морозов

Прошёл со взводом через смерть.

Он первым делом, взяв на мушку,

Свалил японскую кукушку.

Потом, наладивши гранаты

И по земле пластаясь, он

Опустошил два дота кряду —

Весь самурайский гарнизон.

И с трудолюбием шахтёра

Прошёл насквозь траншеи-норы,

Где на карачках, где с разбега,

Проверив каждый уголок, —

Недаром в кемеровских штреках

Рубал когда-то уголёк.

В пролазах, нишах и оконцах

Он кончил шестерых японцев

И, выскочив с бойцами рядом,

Как некий дух, из-под земли,

Махнул горячим автоматом:

– Вперёд, вперёд, друзья! Пошли!

И ринулись за ним солдаты

Вперёд… И мы запомним свято,

Как шли в огонь простые люди,

Сметая укрепленья те —

На Безымянной, на Верблюде,

На Офицерской высоте.

Песнь о мужестве

В боях против японских захватчиков воины нашего фронта – Попов, Колесник и Фирсов – совершили немеркнущие ратные подвиги. Они заслонили своими телами амбразуры вражеских дотов, пожертвовав жизнью во имя Победы.

Что ж, товарищ,

Отгремели грозы,

Огненные ночи отошли,

Из-за туч спустились бомбовозы,

В гавани вернулись корабли.

Ты —

Среди живых и победивших,

Юноша с обветренным лицом,

В сапогах,

Полмира исходивших,

В каске,

Смятой вражеским свинцом.

Резкие легли у глаз морщины,

Седина пробилась…

Погляди —

Ты уже не мальчик,

Ты – мужчина,

Молодость осталась позади.

И, как воин,

Ты забыть не вправе,

Ставшие бессмертием теперь —

Гибель сотоварищей по славе,

Кровь незабываемых потерь.

В День Победы

Обликом незримым

Над полками нашими встаёт

Сорок первый…

Пламенем и дымом,

Яростью благословенный год.

Рваные пути,

Обломки станций,

Раненый,

Ползущий большаком…

Мы клялись – не уходить, остаться,

Слёзы вытирали кулаком.

На блокпостах обгорали клёны,

Мёртвые молили не забыть:

О, как мы умели исступлённо

Эту землю бедную любить!

Как умели

Сквозь огонь вглядеться

В светлые

Обратные пути!

Жить смогло обугленное сердце

И любую боль перенести.

Нас оно вело дорогой длинной —

От Кавказа до полярных льдин,

В пламя Будапешта и Берлина,

На форты Кореи и в Харбин.

Смерть была под нами

И над нами,

Впереди и сзади,

Меж рядов —

Бомб и мин грохочущее пламя,

Стон осколков, пулемётный рёв.

Что же нам открыло

Дверь Рейхстага,

Перешибло

Самурайский дух?

– Русская спокойная отвага.

Что такое —

Трусость и испуг?

Мы видали «смертников» японских —

Заживо скончавшихся убийц,

Не забыть нам

Их пустых и плоских,

Ужасом перекошённых лиц.

Было им положено на свете

Волочить до срока свой скелет,

Умирать

Из-за боязни смерти,

Ибо жизни для подобных – нет!

Мир ещё не знал

Трусливей твари,

Яростней

Живого мертвеца…

Что такое мужество, товарищ,

Гордое бесстрашие бойца?

Присягая матери-Отчизне,

Мы клялись,

Коль надо, умереть

Ради жизни

И во имя жизни

На земле, обугленной на треть;

Ради ветра,

Пахнущего солью

И простором голубых морей,

Детских глаз,

Не замутнённых болью,

И покоя наших матерей;

Ради права

Быть свободней птицы,

Солнце

Видеть в предрассветной мгле,

Ради счастья

Думать и трудиться,

И любить на молодой земле.

Средь свинца,

Несущегося косо,

Впереди штурмующих полков —

Так драли́сь Колесник и Матросов,

Так сражались

Фирсов и Попов.

Так они,

Не думая о смерти,

Прижимались к пламени бойниц

У истока жизни,

На рассвете

Молодости

Простирались ниц,

Дула пулемётов накреняя,

Тяжестью наваливаясь всей,

Сердцем беззащитным заслоняя

От ревущей гибели друзей.

Жертвенная

Светлая отвага —

Смерть во имя торжества живых;

Шёлк и бархат боевого стяга

Мы склоняем над могилой их.

Пусть рыдают траурные трубы,

Мужеству

Иная жизнь дана —

Родины обветренные губы

Шепчут дорогие имена.

Станут достояньем поколений

Храбрые

Средь храбрых без похвал,

О таких

В подполье думал Ленин,

Братьями их Сталин называл.

Пусть

Полёт часов

Незрим и старящ,

Но, минуя смерти рубежи,

С нами вместе им идти, товарищ,

В вечную, сияющую жизнь.

Путь солдата

Я, Кирилл Поливода, —

Из мужицкого рода.

А рождения —

Девятисотого года.

Как родился – крестился.

Как крестился – трудился.

А усы проглянули —

На Прасковье женился.

Было узкое поле,

Было хлеба не вволю

До двадцатого года —

Вот и вся моя доля.

А в двадцатом…

В двадцатом

Всё наладилось ладом:

В Красной армии пробыл

Я три года солдатом.

Дома жили два брата,

Жёны их да ребята.

Я подумал: чего мне

Ворочаться до хаты?

Прихватил с собой жёнку

Да махнул в ту сторонку,

Где валы свои море

Катит к Владивостоку.

По земле – и работа.

По тайге – и охота,

Только что же душевней

Ремесла пчеловода?

Поначалу в колхозе

Ульев не было вовсе.

Ну, купили, добыли

Семей сорок под осень.

Стал Кирилл Поливода

Записным пчеловодом.

До Москвы до столицы

Прогремел своим мёдом!

И диплом высшей марки,

И почёт, и подарки.

Золотая – медовая —

Брага собственной варки!

Человек я рабочий,

За пчелой дни и ночи,

Ни ругаться, ни драться,

Ни шуметь не охочий…

А японцам – известно —

Всё неладно да тесно:

Пусть же будет им солоно.

Коли было всё пресно.

Я, как в армию взяли

В сорок третьем, в начале,

Сразу понял: дадим им,

Чтоб на нас не ворчали!

Ждал я, ждал и дождался

Знаменитого часу —

Как в атаку поднялся

Батальон по приказу.

Сразу взрывы сверкнули,

И навстречу нам – пули

Зажужжали, запели,

Будто улей в июле.

И японцы – рядами

В ста шагах – перед нами,

Впереди суетится

Офицерик с усами.

Дал ему я напиться

Из железной криницы,

Дал ему привалиться

Мёртвым усом к землице.

Трёх – патрон за патроном —

Уложил по-над склоном.

А четвёртого поднял

На штыке на калёном:

Чтоб не лез не по чину,

Не орал без причины!

Подполковник Муртазин

Мне сказал: «Молодчина!»

Ну, вот так всё и было.

Шла вперёд наша сила —

Где винтовка сдавала,

Там плечо выносило!

Поправей Муданьцзяна,

На траве на росяной,

Восьмерых уложил я,

Брал по штык без изъяна.

Как снопы из овина,

Как жердинки из тына…

Шестерых ещё кончил

И дошёл до Харбина.

Ну, а тут – замиренье.

Может, скоро до дому —

К самовару, к варенью

Да к медку молодому.

Эх и мёд же, приятель,

Добрый в хуторе нашем!

Вы у нас побывайте,

Заезжайте – уважим.

Зря назвали тот хутор

Люди Плохотниками —

Заезжайте до кута

И увидите сами!

Клятва победителей

Крылатое слово «Победа»

Несётся по нашим рядам —

В лазурь уходящего лета,

К российским полям и садам.

Грохочут басами мортиры,

Ракеты свистят в облаках,

И полдень всемирного мира

Играет на наших штыках.

Мы долго об этом грустили,

Как только о доме грустят,

Железом дорогу мостили

И мстили, как воины мстят.

Годами страданий и риска

Оплачена жгучая страсть —

К подолу земли материнской

Своими губами припасть.

И вновь ей, не вымолвив слова,

Сыновнее сердце открыть,

И вновь ей поклясться, и снова

Присягу свою повторить:

– Твои перелески и реки,

Хлебов золотые поля

Да будут едины вовеки,

Святая, родная земля!

Да встанут весёлые дымы

Из мирных твоих очагов,

Да будут вовек нерушимы

Просторы твои для врагов!

Чтоб снова в лесах соловьиных

Звенела живая вода,

И девушки пели в долинах,

И жили в садах города.

Чтоб пахари шли бороздою,

Удачами славились дни,

Цвели под вечерней звездою

Твоих поселений огни.

Дробящим ударом тяжёлым

Последний твой враг поражён,

И мы никогда не позволим,

Чтоб вновь угрожал тебе он.

Служившие право и свято

Твоей великанской судьбе,

Твои сыновья и солдаты,

Мы в этом клянёмся тебе!

1945

«Моя звезда» (1947)

…Что полюбил я в твоейКрасоте лебединой

А. А. Блок

I. Снежные костры

Живая песня

Есть город матросов,

Ночных контрабасов,

Мохнатых барбосов

И старых карбасов;

Зюйдвесток каляных

На вантах наклонных,

В ветрах окаянных

Рассолом калёных.

Там ворвани бочки —

Не моря подачки,

Грудасты там дочки,

Горласты рыбачки.

Ложатся там хмары

На снежные горы,

Там в бурю сквозь бары

Проходят поморы.

Я тундрой глухою

Летел под дохою:

Дорога – дугою

С одною вехою.

Я слышу поныне,

Как плачут гусыни

В апрельской теплыни,

В полярной пустыне.

И снится мне вешка —

Снегов поваляшка —

И с волчьей побежкой

Собачья упряжка.

И, сердце лаская

Отвагой мужскою, —

Дорога морская,

Карбасы с трескою…

Но, помню, от гула

Лапландского шквала

На Волгу тянуло,

В Задонщину звало.

Что сердце любило?

О чём тосковало?

Всё, кажется, было

И – как не бывало.

Героем – рассказу,

Помощником – чуду

Мне надо быть сразу

Всегда и повсюду,

И видеть воочью

Пространство и время:

Я их средоточье

За всех. Перед всеми.

1946, Москва

У самого моря

Здесь облака до пояса

Не достают сосне,

Здесь льды – и те до полюса,

В тысячелетнем сне;

И даль – не даль, а невидаль —

Над нею день иссяк,

И полночь тянет неводом

Колючих звёзд косяк.

Какой из них отмечена

Судьба моя была?

Темным-темна неметчина,

Земля белым-бела:

Лиловая и снежная,

Приснившаяся вновь,

Суровая и нежная,

Как первая любовь…

Не попросту соседствовать

В окопе потесней —

Мне с нею вместе бедствовать

И радоваться с ней.

Её путём задебренным

Ходить – не пропадать,

К её ключам серебряным

Губами припадать…

И в дрожи боя близкого

Грозна она, светла,

Как сталь артиллерийского

Могучего ствола;

И только трепет зуммера,

И молнии стеной —

В наплыв германских сумерек,

В глухой позор земной,

Без отдыха, без промаха,

Чтобы навек была,

Как вешняя черёмуха,

Она белым-бела,

Рассветная, предзорная,

В резьбе сосновых крон,

Зелёная, озёрная,

Похожая на сон.

1 апреля 1944, с. Сорока

Карелия

Ни луга, ни синего вира —

Позёмка сечёт валуны,

Здесь хватит снегов на полмира,

На сотню пустынь – тишины.

Но с нами в морозных окопах

Живут в первозданной красе

Дубы на заоблачных тропах,

Степные ромашки в росе,

И Волга черёмухой машет,

И жимолость плещет в Орле:

Огромная Родина наша —

На снежной карельской земле.

Здесь гибель германских дивизий,

Здесь мщение ночью и днём,

Долины и вьюжные выси

Прикрыты гремучим огнём.

И нет ничего нам роднее,

Чем снежная эта земля,

И в сполохах небо над нею,

И реки ясней хрусталя.

Нам в жизни ещё доведётся

Под вишнями спать у плетней,

В ковыльной степи из колодца

Поить полудиких коней.

Но всем, побывавшим на Лице,

На Каменной лысой горе,

Когда-нибудь Север приснится,

Леса в ледяном серебре,

И свист настигающей стали,

Лыжни стовёрстная нить.

Суровые дальние дали.

Которых нельзя позабыть!

3 апреля 1944, с. Сорока

На Рыбачьем

Ветрами выбитый, рябой

Пятиаршинный снег,

Как бурей вспененный прибой,

Остановивший бег,

Он пожелтел, окаменев,

Как мамонтова кость,

В нём всех морозов тёмный гнев

И всех метелей злость.

И одинокий гул морей —

Пространств бездомных весть,

И равнодушье дикарей,

И ненависть в нём есть.

Сугробы – словно сундуки

С кощеевой казной,

Но вот встают из них дымки

И отдают сосной.

И звякает во тьме ведро,

Скрипит отвесный трап;

В землянке, вырытой хитро,

Домашний тёплый храп.

Сейчас – подъём, и самовар

Заплачет на столе,

Как в детстве, как в саду – комар,

Как где-нибудь в Орле,

Где дом шиповником пропах,

Где рожь и васильки…

Живут в сугробах, как в домах,

Орловцы-моряки.

Так кто сказал, что злобен снег,

Неласковы края?

Нет, врёшь, я – русский человек,

Здесь – Родина моя!

Сентябрь 1944

Дорога

Посвящаю генерал-полковнику Хренову

Колонный путь в сугробы замурован,

Жжёт добела железный ветер гор

На сорок вёрст в снегу пятиметровом

Сапёрами пробитый коридор.

В сыпучем фирне с головой зарыты,

Сапёры шли… И вдоль всего пути,

Как дьяволы, носились мессершмитты:

Из коридора не уйти.

Навстречу немцам били автоматы,

Позёмкою переметало кровь,

И вновь, скрипя, врезались в снег лопаты,

И тол дробил клыки гранита вновь.

Мостя незамерзающие реки,

Сапёры вброд настилы волокли, —

И ни костра, ни у́гля, ни застрехи,

Ночами – звёзды в ледяной пыли.

И как патроны в плотную обойму,

Пять суток улеглись плечо в плечо

В путь, пересёкший рощицы и поймы

И кровью орошённый горячо.

А на шестые, под метелью горбясь,

Внезапнее обвала и быстрей

Обрушился горнострелковый корпус

На левый фланг немецких егерей.

А там, на льду, не подостлав брезента,

Сапёр лежал, как мёртвый, у костра.

Над ним дымилась прожитой легендой

Воян-Ваара – голая гора.

Март 1944

Ненависть

Простор, запелёнутый в дикую стужу,

В пушных облаках до бровей, —

Прожжёт и разграбит весёлую душу

Одной пустотою своей.

Ползучих берёзок безлистые кроны,

Как спутанные провода,

Тут отроду даже паршивой вороны

Никто не видал никогда.

Весной, когда солнце, во тьме обессилев,

Проглянет холодным зрачком, —

Трава не пробьётся на тихой могиле

Под звёздным армейским значком.

И милая сердцу её не отыщет,

А тундра о ней промолчит,

Лишь ветер стрелою лопарской просвищет,

Да град по камням простучит.

Но тысяча яростных дней миновала,

С тех пор как мы здесь залегли,

Горючая ненависть нас согревала

К обидчикам милой земли.

Мы вынесли всё, что другим не приснится,

До судороги на лице,

Лягушечью куртку проклятого фрица

Ловя на короткий прицел.

Когда каменело солдатское тело,

Ко льду примерзая пластом,

И только тяжёлое сердце звенело

В стремленье святом и простом:

Убей! – за тоску по весёлому солнцу,

За свой побелевший висок,

Вгони под орлиную каску тирольца

Свинца боевого кусок!

Припомни, как утром над городом тихим

Парят облака голубей,

Как пчёлы гудят по лиловой гречихе,

И вытерпи всё, и убей!

Не будет, не будет германцу пощады,

Земле не томиться в плену!

Шатает волна орудийного чада

Полярных ночей тишину.

И вновь в белокипенных шёлковых робах

Встаём мы у края земли

На лыжнях и тропах,

В окопах, в сугробах,

В смертельной метельной пыли!

Март 1944

Разгром

Кратерами сопка взрыта,

Чёрный дым над ней.

Синие «герои Крита»

Камня холодней.

Не согреет ром из фляжек,

И сквозь снег едва-едва

Готикою медных бляшек

Светят рукава.

Пленный смотрит на нашивки

Тихих мертвецов —

Видит медные оливки,

Слышит рокот бубенцов,

Средиземноморский вечер,

В гроздьях звёзд морское дно,

Скумбрия и сыр овечий,

Кипрское вино.

Да кофейник на мангале

Золотистей янтаря…

Знаменито воевали

Егеря!

Слабы руки у гречанок,

Если крепко заломить,

Рот заткнуть, чтоб не кричала,

Шалью ей глаза закрыть!

А уж если видеть очи —

Думать: уголёк горит…

«Юнкерсами» разворочен,

Неподвижен Крит.

…Грозной стужею подуло

От больших широт,

На глазах убитых мулов

Индевеет лёд.

Пленный сам с собой бормочет,

В небо вознося гранит,

«Илами» насквозь прострочен,

Кариквайвишь спит.

Октябрь 1944

Берёза

Над гранитом костяк

Простирает берёза-старушка,

А уж скрючена как —

Не поймёшь, где нога, где макушка.

Полстолетья упрямо

Росла до аршинного роста,

Вся в морщинах и шрамах,

Почернела от стужи берёста.

А гвардейца ветра

Прожигали до самого сердца,

Холодней топора

Были синие руки гвардейца.

В неживые ладони

Зажав кое-как топорище,

Он нагнулся на склоне

Над этой берёзкою нищей.

И увидел у корня

Один поясок серебристый,

Там, где стали упорней

Ствол вгрызается в камень ребристый.

И увидел он – хату,

Дорогу под небом холстинным,

И крылами к закату —

Берёзу с гнездом аистиным.

И солдат распрямился.

Шли тучи тяжёлые с норда,

Ветер выл и крутился

В ущельях Варангер-фиорда,

И, срываясь с откоса,

Всё та же дорога бежала

От российской берёзы

В норвежские голые скалы.

1944, Эльвинес, Норвегия

Сага

Ещё я запомнил

Дорогу на Никель —

Ветра на вершинах,

Туманы в долине

И тёплые брызги,

Алей земляники,

На мёрзлой,

На гулкой, как колокол, глине.

Обстрел бушевал и кончался,

И снова,

Сложивши убитых

На ягель морозный,

Шли мимо —

Без песен и шума, сурово,

Одною колонною

Тридцативёрстной.

Клубилися дымы

Над дальней грядою,

И горы тряслись

От незримой работы,

И в толстые гулы

За хмарью седою

Вплетали

Свирепую дробь пулемёты.

Туда, где над сопкою,

В пламя одетой,

Сходились

Свинцовые трассы кривые,

На скорую встречу

С грядущей победой

Упрямо и страстно

Спешили живые.

Над ними,

Крестом распростёрт на мгновенье,

Мелькал истребитель

Летучею тенью,

Как будто бы Родина

Им посылала

Своё материнское благословенье.

1944, Никель

Удар на Петсамо

Много лет

Егеря

Обживали крутые высоты,

Понастроили дотов,

Пробили в граните ходы,

Пулемётные гнёзда

Лепились по кручам,

Как соты,

Пушки пялились хмуро

В долинную даль с высоты.

Долго жить собирались

Германцы на нашем пороге,

Но по нашим часам

Солнце

В наши приходит края,

И в урочное время

Приказа короткие строки

Обрубили все сроки

Постылого их бытия.

И обычней обычного

Серенький день коротался:

Раздували лежанки

В своих блиндажах егеря,

Шёл стеклянный снежок,

Часовой на дорожке топтался,

Налетал из-за туч

Ледяной ветерок октября.

А на русских часах

Передвинулись стрелки на волос,

Натянулись шнуры,

На исходные вышла броня,

И в обвальном гуденье

На части

Земля раскололась,

Рваный воздух завыл

На зазубренных

Бивнях огня.

Словно бешеных мамонтов

Тёмное, дикое стадо,

Разминая окопы,

Стирая в труху блиндажи,

Разнося Кариквайвишь,

Топтались, ревели снаряды,

Раскалённые пули

Кричали в дыму, как стрижи.

Миномётов гвардейских

До звёзд долетающий голос,

И мелькнувшие с визгом

Кровавые стаи комет,

И ещё на часах

Передвинулись стрелки

На волос,

И горбатые «Илы»

Пошли по указке ракет.

И уже не хватало

Дыханья,

И воздух с разбега

Налетал и валил,

И глушил,

И звенел о штыки…

Вот когда Мерецков

По осеннему талому снегу,

На прорыв и погоню

Железные двинул полки.

1944, г. Кола

В Киркенесе

Был дом. Была с наивной верой

Подкова врезана в порог.

Но пал на камни пепел серый,

А дом бегущий немец сжёг.

Рыбачья грубая бахила

Валяется… Хозяев – нет.

А может, это их могила —

Из щебня холмик без примет?

Лишь у рябины обгорелой

Над вечной, медленной водой

Сидит один котёнок белый…

Не белый, может, а седой?

На стуже не задремлешь, нежась,

Но он не дрогнул, как ни звал, —

А может, всё-таки – норвежец —

По-русски он не понимал?

Или безумье приковало

Его к скале? – Он всё забыл.

И только помнит, что, бывало,

Хозяин с моря приходил.

Ноябрь 1944, Эльвинес, Норвегия

У Варангер-фиорда

Угрюма ночь. Не спят солдаты.

Костёр под ветром не зачах.

Овчины, светлые, как латы,

Коробятся на их плечах.

Они сошли не славы ради

В окоченевшей этой мгле,

Грустить об избах в Нове-Граде,

Серпейске, Руссе иль Орле,

А чтоб оспорить в смертном споре

Земли родной и эту пядь:

Над полуночным Русским Морем

Германским ордам не стоять!

О том, как сталью в сталь врубаться

Умели мы, круша врага, —

Молчат прусса́ки и баварцы:

Над ними ветер и снега.

И сумерки варяжской стари

Мерцают слабо сквозь пургу

На диком пепле Луостари,

На Киркенесском берегу.

Ноябрь 1944, Петсамо

Гвардия

Опять горят костры напропалую,

И угли червонеют, как дукаты,

И песенку про молодость былую

Поют сквозь сон усталые солдаты.

Давно над ними жёны отрыдали,

И голосят теперь одни осколки:

Штыки и каски, шрамы и медали,

Пилотки на бровях, как треуголки.

А сапоги до голенищ сносились,

А седина в усах осела хмуро:

Они ещё под Куннерсдорфом бились,

Шли, не сгибаясь, в пламя Порт-Артура.

А может быть, они ещё древнее

И подлинны, как грубый миф Эллады,

И в их морщинах залегла, темнея,

Святая пыль развалин Сталинграда.

Ноябрь 1944, Петсамо

Пакет

Не подвигались стрелки «Мозера».

И ЗИС, казалось, в землю врос.

И лишь летело мимо озера

Шоссе с откоса на откос.

От напряжения, от страха ли —

Шофёр застыл, чугунным став,

А за спиной снаряды крякали,

На полсекунды опоздав.

Прижавшись к дверце липкой прядкою,

Чтобы шофёру не мешать,

Фельдъегерь всхлипывал украдкою

И вновь переставал дышать.

И из виска, совсем беззвучная,

Темно-вишнёвая на цвет,

Текла, текла струя сургучная

На штемпелёванный пакет.

Август 1945, Харбин

Тоска

Далёко-далёко отсюда

Свирепая катится Лица,

Зимы ледяная посуда

На розовых камнях дробится.

Играет вода молодая,

Кричит молодым жеребёнком,

И крутится пена седая

По бурым бегучим воронкам.

Я прожил там зиму и лето

В землянке, похожей на улей,

И немца свалил из секрета

Одною весёлою пулей.

И, верно, добыл бы другого,

Скрутил уж верёвкой мочальной,

Да фрица не вышло живого,

А вышел мне госпиталь дальний.

Теперь уж не то что досада,

Тоска, понимаешь, заела —

Брожу по вишнёвому саду

Совсем безо всякого дела.

А тут до рассвета не спится:

Вот только закрою ресницы,

Мне эта проклятая Лица

Без всякого повода снится.

И чувствую каждой кровинкой

Тот берег, бегущий несмело:

Ни деревца там, ни травинки

Такой, чтобы сердце согрела.

А небо большое-большое,

И плачет вода без приюта…

И хочется сразу душою

Ту горькую землю окутать.

Сады насадить бы по склонам,

Запрятать в смородине хаты,

Чтоб золотом шили по клёнам

Резные речные закаты.

Я срыл бы своими руками,

Отнёс бы туда это поле

С пшеницею и васильками,

И перепелами на воле.

И сердце моё замирает

С глухой, беспощадною силой:

Вода вороная играет,

И вереск качается хилый,

И роет гранитные гряды,

И плачет угрюмая Лица…

Мне надо, мне до́ смерти надо

На те берега воротиться!

Ноябрь 1944, Норвегия

Солдаты Заполярья

Валы окаменелой грязи

В полкилометра высотой,

Богатые в однообразье

Мучительною пустотой.

И путь один средь тысяч сопок,

И тот – в огне, и тот – сквозь смерть,

Коль ты воистину не робок —

Решись его преодолеть!

Ползи к вершине от подножья

И, задыхаясь, не забудь,

Что есть ещё и бездорожье,

А это всё же торный путь.

Но кто расскажет, где кривые

Пути обходов пролегли?

Там наш солдат прошёл впервые

От сотворения земли.

Там, посиневшими руками

Сложив ячейки поскорей,

Вжимались роты в голый камень,

Подстерегая егерей.

Их жгли навылет, сквозь шинели,

Сквозь плоть и кожу, до нутра,

Семидесятой параллели

Невыносимые ветра.

Мороз пушился на гранитах,

А люди ждали – пусть трясёт, —

Чтоб на германцев недобитых

С пустых обрушиться высот.

Зарниц гремучих полыханье,

Летучий, хищный блеск штыков…

И это всё – уже преданье

И достояние веков.

Ноябрь 1944, Норвегия

Родина

Дикие расстояния,

Страшные расстояния,

Северного сияния

Трепетные стояния.

Русским горящим городом

Смотрит из облаков оно;

Светлым могучим холодом

Звёздное небо ковано.

У ледяного терема

Бродит буран стреноженный,

Горы в снегу затеряны —

Малые, как горошины.

Здесь валуны, как грамоты, —

Далей пещерных вестники,

В мёрзлых гробницах – мамонты,

Этой земли ровесники.

В сопках, морозом выжженных,

Робкое сердце выстынет.

Только бесстрашный выживет,

Только могучий выстоит.

Русские, непокорные

Люди кремневой крепости,

Топчут вершины горные,

Белые от свирепости,

Далями великанскими

Маются, земли хозяева,

С бурями океанскими

Злые встречают зарева.

Лыжи спешат без отдыха,

Лодок скрипят уключины,

Груди не ищут продыха,

Мышцы узлами скручены.

Злобные смяты карлики,

Вбиты в могилы жёсткие,

Пьяные кровью Нарвика

Чёрные псы заморские.

Где им пустыми душами,

Лапами их паучьими

Править снегами-стужами,

Вольных владений кручами!

Вон побережья Мурмана,

Стонут гудками гавани,

Дымы летят, как турманы,

Спутники дальних плаваний.

В силах любого ворога

Встретить и побороть она,

Смуглая вся от пороха,

Снежная наша Родина!

1944, Мурманск

II. Утренний свет

Утренний свет

В том городе, где жили мы с тобой,

К заборам ник подсолнечник рябой,

И журавли, спеша на водопой,

Вплетались в сон предзорною трубой.

Потом скрипел на все лады обоз,

Ругал кобылу сонный водовоз,

И рыболов катился под откос,

Гремя ведром, седобород и бос.

А утро разгоралось всё смелей

В голубоватых кронах тополей,

И запах мёда долетал с полей

На крыльях ос и золотых шмелей.

Мы в сад входили. От незримых дел

Он, словно улей, целый день гудел:

Дрались жуки, за мухой стриж летел,

Шли муравьи войной в чужой предел.

Давным-давно, ветрами обнесён,

Замолк тот сад. Но, памятью спасён,

Как первый вздох,

Как звон струны сквозь сон,

В моей душе не умолкает он.

И, может быть, счастливый я такой

Затем, что где-то, за степной лукой,

Есть городок над тихою Окой,

Одетый в синий полевой покой.

10 ноября 1940, Москва

«Розовые свечи на каштанах…»

Розовые свечи на каштанах,

Розовые мальвы на баштанах,

Вечера, наполненные светом

Наших встреч, тревожных и нежданных…

Может, это снова мне приснится:

Звёздный свет, упавший на ресницы,

Холодок зубов и отзыв стоном

Трепетного горла певчей птицы.

И, повитый хмелем ночи чёрной,

Выгиб тела, лёгкий и покорный,

И в зрачках расширенных мерцанье

Жадности, угрюмой и упорной…

Соловьиный месяц, как он долог!

Промелькнули годы, словно сполох,

Но дыханье юности влюблённой

До сих пор осталось в майских долах.

И всю ночь брожу я по левадам,

Будто где-то здесь, за лунным садом,

Сам себя увижу, как бывало,

Мальчиком – в цветах – с тобою рядом.

23 августа 1940, Ильинское

«Санная дорога до Чернавска…»

Санная дорога до Чернавска.

Вьётся,

Вьётся снежная пыльца;

Свист саней от самого Ельца,

Ветер – у лица. И – даль. И пляска

Тонкого поддужного кольца…

А в снегах – без края, без конца —

Древняя, дремучая побаска,

Всё звенит, всё бредит детской лаской,

Лепетом младенца-бубенца;

До зари вечерней опояска

Где-то там, у отчего крыльца.

Дальнозоркой памятью увижу

За сто вёрст отсюда на закат

Низкую соломенную крышу,

Вровень с ней – сугробы, а повыше —

Дым над черепичною трубою:

Башенкой белёсо-голубою

В небо он уходит, языкат…

У отца на это свой загад:

Дым высокий – будет день хороший,

Утро ляжет лёгкою порошей…

Он коня выводит на раскат,

К проруби на речке, к водопою.

Ловит воду, заступив в ушат,

Конь стоялый бархатной губою.

Дома —

Шкуры волчьи на распялках,

Веники сухого чабреца,

Кадка взвару,

Мёду полкорца,

Печь – в полхаты, в петухах и галках

Цвета молодого огурца —

Мудрое художество отца…

Ночь.

Зелёный месяц на прогалках

Стёкол, в рамах тяжелей свинца,

Тёплая, дремотная ленца,

Отсвет лампы на дубовых балках.

А селом —

Гармоника с Донца,

Песни, песни – ничего не жалко!

Кони – в лентах, сани – в бубенцах,

Девушки в пуховых полушалках, —

Встреться,

И не вспомнишь об иных! —

Только

Звёздный свет в глазах у них,

Только губы – запах пьяных вишен…

И навеки станет сердцу слышен

Лёгкий бег кошёвок расписных.

Родина! В подробностях простых

Для меня открылась ты однажды,

И тебе я внял кровинкой каждой

И навек запомнил, словно стих.

23 декабря 1941, Москва

Сверстница

Ты здесь жила,

под окнами,

внизу

Пел городок

торговкой на возу,

И жимолость шумела,

и в канал

Вечерний тополь

листья окунал.

Ты здесь жила.

Июньской светлой ночью

Две девушки прощались. Спали сфинксы.

И в окнах Академии художеств

Заря вливалась, как вино в бокалы, —

Зеленовато-розовым огнём.

Одна сказала: «Вот и всё. Прощай!

Обидно: снова будут в Ленинграде

Бессонные и трепетные ночи,

И клумбы будут пахнуть резедою,

И в Первом медицинском институте

Окончатся экзамены. Подруги,

Как мы с тобой, расстанутся под утро,

А нас не будет. Вот и всё. Не плачь».

Она пошла, и косы золотые,

Как два луча, сквозь утреннюю дымку

Светились далеко на тёмном платье.

Ты здесь жила —

в бревенчатом дому,

Родная и понятная ему,

Как запах яблок,

мёда и ромашек,

Как вышивка подстилки из замашек…

Ты здесь жила.

Шёл дождь шестые сутки.

Шестые сутки дьявольской тайгой

Мы шли по бурелому, с головою

Проваливаясь в прелые стволы.

И до того нам это надоело —

Выуживать лощинами из гнили

Набитые трухою сапоги,

И выгонять из брюк, из-под рубах,

Как тигры, лютых рыжих муравьёв,

И до того невыносимо стало,

На сквозняке бельё своё развесив,

Выделывать от холода на хвое

Разбитыми ногами гопака,

Что мы, все трое, выругались разом,

И спать легли в великолепной луже,

Назло дождю, на зло самим себе.

Но Яшка Квич, прошедший все широты,

Лихой матрос и несусветный враль,

Вдруг выпучил глаза: «Гляди-ка – баба!..»

Разинул рот в великом изумленье

И, поперхнувшись, скрылся под водой.

А женщина, действительно, стояла

У нашей лужи, складывая зонтик.

И вдруг спросила: «Вы – на побережье?

Спешите. Пароход пришёл вчера».

И, как во сне, мы подняли мешки

И тронулись. И только взгляд её

Такой спокойной, гордою печалью

Меня по сердцу полоснул, что я

Остановился. И она сказала:

«Теперь у нас в Орловщине поля —

В цвету – как дым… Быть может,

Вам случится

Быть в городке на берегу Оки?

Там, над каналом, домик деревянный

И тополь под окном…

Скажите маме,

Что я… что Маша, дочь её, жива.

Ну и что – врач она. А лучше… нет,

Не надо. Ничего не говорите.

А к побережью здесь идти нельзя.

Здесь – лепрозорий. Видите зарубки? —

По ним – к заливу – торная тропа».

Она пошла. И косы золотые,

Как два луча, сквозь моросящий дождик

Светились далеко на тёмном платье.

Ты здесь жила.

Две золотые пряди

В зелёной ученический тетради,

Пенал и ранец,

и пустушки-бусы.

В младенчестве

берёзы были – русы,

Степной рассвет – широк,

и сад – дремуч.

И славкой щёлкал под горою ключ.

И так легко девчонке голоногой

Бежалось травянистою разлогой.

Так весело плескалася Ока

На мягких косах чистого песка,

Как будто ты

для них

сама была

Живой частицей света и тепла.

Как мне понять,

откуда ты такая?

Что,

твоему решенью потакая,

Вело тебя,

пока простой душой

Постигла ты

полёт мечты большой:

Жить, помогать отверженным от века,

Всё превозмочь

во имя человека?

Но, словно свет, присутствовала ты

В делах людей, в непостижимой вере,

Людского сердца

ясной чистоты.

И был в своей обычности безмерен

Июньский день, —

седой от непогод

Крошился

под папанинцами

лёд.

И смены ждал радист на Ванкувере,

И Чкалов вёл

на полюс

самолёт.

20 июня 1940

Танец девушки-невесты

Ты летучий розовый листок,

Тёплый свет зари в карагачах,

Засыпает утренний восток

Тонкой шалью на твоих плечах.

А кругом, куда ни посмотри,

Ни садов не видно, ни зари.

Только мглу сметает с низких звёзд

Облачка ночного лисий хвост.

Смолк овцой пропахнувший аул.

Ишачок проплакал и уснул.

Лишь у нас костра не гасит мрак:

Есть ещё кумыс и бишбармак,

Есть любовь и жадные глаза.

И, давая зрелищу почин,

Чинно распустили пояса

Тихие, как ночь, бородачи.

Ты дрожишь, как скрученная сталь

Вызову ответившей струны.

Меркнет пеной розовой волны

За плечами шёлковая шаль.

Но уже в тиши, оторопев,

Еле слышный рокотнул напев,

Или ветер дунул, чуть дыша,

В тонкие тростинки камыша?

Так поют летучие пески,

Стебли трав по берегам реки…

Но взвилась и осенила даль

Крыльями распахнутыми шаль, —

Это не пески, не волн игра,

Это только робкая домбра,

Вздрогнув, повела…

И вместе с ней

Ты пошла по кругу в полусне;

Тени покачнулись на песке,

Звякнул бубен в маленькой руке.

Медленный напев далёк и тих,

Медленно качанье рук твоих;

В отблесках кизячного костра

Ты плывёшь, и в бубен бьёт ладонь.

Так струится к пороху огонь

Мякотью запального шнура,

Чтобы, грохнув, в свисте и в пыли

На полнеба маки расцвели.

Вот уже, в круженье охмелев,

Зло и дробно зазвенел напев,

Пригоршней живого серебра

Об песок ударила домбра,

И совсем не видно кос и рук,

Ноет бубен тонким голоском,

Ты ли низко-низко над песком

Алой птицей облетаешь круг,

Или это крутится, звеня,

В три струи завитый смерч огня?

Нестерпимо,

бешено быстра,

Бьётся. Рассыпается домбра;

Красный вихрь обносит темноту,

Жжёт ресницы…

Прочь с дороги, прочь!

Он до звёзд пройдёт сквозь эту ночь

И кометой канет в пустоту.

Нависает тяжкая жара,

Душный ветер горек и упруг,

Где-то под землёй журчит домбра,

Брошен бубен под ноги…

И вдруг

Резкая, как выстрел, тишина.

Шелестит полынью сонный луг,

Песенка кузнечика слышна…

Даль светлеет, и костёр зачах.

Ты одна, как розовый листок,

В звёздных переменчивых лучах.

Засыпает утренний восток

Тонкой шалью на твоих плечах.

1942

«Навстречу стремнине, бредущие вброд…»

Навстречу стремнине, бредущие вброд,

До дна – бородатые кряжи,

Вздымают столбы известковых пород,

Как вбитые намертво ряжи.

И степь в синеву окунулась по рот,

И ветер бродяжий – протяжен.

И Дон берега подрывает, как крот,

В татарки и маки обряжен;

И там, где щербатый им выгрызен грот,

Возвысясь бессонною стражей,

Глядит за далёкий речной поворот

Курган, словно череп варяжий;

Его ни износ, ни измор не берёт,

И славен, и горд он, и седобород, —

Повитый туманною пряжей.

Над ним, берегущим свой лыцарский сан,

Лишь клёкот разгневанный орлий,

Да молнией бьёт из-под тучи сапсан

Навстречу волне белогорлой.

Такие ж, наверное, зарыты под ним —

В овчинных штанах и папахах —

Летучие всадники, зорям степным

В траве оставлявшие медленный дым

Да крови отворенной запах.

Давно обрела ненавистный покой

По жилам игравшая брага,

Но травы подня́лись над дикой рекой

Из тёмного, ярого праха.

И ходят, шипя, как пески-зыбуны,

Пьянея от края до края;

По ним, к берегам, лошадей табуны

Плывут, словно чёлны, ныряя.

Какая судьба мою душу взяла

И с этой землёй побратала —

Забытых ли праотцев прах и зола,

Иль воля, достойная крыльев орла,

Бездомная грусть краснотала?

Я донную рыбу ловлю в Ильмене,

Ночую в кустах за колодцем,

Земля и репьи – на моём чекмене,

И волосы выжжены солнцем.

Но доли иной для себя – не хочу,

Земля моя, правда и сила, —

Все вороги были тебе по плечу,

И милости ты не просила!

Я горем и кровью своей заплачу,

Чтоб ты не сдалась ни огню, ни мечу

И власти чужой не сносила.

Я лягу мостом на дороге твоей,

Убью и умру для живого, —

Здесь вся моя жизнь, и не надобно ей

Ни доли, ни счастья иного!

12 ноября 1941, Москва

Август

I

В первый раз за столько лет

Вечер дрёмою согрет!

На дворе, на сонной мяте,

Красноватый лунный свет.

Спать – на сани, в половень,

Подо мною мой чекмень,

Предо мною, под луною,

В тополях родной курень.

В окна слышен храп отца,

В сенцах кашляет овца,

Вот он, снившийся в походах,

Мир и отдых, дом бойца.

II

Всю ночь гроза гремела зло,

Сновали молнии всё ниже,

В саду антоновку трясло —

Стучали яблоки по крыше.

И каждый яростный раскат

Вослед за вспышкою летучей,

Дробясь, обрушивался в сад

Всей щедростью отверстой тучи.

А на заре свирель слышна,

И небо – в облачках рябое,

И благостная тишина,

Спокойная, как после боя.

III

Грянул в тучах багровый сполох,

Застонала земля в ночи,

Кличут зорю в далёких сёлах

Запылённые трубачи.

Свистнул ветер стрелой пернатой

С астраханских солончаков, —

Звон подков, да в траве примятой

Пламя кованых арчаков.

Там промчались степные кони,

Брызнул вдребезги млечный мост,

Дымно-сизым степям в ладони

Льются белые стаи звёзд.

И бесшумное их паденье —

Боя дальний переполох —

Быль и будущее, виденье,

Послесловие и пролог.

1946, Москва

Осень

I

Сюда не достало

Немецким снарядом.

Сад плещет устало

Осенним нарядом;

Сад льётся – неслышней

Дождя над травою —

Богатой, и лишней,

И нищей листвою.

И этою ночью

В холодном горенье

Он видел воочью

Своё разоренье —

Как листья не могут

С плодами расстаться,

Их кличут в дорогу

То сёстры, то братцы, —

И в шёпот, и в шорох

Листвы повивало

Антоновок ворох,

Апорта навалы…

От жизни большой,

От великого братства

Я тоже душой

Не могу оторваться.

Как лист от плода

Отделиться не может,

Птенец – от гнезда —

И я тоже, я тоже!

И где я ни буду —

С врагом моим биться,

Мне будет повсюду

Земля моя сниться:

Зелёная озимь

Полей безбороздых,

Одонья в колхозе

И яблочный воздух.

1946, Москва

II

<М. М. Пришвину>

Да здравствует осени

Промельк утиный,

Заснувший на озими

День паутинный,

Лесная дорожка,

Дрозды на рябине,

И заячья лёжка

В полынной ложбине!

Просторы родные!

Видал за войну я

Приметы иные

И землю иную —

Нарядней, быть может,

Цветистей, быть может,

Но сердце мне

Память о них не тревожит.

А вы и ночами

Мерещились, снились,

Кричали грачами,

Ручьями светились…

Пунцовою

Тетеревиною бровью

Заря пламенеет

В лесах Подмосковья,

Берёзы над гатью —

Серебряным братством,

И снова богат я

Несметным богатством! —

Разносит щеглёнок

Репей по ворсинке,

А сколько опёнок!

А сколько брусники!

А листьев кленовых

В садах непочатых —

Оранжевых, новых,

Гусиных перчаток!

<8 октября 1945>

III

Открою под вечер

Окно в листопад:

Вишнёвые свечи

Затеплил закат.

Кусты у сарая,

Дубы в стороне

Горят, не сгорая,

В вишнёвом огне.

Резная, точёная

Даль над травой

Из алого в чёрное

Льётся листвой.

И тучи суровые —

Тусклой парчи,

И чёрно-багровые

Вьются грачи.

И смеркнет. И ночь

Вознесёт от полей

Над золотом рощ

Серебро журавлей.

И листья незримые —

В сон, в забытьё:

Часы мои, дни мои,

Сердце моё!

Октябрь 1945,

Владивосток – Порт-Артур

III. В окрестностях сердца

Маленькие руки

Слёзы – как разведчики

Будущей разлуки, —

Худенькие плечики,

Маленькие руки.

Всю-то ночь до света ей

Толковал пустое:

Забывать – не следует,

Горевать – не стоит.

А убьют, неловкого, —

За другого выйдешь,

Давнего, далёкого

Этим не обидишь.

Да не плачь на выданье —

Не один на свете…

…И доныне стыдно мне

За слова за эти.

Станция у речки,

Стыки-перестуки,

Худенькие плечики,

Маленькие руки.

Скучная-прескучная,

За слезой слезинку

Прятала в прикушенную

Мокрую косынку.

Знаю, не из гордости —

Не томиться чтобы,

До отправки поезда

Промолчали оба.

Трудно как, далече как

Нынче до подруги!..

Худенькие плечики,

Маленькие руки!

Месяцами долгими

Бой без перерыва,

Брызжутся осколками

Яростные взрывы.

Гибель свищет с воздуха,

Ходит за плечами

Целый год без отдыха,

Днями и ночами.

Кто мне был товарищем,

От беды спасая,

Я не знал вчера ещё,

А сегодня знаю!

Чья защита жгучая

И какая сила

Гибель неминучую

Мимо проносила:

Вы за всё ответчики —

Милые до муки,

Худенькие плечики,

Маленькие руки…

9 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

В эту полночь

В эту полночь, когда пред нами

Поле в злобном кипит огне,

Ты о ком там грустишь, на Каме?

Обо мне иль не обо мне?

В чёрных вихрях земли и дыма,

Пред последним броском вперёд,

Мне здесь просто необходимо

Знать, чем сердце твоё живёт.

Ты действительно почтальона

Целый день прождала с утра

С той открыткой, что в батальоне

Я хотел написать вчера?

Ты и вправду в тоске бесслёзной,

Лишь за то, что тебя люблю,

Холодеешь, когда я мёрзну,

И не спишь, когда я не сплю?

А сынишку в руках качая,

Чтобы помнил отца малыш,

Ты ему про меня ночами

Говоришь иль не говоришь?

В яме, вывернутой снарядом,

Ожидая атаки знак,

Я шепчу тебе: слышишь? – Надо!

Я хочу, чтобы было так!

Я хочу, чтоб тебе грустилось

Обо мне. Об одном. Без сна!

Чтобы кровь в твоём сердце билась

Так, как бьётся в моём она.

Чтоб открытки ждала с рассветом,

Той, что я не послал вчера…

…Вот рванулась сквозь дым ракета,

Перекатом пошло «ура»!

Комом скатываясь в воронки,

Перепрыгивая пеньки,

Поспеваем. Гремят «лимонки»,

Кровь окрашивает штыки.

Растекается наша рота

По траншеям во все концы.

Вот и немцев уже из дзотов

В снег выкидывают бойцы…

И над липкими их штыками

Ходит ветер по всей цепи…

Спи, далёкая, там, на Каме,

Зря тебя я тревожил. Спи!

10 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

«Я за то тебе благодарен…»

Я за то тебе благодарен,

Что живёшь ты в моей судьбе,

За пустяк, что тобой подарен,

За тоску мою по тебе;

Что не купленною любовью —

Самым чистым огнём мечты

У солдатского изголовья

Крепче смерти стояла ты!

22 декабря 1944, Ярославль

«Как хорошо, прижавшись тесно…»

Как хорошо, прижавшись тесно,

За столько лет вдвоём молчать;

Всё этой тишине известно,

На что не надо отвечать.

Мы выстояли в поединке,

Но с нами старые бои.

В них первые твои сединки

И шрамы первые мои.

И столько порознь дней тревожных

Пришлось нам с этим днём связать,

Что только сердцем сердцу можно

Об этом молча рассказать.

26 декабря 1944, Ярославль

«Я думал, что, в атаках выжив…»

Я думал, что, в атаках выжив,

К земле обугленной вернусь,

И по-иному мир увижу,

И ничему не удивлюсь.

И вот в ночном морозном русле —

Дорога звёзд, заря во льду,

И дровни, звонкие как гусли,

Поют и плачут на ходу.

И что-то, жгучее на пробу,

От горла хлынуло к глазам,

Когда медведем из сугроба

Дом вывернулся к подрезам.

Как ни мели метели дружно —

Он дышит мирно и тепло,

И отсвет печи добродушно

Подмигивает сквозь стекло.

И не бывал я на чужбине,

И на висках не седина,

А только иней, лёгкий иней —

Январских далей тишина.

Я изумлённо снова вижу

Серебряный – на синем – сад,

Звезду, присевшую на крышу,

Как миг, как жизнь тому назад.

Таинственны и непонятны

Следов вороньих письмена

И снежной крыши пряник мятный

В дымке младенческого сна.

8 января 1945, Ярославль

IV. Лицом к лицу

Присказка

Филины в лесу хохочут ночью,

Леденеют сосны в стуже злой.

Промелькнёт и сгинет стая волчья

В тёмные, дремучие урочья,

И над стороною нежилой

Из конца в конец метнётся вой;

И, провеяв, как крыло сорочье,

Снежный ветер, пахнущий смолой,

Запылит холодною золой

Инея седые узорочья

Над Финёвым Лугом, Неболочью —

Древней Новгородскою землёй.

Где ж ты, Несмеяна-ненагляда?

Опустел твой терем-теремец.

Все твои пути-дорожки, Лада,

Исходил я из конца в конец:

Было поле Любиным когда-то,

Здесь играла и венки плела ты;

Каждый в лапу рубленный венец

Звонкой, как весна, сосновой хаты

Помнит твой серебряный, крылатый,

Беспечальный голос-бубунец…

Где же ты теперь, куда ушла ты?

Вон твоя забава и досада —

Спит на ветке месяц-леденец…

Даже и дверей не заперла ты,

Терем твой дождём иссёк свинец,

Тёмный лес теперь – твои палаты…

Ты теперь и вправду – Несмеяна —

В край чужой подружек увезли,

Вытоптали ясные поляны

Ласковой, берёзовой земли…

А бывало, поднимались рано,

Слушала за дымкою тумана,

Как в твои долины издали,

Позабыв земель заморских страны,

В поднебесье плыли журавли,

И по-вешнему шумели пьяно

Вербы у ручьёв, и осиянно

Зори занимались и цвели…

Не из них ли соткан сон веснянок? —

Словно солнце в дождевой пыли —

Северные песни россиянок…

Где ты? От тебя остался только

Лёгкий след по выжженным лугам.

Игоря оплакавшая Ольга,

Разве ты простишь его врагам!

Кровь за кровь!

Ты разве спросишь, сколько

Их должно – двуногих, с кровью волка —

Бездыханно пасть к твоим ногам?

Тысячи – не доля, только – долька

Жертв на тризне той, что без умолка

Правишь ты, разгневанная Ольга,

По мужьям, подругам, женихам.

Ольга, Ольга! Лада-Несмеяна,

Тихая Алёнушка в лесу,

Длинною косою бело-льняной

Вытершая девичью слезу, —

Как ни называй твою красу —

Правнучка Олега и Баяна,

Дева-воин боевого стана, —

Меч твой – словно молния в грозу,

Не от плача сталь его багряна!

Пробираясь по болотам тряской,

Сотни лет не хоженой тропой,

Из ручьёв прозрачных, шитых ряской,

Серебро зачерпывая каской,

В лютый холод, в полудённый зной,

Навсегда твоею ранен лаской,

Я ищу тебя – из боя в бой,

В поле, в яме, вырытой фугаской,

В бешеной атаке штыковой…

Пусть глаза слепит мне голубой

Дым разрывов, смерти свистопляска, —

Это только присказка, не сказка,

В сказке мы увидимся с тобой!

19 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

В белую ночь

Л. Саксонову

Где-то в Туле спит Варвара,

Спит, светловолосая,

Где-то ночь – чернее вара,

А у нас – белёсая.

А у нас – ручей бормочет

Купыриной балкою,

Каждая берёзка хочет

Сделаться русалкою.

И в клубках гремучих молний,

Виражами странными,

Змей Горыныч двухмоторный

Рыщет над полянами.

Ты, которой крепко спится

В эту полночь тусклую,

Пожелай ему разбиться

Над землёю русскою.

Над бессонницей солдатской,

Волостью берёзовой,

Над зелёной нашей сказкой —

Русской, дед-морозовой.

Май 1943

Моя песенка

Всё, что видывал, не видывал,

Забыл, не позабыл,

Я бы выдумал-повыдумал

Да песню сочинил.

В ней бы плыли гуси-лебеди

За Окою в забытьи,

В тополином тихом трепете

Сияли соловьи.

За избушкой в два оконышка,

Не помня ни о чём,

Возле пёнышка Алёнушка

Смеялась над ручьём;

И в её ладони смуглые

Слетала бы с куста

Удивлённая и круглая

От радости звезда.

Только песня есть красивее

И придумана не мной,

И зовут её Россиею —

Родимой стороной.

В ней за долами, за рощами,

И на все края – одна,

Деревушка есть в Орловщине,

Избушка в два окна.

И за росами-берёзами,

Одна – на все края,

Длиннокосая, курносая,

Лукавая моя.

Мне на Волхове без месяца

Ночами не темно —

Над рекой Окою светится

Желанное окно.

За боями, за фугасками —

От сердца не далёк

Тот немеркнущий, тот ласковый

Волшебный огонёк,

Тот, ведущий невидимкою

Бойца среди свинца

Шелковинкою-бровинкою

Любимого лица…

Всё, что пройдено, не пройдено, —

Тобой озарено,

Милая навеки Родина, —

Далёкое окно!

3 декабря 1943, М. Вишера

Иней

Нежность первозданности

Инеевой заводи —

В самой тайной давности,

На рассвете памяти.

Где-то в дебрях холода

Есть лукавство лешего,

Колдовская молодость

Леса поседевшего.

Вдруг запахнет смолкою,

Белка прыгнет мячиком,

И замрёшь пред ёлкою

Изумлённым мальчиком.

Так полно бывалости

Это наваждение —

С самой тайной давности,

Словно до рождения.

Что же это – странное

И неуловимое,

Древнее и раннее,

До беды любимое?

То ли в сказке кроется,

То ли в сердце прячется?

Словно сон, припомнится,

Словно жизнь, означится…

Что-то в очи синие

Целым царством глянуло,

Что-то в лунном инее

Промелькнуло – кануло.

И мани́т за вёрстами,

За снегами чистыми

Голубыми звёздами,

Льдистыми монистами;

Голубками швидкими,

Шибкими лошадками,

Шерстяными свитками,

Ледяными святками…

Где-то домик старенький

Тёплым дымом курится,

Пробегают валенки

По скрипучей улице;

Снег гребут лопатою,

Волчий след за ригою,

Мальчики сопатые

На коньках шмурыгают.

Все они – до трепета —

В этом царстве – местные.

Ты гостил там некогда,

В годы неизвестные…

5 декабря 1943, Папоротно

Мария

Посвящается партизанамЛенинградской области

Когда уходил – заглянул в глаза,

Сказала: «Уйду за тобою в леса».

Глядел я на тонкие бровки вразлёт,

На слабые руки, на горестный рот

И видел десятки мучительных вёрст,

Засады, погони, огонь вперекрёст,

Ночные болота в холодном дыму…

И я головой покачал: не возьму!

…Как звёзды в рассвете, как щуки в реке,

Исчез наш отряд в голубом сосняке.

В двенадцать часов по ночам из болот,

Когда партизанское солнце встаёт, —

Шипела трава разозлённой совой:

У насыпи падал чужой часовой;

Сове отзываясь, кукушка кричала,

И взрывом тяжёлую землю качало,

И вновь нависал настороженный лес

Над грудой разбитых вагонов и рельс.

Немецких карателей чёрные стаи

Встречала болотная полночь пустая,

Сторукие – в сером тумане – кусты,

Глаза родников и деревьев посты.

А сзади, золой оседая на травы,

В притихшем селе догорала управа, —

Со всем – с комендантом, убитым на месте,

Со взводом охраны и старостой вместе.

А мы уходили, скрываясь во мгле,

Как уголь в золе, как дождинка в земле.

Но лес – это лес, и война есть война,

И смертью, и славой приходит она.

На грозном рассвете в трущобе лесной

С немецким отрядом мы приняли бой.

От взрывов кустарник срывался в полёт,

Как тысячи дятлов, стучал пулемёт,

И с визгом безглазая гибель над нами

Ширяла совиными злыми крылами.

…Свободу и ночь вдалеке от врага

Мы встретили – четверо из сорока!..

Как волки – в трущобе четыре недели!

От горя и ярости мы поседели:

Защитники края – в дремучих лесах,

А в сёлах бесчинствует пьяный пруссак,

И некому пулю проверить на немце,

И некому штык повернуть в его сердце!..

Тогда поклялись мы: умрём – так умрём,

Но будем с врагом воевать вчетвером.

И тут обнаружилось странное дело:

Как будто пред нами отмщенье летело!

Мы к мосту бросались – а он уже взорван,

Мы к старосте – кончился староста-ворон,

Мы к поезду – в воздух летели вагоны

От нашей засады за полперегона…

Тогда мы решили, в немалой обиде,

Таинственных мстителей этих увидеть,

И мы натолкнулись в речном тайнике

На двух молодых партизан в челноке.

Когда нам в глаза из осоки примятой

Угрюмо уставились два автомата,

Мы подняли руки – свои ведь ребята!..

И нас повели к командиру отряда.

…А был командир узкоплеч, невысок,

Сбегала пушистая прядь на висок…

Смотрел я на тонкие брови вразлёт,

На слабые руки, на горестный рот…

И я прошептал, обращаясь к нему:

– Возьмёшь ли с собою, Мария?..

– Возьму!

15 мая 1943, М. Вишера

Верность

Был зелен лес,

И ясный день – безмерен,

И тихо плыли облака в реке,

Когда он встал, своей присяге верен,

С тяжёлою гранатою в руке.

Пред ним гора горячего металла

Воздвиглась, лес перемешав с травой,

И он заметил злобно и устало

Прищур холодной щели смотровой.

И чёрный крест над пушкой тупорылой

Как будто реял в воздухе пустом,

Чтоб над его окопчиком-могилой

Означиться кладбищенским крестом.

Но он стоял, упрямо сдвинув брови,

Не чувствуя ни страха, ни тоски,

И лишь толчки тяжёлой жаркой крови

Далёким звоном полнили виски.

И где-то смутно-смутно, на мгновенье,

Мелькнул далёкий волжский городок,

Окошки в сад, закрытые сиренью…

…И он всем телом ринулся в бросок,

И, падая средь пламени и гула

И чувствуя, как душит дурнота,

Успел увидеть, как в дыму мелькнула

Броня с куском разбитого креста…

Прошли недели.

И дожди прошли.

И камыши пожухли на затоне.

И первые морозы обожгли

Кленовых листьев алые ладони.

Он просыпался. Он не замечал

Сестру, врача, иодоформа запах…

На грудь ему взбирался, грохоча,

Крестовый зверь на гусеничных лапах,

И он в десятый, в сотый раз вставал,

Во тьме, в бреду – своей присяге верен;

Был сух в гранате яростный запал,

И летний день всё так же был безмерен;

Река текла,

Прозрачная до дна…

…И набухала наволочка кровью.

Он слушал сон палаты. А война

Ещё гремела – тут, у изголовья.

11 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

Разведчик

Он оседал. Дыханье под усами

В оскале рта рвалось, проклокотав…

Он трое суток уходил лесами,

Ищеек финских в доску измотав,

И здесь – упал. На солнце – золотая

Сосна стояла. Рядом. В трёх шагах.

Горячим ртом морозный снег глотая,

Он к ней подполз рывками, на локтях.

К её коре сухой, по-лисьи рыжей,

Щекой прижался, бледен, полужив.

Потом он сел и на сугробе лыжи

Перед собой крест-накрест положил.

И два тяжёлых диска автоматных

На них пристроил. И закрыл глаза.

И белый наст в зелёных зыбких пятнах

Пополз сквозь тьму, в беспамятство скользя.

Заснуть, заснуть… Ценою жизни целой

Купить минуту сна!.. Но он поднял

Замёрзшим пальцем веко и в прицеле

Увидел в глубину пространство дня

И в нём – себя, бегущего лесами, —

Нет, не от смерти, нет!.. Но если смерть —

Он вновь непримиримыми глазами

До смерти будет ей в лицо смотреть…

А там, в снегу, бежит, петляет лы́жня,

И ясный день так солнечен и тих,

Что как-то вдруг непоправимо лишне

Мелькнули финны в соснах золотых.

О, у него терпения хватило,

Он выждал их и подпустил в упор,

И автомата яростная сила

Вступила с целой полусотней в спор.

Он не спешил. Отрывисто и скупо

Свистел свинец его очередей.

И падали в халатах белых трупы,

Похожие на птиц и на людей.

…Его убили выстрелом в затылок.

И ночь прошла. У раненой сосны

Он так лежал, как будто видел сны,

И ясная заря над ним всходила.

Вкруг головы, сугробы прожигая,

Горел в снегу кровавый ореол.

Он вольный день встречал и, как орёл,

Глядел на солнце. Прямо. Не мигая.

13 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

В секрете

В романовских дублёных полушубках

Лежат в снегу – не слышны, не видны.

Играют зайцы на лесных порубках.

Луна. Мороз… И словно нет войны.

Какая тишь! Уже, наверно, поздно.

Давно, должно быть, спели петухи…

А даль – чиста. А небо звёздно-звёздно.

И вкруг луны – зелёные круги.

И сердце помнит: было всё вот так же.

Бойцы – в снегу. И в эту синеву —

Не всё ль равно – Кубань иль Кандалакша? —

Их молодость им снится наяву.

Скрипят и плачут сани расписные,

Поют крещенским звоном бубенцы,

Вся – чистая, вся – звёздная Россия,

Во все края – одна, во все концы…

И в эту даль, в морозы затяжные,

На волчий вой, на петушиный крик

Храпят и рвутся кони пристяжные,

И наст сечёт грудастый коренник.

Прижать к себе, прикрыть полой тулупа

Ту самую, с которой – вековать,

И снежным ветром пахнущие губы

И в инее ресницы целовать.

И в час, когда доплачут, досмеются,

Договорят о счастье бубенцы,

В избу, в свою, в сосновую вернуться

И свет зажечь…

В снегу лежат бойцы.

Они ещё своё не долюбили.

Но – Родина, одна она, одна! —

Волнистые поляны и луна,

Леса, седые от морозной пыли,

Где волчий след метелью занесён…

И дальний-дальний колокольный звон…

Берёзки – словно девочки босые —

Стоят в снегу. Как сиротлив их сон!

На сотни вёрст кругом горит Россия.

13 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

Ленинград

Этот город бессонный, похожий на сон,

Где сияющий шпиль до звезды вознесён,

Город башен и арок и улиц простых,

Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,

Снова он возникает из мглы предо мной,

До безумия – прежний, до горя – иной.

Перерублен садовых решёток узор,

Под ногами валяется бронзовый сор,

Вечный мрамор атлантов в подъезде дворца

Перемолот, дымится под ветром пыльца;

И на чёрную, смертную рану похож

Жаркий бархат оглохших михайловских лож.

Что мне делать теперь? Как войти мне теперь

В этот раненый дом, в незакрытую дверь?

Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,

Паутиной обвисшие с треснувших стен,

Онемят фотографии мёртвых родных

И задушит зола недочитанных книг.

Ничего, я стерплю. Ничего, я снесу

Огневую – от бешеной боли – слезу.

На камнях площадей, на могилах друзей,

Всей безжалостной силой и верою всей,

Молча, зубы до хруста сжимая, клянусь:

– Ленинград, я к тебе по-иному вернусь!

По степям и болотам не кончен поход,

Над землёю проносится огненный год,

На обломках Берлина ему затухать,

На развалинах Пруссии нам отдыхать,

И да будет, ржавея на наших штыках,

Кровь врага оправданием нашим в веках.

Там, в проулках чужих городов-тайников,

В час расплаты отыщут своих двойников

Каждый дом, каждый листик с чугунных оград,

Каждый камень твоих мостовых, Ленинград!

Кто посмеет упрёком нас остановить,

Нас, из братских могил восстающих, чтоб мстить?

Слишком мало обратных дорог у солдат.

Но возникнешь пред тем, кто вернётся назад

Воплощением наших надежд и страстей,

Ты – внезапный и вечный в своей красоте,

Как бессмертная сказка на снежной земле,

Как мгновенный узор на морозном стекле.

Февраль 1944

Побоище

Бьём врагов неделю и другую,

Рубим, как болотную кугу, их.

– Глянь, боец, и позабудь усталость:

Много ли их на́ поле осталось? —

Поглядел он и ответил: «Много!

Выстлана их трупами дорога.

Может – двести тысяч, может – триста,

От убитых немцев степь бугриста…»

– А живых-то велика ли стая?

– А живых я пулями считаю!

26 июля 1944, Доры

Родная земля

В. Зуккау-Невскому

Горелые кочки – торфяник, да вереск,

Да рощи безветренным днём

Мерцают, неверному солнцу доверясь,

То жёлтым, то алым огнём.

Здесь всё, что земля берегла и растила,

Чем с детства мы жили с тобой,

Смели, искалечили тонны тротила,

Развеяли пылью слепой.

Но снова, сгорая ль, как факелы, в танке,

В грязи ль, под шрапнельным дождём,

Клянёмся смертельною страстью атаки:

Мы с этой земли не уйдём!

Так вот она, милая Родина наша, —

Болота сажˆенный огрех,

И щепки, и торфа багровая каша,

Летящая брызгами вверх.

А там, оседая в разрывах мохнатых

Обломками брёвен в траву,

Глядят, погибая, Синявина хаты

Решётками рам за Неву.

Так вот она, даль, что в боях не затмилась,

И вся – как Отчизна, как дом —

Вот здесь, вот на этом клочке уместилась

В бессмертном величье своём!

И глохнут снаряды, в трясине прочавкав,

И катится снова «ура»

Туда, где тревожная невская чайка

Над берегом вьётся с утра.

Прыжками, бегом от воронки к воронке

Пройти сквозь клокочущий ад

Туда, где на синей, на облачной кромке

Полоской плывёт Ленинград.

Кого мы увидим, кого мы там встретим

Из братьев, навеки родных?

Но двое сойдутся и вспомнят о третьем,

Погибшем за встречу двоих.

Август 1942

На нашем участке

О нас не печатают сводок,

Здесь нет даже «местных» боёв;

Здесь только котёл небосвода

Клокочет огнём до краёв.

Под рваным, свистящим, ребристым

Металлом, гуляющим тут,

Оглохшие, злые связисты

Катушки свои волокут.

И пот заливает глазницы,

И, солью осев на губах,

Сереет сквозь копоть на лицах,

На швах заскорузлых рубах.

Но ярость атаки пехотной

Идёт сквозь разгневанный ад;

За жёлтой речонкой болотной

Немецкие танки горят.

Визжат головастые мины,

Колышется пыльная мгла;

Синˆей развороченной глины

Разорванных немцев тела.

Предпольем, по самые шеи

Влезая в болотную грязь,

К ослепшим немецким траншеям

Пехота уже прорвалась.

Прыжками, подобно прибою,

Стремящемуся на песок,

Она заполняет собою

Иссˆеченный в щепки лесок;

Всё дальше, всё шире, в упрямом

Стремленье железных рядов,

По взорванным дзотам, по ямам,

По тёмным провалам ходов.

И снова шрапнель и фугаски.

И пишет корреспондент:

«Сегодня на нашем участке

Событий существенных нет».

1 августа 1943, юго-восточнее Мги

Шофёр

Крутясь под «Мессершмиттами»,

С руками перебитыми

Он гнал машину через грязь,

От Волхова до Керести,

К баранке грудью привалясь,

Сжав на баранке челюсти.

И вновь заход стервятника,

И снова кровь из ватника,

И трудно руль раскачивать,

Зубами поворачивать…

Но – триста штук, за рядом ряд —

Заряд в заряд, снаряд в снаряд!

Им сквозь нарезы узкие

Врезаться в доты прусские,

Скользить сквозными ранами

Кусками стали рваными…

И гать ходила тонкая

Под бешеной трёхтонкою,

И в третий раз, сбавляя газ,

Прищурился немецкий ас.

Неслась машина напролом,

И он за ней повёл крылом,

Блесной в крутом пике блеснул

И – раскололся о сосну…

А там… А там поляною

Трёхтонка шла, как пьяная,

И в май неперелистанный

Глядел водитель пристально:

Там лес бессмертным обликом

Впечатывался в облако,

Бегучий и уступчатый,

Как след от шины рубчатой.

Май 1942, Мясной Бор

Товарищ

Слабоголосый, маленького роста,

На постаменте он расправил плечи,

И – бронзовый – он был уже не просто

Бесстрашен или яростен, но – вечен.

Корреспонденты, разложив блокноты,

О бое том расспрашивали нас,

Как будто сами не имели глаз.

– Чего им надо? Он из нашей роты!

1945, Маньчжурия

Полмига

Нет,

Не до седин,

Не до славы

Я век свой хотел бы продлить,

Мне б только до той вон канавы

Полмига, полшага прожить;

Прижаться к земле

И в лазури

Июльского ясного дня

Увидеть оскал амбразуры

И острые вспышки огня.

Мне б только

Вот эту гранату,

Злорадно поставив на взвод,

Всадить её,

Врезать, как надо,

В четырежды проклятый дзот,

Чтоб стало в нём пусто и тихо,

Чтоб пылью осел он в траву!

…Прожить бы мне эти полмига,

А там я сто лет проживу!

3 августа 1943,

юго-восточнее Мги

У-2

Повыше леса чуточку

Во весь курносый нос

Смешно чихает «Уточка» —

Фанерный бомбовоз.

От этого чихания

Небесного авто

Спирается дыхание

И снится чёрт-те что!

И комната семейная,

И где-то за стеной

Стучит машинка швейная —

Работает портной…

И ты сидишь под лампою…

Завидуя теплу,

Мороз пушистой лапою

Проводит по стеклу…

Сейчас ворвусь я с холоду,

Прижму холодный нос

К щекам, к затылку, к золоту

Родных твоих волос:

– Я только на минуточку…

Неважно, я в пальто… —

Гремит над лесом «Уточка» —

Небесное авто.

Меня трясут за валенки:

– Сгоришь!.. Уснул, чудак,

И чмокает, как маленький,

Губами натощак…

Каляной рукавицею

Протёр глаза, встаю.

Дорога на позицию,

Шалашик на краю.

Шофёры курят – греются,

Вокруг костра – темно,

Не скоро развиднеется,

Хоть за полночь давно.

Однако в путь пора уже,

Германец у дверей;

По суткам давит на уши

Работа батарей.

И так же круглосуточно

Сквозь ветер и мороз

Снуёт, чихая, «Уточка» —

Домашний бомбовоз.

Судьба её – примерная,

Я сон ругаю свой:

– Учти, она – фанерная,

А ты, дурак, живой!

Война, она – не шуточка,

На отдых сроку нет…

…Гремит в потёмках «Уточка» —

Воздушный драндулет.

25 декабря 1942

На волховских рубежах

Как волчонок скользит по запаху

На тропу, где прошёл отец,

Так, сквозь хвою почуяв Ладогу,

Жмётся к Волхову Волховец.

И на тех островах-излучинках,

Как гнездовье лесных орлов,

Поднимались посады лучников

В яром золоте куполов.

Всё на диво, на веки вечные:

Стены каменные – толсты,

Терема да сады надречные,

На лобастых быках мосты.

Крались воры к ним из Неметчины,

Из варяжских худых земель,

Были встречены и посечены —

Истлевают в лесах досель.

Самострел да бердыш на рёмени,

Сталь кольчуг – воды голубой,

Новгородской Софии знаменье

Провожало дружины в бой.

И рубилася насмерть рать эта,

И, добытая в грозный час,

Докатилась от деда-прадеда

Слава воинская до нас.

Мы – наследники, мы – ответчики,

Чтоб не меркла она в веках…

Вновь за Волхов идут разведчики

В стародедовских челноках.

С бронированными германцами

Переведаться – не печаль, —

Прожигая навылет панцири,

Бронебойная бьёт пищаль.

Упирались враги, не и́х вина,

Что победа не в их руках,

Что из Вишеры и из Тихвина

Мы их вынесли на штыках;

Что в болотах с тоской не зналися,

Что в огне не горели мы

И по трупам врагов поднялися

На Синявинские холмы;

Что от маковки и до ворота

Прорубали германских псов

У Любани и Нова-города,

В дебрях будогощских лесов…

Мы, видавшие смерть на Волхове,

Прокалённые до седин,

Побываем в зверином логове,

С боку на бок качнём Берлин!

И когда он шатнётся в пламени,

Озаряя ночную тьму,

Алый свет боевого знамени

Осенит нас в его дыму.

1944, Новоселицы

В новгородском лесу

Здесь наши танки пронеслись

В неистребимой злобе;

Шинель зелёная, как слизь,

Растоптана в сугробе.

Рука торчит из рукава,

И на безногом теле

В щетине медной – голова

Хозяина шинели.

Российский снег под ним глубок,

И вечен, и бесстрастен…

Над ним – ленивый, сытый волк

Со ржавчиной на пасти;

В закате ледяном ворон

Ликующее вече,

И сосны, может быть, времён

Ещё Ледовой Сечи!

1944, Чудово

За Новгородом

Тихая звезда плывёт к рассвету,

Миномёты бьют из-за леска…

Что мне надо? Я видал победу,

К западу идущие войска.

Мимо белокаменной Софии,

Волховские кинув берега,

Я и сам прошёл тогда впервые

Городом, отбитым у врага.

На кремлёвской площади в сугробах —

Витязей поверженных тела…

Их пытал тупой немецкий обух,

Грызла и калечила пила.

Но жива, жива литая бронза,

Хмуро смотрит Пётр за горизонт,

Будто видит накренённый косо

К Гангуту идущий галиот.

И стремится, и летит, как сокол,

Кличет землю русскую беречь

Тяжкой шуйцей Рюрика высоко

Над шеломом занесённый меч.

Нет, ничем нельзя убить победу!

Снова новгородские полки

На закат по вражескому следу

Двинулись от Волхова-реки.

Лыжники в лесах, на волчьих тропах

Немцу отдышаться не дают,

Жерла двеститрёхмиллиметровых

Чуть ли не до Луги достают.

Вон опять хвостатые ракеты

В облаках кроваво занялись, —

В пятую атаку до рассвета

Наши батальоны поднялись.

Да и нам пора: перекурили,

Выпили по малой, по одной…

Вот уж залились, заговорили

Пулемёты роты головной.

Бешеных «катюш» дуга кривая

С воем просверкала в темноте,

Напрямую вышла полковая,

Бьёт по блиндажам на высоте.

И уже в атаку развернулся

Батальон

От немца в ста шагах…

Что мне надо? Чтобы не проснулся

Мальчик, спящий на твоих руках;

Чтоб любви твоей святая сила,

Обо мне не помня в этот миг,

От ревущей гибели прикрыла

Миллион защитников твоих.

31 октября 1944, Новгород

Благодарность вождя

Он каждого из нас благодарит

За то, что там мы не заледенели,

Где гаснет солнце в ледяной метели,

И не сгорели там, где снег горит.

Он каждого из нас благодарит

За то, что сквозь атаки штыковые

Мы по телам врагов прошли – живые,

Косым свинцом оплаканы навзрыд.

За то, что завтра солнце озарит

Великий день победы, а не тризны.

За мужество – от имени Отчизны —

Он каждого из нас благодарит.

В сердцах своих, забывших про покой,

Мы пронесём до Рейна и Мааса

Сухой огонь короткого приказа,

Подписанного сталинской рукой.

28 февраля 1943, Войбокало

Современники

I

Были ивы в дымчатых серёжках,

Были ели в шишках киноварных,

Рыжики брели на мелких ножках

В новых шапках, в сапожка́х кустарных.

И гудели тёплыми утра́ми

Пчёлы – перехожие калики —

Синими черничными коврами,

Алыми коврами земляники.

Тонкий месяц рожками кривыми

Рылся под купавой-недотрогой,

Где лосихе в замшевое вымя

Тыкался телёнок тонконогий.

А сохач стоял в воде по горло,

Ветерок ловил губатой мордой;

Тёплая волна загривок тёрла,

Шлёпала ладошкою нетвёрдой.

За пороги из-за Будогощи

Волхов плыл в зеленошумной раме,

К облакам берёзовые рощи

Светлыми струились теремами.

Мы и сами плыли. Мы и сами

Снаряжали избы, словно струги,

Флюгера драконьими носами

Полудённик резали упругий.

Мы и сами жили. Мы и сами

Молодыми рощами шумели,

Как ручьи, мы были голосами

И по-птичьи понимать умели.

И когда, взревев, над нами взрывы

Закачались на косматых лапах,

И не вязь брусничного налива

Расстелилась в кровяных накрапах;

И когда, крича всё глуше-глуше,

Гибли рощи в орудийном шквале, —

Нашу плоть живую, нашу душу —

Край наш вместе с нами убивали!

Нет, не разучились мы по-птичьи

Петь и говорить по-человечьи,

Душегубы волчьего обличья

Нас не разроднили с нашей речью.

Мы проходим по убитым сёлам,

По лесным, по горестным могилам,

Меж полянок, начинённых толом,

Меж берёз, изрубленных тротилом.

По атакам, а не по молитвам

Для меня воронки эти святы:

Здесь мои товарищи по битвам —

Мёртвые деревья и солдаты.

Чёрный пень, простреленная каска,

А над ними – повитель тугая,

Прячет белку ёлка-черноряска,

Рябчики свистят, изнемогая.

Ясная, израненная сказка,

Разве ты не прежняя, другая?

Нет, тебя мы вынесли с собою —

Вечную и юную – из боя:

Вон плывёт над новою избою

Новый лебедь с древнею резьбою.

Он плывёт в тысячелетья,

Только

Облака над ним стоят всё те же,

Те же звёзды, помнящие Ольгу,

Половцев изодранные вежи.

Он плывёт, плывёт всегда не прежний, —

Вянут зори, пролетают ливни,

Заповедных рек седые стрежни

О гранит обламывают бивни.

А ему не разлучиться с нами —

Вечны расставания и встречи

С новыми надеждами и снами,

С новою любовью человечьей.

Будут вёсны на лесных дорожках

Молодых встречать в соцветьях парных,

Будут ивы в дымчатых серёжках,

Будут ели в шишках киноварных.

II

И всё прошло.

И даже тряпок прелых

От чёрных не осталося знамён,

Перержавели перначи и стрелы —

Над ними вырос новгородский лён;

Над ними толща торфяных потёмок,

И лишь вода подземного ключа

На свет, бывает, вынесет обломок

Тевтонского двуручного меча.

Бывало, лоси хмурою тропою

Несли венцы из хвои к водопою,

Раздвоенным копытом били землю…

Бывало, синим сумерекам внемля́;

Кричал петух,

Ворота пели тихо,

Бубенчики играли на заре,

И по двору бродила аистиха,

Вся в черняди резной

И в серебре.

И всё прошло.

И мы «ура!» кричали.

И наши бронебойные пищали

Навылет били крупповскую сталь.

И кровенел лесных ручьёв хрусталь…

И «юнкерсы» пылали, словно плошки,

В кромешном небе ледяных ночей,

И по привычке, видно, грелись кошки

На кирпичах завьюженных печей.

И всё прошло.

И сталь рогатых касок

Ржавеет на берёзовых крестах.

И кровь напомнят огнецветом красок

Лишь крылья крестоклювого клеста.

Ни визга мин, ни зыбкого оплота

Траншей, размалываемых в огне,

И лишь в тумане гиблые болота,

Где совы спят на танковой броне;

И только в ветре медленном долина,

Угрюмые под тучами леса,

И только Волхов, смутный, как былина,

Старинных волн седые голоса.

III

Степные вихри —

Вольница стрибожья,

И всхрапы полудикого коня,

И вольные дороги Запорожья

Поныне кличут и томят меня,

То c горестью,

То c гордостью родня, —

Пути Тараса и пути Андрия,

Просторные рассветы Киммерии,

C дамасскою насечкою броня…

Смоленск,

Ещё грозящий из огня;

Хвостатых пик сверкающие гряды

И Платова летучие отряды,

Скрывающиеся за гранью дня, —

Я c ними жил. И мне легенд не надо.

Мне и поныне —

Потный запах сёдел —

Костра полуистлевшего дымок

Всё чудится: плывёт от сизых вётел,

Где эскадронный путь в крови намок,

Где брат упал, где я упасть бы мог.

Там и поныне вдовы. И поныне

Песчаными дорогами Волыни,

От Киева на Львов,

Меж большаков,

В седой и горькой, как война, полыни

Впечатан след будённовских полков,

Полёт клинков.

Пожаров полыханье —

Судьба моя, а не воспоминанье.

Мы путались

В ночах темноволосых,

Считали звёзды в тиховейных плёсах

И слушали на зорях лебедей;

И всею

Тяжкой верностью мужскою,

Всей яростью атаки, всей тоскою

Мы вспоминали милых —

Без затей:

Давясь впотьмах слезою воровскою,

Целуя в злые ноздри лошадей.

Товарищи,

Изодpанные в лоскут

В днепровских плавнях,

На дуге Орловской,

Затянутые илом Сиваша, —

Они ведь тоже звёздам удивлялись,

В грязи кровавой под огнём валялись,

Ползли к траншеям прусским не дыша;

Они ведь тоже обнимали милых

И умирали на рассветах стылых

В развалинах чужого блиндажа…

Я с ними был.

Я тоже бил в упор.

A раны не закрылись до сих пор.

Но прежнею порой

На зорях прежних

Опять цветут в Чернигове черешни,

Хмельные ночи прежних не темней,

Литые ливни падают на Ливны,

И капли, словно рубленые гривны,

В косматых гривах боевых коней.

И я – ещё дружинник Святослава,

Ходивший в Кафу, бравший Братиславу,

Под Сталинградом умерший стократ

И вставший вновь под солнцем нашей славы, —

Ревнитель мира, гвардии солдат, —

Благословляю и сады, и травы,

Леса и степи… Я привалу рад.

1946, Москва

«Солдаты» (1948)

Невыдуманным героям, людям переднего края, сражавшимся с врагами советской Отчизнына многих фронтах – от Баренцева морядо Тихого океана – посвящаю эту книгу

Надпись на книге

Мы бились с врагами у стен Ленинграда,

Во мгле новгородских болот,

Под нами дрожала земля от снарядов

И плавился волховский лёд.

В огне погибали товарищи наши,

Которым мы в дружбе клялись,

За них мы сражались в снегах Кандалакши,

На Западной Лице дрались.

Где реки летят с ледяного отвеса,

У самого края земли,

По скользким обрывам высот Киркенеса

Мы с Маршалом нашим прошли;

Мы бились в горах, где орлы не летали,

Лишь – тучи поверх головы!

Не зря в нашу честь столько раз грохотали

Победные залпы Москвы!

И снова, покрытые пылью маньчжурской,

Примкнув ножевые штыки,

На доты японцев атакою русской

Ударили наши полки.

Японские «смертники» били нам в спину,

Но, славя Отчизну свою,

Мы вышли к Гири́ну, пробились к Харбину,

Добыли победу в бою.

На празднике славы героев вспомянем

Солдатскою речью простой,

Великому Сталину здравицу грянем

И Родине нашей святой;

Припомним просторы, пропахшие гарью,

Где мы побеждали в боях:

У стен Ленинграда, в снегах Заполярья,

На дымных маньчжурских полях.

1946

Солдат

Идёт на Родину солдат…

На хуторе его

Из десяти саманных хат

Осталось две всего.

И в этих двух,

В последних двух, —

Храпит немецкий пост,

И головешек дым

Вокруг

Летит на много вёрст.

Вода в криницу не бежит:

В ней лошадь дохлая лежит;

Горит

В железной печке

Сад…

Идёт на Родину солдат…

Идёт,

И в памяти его —

Всё так, как он привык:

Коров,

Мотая головой,

Ведёт лобастый бык;

Садится солнце за ставком,

Покой, покой в полях!

Парным,

Полынным молоком

Вечерний пахнет шлях;

Мамаша-утка

От лощин

Домой зовёт утят,

В черешнях розовых хрущи

До позднего гудят…

Хозяин заберёт тулуп —

И в сено, на поклеть;

И только ключ,

Звеня о сруб,

В кринице будет петь,

Да соловей проверит лад

На чистом серебре…

Идёт на Родину солдат —

Не в мае, в декабре.

Звенит позёмка, по кустам

Дымится снежный прах,

И даль – темна,

И степь – пуста,

Лишь волки на буграх.

Но для солдата

Всё не так:

Звенит, звенит земля,

Вся степь в лазоревых цветах,

В метёлках ковыля.

Быков с рассвета обратать,

Подзакусить слегка,

Когда на стол поставит мать

Махотку каймака,

И – гайда в поле.

Длинен круг,

Ворочай за троих,

Не отрывая тяжких рук

От выгнутых чапиг:

Мать доглядит его ребят,

И двор его, и дом…

Идёт на Родину солдат

И думает о том,

Что там,

Где стал он бородат,

Где юность шла его,

Из десяти саманных хат

Осталось две всего.

И в этих двух,

В последних двух, —

Храпит немецкий пост;

Из них

Последних двух старух

Стащили на погост.

Им даже гроба не нашли,

А так – швырнули в грязь, —

Лежат

Поверх родной земли,

Под снегом притаясь…

И четверо его ребят

Притихли с бабушкою в ряд.

И дом сожжён.

И срублен сад.

Идёт на Родину солдат…

Ему дорогу заступив,

Встаёт до неба взрыв!

Немецкий снайпер бьёт в висок,

На землю валит танк,

Как вихрем поднятый песок,

Визжит свинец атак.

Огонь и дым. Но видит он

Сквозь дыма полосу

Родимый дом,

Родимый Дон,

Россию видит всю!

От Беломорья до Карпат —

Россию-мать,

Россию-сад,

Её тоскующий, живой,

Её зовущий взгляд.

И начинает понимать,

Что слово МАТЬ —

Не просто мать,

И чувствует солдат,

Что дом

Не там, где вербы над прудом,

Что и в длину, и в ширину

Он больше всех хором,

Что стены дома – на Дону,

А двери – за Днепром,

И надо Одер перейти

Под рёвом непогод,

Чтоб в дом родной

Порог найти…

И он его найдёт!

Стучится смерть

Солдату в грудь

Чугунным кулаком.

Но жив солдат!

Солдат штыком

Прокладывает путь!

Бросает немец автомат —

Его глуши́т приклад.

Идет на Родину солдат,

Домой идёт солдат!

Песня комсомольцев Волхова

Споёмте про наших героев, друзья,

Про яростный танк Пятикопа,

Как, тридцать немецких орудий размяв,

Прошёл Пятикоп по окопам,

И как с запылавшего танка он слез,

Чтоб кинуться пешим на гадов,

И на́ семь арийцев хватило в обрез

Семи револьверных разрядов.

От расплаты враг не увернётся,

Не спасётся в норах блиндажей,

Если в бой выходят комсомольцы

Волховских суровых рубежей!

Где облака спало, свернувшись в клубок,

В зените, зарёю умытом,

Повёл Лисконоженко свой «ястребок»

Навстречу пяти мессершмиттам.

Их строй бесноватый крутился вокруг

И дважды отважного ранил,

Но сбил Лисконоженко коршунов двух,

А третьего в лоб протаранил.

Фашистские танки неслись напролом,

Но, в узком окопе не виден,

Один со своим бронебойным ружьём

Их встретил боец Костромитин.

Три дня отбивался он метким огнём,

Три дня продолжалась атака,

И в поле остался, как память о нём,

Десяток обугленных танков.

Какая бы участь бойцов ни ждала —

В крови и в грязи по колено, —

Средь них как сестра и товарищ была

Повсюду Матросова Лена.

И, бережно жизнь дорогую храня

От смерти, от плена, от муки,

Сто раненых вынесли из-под огня

Родимые девичьи руки.

Где Волхов туманное русло провёл

В болотах угрюмых и мшистых,

Немало твоих сыновей, Комсомол,

Громят ненавистных фашистов.

И в списках героев, достойных наград,

Ты сам назовёшь поимённо

Бойцов, что сквозь смерть пронесли в Ленинград

Пробитые в битвах знамёна.

Дмитрий Пышный

Кустарник, крытый белой смушкой,

И в чахлой прореди его —

Пять пулемётов, дзот и пушка,

Семь целей – только и всего.

И с деловитостью не лишней

Исползав весь передний край,

Переселить решил их Пышный

Прямой наводкой к богу в рай.

Сержант имел свою сноровку

И знал в бою в любой момент,

Куда поставить трёхдюймовку,

Где разложить боекомплект.

Расчёт обучен знать команду,

Накатывать и заряжать,

И – боже упаси! – сержанту

В бою подсказкой не мешать.

И вот последнего рассвета

Последняя редеет мгла.

Сверкнув под облаком, ракета

Бойцов в атаку повела.

И сразу заревевший «виллис»,

Рванувшись под свинцовый вихрь,

На мягких шинах пушку вынес

И развернул на огневых.

Секунд смертельных счёт короткий,

И вот уже, подняв ладонь,

Сам Дмитрий Пышный на наводке

Командует: «Огонь! Огонь!»

И плещут вороные гривы,

Ложась на снежную постель:

С предельной точностью разрывы

Очередную глушат цель.

– Огонь!

У дзота не верхушки.

– Огонь!

И яростный снаряд

Противотанковые пушки

Кладёт с наводчиками в ряд.

– Огонь!

По снегу пулемётам

Строкой свинцовой не стегать,

Наперерез пошла пехота

Бегущих немцев настигать.

За нею Пышный катит пушку,

И вот уж с новой огневой

Снаряды, торопя друг дружку,

Забор разносят земляной.

Издалека видна работа,

Когда работает артист.

Кричит взволнованно пехота:

– Спасибо! Крой, артиллерист!

– Огонь! Огонь!

И путь не ближний

Бойцу не кажется тяжёл.

Так рвался к Новгороду Пышный

И так за Новгород ушёл.

Гремел за Шимском, за Батецкой,

У синей неманской воды…

И где-то на земле немецкой

Теряются его следы.

Большой калибр

Там, за рекой,

Противник где-то.

А здесь,

На нашей стороне,

Осев на грузные лафеты,

Орудья дремлют в тишине.

А в трёх верстах,

В траве затерян,

Как жёлудь в листьях на дубу,

Их неусыпный глаз, Жижерин,

Вращает стереотрубу.

И объективы

В далях дольних,

Нащупав,

Сделали ясней

Зелёный купол, колокольню

И наблюдателя на ней.

И сразу в жилах телефонных

Метнулись длинные огни,

И злую сталь орудий сонных

Ожить заставили они.

И знаки цифр

От пункта к пункту

Спешили в ряд в строю живом,

Чтобы уже через минуту

Лечь на планшете огневом.

Их проверяли, словно пробу,

Не упуская ничего,

Майора Реутова опыт,

Талант и знания его.

Дозорный фриц на колокольне

Не знал,

Что мастер за рекой

Подвёл чертой линейки школьной

Итоги жизни воровской,

И что церквушке,

Где торчит он,

Уже назначен срок,

И он —

Математически рассчитан

И наблюденьем подтвержден.

– Прицел! Буссоль! Заряда номер! —

И с батареи Фомина

Пошёл

В двухоборотном громе,

Раскалывая даль до дна,

Вобравший всё —

И скорость ветра,

И влажность, и полдневный жар,

Рассчитанный до сантиметра,

И полный ярости удар.

На наблюдательном Жижерин

Поймал

В двуглазый объектив,

Как в толщу стен

Вошёл без двери

Снаряда грузного разрыв.

А там

Контрфорс разворотило,

И новый гром ударил зло,

И новым центнером тротила

Полколокольни разнесло.

Крошил он стены в щебень грубый,

Как сухари, войдя во вкус,

И дымной шапкой падал купол,

И в небо плыл дубовый куст…

Бетонобойные гранаты

Сближали грани берегов:

И батарейцы были рады

Крушить без промаха

Врагов.

И с кем мне их поставить рядом,

Какие подыскать слова,

Когда из сорока снарядов

В цель угодило тридцать два?!

И, все баталии проверив,

Средь славных дел

И похвальбы

Я не нашёл других примеров

Такой сверхснайперской стрельбы,

Но видел

В Званке, под болотом,

Крестов берёзовых лесок,

Вот этим самым артналётом

Навечно вкопанный в песок.

Стрельбу ведёт полковник Реутов

Был крут подъём,

И камень бур,

И сумрак утра хмур,

И бил по нам Дунинский УР

Из сотен амбразур.

На сопках – доты без конца,

Они гремели все:

На Угловой, на Близнецах,

Подкове, Шиминзе.

И тут уж лишь большой калибр

Поспорить с ними смог —

Разбить броню бетонных глыб

И размолоть песок,

И, в глубь земли загнав врагов,

Достать их под землёй, —

И то лишь с семисот шагов

Наводкою прямой.

Легко ли было под огнём

Нам подходить в упор,

Таща орудья белым днём

На чёртов косогор!..

Лишь грузных «катерпиллеров»

Уже не вой, а стон:

Сползает, тянет пушка в ров,

А в ней – семнадцать тонн!

В пыли —

Очередей пунктир,

Разрывов тяжкий бас,

Обвальный гул чужих мортир —

И весь металл на нас!

Но, утвердясь на огневых,

Японцев сшибли мы,

Загнав с земли ещё живых

За грань могильной тьмы —

Под сопки,

В тайные ходы,

Где с мертвецами им

Пришлось без хлеба, без воды

Глотать огонь и дым.

Когда рассвет взошёл во мгле

И пал последний дзот,

Шестьсот осталось их в земле

И сда́лось девятьсот.

Мы превратили доты в прах,

Недаром, посмотри,

Сияют звёзды на стволах

Калибра «203».

У нас Дуганов – звездочёт

И Паршин – звездочёт,

Десяток дотов на расчёт —

Вот их немалый счёт.

И двадцать звёзд на двух стволах —

Как мера их пути,

И две, добытые в боях,

Горят на их груди.

Битва на Свири

Посвящаю Маршалу Советского Союза К. А. Мерецкову

1. Рубеж

Встал туман над Свирью.

По-тюленьи

Стрежень перебив наискосок,

Командир второго отделенья,

Задыхаясь, выполз на песок.

Струйками вода сбегала с чуба,

Сдавливало сердце тяжело,

Но уже стальное жало щупа

Строчкою по берегу пошло.

Каждый дюйм прокола,

Каждый робкий —

По песку – невидимый стежок,

С пламенем, впрессованным в коробки,

Расходился, может, на вершок.

Но сапёр, упорствуя и смея,

Воевал в сырой болотной мгле;

Плоские, как свившиеся змеи,

Мины издыхали на земле.

И где полз он по крапиве жгучей

Поперёк прорезанной тропы —

Проволоки ржавой и колючей

Осыпались жёсткие шипы.

И сапёр привстал в конце прохода,

И ему навстречу, наугад,

Очередью длинной пулемёта

Отозвался вражеский солдат.

Эхо прогремело в отдаленье —

За рекой широкой, за леском…

Командир второго отделенья

Захлебнулся кровью и песком.

Крикнуть бы! Но боль его и муку

Недругу не услыхать вовек!

…Скорчившись, зубами впившись в руку,

Молча умирает человек.

На траве, густой, зелёной, щедрой,

Сизая покоится роса.

…Встал туман над Cвирью.

Дремлет недруг.

До атаки – полтора часа.

2. Огонь

Три года стоят здесь враги. Смотри:

Мины – поверх земли,

Сталь и железобетон – внутри,

Пушки – в любой щели.

Колья и надолбы вдоль Свири

Проволокой оплели.

Три года,

Врезая в песок и грязь

Окопов тройную сеть,

Мечтали,

От смерти отгородясь,

Как-нибудь уцелеть;

В дотах глухих,

В колпаках стальных,

В норах – хитрее лис,

Но левый берег глядел на них

В тысячи глаз и линз.

В землю они закопались?

Пусть!

Там они, как в гробу, —

Все мы запомнили наизусть

Каждую их тропу.

Пепел погубленных деревень.

Вместо полей – пустырь…

Сонный и тихий июньский день

Тихо глядится в Свирь.

Стрелка

Подходит к восьми часам.

Дятлы стучат в лесу.

С визгом пря́нула к небесам,

Вздрогнула на весу,

И застонали, ocaтaнев,

И, дерева валя,

Пошла над хвоей седых дерев

Вздыбленная земля.

Пошла, закручивая винтом

Доты и блиндажи,

Дробя,

Словно стёкла,

В дыму густом

Гранитные голыши;

Летел,

Скособочившись,

В небо дом,

Надолбы и ежи.

Багровый и чёрный свистел огонь,

В узких ходах кипя,

Земля вздыхала,

Как загнанный конь,

Ёкая и хрипя.

Враги

В бетонные ямы ползли,

Прятались по углам,

Но их

Выдирало из-под земли,

Расшвыривало, как хлам.

В недрах подземного тайника,

Просто ли у куста

Их находила наверняка

Гневной России сталь.

Двадцатитонный стальной колпак

С дота слетал, как лист.

Чёрною кровью песок набряк.

Воздух был сух и мглист.

Уже по траве

Среди мёртвых тел

Низкий бежал пожар,

А левый берег всё свирепел,

Наращивая удар.

Не враг к Уралу,

А сам Урал

Пришёл к нему

В смертный час.

Слушал, нахмурившись, генерал

Гаубиц тяжкий бас,

Рёв самоходных

И полковых

Звонкие голоски.

Шелесты вихрей пороховых,

Знакомые до тоски,

Толкались, как вздохи друзей живых,

В седые его виски.

Словно Юпитер, свои грома

Слал он за горизонт,

Где —

недобитый —

сходил с ума

Вражеский гарнизон.

И скрежетали «катюш» полки,

В молниях проплясав,

И стопудовые кулаки

Обрушивали небеса

На правый,

Размолотый берег реки

Три с половиной часа!

3. Комсомольцы идут впереди

Не успели захватчики встать, оглядеться,

Отдышаться,

От пыли глаза протереть,

Как,

Возглавив атаку,

Двенадцать гвардейцев

Вплавь,

Под пулями,

Свирь пересекли на треть.

Им – задача:

Толкая плоты с чучелами,

Неприятеля залпы принять на себя.

Минных,

Яростных вспышек багровое пламя

Окружает их,

Брёвна на щепки рубя.

И судьбу

Не попросишь огня поубавить:

Пусть все точки врага оживут до одной.

Чтоб противник не смог,

3aтаившись, слукавить

И ударить в затылок пехоте родной.

Ещё с вечера знали: спасенья не будет,

Добровольно

На верную гибель пошли —

Нехвастливые,

Верные,

Русские люди —

Во бессмертную славу родимой земли.

Еще с вечера —

Письма далёким любимым,

Расставанье с друзьями,

С самими собой…

…Берег хлещет навстречу

Осколками,

дымом,

Торопливыми вспышками,

пылью,

пальбой.

И тогда захотелось

В последние миги,

Чтоб друзья

Увидали их, гордых в беде, —

Со средины реки

Оглянулся Зажигин

И увидел бойцов

И плоты на воде.

Из траншей,

Из зелёной травы буерака,

Приминая

В прибрежной воде купыри,

За гвардейцами

Шли батальоны в атаку,

Сотни касок

Чернели уже на Свири.

И тогда,

Уходя от гремучих бурунов,

Он поверил

В великое братство в бою.

Рядом Немчинов,

Павлов,

Попов,

Бекбасунов —

Все. Одиннадцать. Как на ученье в строю.

Берег

В чёрных воронках,

В горячем назольце,

И окопы,

И проволока впереди…

Сквозь колючки

Идут напролом комсомольцы.

Кто-то крикнул:

– Да тут же проход, погоди!

Но уже

Весь отряд

Через колья пробился.

Только кто-то

В проходе запнулся на миг,

Там,

Где русский сапёр

Этой ночью трудился

И погиб,

Приготовив дорогу для них.

А они уцелели,

По дымному следу

Настигая

Бегущего лесом врага.

И за ними

Летели знамёна победы,

Осеняя

Могучей реки берега.

4. Двести километров боя

На этой узкой горловине,

Горючей мглой полуодеты,

Как стадо валунов в лавине,

Толклись снаряды и ракеты.

И молнии сновали низко

Меж облаками грозовыми,

Земля щепой стреляла с визгом

И гейзерами грязевыми.

По деревянному заплоту

Стучали очереди длинно,

И с шипом пухлые болота,

Пыхтя, распаривали мины.

И если б чудом пехотинец

Стал муравьиного калибра —

Он и тогда б задо́хся в тине

И пустоты в огне не выбрал.

Но, чудеса перерастая,

Жила пехота в грозной яви,

До плеч, до губ в грязи пластаясь,

Укрывшись с касками в канаве.

А где-то пушки полковые

Несли в обход по бездорожью;

От напряжения кривые

Людские спины било дрожью,

И в комариных тучах крылись

Артиллеристы, и в надсаде

И плакали, и матерились,

И вылезали в тыл засаде.

Тогда гремучие гостинцы,

Крутясь, влетали в амбразуры,

И в горловине пехотинцы

Вставали в полную фигуру.

Не дожидаясь тех, кто сзади,

И увязая в грязь полянок,

Бежали, из сапог в азарте,

Выпрыгивая без портянок.

Пока враги соображали,

Куда же им теперь податься.

Уже во рву, у блиндажа ли

Грудь с грудью приходилось драться.

И, словно памятники, руссы

Врастали в горизонт навеки

Над надолбами Самбатуксы

И проволокою Мегреги.

Озёра, мины-невидимки,

Сараи, кладбища в берёзах,

Всё – на века в былинной дымке

Июльских сумерек белёсых,

Всё, прогремевши, остывало,

Трава опять входила в норов,

Тучнела…

Время отставало

От наших головных дозоров.

Опять передовая рота,

Невидимая над часами,

Мелькнув у Ви́длицкого моста,

Выныривала вдруг под Са́лми.

Горох очередей-частушек,

И медленные кольца дыма,

И голоса сердитых пушек,

Являвшихся необъяснимо.

И снова

Крылья возносила

Над полем русская победа!

…И как нам быть,

Какою силой

Остановить мгновенье это?

Как

Не в гранитном монолите,

А средь смерчей, в дыму ревущих,

Глазами правнуков увидеть

Самих себя, ещё живущих?

Но бой —

Как жизнь —

Живёт вне даты:

Спешат года, стареют числа…

Как могут умереть солдаты,

Когда бессмертна их Отчизна!

5. По лесам

То ли солнце за дымом померкло,

Или зорька ушла за леса,

Или вихрями пыли и пепла

Заслонило солдатам глаза…

Ну, а может, и вправду – усталость:

Днём и ночью бои без конца…

Сколько там до границы осталось?

Сколько вёрст за плечами бойца?

Трехдюймовки гремят с косогора,

Пулемёт подстригает кусты.

Ручейки, буераки, озёра,

Да разбитые в щепки мосты,

Да леса, затаившие доты,

Заграждений колючую вязь,

Да болота, болота, болота —

Непролазная, ржавая грязь.

В каждой кочке запрятаны мины,

В каждой ёлке «кукушку» ищи,

И на тропы болотной низины

Огневой опускается щит.

Но в клещах погибают заслоны

И слетают «кукушки» с ветвей

Там, где Свирских полков батальоны

Устремились к победе своей.

По трясинам, где тропка мостится,

В полбревна от куста до куста,

Через реку ползут пехотинцы

По обугленным сваям моста.

И от них ни на шаг, словно пушки

Стало можно носить за плечом,

Батареи майора Иллюшко

Не хотят отставать нипочём.

Не вчера ль за Сармяги лесами

Прокатилась их грозная речь,

Не они ль это утром под Салми

Принимали врага на картечь?

И не их ли могучие глотки

В полминуты отпели без слов

Неприятеля баржи и лодки —

Убегавший десант с островов?

Солнце мёртвых уже не согреет

Там, у ладожских жёлтых песков,

Где на помощь второй батарее

Автоматчиков вёл Деменков.

Лес как будто пожаром подсушен,

И поляны от крови пестрей:

Здесь прямою наводкой «катюши»

Разносили в куски лахтарей.

Здесь прошла, прогремела и смолкла

Наступленья святая гроза, —

Только пыль покраснела и смокла,

Поредели с обочин леса.

Да бугры без кустов – полысее,

И, наверно, следов не сыскать,

Где сражался разведчик Асеев,

У какого такого леска,

За какими буграми-горбами

Уцелел он, живого живей,

Пулю выплюнул вместе с зубами

Вслед промчавшейся смерти своей.

Но салюты, горя над Москвою,

Просияют в грядущих веках

Этой сказочной былью живою,

Засверкавшей на русских штыках.

Не в одной ли смыкаются клятве —

Победи или с честью умри —

Юный князь на туманной Непрядве,

Генерал на холодной Свири?

В ленинградском упорстве суровом

Бородинских редутов гранит,

На одном рубеже с Куликовым

И Лодейное Поле лежит.

6. Граница

Пробитые в битвах знамёна —

У края родимой земли,

Железных полков батальоны

К заветной черте подошли.

Три года об этом грустили,

Как только о доме грустят,

Железом дорогу мостили

И мстили, как воины мстят.

Дорога железа и стали

На сотни, на тысячи вёрст,

Но наши сердца не устали

Стучать со свинцом вперекрёст.

Лишь сделались пристальней лица

Да строже и зорче глаза.

Сегодня мы сами – граница,

За нами поля и леса.

Дома́ над рекой светлоризой,

Священный покой матерей —

Всё то, что зовём мы Отчизной,

Любовью и славой своей.

Болотце в лесу одичалом,

Заросший окоп через лог,

Великий конец и начало

Военных дорог и тревог.

Нет, нет!

Не болотце вернулось,

А счастье былое – сполна!

И сердце легко усмехнулось,

Как после тяжёлого сна.

Так что же такое ГРАНИЦА?

Окопчик, подобный меже,

Иль то, что навеки хранится

Как родины облик в душе?

Озёрная

Светлая чаша

С лазоревой тучкой на дне, —

Вот эта вот рощица наша,

А та – на чужой стороне.

И небо там кажется узким,

И поле – сплошной буерак,

И птицы поют не по-русски,

И солнышко светит не так.

А здесь с нами родина рядом,

Мы с каждой берёзкой в родне,

До слёз хорошо нам, солдатам,

Что мы – на своей стороне.

У каждой тропы и дубравы

Такое родное лицо,

Что жалко топтать эти травы

И больно срубить деревцо́.

Хотелось бы всё приголубить,

Всему своё слово шепнуть,

В озёрные синие глуби,

Как в детство своё, заглянуть.

Годами страданий и риска

Оплачена жгучая страсть —

К подолу земли материнской

Своими губами припасть,

И вновь ей, не вымолвив слова,

Сыновнее сердце открыть,

И вновь ей поклясться, и снова

Присягу свою повторить:

«Твои перелески и реки,

Хлебов золотые поля

Да будут едины вовеки,

Родная, святая земля!

Чтоб снова в лесах соловьиных

Звенела живая вода,

И девушки пели в долинах,

И спали в садах города.

Чтоб пахари шли бороздою,

Удачами славились дни,

Цвели под вечерней звездою

Твоих поселений огни.

Служившие право и свято

Твоей великанской судьбе,

Твои сыновья и солдаты —

Мы вновь присягаем тебе!»

Граница!

За дымкою сизой

Ни знака её, ни следа.

Штандартами Свирских дивизий

Означена эта черта.

7. Свирь

Онега

К Ладоге в гости шла —

Пробила в снегах тропу,

А стужа

Скрыла и заперла

Тропу в ледяном гробу;

И безымянной была она,

Пока не умылась

В ручьях весна.

Ещё не известно:

Капель лады

Или изумлённый снегирь,

Увидев сразу столько воды,

Свистнул

протяжно:

CВИРЬ!

Но прожурчала

Ручья свирель

Долго и влажно:

СВИРЬ!

Длинный

колодезный журавель

Вымолвил важно:

СВИРЬ!

СВИРЬ! —

отозвался косач в глуши,

Прошелестел купырь,

И с берегов сорвали́сь стрижи

С радостным криком:

СВИРЬ!

И зверобой – мужик с Волховца, —

Забредший в такую сырь,

Сказал, не увидев воде конца:

– Вона какая СВИРЬ!

И покатилась к нам Свирь-река

Через пороги,

леса,

века.

Викингов резаные ладьи

С мордами на носах

С моря гребли супротив струи,

Гибли в этих лесах.

На необжитые берега

Плыл новгородский гость, —

Лисы, соболи, жемчуга:

Дюжина зёрен – горсть!

Белых ночей соловьиный сон,

Рощиц осенних грусть —

Всё это названо испокон

Именем кратким: Русь.

Гляделись в стёкла речных глубин

Дремучие берега,

Древние избы в огнях рябин,

Тихих лугов стога.

Здесь загремел, как пришла пора,

Выросший без тесла́

Город рубанка и топора,

Паруса и весла.

И улетели со стапелей

К ветру балтийских шхер

Гордые лебеди кораблей,

Щучьи тела галер.

Чтоб вырывался из каронад

Грозный огонь побед,

Чтобы от русских морских армад

К берегу жался швед:

Солью осели бы по судам

Дальних морей ветра…

Видели Лондон и Амстердам

Флаги царя Петра.

Пела пила на сквозных лесах,

Туго стонал терпуг,

Свирское сиверко в парусах

Чувствовал Петербурх,

И, такелаж зубря наизусть,

Охала старина,

И становилась Россией

Русь —

Дремучая сторона.

«Старые книги переберём…»

Старые книги переберём,

Память перетряхнём,

Карту под маленьким фонарём

В блиндаже развернём.

Вот наше детство:

Луга в росе,

В хвойном дыму заря,

И на Олонец бежит шоссе

Мимо монастыря.

Я ещё лес прочитать могу:

Сойки

кричат лису.

Кунья посорка:

прыжок вверху —

Мелочь сучков

внизу.

Лето:

берёзовый сок усох,

Розов открытый ствол. —

Кто-то серебряный туесок

Под землянику сплёл.

Вот наша юность:

Весёлый рой

Голубоватых звёзд.

Белая пена,

Бетон,

Свирьстрой,

Гулкий узорный мост.

Я ещё в сердце своём храню

Песни ночных бригад,

Всю многотысячную родню

Кессонщиков-фабзайчат.

Как же случилось,

Что враг пришёл

В дедовское жильё,

Вытоптал

Лу́га узорный шёлк,

Небу сказал:

– Моё!

И почернело без звёзд оно,

И замерла вода,

И стало в светлом краю темно

На месяцы, на года.

Дождик полощет бумажный сор,

Вражеский жухлый скарб,

Минное поле – в песке озёр,

В птичьем бору – эскарп.

Ярость по жилам бежит, остра,

Как муравьиный спирт,

Солдатам нет ни сна, ни костра,

И генерал не спит.

Веко сжимающий нервный тик,

Твёрдый, суровый рот…

Может быть, лучше его никто

Не знает этих болот.

Встал над Свирью

Пар голубой,

Звёздный костёр потух.

Вот и не завтра, а нынче бой:

Трижды пропел петух.

Знамя

Летит в грозовую ширь

Алым крылом с древка.

Былью,

Былиной уходит Свирь

В сумрак, в леса, в века.

Июнь – октябрь 1944,

Мегрега – Вяртсилля

«Дороги, годы, города» (1949)

Посвящаю Г.Ф. Шубиной

Москва в октябре 1941 года

Октябрьская полночь

темным-темна,

И на весь мир

одна

она:

Сторожкая,

чуткая тишина

У моего окна.

Дождь спешит,

и за ним вослед —

Ночь и ветер

на целый свет.

И вдруг мотоцикл,

запалённо хрипя,

Мелькнёт, различим едва.

За плотною тьмою,

закрыв глаза,

За пенистым следом

колеса

Я чувствую сердцем,

Я вижу тебя,

Я слышу тебя, Москва!

Торопятся

Руки твоих ткачей,

Гудят

Утробы плавильных печей,

Шофёры

выстраивают полки

Танков

и тягачей;

Автоматические станки

Журчат,

как лесной ручей,

И в кузнях

калят кузнецы клинки

Горячего горячей.

И сотни тысяч

бессонных глаз

Следят,

как идёт

фронтовой заказ,

И сотни тысяч

умелых рук

Кроят миллионы

армейских брюк,

Тачают походные сапоги,

Снарядную точат сталь…

– Вы нашей

земли захотели,

враги?

Ну что ж,

для могил – не жаль!

Москва!

Среди ночи

и среди дня

Вся ты

напряжена,

Как сердце

бьющееся, звеня

Под рёбрами бегуна.

И в страшных атаках,

врагов губя,

Шепчут бойцы слова:

«Мы видим тебя,

мы слышим тебя,

Ты с нами в бою,

Москва!»

Рассвет.

Облетает в садах листва.

Плывут

на юг

журавли.

А выше,

над ними,

в сквозной дали —

Воздушные патрули.

На улице

густо стоит народ:

Отправка

подарков на фронт.

От чистого сердца,

кто что мог,

Каждый сюда принёс:

Варежки,

шубу,

пару сапог,

Чтобы боец не мёрз.

Честно нажитое добро —

Родине,

от души.

Сдают

столовое серебро,

Сахарницы, ножи…

Старушка

жертвует медальон,

И дума её строга:

Пускай

гранатой взорвётся он

Над головой врага!

А там,

где огнём

спалена трава,

Где точен

полёт свинца,

Подарок —

как радость —

в руках бойца,

Он знает:

родная его Москва

С ним.

В бою.

До конца!

И партизан,

напрягая слух,

Острый,

как у совы,

В моторном клёкоте

слышит вдруг

Голос своей Москвы!

Какие найду для тебя слова,

Сердце моё,

Москва?

Словно любовь,

ты всегда нова

И хороша,

Москва!

Взвившую

в небо

червонный стяг,

Сжатую,

как кулак,

Тебя,

победившую смерть в боях,

В Берлине

увидит враг:

Ты победишь,

Ибо

ты права,

Сталинская Москва!

Москва в ноябре 1941 года

Ни вечера,

ни полдня,

ни рассвета,

Лишь горький дым

летит в лицо живых,

В багровых тучах,

в заревах планета,

Как труп героя

в ранах ножевых.

И скаля

на восход

тупые морды,

Тяжёлыми суставами хрустя,

Всё дальше,

дальше

панцирные орды

Ползут

по человеческим костям.

А впереди – Москва,

под гром орудий

Над ней не меркнет

ясный небосклон,

Там воля человечества,

там люди

Чудовищам

поставили заслон.

Там

всепланетной ненависти

кара

В один гремучий узел

собрала

Всю мощь свою

для страшного удара,

Весь гнев наш,

раскалённый добела!

Лежат в настил

немецких полчищ трупы,

По ним идут полки

ещё живых,

Калёной сталью

Тиссена и Круппа

В чужую землю

вдавливая их.

Лишь ненависть,

разбой,

а не отвага

Ведёт их в бой,

в стремленье этом злом,

В громоздких гусеничных саркофагах,

Ползущих

сквозь погибель

напролом,

Всё лезут,

погибая

и калечась,

Обугливаясь заживо

в броне!..

Так на костёр

ползёт ночная нечисть,

Шипя и корчась бешено в огне.

Но трупной кровью

не залить пожара, —

На их пути

грозой

встаёт Москва,

И выше

дымных туч

земного шара

Её – в венках

из молний – голова!

Она одна —

и мать,

и громовержец,

И беспощадной яростью атак

Ей присягает

патриот-норвежец,

Ограбленной Голландии рыбак.

В труде

и ратоборстве

неизменна,

Разя чудовищ

у своих дверей,

В боях

прикрыта

и благословенна

Слезами

наших жён

и матерей,

Москва,

Москва,

ты стала нашим сердцем;

Ты всем видна,

как солнце,

издали,

И нет конца

твоим единоверцам

Во всех краях

пылающей земли!

Москва

Огни фабричных корпусов,

Ночные песенки застав

И звоны башенных часов,

Когда домой иду, устав;

Машины, льющиеся в ряд,

Асфальта лёгкая река

От стен Манежа – в Ленинград,

От Самотёки – в облака,

И Кремль на утренней заре,

И ели в лунном серебре —

Моя Москва! Мой труд и дом!

Но я припомню о другом.

Норд-ост – двенадцать дней подряд,

Норд-ост – в стоградусный мороз —

Разворотил на базе склад

И в море ящики унёс.

И, выдрав окна, в рубку влез,

Где, словно каменный, замлев,

Одно и то же эС-О-эС

Стучал радист Большой земле;

Стучал, пока ещё дышал,

Стучал, пока работал ключ:

Буран и голод шли, круша

Яранги побережных чукч.

Когда спускалися на лёд,

По снежным застругам скача,

За самолётом самолёт —

Он не поднялся от ключа.

И чукча, белый, как песец,

Посёлка дальнего глава,

Сказал над гробом, как отец,

Два слова: «Большевик! Москва!»

Два слова… Весь его народ

Их повторит из рода в род,

Как повторили все кругом…

Но я припомню о другом.

Полярный городок-герой

Ещё не догорел пока.

В каменоломне под горой —

Всё населенье городка.

У входа – склад германских бомб

И к ним – под током – провода,

Чтоб каменный захлопнуть гроб

Над Киркенесом навсегда!

И люди знают, люди ждут

В предсмертной муке и тоске;

Их тысяч пять собралось тут, —

Живут, а жизнь – на волоске.

Но взрыву быть не довелось,

Германец кнопки не нажал:

Разведчик русский сверху вкось

Всадил в живот ему кинжал.

По городку норвежцы шли

И на руках несли бойцов.

Пусть Киркенес в золе, в пыли,

Он всё же жив, в конце концов!

И над толпой неслись, неслись

И чайками взмывали ввысь

Два слова: «Сталин и Москва» —

Бессмертью равные слова.

Москва, ты больше, чем Москва,

В тебе страна воплощена:

Такою правдой ты права,

Такая власть тебе дана!

Первое утро мая

В час, когда сон крепчает, —

Ночь-то в Москве какая! —

Владивосток встречает

Первое утро Мая.

Даль

небес

заревая

Шёлком свисает с веток,

Улицы

умывая

Чистым и алым светом.

И хорошо кружиться,

Чувствуя

солнце рядом,

Сереброкрылым птицам

Над боевым парадом.

Радости время

быстро,

Праздник

идёт на убыль.

А под Москвой, на Истре

Зорю

играют трубы.

А за Хопром,

в станице,

Крытой сухим чаканом,

Солнце

встречают птицы.

Сад —

серебром чеканен.

Каждый курень

украшен,

В зелени

подворотни,

В молниях

синих шашек

Мчатся казачьи сотни,

Конский

упругий топот

С Дона летит

и Сала.

Степь

со времён потопа

Силы такой

не знала!

И в перекличку сотен

Входят

заставы Ханки,

Пулковские высоты,

Площади

Красной

танки.

А надо всем,

взлетая

Жаворонков отвесней,

Первое

утро

Мая

Льётся весенней песней.

Ну, так звени ж,

у славок

Голос перенимая,

Юное утро

славы,

Первое утро

Мая!

1948

Яблоня в Москве

<Моей жене Г.Ф. Шубиной>

Немножко

оробелая,

Как бы с вопросом:

«Где же я?» —

Вся розовато-белая

И вся по-сельски свежая,

В соседстве тихом

с ивою

На коврике

из гравия —

Откуда ты,

красивая,

Счастливая,

кудрявая?

Наверно, на Орловщине

Тобой подружки

брошены —

Там радуги

над рощами

Тропинками

проложены…

Ты не такой ли тропкою

Бежала,

босоногая,

Чтоб стать

девчонкой робкою

Перед Москвою строгою?

Не бойся,

в удивлении

Москва

тобой любуется,

Любовно, в отдалении

Несёт машины улица:

Она не привередница —

Придёт к тебе с визитами,

Подарками

примерится,

Огнями —

оксамитами…

Тихонько пело деревце

Шмелями басовитыми.

А дождик

по Остоженке

Прошёл —

прямой

и реденький:

Серебряные

грошики —

У яблони

в переднике.

Гордясь

цветными бусами

Под радужными

арками,

Стоит беглянка русая

С московскими подарками.

1948

Слава поколений

Обиды свои и свои неудачи

Безмолвно снося,

Не сгибаясь, не плача —

Отец на «Путиловце» и на «Гужоне»

Протёр о драчёвый напильник ладони,

И в деле восстаний

Сумел разобраться —

В отравленных медью

Цехах Розенкранца.

С тех пор его

Ленин повёл за собою,

И где бы он ни был —

На верфи, в забое, —

Учился

Стоять за народное дело,

Бороться и мыслить

По-ленински смело.

Он бился под Львовом,

Гремел под Варшавой,

И воблой был сыт – перекопскою, ржавой…

Слеза обожгла его

В двадцать четвёртом,

Но стёр он с усов её шлемом потёртым;

Ещё – конармейцем,

Уже – хлеборобом,

Он шёл, спотыкаясь, за ленинским гробом,

И ветром январским

В лицо ему било…

А мне девять лет только от роду было.

Но Ленин

Повёл и моё поколенье,

Он с нами измерил тропинки оленьи,

В песках разводил

Тополёвые парки,

И сваи вгонял на причалах Игарки;

Он с нами трудился,

Мотыжа и сея,

В лугах Сыр-Дарьи и в логах Енисея,

Ломал апатиты кайлою на Кольском,

Тайгу раскорчёвывал под Комсомольском…

Заветы его

По стране необъятной

Вели нас,

Скреплённые сталинской клятвой;

Над нами

Летело в боях его знамя,

И Сталин незримо повсюду был с нами.

Прекрасен наш путь, на который мы стали,

В труде и в огне – он всегда неизменен,

И в имени Ленин – нам слышится: Сталин!

И в имени Сталин – нам слышится: Ленин!

Гремящие будни,

Суровые марши —

Мы все устремляем в грядущее наше,

Вправляя суставы заводам увечным,

Работая споро

И строя навечно:

Мы нынче в ответе за всё перед всеми —

За радостный мир, за великое время,

За дни,

Что стремятся, как полые реки,

Которым светиться навеки, навеки!

Их, словно зарницы на облачной кромке,

Увидят далёкие наши потомки,

Для коих мы строим в советской Отчизне

Основу их коммунистической жизни.

Да будет свод неба над ними хрустален

И солнечный мир их по-вешнему зелен,

Такой, как провидел в веках его Ленин,

Как в стройках страны воплощал его Сталин!

Мичурин

В кремневые тучи врубалось кресало,

И с треском отскакивая назад,

Летучее синее пламя бросало

В затопленный ливнем и полночью сад.

И ветер шатался – могучий, степенный,

И гнул, и валил дерева, и в ответ,

Вскипая, на лужах кипел белопенный

Пахучий и мокрый черешневый цвет.

И – седенький – вытянув добрые руки,

Весенние благословляя сады,

Стоял под дождём он, и тёплые струйки

Сбегали, курчавясь, на грудь с бороды.

Таким и сейчас его вижу: прищурен

Под вспышками молний, в цветочной пыли,

Счастливый и мокрый смеётся Мичурин,

Пытливый и мудрый хозяин земли.

<14 мая 1941>

Письмо

…А вы не видели,

Как зреет пшеница,

Как бронзовый колос

Ветрами гранится,

И лоснится,

Переливаясь над степью,

В колючем,

Щетинистом великолепье.

А вы не слыхали —

По этому лоску

Плывущую

на вороных

Самокоску,

Отточенный нож

Над соломенной щёткой,

По кругу

танцующей

Громкой чечёткой.

А вы не вдыхали

Ночного туманца,

Когда чумаки

К элеватору тянутся

По тихим просёлкам,

И веет с дорог тех

Пахучим настоем

Соломы на дёгте,

А вы не варили

На кратком ночлеге

С дымком

кулеша

Под оглоблей телеги,

К нему не садились

С краюшкою хлеба

И спать не ложились

Под звёздное небо…

Кругом – тишина,

Ни садов, ни станицы,

Лишь бродят

далече-далече

Зарницы.

Засните.

Вам яблочный август приснится.

Когда же приедете вы из столицы?

1948

Рамонь

Я навек запомнил ночи те,

Тёплый скрип калиток в темноте,

Сонных мальв и чайных роз настой

В комнате моей полупустой.

Хмель тянулся, весел и усат,

С белых ставней в яблоневый сад,

И оттуда плыл наискосок

Балалайки тонкий голосок.

В шалаше солдат на костыле

Пел о битве на родной земле:

«От Задонска до Рамони,

Злея на бегу,

Расстелились наши кони,

Шашки впаяны в ладони, —

Не уйти врагу!

На карьере Сивки-Бурки,

Наголо клинки,

Путь короче перекурки,

За плечами крылья-бурки,

Пламя-башлыки.

Полыхнут на солнце яро

Шашки по полям:

Возле леса, возле яра,

Слёту – надвое мадьяра,

Немца – пополам!» —

Ворохами возле шалаша

Яблоки лежали, не дыша.

Где-то пел горбатый журавель,

Вниз с бадейки падала капель,

Синий месяц, молодой, худой,

Мылся родниковою водой.

А потом – светлело. А потом

Овцы шли по улочке гуртом,

И с мешками, влажными от рос,

Ехал к элеватору обоз:

С дынями – ребята на возах,

Стариканы с люльками в усах.

Это краем – только выгружай! —

Шествовал тяжёлый урожай.

Хорошо, что есть на свете ты,

Полная труда и чистоты,

Тихая, далёкая Рамонь —

Городок, певучий, как гармонь.

1949

Азовская весна

Летит казара, тараторя,

И вроде сквозного шатра

На берег Азовского моря

Туманы ложатся с утра.

Ещё косяками тарани

Зелёный простор не прошит,

И крыгами байды таранит,

И мокрым снежком порошит,

А мачты уже, как занозы,

Маячат, туман проколов,

Как чайки, рыбачьи колхозы

С утра вылетают на лов.

Чуть ветер подует – и гайда! —

Торопятся в море, как в дом,

За байдой пузатая байда,

Смолёный дубок за дубком.

И ночь отгремит. И на рани,

К жилью завернув на часок,

Живым серебром поморяне

Сырой засыпают песок.

Плащи их от моря, от пота —

Грубей лубяных коробков,

Горячая, злая работа,

Как спирт, веселит рыбаков.

Им снова с моряною свежей

И ночь ночевать, и дневать.

И с завистью смотрит приезжий:

Куда ему руки девать?!

1947

Другу

Помнишь, в детстве снились нам с тобою

Выгнутые крылья парусов,

Волны океанского прибоя,

Вольное дыхание лесов.

Там всегда стреляли ружья верно,

Побеждали храбрые в бою…

Мальчики Майн Рида и Жюль Верна

Жили в том несбыточном краю.

А у нас ивняк на косогоре,

Тина полувысохшей реки;

Вместо тигров на степном просторе

Жили толстопузые сурки.

Тишина уездная, степная,

Вечеров вишнёвых забытьё…

– Где она, страна чудес?

– Не знаю…

Может быть, и вовсе нет её.

Только нам запомнился надолго

Детский сон о сказке наяву.

И когда заполыхала Волга

Нефтью, подожжённой на плаву,

И когда, наглей и оголтелей

Яростной заморской саранчи,

Воющие «юнкерсы» летели

Дьяволами чёрными в ночи, —

Нам она была светлее рая —

Отчая, родимая земля.

К ней мы прижимались, умирая,

Только об одном её моля:

– Дай нам силы, помоги подняться,

Вырваться из предмогильной тьмы,

Дай нам насмерть повалить германца:

Пусть фашист погибнет, а не мы!

И уже не в сказке —

Достоверно

И у нас в степи, как в том краю,

Нарезные ружья били верно,

Побеждали храбрые в бою.

Вот стоим мы. В сини поднебесной —

Балочки, поля да ковыли…

Нет любимей, не сыскать чудесней

Этой отвоёванной земли!

А за синью – дальние границы,

А за ними, ростом – великан —

Меж камней, хитрее кружевницы

Вяжет пену Тихий океан.

Лёгкий парус, выгнувшийся гордо,

И – леса из наших детских снов;

Тигр ведёт усатой хитрой мордой,

Чуя запах диких кабанов…

Вот она, большая доля наша!

Долог будет встречи этой час —

Морем

Неба яшмовая чаша

До краёв наполнена за нас!

<14 июля 1945–1947>

Рыбак

Весёлая и трудная добыча,

Литых чешуй немые бубенцы:

Горбатый кижуч, сонная чавыча,

Полутораметровые тунцы.

От первой тони до последней тони —

Двухсуточный надсадный непокой:

Пятнадцать вёрст сетей через ладони

Прошло, прожгло солёною пенькой.

И вновь горят стеклянные наплавы,

Как чёрные бакланы на волне, —

Неутомимый след рыбачьей славы,

Упрямый труд, обещанный стране.

Ещё – вода на якорях трёхлапых,

А ветра голубая благодать

Несёт в лицо лимонных листьев запах,

И так легко за далью угадать

Вечерний город на незримой грани,

Под ландышами белых фонарей,

И корабли у ног Лаотешаня,

Хранимые громами батарей;

Присесть на бухту старого каната,

Горячий пепел в трубке притолочь,

И так глядеть на лёгкий свет заката,

На зыбкий парус, уходящий в ночь.

1947

Солдат

Как зовут его – не знаю. Только знаю, что при нём

Трёхлинейка нарезная, да гранаты за ремнём,

Да «катюша» заказная: трут с огнивом и кремнём.

Он при том вооруженье перебежкой и шажком

От сраженья до сраженья полземли прошёл пешком

Вместе с базою снабженья – вещевым своим мешком:

Сухари да соль в жестянке, чтоб не мокла на росе,

Пара нижнего, портянки – не надёванные все,

Да консервов две-три банки под названием «энзе».

Был мешок пробит и прорван – что ещё сказать о нём?

Яростных осколков прорва свирепела с каждым днём;

Шёл солдат пешком, да скоро – тыщу суток под огнём.

По жаре, по лютой стуже, тем огнём не сокрушён,

Шёл, стянув ремень потуже, с хитрецой, не на рожон,

Трижды ранен и контужен, ослеплён и оглушён.

Бил фашистов, бил испанцев на болотных берегах,

Возле Новгорода, братцы, в страшных киришских снегах,

Бил, мечтая отоспаться; столько суток – на ногах!

Там без вьюков гибли кони, ноги вывихнув на льду,

Там, в трясинах, грай вороний смерть встречала на лету,

Смерть стояла в обороне, а солдат сказал: «Пройду!»

И не конские подковы, и не танков грузный след,

А пехотный шаг суровый там пролёг, где следа нет,

Где знамёна Мерецкова шёлком застили рассвет.

Все, кому не приходилось биться насмерть в зыбунах,

Где зима в огонь рядилась на Синявинских холмах,

Кровью-ягодой катилась в почерневший снежный прах;

Все, кому фашиста-вора не пришлось за горло брать

У того ль Мясного Бора, где пришлось нам умирать,

Где болотные озёра мертвецы гатили в гать;

Да у Бора, у Мясного, где горела и броня,

Средь кипенья снегового, задыхаясь и стеня,

Где, убитые, мы снова воскресали из огня,

Все, кому фашиста-фрица не пришлось дугою гнуть,

Про солдата-пехотинца вспомяните как-нибудь:

Это он сумел пробиться, проложить сквозь гибель путь.

От эсэсовских дивизий только трупы там лежат,

Над фашистской кровью сизой ветры веют-ворожат,

Да вороны череп лысый за туманом сторожат.

А солдат пути живые ищет в бешеном дыму,

Мимо раненой Софии довелось идти ему,

Из обстрела – в штыковые, из сияния – во тьму.

Ох и лютый холодина! Ветер воет с бугорка,

А внизу – сплошная льдина – Волхов, русская река…

Снова бомбы, снова мины, а дорога – далека!

Но пошли-запели лыжи, вынося бойцов на лёд,

И сверкнул багрово-рыжий бешеных «катюш» налёт;

С каждым шагом ближе-ближе новый – фрицам – переплёт.

Время – то же, год – тот самый, зарев дымный ореол.

Сколько тысяч вёрст лесами мой герой прошёл-пробрёл?

За Титовкой, за Петсамо – вон где вынырнул, орёл!

Со скалистого отвеса по канату вниз ползёт,

Шпиль горы над ним безлесный, а под ним – германский дзот,

Прах и пламя Киркинеса у береговых высот.

Вот он встал на камень голый, промелькнул внизу тишком,

Вот пятнадцать пачек тола положил на дзот мешком,

И плеснул огонь весёлый петушиным гребешком.

И пропал солдат за дымом, и накрыло пеплом след.

Но с живым и невредимым с ним шагал я, как сосед,

По лесам непроходимым, где и солнца даже нет,

Где свеча берёзы русской не затеплена во мгле,

Лишь белеет ниткой узкой сок на кедровом стволе

Меж лиан, на той маньчжурской, на неласковой земле.

Здесь, в лесу многовеко́вом, танк ползёт, как скарабей,

Самолёт в пике рисковом над листвой – как воробей…

Вместе с Городовиковым мы врывалися в Хобей.

Как летели в воздух склады, как крошил японцев тол —

Я б нашёл слова для лада и солдатский путь нашёл,

Но пришла к концу баллада, час разлуки подошёл.

Сколько тысяч вёрст с боями шёл солдат? Пойди, сочти!

Рана с рваными краями на крутой его груди —

Жив солдат. Сидит с друзьями. А прощанье – впереди.

Что, солдат, сидишь понуро, расставаясь под гармонь?

Плоский штык мерцает хмуро, раскалённый ствол – не тронь.

Что, слеза, срамишься, дура, льёшься, льёшься на ладонь…

Расставанье. Что ж, ребята, мы здесь всё-таки свои —

Значит, нету у солдата ни деревни, ни семьи.

А была, была когда-то… да с тех пор бои, бои!

Да с тех пор, что сердце грело, – отодвинулось назад:

Лес, намеченный несмело, тихий яблоневый сад…

Полземли с тех пор сгорело, а солдат… живёт солдат!

Потому-то другу хвалит каждый родину свою.

– Крой в Тбилиси, генацвале, как родной, в мою семью!

– Лучше Харькова едва ли город есть в другом краю!

– А Калуга?

– Что Калуга? Ну какой же это край?

То ли дело город Луга; ты туда, брат, поезжай,

У меня там есть подруга, заезжай, не обижай!

Так солдата провожали земляки в далёкий путь,

Руку жали, приглашали коль не жить, так заглянуть

В городишко на Урале иль в колхоз какой-нибудь…

Пред бойцом лежит без края шёлком шитая страна,

И стоит солдат, моргая, охмелевший без вина:

Мать-Отчизна дорогая, радость – Родина – одна!

1945

Север

На рубеже полярной ночи —

То снег, то грязи чернота:

Вся тундра в пестроте сорочьей,

Земли́ последняя черта.

И от неё ушли огулом

Олений рёв, гагарий гам,

И только море грозным гулом

Ударит вдруг по берегам:

Так тральщик мурманский с минрепа

Слепую мину оторвал,

И бесполезно, и свирепо

Взревел, крутясь, и сгинул вал;

И только зыбью перекрёстной

Прошелестел у самых ног.

Ты в тишине тысячевёрстной,

Но разве труд твой одинок?

Легли на горизонт пустынный

Седые кручи снежных туч,

Но там, в их белизне простынной,

Где теплится последний луч,

Нашли в закатном полукруге

И потеряли вновь глаза

Бурун над мордою белухи,

А может, шнявы паруса.

Вечер

В лиловую дымку кустарник

Уходит низиною топкой,

Луна, как китайский фонарик,

Зажглась над далёкою сопкой,

И словно в родном захолустье

Донского, степного села,

С такою знакомою грустью

Гармоника вальс повела!

И маки пред хатою низкой

Цветут, как в несбыточной сказке,

И тополь шумит уссурийский

Над нею, как в Новочеркасске,

Как будто бы детство вернулось,

И в отчем, зелёном краю,

Средь тихих ромашковых улиц

Я вновь, босоногий, стою.

Но гонит коня пограничник

Карьером по осыпи хмурой,

Смиренной хатёнки наличник

Проглянул в простор амбразурой,

И в сумерках тихих и нежных,

В таинственном шелесте трав —

Тревога ночей порубежных,

Бессонная вахта застав.

26 июня 1945, Покровка

В секрете

Ветер ходит, как дозорный,

Пограничной полосой,

Дождик брызжет мелкий, сорный,

Затянувшийся, косой.

Мне опять сидеть в секрете

Час, и два, и три часа,

Позабыв про всё на свете,

Слушать ночи голоса.

Почему в такую пору

Треснул сломанный сучок?

Ёжик сунул в мышью нору

Любопытный пятачок?

Ветер ранил ветку веткой,

Доняла вода лису?

Дождь пробил дробинкой редкой

Лист дубовый на весу?

Или – враг проходит мимо,

И уже смывает дождь

След шагающих незримо

Каучуковых подошв?

Кто он, обходящий битву

Тайным лазом хитрецов?

Маузер – его молитва,

Темнота – его лицо!

Стоит мне вздохнуть о звёздах,

Помечтать про свой колхоз, —

Он подымет мост на воздух,

Поезд сбросит под откос…

Но и я, ножа острее,

Встречу вора – повалю,

Он хитёр, а я хитрее,

Он не спит, и я не сплю!

Всё равно неотвратимо

Он увидится со мной,

Нет ему дороги мимо,

Нет ему судьбы иной!

Что ж, что встреча не сегодня?

Ночь истрачена не зря…

В небо по ковровым сходням

Поднимается заря.

Затихая, замирая,

Прячась в ёлке голубой,

Ветерок сквозь сон играет

На гармонике губной.

1946

Песни

Куст ракитовый

Ой, шуми ты, куст ракитовый,

Гнись под ветром до земли!

Казаки дружка убитого

На шинели привезли.

Бьется суженая-милая,

Насмерть срезана бедой,

Будто чайка белокрылая

Над бегучею водой.

Казаки, как полагается,

Стали молча у ракит.

– Ты не плачь, не плачь, красавица! —

Эскадронный говорит.

Продал жизнь свою он дорого,

Сын кубанских берегов —

Мы нашли его средь вороха

Им порубанных врагов.

Нам с германцами не нянчиться,

Наше слово – свист клинков.

По-немецки гадам плачется

От российских этих слов!

Гей, по коням, други-соколы!

Ты, красавица, прощай!

Вейся, ветер, возле-около,

Куст ракитовый качай!

– Рысью марш! – команда подана.

Слышен шашек перезвон.

За любимый край, за Родину

В бой уходит эскадрон.

Московская застольная

Давайте выпьем в добрый час

За Родину, за нас,

За нашу дружную семью,

За блеск любимых глаз!

Пускай баян поёт-звенит,

О счастье говорит,

О том, что светит нам всегда

Кремлёвская звезда.

Под Новый год, в кругу своём,

Бокалы вновь нальём,

И вспомним не один поход,

И песню запоём

О том, как нам во всех краях,

Где мы прошли в боях,

Светила всюду и всегда

Кремлёвская звезда!

А завтра многим – в дальний путь,

Ударит ветер в грудь, —

О новой встрече в Новый год,

Товарищ, не забудь!

Пускай плывут года труда,

Как полая вода, —

Нам светит всюду и всегда

Кремлёвская звезда!

Спортивная песенка

На светлых стадионах,

Широких и зелёных,

Для молодости нашей

открыт простор.

Всегда готовят к бою

Дорожкой беговою.

Навстречу победе

бежит боксёр!

Закалка боевая,

Отвага молодая,

Находчивость и смелость

идёт всегда вперёд!

Для спорта и для боя

Есть правило такое:

Всех смелых и умелых

победа ждёт!

Не зная утомленья,

Идём мы в наступленье,

С противником на ринге

вступая в бой.

И бой тому не страшен,

Кто молод и отважен,

Кто всюду умеет

владеть собой!

Трубочка ленинградская

В летний вечер я трубочку морскую

На Невском купил себе ещё перед войной —

Эту трубку лишь только закурю я,

Вспомню вмиг город свой родной.

Трубка, трубочка ленинградская!

Вьётся голубой дымок!

Никогда свою юность моряцкую,

Милый город, забыть я не мог!

Город мой, край родной!

На подлодке нам было не до трубки,

Недели и месяцы мы дрались под водой!

Только ночью, идя наверх из рубки,

Я курил на палубе стальной.

Тихий ветер уносит кольца дыма,

А в них улыбается мне образ дорогой

Той, что нежно зову своей любимой

Ленинградской девушкой простой.

Через горы, моря и все преграды

К тебе, милый город, я любовь свою несу.

Я вернусь, пройду по Ленинграду,

Закурю и песню запою.

Волховская застольная

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось!

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мёрзлых лежал блиндажах,

Бился на Ладоге, дрался на Волхове,

Не отступал ни на шаг!

Выпьем за тех, то командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу!

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулемётной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой.

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола.

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы —

Братство друзей боевых,

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за встречу живых!

1943

На Волхов-реке

Там, где Волхов седой

Плещет мутной волной,

Где холодная свищет вода,

Там река-богатырь —

Вся свобода и ширь —

Потекла её слава в века.

Мы от Тихвина шли,

Мы от Вишеры шли

По болотам, в снегу и пыли,

Кровью чёрною враг

Оплатил каждый шаг

Новгородской суровой земли.

Непокорен тот край,

Где Василий Буслай

Заводил свой топор на врага,

И с немецкой ордой

Вновь мы приняли бой

На крутом берегу Волховца́.

Средь стального дождя

По приказу Вождя

Мы не знали дороги назад —

Так сломали кольцо,

Глядя смерти в лицо,

Мы пробились в родной Ленинград.

По болотам глухим

Да погибнут враги

За тебя, наша Русь-богатырь

(Будь вовеки вольна

Волховска́я волна.)

Им не надобна хмурая жизнь!

1943

Кубанская станица

Уходил товарищ на войну,

Уносил он песенку одну —

Тихую, лучистую,

Милую да чистую,

Песню про родную сторону:

Кубанская вишнёвая станица,

Простор полей и лепет тополей,

В краю далёком ты мне будешь сниться

Как светлый облик родины моей.

От клинка, и пули, и погонь

Уносил его казачий конь.

В Польше и Германии,

Позже или ранее

Песенка летела сквозь огонь:

Кубанская вишнёвая станица,

Седой росой покрытые луга,

В бою жестоком нам не разлучиться

И вместе жить, и вместе бить врага!

И казак вернулся в отчий дом,

Где склонились вербы над прудом.

И опять лучистая,

Милая да чистая

Ходит песня в поле золотом:

Кубанская вишнёвая станица,

Широкие, просторные поля.

Шуми, шуми, высокая пшеница,

Цвети и славься, Родина моя!

Пионерская

Заря восходит чистая.

Вот горнист созывает ребят,

И радугой лучистою

Наши алые стяги горят.

Вослед комсомольцам

Под ласковым солнцем

На площадь идёт наш отряд,

И песню пионерскую

Слышит майский весенний парад!

Шумит, играет улица,

Пионеры проходят в строю,

И вся страна любуется

На весёлую юность свою.

Глядят цветы с проталинок,

И ручьи пробегают, журча.

Поём мы, дети Сталина,

Миллионы внучат Ильича!

Не пыли, дороженька

Не пыли, дороженька степная,

По тебе шагать далёко нам.

Не роняй ты слёзы, мать родная,

А победы пожелай своим сынам!

Мы теперь уходим в партизаны

И с врага не спустим зорких глаз.

Частый дождь омоет наши раны,

И полночные туманы скроют нас.

За поля сожжённые и хаты,

За тебя, седая наша мать,

Мы клянёмся драться без пощады

И родные сёла крепко защищать.

Наша доля – дальняя дорога,

Наша доля – недругов крушить,

Чтобы всюду смертная тревога

Не давала им у нас дышать и жить.

Не пыли, дороженька степная,

По тебе шагать далёко нам.

Не роняй ты слёзы, мать родная,

А победы пожелай своим сынам!

Мне исполнилось тринадцать

Мне исполнилось тринадцать, скоро мне

Ехать в округ призываться на коне.

Я к правлению колхоза пристаю:

– Почему мне жеребёнка не дают!

Я стану учить его словом и лаской,

Водой ключевой напою,

Украшу наборной уздечкой кавказской,

Чтоб знал жеребёнок мой голос хозяйский,

Хозяйскую руку мою.

Отвечает председатель: «Не спеши!

Разве ездят призываться малыши?»

Я твержу ему и вечером, и днём:

– Мы же вместе с жеребёнком подрастём!

Я хвост расчешу ему гребнем из меди,

Водой ключевой напою,

Росистой травой накормлю на рассвете,

И станет он быстрым, как птица, как ветер,

И он не устанет в бою.

Я полгода к председателю ходил,

Я полгода его просьбой изводил,

А теперь хожу счастливый, как во сне, —

Вороного жеребёнка дали мне!

И я его чищу, трудов не жалея,

Водой ключевою пою.

Ах! Только бы вырасти нам поскорее

И ласточки легче, и ветра быстрее

Промчаться в казачьем строю.

1940

Песенка товарища

Уходил товарищ, товарищ на войну,

Уносил он песенку одну,

Эх, тихую, лучистую,

Милую да чистую

Песню про родную сторону.

Кубанская вишнёвая станица,

Простор лугов и голубых степей,

В краю далёком ты мне будешь сниться,

Как светлый облик родины моей.

И где шёл товарищ по лесам,

Там взлетали дзоты к небесам.

Следом пели лётчики,

Пели пулемётчики

Песенку, что выдумал он сам.

По лесам – за Волховом-рекой

Потеряли недруги покой.

На земле и в воздухе

Слышались им отзвуки

Песенки задумчивой такой.

Провожальная

Завтра молодому

Ехать на войну,

Просижу я ночку дома,

О милом всплакну,

О милом всплакну

Да ласки вспомяну,

Да ласки вспомяну.

У него фуражка —

Глаз не отвести,

У него на рубке шашка,

Как лоза свистит.

Эх! Как лоза свистит

Да серебром блестит,

Серебром блестит.

Я на бой удалый

Друга снаряжу;

На вишнёвой зорьке алой

Тихо разбужу.

Эх! Тихо разбужу

Да лугом провожу,

Лугом провожу.

Улетай, соколик,

Снаряжённый мной;

Пусть фашистам будет горек

Воздух наш родной.

Эх! Воздух наш родной

Да ветерок степной,

Ветерок степной.

Крепко на прощанье

Друга обниму,

Дам святое обещанье

Верной быть ему.

Эх! Верной быть ему.

Да, другу своему,

Другу своему.

Пулемётчик

Германские роты бегут по болоту —

Не скрыться, не спрятаться им,

Уже пулемётчик прильнул к пулемёту,

Уже заработал максим.

За пламя пожаров над миром,

За плач полонянок в ночи

По серо-зелёным мундирам

Строчи, пулемётчик, строчи!

В болотной воде подыхайте, германцы,

В лесах невесёлых, во мгле…

Лишь мёртвыми могут бандиты остаться

На вольной карельской земле!

Немецкая пуля щиток изогнула,

Осколками кожух пробит,

Но, смертной струёй вырываясь из дула,

Свинец раскалённый кипит.

Не выйдут патроны, не кончится лента,

Не смолкнет рокочущий гром,

Пока пулемётная песня не спета

Над самым последним врагом.

Парус

Дальний маяк из тумана

Светлой звездою блестит.

В синий простор океана

Парус крылатый летит.

А над берегом сумрак тает,

Он тоски моей не узнает,

Только сердце в край далёкий

Вслед за парусом улетает.

Мачта высокая гнётся,

Пена кипит за кормой,

Знаю: не скоро вернётся

Парусник белый домой.

Я разучусь улыбаться,

Песни весёлые петь,

Буду вестей дожидаться,

Долго на волны глядеть…

Где ты, милый мой, синеокий?

Вновь осталась я одинокой.

Сердце тает, улетает

Вслед за парусом в край далёкий.

Летняя

Сколько тепла, и простора, и света

Хлынуло в наше окно!

Рядом, за школою, смуглое лето

Ждёт нас уже давно.

Здравствуй, весёлый и солнечный отдых,

Странствий далёких ветра,

Зори над лагерем, песни в походах,

Горький дымок костра.

Снова увидим мы крымские скалы,

В зарослях – волчьи следы,

Горы Урала и волны Байкала,

Южных долин сады.

Каждый узнает в походной палатке

Всё, что не знал до сих пор:

Дальних морей и заливов загадки,

Тайны лесов и гор.

Алой заре, над полями пылавшей,

Звёздам, светившим из тьмы,

Морю широкому, родине нашей

Скажем спасибо мы.

Родина, родина! Солнцу смеяться

В светлый и радостный час,

С бурей сражаться, врагов не бояться

Ты научила нас.

Марш Карельского фронта

От глубоких снегов Заполярья

До приладожских рек и болот,

По лесам по дремучим,

По скалам и кручам

Необъятный раскинулся фронт.

С фашистскими громилами

По-русски говорили мы —

Верными штыками, сталью и огнём.

По лесам Карелии —

Вражьи кости белые.

Недобитых ворогов найдём, добьём!

Мы врагу не давали пощады,

Мы за всё отомстить поклялись.

Бились мы на границе,

Онеге и Лице,

За Мурма́нск и за у́хту дрались.

Вдоль по Кировской славной дороге

Днём и ночью идут поезда.

На ветру океанском

Горит над Мурма́нском

Пятикрылая наша звезда.

1944

Карельская лирическая

Здесь под тучами шумят леса дремучие,

Синие озёра, белые снега.

Эх, Карелия, страна моя певучая,

Ты, как жизнь, как молодость, для солдат дорога.

Эх, хлещет во всю силу пулемётчик молодой,

Свищут-свищут пули над кипучею водой.

Не умрём, огонь и воду мы пройдём

И вернёмся в родимый дом.

Станет сказкою седая даль мурма́нская,

Ледяные скалы, речек берега.

Эх, Карелия, в стране твоей неласковой

Русские дивизии похоронят врага.

Нам припомнится ночей твоих бессонница

Где-нибудь в Рязани или на Дону.

Эх, Карелия, ветров морозных конница,

За твоей границею мы окончим войну.

Северный вальс

Море в зелёном свете,

Звёзды зажглись вдали.

Там на полночном рейде

Спят корабли.

Вспомни меня сегодня,

Тихую грусть тая,

Ты, синеокая, радость далёкая,

Песня моя.

Скалы стоят в дозоре

Здесь на краю земли.

Землю свою и море

Мы сберегли.

Вместе со мной влюбилась

В северные края

Ты, синеокая, радость далёкая,

Песня моя.

Дымом поля пови́ты,

Смерть ещё ищет нас.

Самой последней битвы

Близится час.

Утро большой победы

Встречу с тобою я.

Жди, синеокая, радость далёкая,

Песня моя.

Море в зелёном свете,

Звёзды зажглись вдали.

Там на полночном рейде

Спят корабли.

Вспомни меня сегодня,

Тихую грусть тая.

Ты, синеокая, радость далёкая,

Песня моя.

1944

Рыбацкая

Уж как пал туман на море Белое,

Ветер налетел издалека,

Закружились чайки оробелые

Над высокой крышей маяка.

А ветер хохочет и стонет навзрыд,

И юное сердце тревога томит:

Уходят в буруны

Рыбацкие шхуны,

А Белое море шумит…

Нам не раз в пути погибель встретится:

Побелели волны на бегу;

Огонёк в окне любимом светится

На далёком милом берегу.

Ты гори-гори звездою ясною,

Искрой промелькни по облакам,

С ледовитым морем в ночь ненастную

Помоги бороться рыбакам!

Вперёд, в атаку!

Бешеным карьером

Пролетают кони.

Припадают всадники

К гривам скакунов.

Рукоятки шашек

Впаяны в ладони,

Полыхают в небе

Лезвия клинков.

Вперёд! Вперёд!

Дивизия, вперёд!

В атаку на врага!

Руби с плеча

Проклятый сброд!

За отчий край!

За свой народ!

Нам жизнь не дорога!

Эх, и повстречались

На равнине чистой!

На снегу потоптанном

Задымилась кровь…

От летучей смерти

Не уйти фашистам!

Над землёю солнца

Не увидеть вновь!

Гнётся сила вражья

Перед нашей силой,

Устилают недруги

Трупами поля…

Стань же для бандитов

Чёрною могилой,

Вольная, святая

Русская земля!

Ленинград мой

Где б я ни был заброшен войною,

Среди чёрных и дымных полей

Всё мне чудится сад под луною

И на взморье гудки кораблей.

Там под вечер тихо плещет

Невская волна,

Ленинград мой, милый брат мой,

Родина моя!

Всё, что ты мне, прощаясь, шептала,

Стало сердцу навеки родным,

Только белая ночь трепетала

Над Литейным мостом кружевным.

Знаю, знаю – гремит канонада

Там, где мы проходили с тобой;

Под разрывы немецких снарядов

Наша молодость вышла на бой.

Не сломили нас смерть и блокада,

И пройдет, словно песенка, вновь

По вечерним садам Ленинграда

Нерушимая наша любовь.

1942

Песня гнева

Свирский закат

Горит на снежном насте,

Сосны гудят

По берегу реки.

За Ленинград

Мы здесь стояли насмерть —

Русский солдат,

Стальные полки.

Ладоги гладь,

Туманная Онега, —

Не полонят

Враги вас никогда,

Нет, не видать

Ни солнца им, ни снега,

Мёртвым не встать

С кровавого льда!

Край наш суров:

В косматых тучах солнце,

Наша судьба,

Отчизна наша тут!

Пепел и кровь

Сожжённого Олонца

Наши сердца

На битву зовут!

<1944>

Простимся, ребята!

Простимся, ребята, с отцом-командиром,

Дивизия, шапки долой!

Лежит наш полковник в походном мундире

У края могилы сырой.

Припев:

Знамёнами ветер играет,

Заря золотит небеса…

Зачем же слеза обжигает

Солдатские наши глаза?

С полковником брали мы ту переправу

В широкой долине Донца.

Хотел наш полковник пробиться в Полтаву,

Да жаль не дошёл до конца.

Как памятник наших страданий и славы,

В земле отвоёванной спи

На запад лицом, на виду у Полтавы

В родной украинской степи.

1944

На сопках Маньчжурии

Меркнет костёр,

Сопки покрыл туман.

Нежные звуки старого вальса

Нежно ведёт баян.

С музыкой в лад,

Припомнил герой-солдат

Росы, берёзы, русые косы,

Девичий милый взгляд.

Там, где ждут сегодня нас,

На лугу в вечерний час,

С самой строгою недотрогою

Танцевали мы этот вальс.

Вечера свиданий робких

Давно прошли и скрылись во тьму…

Спят под луною маньчжурские сопки

В пороховом дыму.

Мы сберегли

Славу родной земли.

В битвах жестоких мы на Востоке

Сотни дорог прошли.

Но и в бою,

В дальнем чужом краю,

Припоминали в светлой печали

Родину мы свою.

Далека она, далека

В этот миг от огонька.

В ночи хмурые из Маньчжурии

Уплывают к ней облака.

В тёмный простор,

Мимо ночных озёр,

Легче, чем птицы, выше границы,

Выше сибирских гор.

Покидая край угрюмый,

Летят за нами в радостный путь

Все наши самые светлые думы,

Наша любовь и грусть.

Меркнет костёр,

Сопки покрыл туман.

Нежные звуки старого вальса

Нежно ведёт баян.

1945

Солдаты Приморья

1

На скалах суровых,

На тропах тигровых

Солдаты Приморья стоят;

Пред ними – граница,

Спокойны их лица

И зорок их пристальный взгляд.

Ясны зори и штормы жестоки,

Неогляден простор синевы —

Далеко-далеко на Востоке,

Далеко-далеко от Москвы.

2

Дождями промыты,

Снегами повиты,

Бессонные ночи и дни,

С грозою любою

Готовые к бою,

Несут свою службу они.

3

Низки для них сопки,

Болота не топки,

Светла грозовая тайга;

Пред ними – граница,

И знает столица:

Они не пропустят врага!

На востоке

В темпе кавалерийской песни

На востоке,

Ой, да на востоке,

Там с врагами

Бой кипел жестокий,

Бой жестокий

На восходе солнца,

Где по сопкам

Гнали мы японца.

Где японца

Гнали мы, ребята,

Пуля насмерть

Ранила солдата.

Ой, солдата,

Названого брата,

И лежал он

На траве примятой.

На примятой,

На сырой постели.

Над солдатом

Журавли летели.

Ой, летели

Выше синей тучи.

И сказал он

Журавлям летучим:

«Вы летите,

Журавли, к дивчине,

Передайте

О моей кончине,

Передайте,

Чтобы не грустила;

За солдата

Братья отомстили».

1946

Песня Первого Дальневосточного фронта

1

Как пришёл приказ нам, братцы,

Снять японские посты

И в Маньчжурию прорваться

Сквозь японские форты.

Мы ответили неробко,

Что бывали под огнём, —

Хоть до неба будет сопка,

Всё равно её возьмём!

Храбрых пуля не берёт —

Не берёт!

Мы клянёмся: враг умрёт!

Да, умрёт!

Наш закон – всегда вперёд,

Вперёд!

Дальневосточный Первый фронт!

2

Загремели вражьи доты,

Зашаталася тайга,

Но пошла, пошла пехота

В штыковую на врага.

Мы в огне, в дыму сердитом

Бились насмерть в темноте

На Верблюде знаменитом,

На Горбатой высоте.

3

Наша русская лавина

Шла средь сопок и долин

От Мулина до Харбина,

От Хобея на Гирин.

В битвах жизни не жалея,

Мы несли в дыму войны

Жизнь и волю для Кореи,

Для Муньчжурской стороны.

4

За победу над японцем

Сталин нас благодарил!

Алый стяг по ветру вьётся

Между вражеских могил.

Время бури миновало,

Но коль грянет вновь она,

Мы ответим, как бывало,

В боевые времена!

Это наш, Дальневосточный

Из тайги, тайги иманской,

Из стрелкового полка,

Мы на дальний фронт германский

Проводили паренька.

Но всегда по почте срочной

Узнавал родимый полк,

Где живёт дальневосточный,

Где дерётся паренёк.

И на Волхове он был,

И в Норвегии он был,

И на прусской на равнине

И в Берлине немцев бил.

Если в сводке говорилось

О солдате-храбреце,

Что сухим из моря вылез

И в огне остался цел, —

Сразу видно: парень прочный, —

Говорили о таком —

Это наш, дальневосточный,

С нами лично он знаком!

Пусть писали про майора,

Всё равно – какой тут спор?

– Он же рос, ребята, скоро!

– Ну, конечно, он – майор!

И случилось, как нарочно, —

Не ошибся полк родной…

Всё ж боец – дальневосточный,

Не какой-нибудь иной!

И недавнею порою

Возвратился паренёк

С золотой звездой героя

На Иман, в стрелковый полк.

– Не майор? – Так это ж точно!

А зато какой герой!

– Это ж наш – дальневосточный

Самый скромный, рядовой!

Песенка

1

Вся деревня – весь народ —

Провожала нас на фронт,

Собирались мы на Запад,

А пошли наоборот.

Не пришлось нам сходу фрицев

По-будённовски крошить,

Нам в Приморье на границе

Доля выпала служить.

2

Пишут девушки во взвод:

«Кто и как германцев бьёт?

Может, все уже герои

Иль совсем наоборот?» —

Собрались мы тесным кругом,

Стали головы чесать:

Что ответить нам подругам?

И решили: не писать!

3

Пишет девичий народ:

«Вы молчите пятый год,

До сих пор мы вас любили,

А теперь – наоборот…» —

Взвод немедля телеграмму

Шлёт по линии прямой:

«Не ходите, черти, замуж,

Мы воротимся домой!»

4

Сел за письма целый взвод,

Каждый что-нибудь скребёт,

Кто любимой правду пишет,

Кто совсем наоборот.

Целым взводом, целым хором

Мы про суженых бубним:

Всё равно возьмём измором —

Всё равно уговорим!

Комментарии

«Ветер в лицо» (1937)

(Л.: Гослитиздат)

Первую книгу Павел Шубин посвятил своему отцу Николаю Григорьевичу. Тот был фабричным рабочим (на писчебумажной фабрике), много читал и, к удивлению односельчан, был атеистом. Он-то и приучил сына к книгам: молодой Павел Шубин особенно полюбил «Жизнь животных» Брема. Позже эта любовь перерастёт в чтение Михаила Пришвина.

Прежде чем перейти к комментированию стихотворений, представим небольшую выборку отзывов, пародий и эпиграмм, написанных после выхода книги «Ветер в лицо». Публикуем их по материалам, найденным в РГАЛИ (Ф. 2162).

* * *

П. Шубин – поэт молодой. Первая книга его стихов – интересная и живая, недостатки её (слабость отдельных стихотворений, повторяемость тем, искусственность, местами сгущаемая) легко устранимы. При работе поэта с ответственным редактором книга придёт в порядок и не будет уступать по силе книгам таких же «однолеток» поэта – скажем, московскому молодняку: Шевцову, или Долматовскому, или Державину при всём различии творческих установок их и Шубина.

Коварский прав, написав, что Шубин чувствует по-настоящему лирическое движение стиха, не подменяя его простым упражнением в духе лирического задания во что бы то ни стало. Это выгодно отличает его от многих молодых поэтов и сообщает его книге то достоинство, при котором запоминается авторский своеобразный голос.

Шубину надо ещё много работать, но то, что он уже написал, необходимо издать.

Это даёт автору, помимо чувства справедливого признания его работы, уверенность, столь необходимую для дальнейшего укрепления роста его таланта.

В книге около 2500 стихов. Для достижения цельности необходимо будет сократить её сильно.

Она выиграет положительно от этого сокращения, но сокращать надо умело – не просто вырывая стихотворение, а осуществляя те три условия, правда, установки на «Природу», «Родину» и «Город» (как делил сам автор материал темы).

Стихи Шубина не вычурны, просты, и от него следует ждать вещей более высокого мастерства. Я думаю, со временем оно придёт – это мастерство, и он подымет темы сильнейшие.

Но и сейчас для издания отдельной книжкой его стихотворения раннего, что ли, периода – вполне готовы.

Н. Тихонов12 марта 1936 г.

* * *

Дорогой тов. Шубин!

Простите, что так долго не отвечал Вам. Я хворал и долго не был в редакции. Среди стихов, присланных Вами, на этот раз есть, по-моему, хорошие, настоящие вещи: например, о Ленинграде, «Тишина», «На лимане», «История», «Свадьба», «О лишнем». Все эти стихи переданы мною Луговскому с самым лучшим отзывом о них. Прошлые Ваши стихи ещё у него; как только выясню судьбу Ваших стихов, как старых, так и новых, сейчас же напишу Вам. Некоторые стихи возвращаю, они не плохие, но бледнее других.

Сердечный привет.

Литконсультант Дм. Кедрин5 июля 1937 г.

* * *

В 1930-е гг. ходила такая эпиграмма на Шубина:

В лицо ветрам, в лицо стихий

Звучат Павлушины стихи…

Уймитесь, ветры!

Тише, тише —

Не сбейте ритм четверостиший…

* * *

Своей пародией на книгу «Ветер в лицо» отозвался и известный поэт Абрам Маркович Арго (1897–1968):

Шаланды без команды

Люблю я шаланды,

Плывущие к Понту,

Люблю я брильянты

Далёкой Голконды;

Люблю альбатросов

На облачных трассах;

Люблю я матросов

На пыльных матрасах;

Люблю я баркасы

При буре полночной;

Люблю я колбасы

С начинкой чесночной;

Чтоб выпивши рюмку,

Не выйти из рамки;

Чтоб гордые думки

Вели меня в дамки;

И вот без отсрочки,

Но и без горячки

Пишу эти строчки

В порядке раскачки.

В них льются напевы

И слева, и справа,

И справа, и слева, —

Звучат в них забавы.

Стихи эти прытки,

Стихи эти гладки,

В них рифмы в избытке,

А мысли в нехватке,

В них ритмы нависли,

Рифмовка завязла!

Пишу я про мысли —

Выходит про масло.

Хочу, чтобы пахло

Сегодняшним близким,

А пахнет как на́зло

Вчерашним Багрицким!

«Тема» («Неправда, не здесь…»)

Опубликовано в альманахе «Молодой Ленинград» (1937): там первая строчка даётся в иной редакции: «Ты в выдумке, нет…», а всё стихотворение – с иной строфикой. Встречается в черновиках (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 24) и с другим началом. Первые три строчки даются в следующей редакции:

Обманут. Мой проигрыш ясен.

Довольно

Я нянчил тебя – это ложь!

«Вступление» («Если вечер почти невесомо…»)

«Облака откочуют на Кромы, / И луна опрокинется в Тим…» Кромы – посёлок в Орловской области; Тим – посёлок в Курской области. «В этот вечер по волчьим яругам…» Яруга – большой и глубокий овраг.

«Когда ветер с Ладоги» («Город спал беспомощной громадой…»)

«Мимо сонных перекрёстков, мимо / Берегов взъерошенной реки / Шли вперёд, как смерть неумолимы, / И бока чесали о быки…» Бык – промежуточная опора моста или гидротехнического сооружения (плотины, водосброса и т. п.).

«Желание» («Дни такие бывают под осень…»)

«Просто так, мимо стриженых пожней…» Пожня – луг.

В черновиках встречается с дополнительной четвёртой строфой (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 26):

Просто так, беспечальным и босым

С непокрытой идти головой,

Чтобы пахло соломой и просом,

Чтоб рассвет, залегающий косо,

До конца не иссяк синевой.

«Земля» («Ты меня вела по всем дорогам…»)

В рукописях датируется 18 февраля 1936 г.

«Я учился в маленьком сампане / Уходить к Татарскому проливу». Сампан (также встречается санпан, чампан, сампон и сампань; от китайского «шам паи» – три доски) – собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок. На нашем Дальнем Востоке их ещё называют шампаньками.

«Мать» («…Как-то сразу стало тяжело мне…»)

Мать поэта – Ольга Андриановна (Андреевна). Родила своему мужу 11 детей, Павел – восьмой по счёту. Первые стихи Павел услышал именно от неё. А.М. Подколзина, чернавска́я соседка Шубиных, вспоминала: «Ольга Андреевна была очень трудолюбивой женщиной, никогда не знающей усталости. Она была искусной ткачихой, великолепно плела кружева. Она работала беспрестанно, даже впраздники».

Поэтому строчки типа «В чёрных, бо́льных трещинах ладони, / Сроду не ласкавшие меня…» и тому подобные – выглядят, скорее, как попытка сыграть на русском культурном коде, да ещё в меланхолических тонах: обязательно должна быть мать, должны быть непростые отношения лирического героя с ней, и вполне может быть, как здесь, внезапная смерть, не дающая возможности эти отношения исправить.

«Где-то за Окой» (I. «Где-то за Окой бродило лето…»; II. «Или половодье рассказало…»; III. «Я нигде не мог ужиться долго…»)

При публикации в «Звезде» этот цикл заканчивался четвёртым стихотворением, которое в книге Шубин отодвинул в другую часть, – «Опять предо мною…»

«Я запомнил, как, сложивши крылья / И не веря в солнечный простор, / Падал турман на покрытый пылью, / Сумрачный и равнодушный двор…» Турман (от франц. tournant – вертящийся) – особая порода голубей, представители которой умеют кувыркаться в полёте.

«Птичья ночь» («В ночь ты провожала Сулеймана…»)

В рукописях датируется мартом 1935 г.

При публикации этого стихотворения и «Родины» («Просыпалась с тополя белая вата…») в «Звезде» тексты были помещены в раздел «Поэты Армении», где помимо Павла Шубина, попавшего, видимо, в эту подборку тематически, были ещё Акоп Акопян, Алазан, Егише Чаренц, Азат Вштуни и др.

«Невпопад стонала казара…» Казара, казарка – водоплавающая птица из гусеобразных.

«В который раз идти на перепутья…»

В рукописях датируется 30 ноября 1935 г.

«А я, носивший к Днепрострою камень, / Я видел от Кремля в полуверсте / И лирика с трахомными глазами, / И первый трактор, уходящий в степь…» Трахома – хроническая вирусная болезнь, поражающая глаза и приводящая к слепоте. Но здесь ещё любопытна иная плоскость: как строительство Днепростроя отражается у Павла Шубина и у других его коллег. В стихотворении «Птичья ночь» («В ночь ты провожала Сулеймана…») даётся необъятная ширь Днепра:

Словно низкий горизонт был прорван,

И оттуда, сверху, до утра,

Путь теряя к заднепровским прорвам,

Невпопад стонала казара.

В стихотворении «Степные вихри – вольница стрибожья…» (из цикла «Современники») находятся строчки, уже описывающие строителей:

Товарищи,

Изодpанные в лоскут

В днепровских плавнях…

А вот поэт-ровесник Ян Сатуновский (1913–1982), побывавший на Днепрострое несколькими годами позже – в сентябре 1938 г., находит совершенно другую интонацию для описания гигантской советской стройки:

У часового я спросил:

скажите, можно ходить по плотине?

– Идить! – ответил часовой

и сплюнул за перила.

Сняв шляпу,

я пошёл

по плотине,

овеянной славой,

с левого берега

на правый

и статью из Конституции прочёл.

Так вот он, Днепрострой.

Я вижу

символ овеществлённого труда,

а подо мной стоит вода —

с одной стороны выше,

с другой стороны ниже.

Ещё, если вернуться к разбираемым шубинским строчкам, надо обратить внимание на трактор – как на явление для тех лет уже более-менее привычное, но всё равно фантастическое. Сельское хозяйство в России модернизировалось, по большому счёту, только при большевиках. Были подвижки и до Великой Октябрьской революции, но их было немного.

Можно сравнить со старшим коллегой Шубина – Сергеем Есениным, обратившим внимание на такую модернизацию в «Сказке о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве» (1925):

Наш народ ведь голый,

Что ни день, то с требой.

То построй им школу,

То давай им хлеба.

Кто им наморочил?

Кто им накудахтал?

Отчего-то очень

Стал им нужен трактор.

Ну, а где же Пете?

Он ведь пас скотину,

Понимал на свете

Только хворостину.

Словом, вписывание таких бытовых реалий в стихи – и закономерно, и необычно. Трактор ещё не раз появится в стихотворениях Шубина: «Но полночь до горизонта / Трясет перебой тракторов – / Ста борющихся мастодонтов / Глухой торжествующий рёв» («Степь пашут» [ «C потопа привыкли закаты…»]); «В степной простор, / Где тракторы ночуют, / Где – вот уже какую ночь! – не спят…» («Капель» [ «Вот будто мех в руках у гармониста…»]); «В те ночи, что ходят в степи с тракторами…» («Тишина» [ «Двенадцать. Привод замирает со стоном…»]); «Навстречу отчётливо, лихо, игристо, / Под охи, под вздохи баяна-задиры, / Прошепчут чечёткой полы трактористы / И дробью пробьют по торцам бригадиры…» («Деревня» [ «По-прежнему тихо, по-прежнему просто…»]).

Если выводить тему на международную арену, можно упомянуть и греческого поэта Янниса Рицоса, у которого первая поэтическая книга, вышедшая в 1934 г., называлась «Трактор».

«Степь пашут» («C потопа привыкли закаты…»)

Опубликовано в альманахе «Молодой Ленинград» (1937): там первые две строчки даются в иной редакции: «С потопа привыкли закаты / К упорной, к безмерной такой!», а всё стихотворение – с иной строфикой.

«Лето» («Прислушайся: ветер?»)

В рукописях датируется 12 мая 1936 г.

«Кони» («Коней седлали за полночь…»)

В рукописях датируется 30 марта 1936 г.

«Во всю земную ширь…» (и до конца текста) – было отдельным стихотворением и датировалось также: 30 марта 1936 г.

«Но к призовому я́вору / Мы первыми пришли». я́вор – белый клён.

«Степная сказка» («Не туман стоял высоко…»)

Встречается в черновиках под названием «Цветы» и датируется 29 января 1937 г.

«Шелестел в поёмах глухо / Зябкий краснотал…» Красноталом называют остролистую иву (она же красная верба или шелю́га).

«Дон» («Тянулись баржи…»)

«И, прорываясь сквозь степные стерни, / Дул ветер каравану поперёк, / Сбивал, рулили, навалясь на стерно…» Стерно – рулевое весло.

«Август» («Крива и остра…»)

Стихотворение посвящено Сергею Григорьевичу Островому (1911–2005) – поэту (в том числе поэту-песеннику) и репортёру. Сам он родом из Сибири, но в 1931 г. переехал в Москву, где начал работать в журнале «30 дней» и газете «Гудок». Публиковался с 1934 г. («Комсомольская правда», «Пионерская правда», «Красная звезда» и др.). К 1937 г. у него вышла книжечка – «Стихи» (Библиотека «Огонёк». № 5 (992)).

«Девичья» («Шпорами да стременем…»)

В качестве адресата посвящения стоят инициалы Ф.Л. Можно предположить (!), что речь идёт о знакомой Павла Шубина – писательнице Любови Фейгельман (1914–2003), настоящее имя – Любовь Саввишна Руднева, писательница, литературовед, театровед, мемуарист. Подробнее о ней см. в томе II, в комментарии к стихотворению «Соседу за стеной» [в альбом Л. Фейгельман] («…И всё не так, как понимаешь ты…»).

В архиве П.Н. Шубина, сданном в РГАЛИ (Ф. 2162, оп.1, ед. хр. 20), хранится вырезка из неизвестной газеты, где данное стихотворение оканчивается иной строфой:

Цацей-недотрогой быть

Вовсе не хочу…

Если ехать вместе нам —

Так плечом к плечу!

«Две песни» (I. «У него рубашка…», II. «Выйди, моя доню…»)

Опубликовано в альманахе «Молодой Ленинград» (1937) как два отдельных стихотворения и оба под названием «Песня». Вторая «Песня» – с иной строфикой.

«Высота» (I. «Мне было недоступно даже звёздной…»; II. «Вот тебе со мной бывает скучно…»; III. «Ты пришла вчера нежданно новой…»; IV. «Радостной мечты моей страна…»)

При публикации в «Звезде» четвёртая часть начиналась с другой строчки – «Призрачной мечты моей страна…» – и заканчивалось без последних четырёх строчек.

«Город» («Пусть форточка моя узка, а ветер…»)

Было опубликовано в заводской газете «Сталинец» (21 апреля 1936). Сопровождалось предисловием:

«15-летним парнишкой пришёл Павел Шубин на завод им. Сталина. Поступил в ФЗУ. Окончил его. Стал слесарем. Работал в 4-м цехе. Был ударником. Был рабкором. В 1929 году он написал свои первые стихи. В 1933 году первые стихи его были напечатаны, и в том же году Павел ушёл учиться.

В 1936 году стихи сталинца Павла Шубина стали регулярно печататься на страницах литературных журналов Ленинграда. Читатели «Сталинца» знают поэта Павла Шубина по многим его стихам, напечатанным в нашей газете.

Сегодня мы печатаем страницу, посвящённую творчеству нашего слесаря, заводского поэта Павла Шубина.

Поэту Шубину легко работать! Он знает, что за его творчеством пристально следят рабочие-сталинцы, радуются его успехам, готовы помочь в возникающих трудностях».

В газетной публикации после строчки «А как теперь мне рассказать об этом?» идёт ещё маленькая строфа:

Сейчас январь.

И крепкой синей стужей

Закрыты стёкла моего окна…

И вспомнилась амурская весна

Лишь потому, что ведь – и в мелкой луже

Бывает глубь небес отражена.

«Не в золоте была для нас удача. / Она лежала, трудная, кругом – / В сосновых стружках, / В топорах и тачках, / И в городе и – в самом дорогом – / Гортанном пенье девушек-гилячек». Гиляки – прежнее название нивхов, народа, живущего в низовьях Амура и на Сахалине.

«Зависть» («Идти-брести просторами…»)

Опубликовано в альманахе «Молодой Ленинград» (1937): там разделено на две части, вторая начинается со строчки «Страна, страна! Не мне права…»

«Слово об Иоване Зрини»

«Ночная песня соловья…» – в середине 1930-х г. это было самостоятельное произведение под названием «Венгерская песня» (встречается в беловиках), а в альманахе «Молодой Ленинград» (1937) даётся как «Мадьярская песня».

«Жмоты, тысячники, / Шибаи-воротилы, / Шереметьевских / Кровных делили коров…» Шибай – торговец скотом (перекупщик).

«Прозрачней и нежней виссона…» Виссон – тончайшая бело-золотистая драгоценная ткань.

«Мне снилось заработать крону…» – Павел Шубин прокомментировал это так: «Крона = 100 хеллеров = 40 копеек по довоенному курсу. Монета в 20 хеллеров имела на одной стороне двуглавого орла, как на русском гербе. Крона была неорлёной».

«Как порох, вспыхнули омёты…» Омёт – большая куча, в которую складывается оставшаяся после обмолота солома.

«И закрутил над головою / Свой карабин, как буздыган…» Буздыган (от тюркского «бузды» – разрушить; также встречается: боздыхан, буздыхан, буздуган, буздурхан) – разновидность булавы с головкой, усаженной шипами или гвоздями.

Из сборника «Молодой Ленинград» (1937)

(Л.: Гослитиздат)

Помимо Павла Шубина, в нём представлены такие авторы, как Всеволод Азаров, Николай Волков, Бронислав Кежун, Владимир Лифшиц, Варвара Наумова, Елена Рывина, Елена Серебровская, Леонид Скляров, Анатолий Чивилихин, Борис Шмидт и Борис Штавеман.

В подборке Шубина – следующие стихи: «Тема», «Ты в выдумке, нет…», «Что ж это? Песнею сумной…», «Свежий ветер» («С разбегу, срываясь с ковыльных вихров…»), «Степь пашут» («C потопа привыкли закаты…»), «Степная сказка» («Не туман стоял высоко…»), «Песня» («У него рубашка…»), «Песня» («Выйди, моя доню…»), «Здесь льдины, как едкая щёлочь…», «Орёл» («Площадь за водонапорной башней…»), «Зависть» («Идти-брести просторами…») и «Мадьярская песня» («Ночная песня соловья…»). Большая часть стихотворений вошла в книгу «Ветер в лицо» (1937).

«Что ж это? Песнею сумной…»

Сумный – задумчивый, тоскливый.

«Здесь льдины, как едкая щёлочь…»

В беловиках, хранящихся в РГАЛИ (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 23), это стихотворение идёт под названием «Родина», без даты, без последней строфы и с двумя другими строфами:

Легка моя радость простая,

Как крылья стрижа на лету, —

Весенней черёмухой таять

В немыслимом, снежном цвету,

Всем краем моим вырастая

В безоблачную высоту…

И что мне дорога пустая

И дальний состав на мосту,

Когда я из этого края

Вовек никуда не уйду.

«Парус» (1940)

Книга посвящена Елене Александровне Лунц (1907–1986) – первой жене поэта. Она была скрипачкой. Окончила Одесскую консерваторию. Работала в симфоническом оркестре Московской филармонии. В 1937-м стала лауреатом Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. После войны играла в оркестре Большого театра. С Шубиным они познакомились в 1938 г. – на отдыхе в Крыму. В том же году поженились. Спустя год у них появился сын Александр (1939–2000). К ней также обращены стихотворения «Елена» («Этой ночью белёсой…»), «Елена» («Не под шеломами взлелеяна…»), «Жена приехала на фронт» («Гуляла стужа-именинница…»), «Из ящиков и бочек, изверженных со дна…» и предположительно ряд иных текстов периода Великой Отечественной войны.

«Здесь на диво смеркается рано…»

«От застывших плашкотов до рей…» Плашкот – широкое, плоское, мелкосидящее судно, употребляемое для перевозки тяжелых грузов по рекам и в портах; рея – подвижной поперечный брус, подвешиваемый за середину к мачте и служащий для привязывания к нему паруса.

«Распев петушиный, сосновые дачи…»

«Появится, лёгкая, белый бурнусик / Скользнёт с молодого плеча…» Бурнус, бурнусик – лёгкое пальто.

«И снова зима…»

«Сегодня / всему Ленинграду приснится, / Что в пимах скрипучих, / Пройдя по дворам, / Дремотный, / серебряный Север / гляди́тся / В двойные глаза / замороженных рам…» Пимы – исторически это обувь оленеводов севера, высотой до бедра и с завязками, скроенная шкурой наружу; в наши дни давно вошли в моду по всему миру.

«Студенты» («Это – сумерки сразу за шторой…»)

«И от Кирши Данилова – / К Прусту: / «Вертер», / «Зимняя сказка», / «Кобзарь»…» – стандартный набор юного филолога. Павел Шубин учится в это время в Ленинградском государственном педагогическом институте им. А.И. Герцена. Кирша Данилов (Кирилл Данилов, Кирило Данилов Никитиных, 1703–1776) – молотовой мастер Невьянского завода Демидовых, музыкант и сказитель, составитель первого сборника русских былин, исторических, лирических песен, духовных стихов. Валентен Луи Жорж Эжен Марсель Пруст (1871–1922) – французский писатель и поэт. Автор знаменитой эпопеи «В поисках утраченного времени». «Страдания юного Вертера» (1774) – сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга фон Гёте. «Зимняя сказка» (1623) – пьеса Уильяма Шекспира. «Кобзарь» (1840) – поэтическая книга Тараса Шевченко.

«…И зима / В кабинете искусства / Зажигает волшебный фонарь». Нельзя исключать, что мы имеем дело с аллюзией на сборник стихов «Волшебный фонарь» (1912) М.И. Цветаевой.

«Там, / где плачущая Ниобея / Насмерть вкована в трепетный круг». Ниобея (Ниоба) – в древнегреческой мифологии дочь Тантала и Дионы, супруга фиванского царя Амфиона. По Гомеру, у неё было шесть сыновей и шесть дочерей, по Гесиоду – десять и десять. В честь Ниобы назван химический элемент ниобий, открытый в 1801 г. Согласно древнегреческим мифам, Ниобея была близкой подругой титаниды Лето. Но, как это сплошь и рядом бывает у богов и титанов, они вскоре поссорились на пустом месте: Ниобея заявила, что у неё самые красивые дети, а у Лето – на минуточку! – были дочь Артемида и сын Аполлон. За такую наглость разгневанная Лето велела своим детям истребить наследников Ниобеи – что вскоре и случилось. После смерти детей Ниобея пришла к своему отцу Танталу и, взмолившись богам, превратилась в камень, из которого днём и ночью струятся слёзы. Как действующее лицо она встречается в одноимённых трагедиях Эсхила и Софокла.

«Ламартина / До утра под щеку положив». Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин (1790–1869) – один из крупнейших поэтов французского романтизма. Известен также как прозаик, историк, публицист, политический деятель.

Наконец, комментируя не столько стихотворение, сколько историко-культурный контекст, надо отметить, что для советской поэзии того периода (да и в принципе для русской поэзии) – не очень характерно описание студенческой жизни. Подобное встречается крайне редко. И если брать 1920–1930-е гг., вспоминается студент ВЛХИ им. В.Я. Брюсова – поэт Иван Приблудный. У него были такие стихотворения: «Студенты дома» («Мир не очень-то широк…»), «Когда проходите мимо…» (оно же встречается как «Студенты – зимой…»), «Студенты» («В серой комнате туман…») (Подробнее см.: Приблудный И. Всё написанное. – М.: Русский Гулливер, 2022. – Примеч. сост.).

«Герценовцы» («Вот и деньги на билеты…»)

Опубликовано в журнале «Литературный современник» (1939. № 5).

«До упада, до рассвета / Будет спорить о Спинозе?» Бенедикт Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-рационалист и натуралист, один из главных представителей философии Нового времени.

«Расставание» («Это волны идут обратно…»)

«Погодите! Пускай нас «лейка» / Вместе снимет в последний раз!» Leica — первые массовые малоформатные фотоаппараты, выпускаемые одноимённой немецкой компанией Leica Camera AG. В Советском Союзе фотоаппараты Leica были в свободной продаже, а в январе 1934 г. был начат выпуск советской копии – фотоаппарата ФЭД.

«Ночь. В знакомых проулках – свист. / Где-то дремлет доцент Трубицын, / Удивительный наш лингвист». В.В. Трубицын – языковед, в 1920-е гг. посещал грамматический кружок, организованный Л.В. Щербой, работал на кафедре методики преподавания русского языка и литературы.

«И профессор Иван Иваныч / Спит, в Элладу свою влюблён / Что во сне он увидит за ночь – / Тень Гераклову, Парфенон?» Имеется в виду Иван Иванович Толстой (1880–1954) – филолог-классик и педагог, специалист по древнегреческой литературе и языку. Сын министра народного просвещения графа И.И. Толстого, праправнук М.И. Кутузова. Окончил историко-филологическую гимназию, а в 1903-м – Петербургский университет (у него в преподавателях был известный филолог Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944)), где проработал большую часть жизни. Самостоятельно занимался изучением греческого языка и литературы, включая сравнительную филологию и фольклор. С осени 1933 по весну 1942 гг. читал курс по истории античной литературы в Ленинградском государственном педагогическом институте им. А.И. Герцена.

«И рубиновое «Тавквери» / Обходило в бокалах круг». «Тавквери» – грузинское красное сухое вино.

«Белый город»

«Над Донцом» («Проплачет кулик-веретенник…»)

Точно те же строчки из «Слова о полку Игореве» в качестве эпиграфа взял себе И.А. Бунин для рассказа «На Донце» (1895). Рассказ, кстати, пейзажно и тематически (встречи с местными жителями, думы о Древней Руси, необычайная витальность повествователя) пересекается со стихотворением.

«Висит на затопленной вербе / Лука золотого седла». Слово «лука» имеет два значения: 1) выгнутый выступ переднего или заднего края седла; 2) дугообразный поворот реки. В данном случае можно рассматривать оба варианта одновременно: такая игра слов.

«Эстафета» («Всадник скрылся в пшенице…»)

«Там за волю сражаться, / Как своих сыновей, / Вёл полки богучарцев / Василенко Матвей». Матвей Иванович Василенко (1888–1937) – советский военный деятель, комкор. В Красной армии с 1919 г. Был начальником штаба Особого экспедиционного корпуса Южного фронта, позже – начальником 40-й стрелковой дивизии, ещё позже командовал 11-й армией, действовавшей на Царицынском направлении и на Северном Кавказе. За заслуги в Гражданскую войну в 1924 г. М. И. Василенко был награжден орденом Боевого Красного Знамени со следующей формулировкой: «Т. Василенко Матвей Иванович за то, что в наиболее обостренные периоды Гажданской войны с марта 1919 г. по сентябрь 1920 г., последовательно командуя IX, XI иXIV Красными армиями, руководил боевыми действиями этих доблестных армий, усилия которых неоднократно приводили к решающим для нашего оружия успехам, на побережье Черного моря и по Кавказскому берегу Каспийского моря против войск Деникина и на Украине против банд Петлюры и Врангеля». Арестован 11 марта 1937 г. Осуждён 1 июля 1937 г. ВКВС СССР по обвинению в участии в военно-террористическом заговоре. Расстрелян в тот же день. Реабилитирован 28 ноября 1956 г. ВКВС СССР.

«Свежий ветер» («С разбегу, срываясь с ковыльных вихров…»)

«И он различал, когда ветер гудел / В ровчаг иль звенел, залетев в чистотел…» Ровчаг – неглубокий овраг.

«Песня строителей дорог» («Где накрылся пургою косматой…»)

При публикации в «Звезде» давалось расширенное название – «Песня строителей новых дорог».

«Романс» («Гасли-меркли звёзды ясные вдали…»)

По свидетельству Галины Фёдоровны Аграновской, этот «Романс» исполнял Александр Вертинский (записей, увы, не сохранилось).

Вариант, опубликованный в «Звезде», начинается чуть иначе: «Угасали звёзды ясные вдали…»

«На лимане» («Мне всё равно. Но в этот час…»)

Стихотворение датируется 1936 г.

В черновиках встречается вариант, в котором после строки «Дремал в воде костёл» идёт зачёркнутое четверостишье:

Оттуда звуки шли вразброс,

Не в лад, как волны в берега:

Наверно, безработный ксёндз

Обыгрывал орган.

«Котовцы»

«Сутки по болотам путь, / Ни пошамать, ни заснуть!» Пошамать – перекусить.

«По округе на сто вёрст / Ходит с бандою Антонов, / Только ветер дует в хвост». Александр Степанович Антонов (1889–1922) – один из руководителей Тамбовского восстания, по имени которого крестьянское выступление получило название «антоновщина».

«Низко заглянувши в вир, / Вытянулся командир. /Сверху видны только ноги / В крагах, сношенных до дыр». Вир – водоворот в глубоких местах рек или озёр. Краги (от нидерл. kraag – воротник) – в русском языке название отдельных одёжных аксессуаров, например: длинные раструбы у перчаток; перчатки для верховой езды с такими раструбами; накладные голенища с застёжками; наручи, защищающие предплечье стрелка из лука от удара тетивой.

«Товарищ»

«А озеро звалося Светлояром». Светлояр – озеро в Нижегородской области, недалеко от села Владимирское. По преданиям, именно на этом месте стоял древнерусский город Китеж. Во времена нашествия Батыя он – по молитвенным прошениям китежградцев – растворился в окружающем пространстве: по одной из версий – ушёл под воду, по другой – под землю, по третьей – на небеса.

«А залетаем мы в буфет, / А ни копейки денег нет, / А разрешите нам одну косую! / – Нету, – отвечает жлоб, / А Юзька жлобу пушку в лоб: / – А разр-р-решите, я пр-р-роголосую…» – видимо, Павел Шубин воспроизводит один из вариантов блатной песни – с флёром революционной романтики – самого начала 1920-х гг. Для сравнения – этот же песенный зачин мелькает в «Золотом телёнке» Ильи Ильфа и Евгения Петрова:

Залетаю я в буфет,

Ни копейки денег нет,

Разменяйте десять миллионов…

«Костёр в ночи уныл и невысок, / Пожуй-ка лучше каурмы кусок…» Каурма, каварма (болг. кавърма, тур. kavurma) – блюдо балканской кухни, наиболее популярное в Турции и Болгарии. Подаётся в горячем и в холодном виде. Состоит из баранины (без костей) и/или свинины (без костей), натуральной оболочки (бараний рубец), стручкового перца, помидоров, вина, грибов и специй. Учитывая походные условия, описываемые в поэме «Товарищ», речь скорее должна идти о холодной каурме.

«И стало так: / Зелёные рога / Под небо вскинул тополь-туранга, / Серебряной джидой, / Густым илаком / Зарощены арыков берега». Джида (лох узколистный) – колючее дерево с ажурной серебристой кроной, с шипами. Листья и плоды покрыты серебристо-белым налётом из звёздчатых чешуек. Плоды имеют терпко-сладкий вкус. Произрастает в Средней Азии, в Крыму, на юге Европы. Илак – осока песчаная.

«Товарища, / С благословенья Тана, / Путёвка занесла на Колыму…» Владимир Тан-Богораз (1865–1936) – народоволец, этнограф, лингвист, писатель, исследователь Колымы и Чукотки.

«Во имя жизни» (1943)

Прежде чем комментировать стихотворения периода Великой Отечественной войны, дадим служебную характеристику красноармейца П. Шубина, написанную майором А. Литвиновым в 1945 г. (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 10).

«Служебная характеристика на красноармейца Шубина Павла Николаевича

Красноармеец Шубин Павел Николаевич был призван в ряды РККА в начале декабря 1941 года и направлен Главным Политическим Управлением Красной Армии на Волховский фронт на должность поэта фронтовой газеты «Фронтовая правда». Товарищ Шубин принимал непосредственное участие во всех боевых операциях фронта: с конным корпусом генерала Гусева прошёл по тылам немцев до Любани зимой 1942 г., весной того же года участвовал в боях у Мясного Бора, а осенью – в 1-й Синявинской операции. Зимой 1943 г.т. Шубин участвовал в прорыве блокады Ленинграда, находясь всё время с передовой 18-й дивизией генерала Овчинникова, в том же году т. Шубин участвовал в боях за Кириши, Мгу, за что был награждён медалями «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». В феврале 1944 г.т. Шубин в числе первых вошёл в Новгород и был награждён орденом «Отечественной войны II степени». После ликвидации Волховского фронта т. Шубин в составе редакции был переведён на Карельский фронт и стал работать поэтом фронтовой газеты «В бой за Родину». Непосредственно находясь на передовых, участвовал в Свирской операции, а также в боях с немцами в Заполярье – под Петсамо, Никелем, Луостари и Киркенесом. Товарищ Шубин награждён медалями «За оборону Советского Заполярья» и «За победу над Германией».

Весной 1945 г.т. Шубин был переведён в газету 1-го Дальневосточного фронта «Сталинский воин», где работал до момента демобилизации в должности фронтового поэта.

С самого начала войны против Японии тов. Шубин находился в действующих частях и участвовал в боях с японцами под Хобеем, Муданьцзяном, Дуннином и Харбином.

За время Великой Отечественной войны и войны с Японией т. Шубин написал шесть книг, четыре из которых изданы; более 10 тысяч строк стихов и около 50 песен, из которых многие известны всему Советскому Союзу, записаны на пластинки, – вот неполный итог работы поэта Шубина.

Им написано также большое количество очерков и корреспонденций.

Тов. Шубин всё время вёл большую работу с начинающими поэтами фронтов.

Поэт Шубин – исключительно добросовестный и талантливый работник, весьма оперативный и трудолюбивый; исполнительный и смелый солдат.

Зам. ответственного редактора газеты «Сталинский воин» Приморского военного округа

Майор А. Литвинов

20 ноября 1945 г.»

«Наследники» («Семь столетий не зная покоя…»)

«Словно ярость, / Закрытая в скры́не…» Скры́ня – сундук, ларец, шкатулка.

«Если в русских руках узловатых / Развернулся дубовый ослоп…» Ослоп – деревянная палица или дубина.

«Целься, товарищ, верней!» («Товарищ! Мы здесь залегли с тобой…»)

В журнале «Октябрь» (1942. № 9) это стихотворение имеет другую, более расширенную концовку:

Враг перед нами…

И я умру

Здесь, под родным кустом,

Синим штыком пропоров дыру

В сердце его пустом.

Пусть

На полпяди земли родной

Ляжет, как рожь в зажим,

Нами положенною ценой

Мяса его аршин!

…Вот и ударили прожектора,

Целься, товарищ, верней.

Пора!

«Ополченцы» («Чётким шагам отряда…»)

В журнале «Огонёк» (1941. № 27) даётся под названием «За Ленинград» и чуть в иной редакции.

Строчки «Кто там в рядах? – Спецовка, / Кепка да пиджачок…» даются как «Стираная спецовка, / Старенький пиджачок…»; «С львиной отвагой в сердце…» – «С храбростью львиной в сердце…»

«Мы идём, Ленинград!» («Ленинград, далеко от тебя мой аул…»)

Также встречается в книге «Дороги, годы, города» (1949), но в иной редакции.

Строчки «Горы Крыма / Несут близ него караул…» даются как «Рядом – грозные горы несут караул…»; «Всё ты кличешь меня / Задалёкой рекой…» – «Всё ты кличешь меня за туманной рекой…»; следующие строфы опущены:

Я к тебе прорываюсь

Сквозь огненный ад,

По сугробам,

По трупам немецких солдат —

Ты повсюду со мной,

Как мечта, Ленинград,

Моего Севастополя

Северный брат!

Не твоя ли над Волховом

Светит луна?

Ты со мною, ты здесь,

Мне отсюда слышна —

В гордый берег

Балтийская бьётся волна,

Как моя,

Как татарская кровь, солона.

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 28), стоит иная датировка: «М. Вишера, 27 января 1942 г».

«Гордый город» («Ты в сугробы зарылся глубоко…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 27), присутствуют ещё четыре строчки, не включённые в итоговый вариант:

Полоскает в огне навесном?

Но на вёрсты

немецкого морга

Похоронный

разносится гимн:

Серой Лошади

Красная Горка

Отзывается

басом глухим.

И от бронзовых сфинксов крылатых…

Также есть небольшая правка про студентов, которые не «наполняют», а «заполняют» университет.

В машинописи датируется не ноябрём 1941 г., а декабрём. И именно с такой правкой стихотворение было опубликовано в журнале «Красная новь» (1942. № 1–2).

«Ленинград в январе 1942 года» («В бурке снегов, в ледяной пыли…»)

«Это галанинцы средь лесов / Молча идут в штыки; / Это пластают фашистских псов / Гусевские клинки; / Это разведчики на тропе / Стынут в пурге слепой; / Это Буланов в худой избе / Слушает ветер в печной трубе, / Новый замыслив бой, – / Чтобы пробиться / К тебе…» Галанин, Гусев, Буланов – командиры частей и соединений, действовавших на направлении главного удара Волховского фронта зимой 1942 г.

Также встречается в книге «Моя звезда» (1947) под названием «Город над Невой» и в книге «Дороги, годы, города» (1949). Приведём редакцию из книги «Моя звезда». Строчка «Встал ты / На гордом краю земли…» даётся как «Встал ты / На страшном краю земли…»; «Враг хочет выместь стальной метлой…» даётся как «Начисто свеян стальной метлой…»; «Смерть? – Ты сроднился с ней…» даётся как «Смерть? – Не склонясь перед ней…»; «Ты ей плюйся / Свинцом в глаза…» даётся как «Ты её плюёшь свинцом в глаза…»; «Стой, богатырь, – / На своей земле…» даётся как «Стой, богатырь, до колен в крови…»;

А вот редакция из книги «Дороги, годы, города» (1949). Строчка «Прусского мяса – невпроворот…» даётся как «Вражеских трупов невпроворот…»; «Есть ли враги, / Что тебе равны?» – «Есть ли враги, что тебе страшны?»; «С немцами сталь скрестить…» – «С ворогом сталь скрестить…»; «Всюду – / В своём и чужом краю…» – «Всюду – в родимом своём краю…»

«Во имя жизни» («Если ты остался сиротою…»)

Стихотворение посвящено Василию Дмитриевичу Андрееву (1909–1941).

В рядах РККА с 28 августа 1933 г., поступил в 7-ю Сталинградскую военную школу лётчиков, которую окончил в 1936 г. Ему присвоено воинское звание лейтенанта. Его зачислили слушателем во 2-ю Борисоглебскую Краснознамённую школу лётчиков-истребителей ВВС РККА имени Осоавиахима СССР – на курсы командиров звеньев.

В 1937 г. назначен младшим лётчиком 72-й истребительной авиационной эскадрильи 56-й истребительной бригады Киевского военного округа.

Участник национально-освободительной войны в Испании с 28 апреля по 5 августа 1938 г.: выполнил около 40 боевых вылетов. За выполнение специального задания советского правительства награждён орденом Боевого Красного Знамени (1939). Участник Советско-финляндской войны и Великой Отечественной войны.

На 31 октября 1941 г. выполнил 51 боевой вылет, в том числе 20 на штурмовку войск противника. Уничтожил и повредил 25–30 грузовиков, две легковые автомашины, два паровоза, две зенитные точки, убил и ранил 85–90 солдат и офицеров противника. В воздушных боях сбил один самолёт противника Хе-126.

12 декабря 1941 г. в районе Малой Вишеры погиб в воздушном бою с Ме-109. Похоронен в братской могиле в городе Боровичи Новгородской области. Посмертно награждён орденом Ленина (1941).

Герой Советского Союза Александр Фёдорович Семёнов в книге «Эскадрилья “Монгольский арат”» описывает последний бой Андреева:

«… Капитану В.Д. Андрееву была поручена охрана огневых позиций нашей артиллерии в районе Малой Вишеры. В.Д. Андреев барражировал в паре с ведомым. Внезапно их атаковали четыре Ме-109ф. Капитан принял бой, хотя имел право уйти, так как время патрулирования кончилось. Вскоре ведомый лётчик вынужден был выйти из боя из-за неисправности мотора. Андреев остался один. Один против четырёх! Удачным манёвром – атакой в лоб – он сбил одного фашиста. Но остальные, рассчитывая на своё численное превосходство, наседали на советского лётчика, стремясь взять его в клещи. Смертоносные трассы снарядов прорезали воздух во всех направлениях. Враг оказался коварным. Один гитлеровец, выждав момент, обрушился сверху на краснозвёздный ястребок. Самолёт Андреева загорелся. Уже на горящем самолёте лётчик-гвардеец нанёс свой последний удар врагу – ещё один фашист врезался в землю. Но и самолёт Андреева, взмыв сначала вверх, неуправляемый, беспорядочно пошёл вниз. Так смертью героя погиб один из лучших командиров – пламенный патриот, коммунист В.Д. Андреев...»

В книге «Солдаты» (1948) это стихотворение даётся в иной редакции. Укажем на отдельные строчки. «Тихо пробирайся стороной…» даётся как «Смирно пробирайся стороной…»; «Тяжела чужая милостыня…» – «Жестока деревня, как пустыня…»; «Всё пойми, / Покорствуя и споря, / Выживи, изведавши всего, / Чтобы / Человеческое горе / Стало горем сердца твоего…» – «Всё пойми, упорствуя и споря, / Выживи наперекор всему, / Чтоб отныне / Человеческое горе / Стало близким сердцу твоему…»

После строфы «Так выходят / Люди доброй воли <…> Полный боли, / Постоять своею головой» идёт несколько строф, которых не было в первоначальном варианте:

И не потому ль

Испанец нищий

Руки к небу простирал,

Когда,

«Юнкерсу» вспоров до горла днище,

Исчезал ты в дымке без следа!

Пусть тебя венчали каталонки

Гордой сенью лавровых ветвей,

Но «Капрони» чёрные обломки

Были лучшей радостью твоей!

Лишь на сердце шрамы остаются…

Зубы сжав, ты покидал Мадрид,

Глядя в небо,

Чтобы не вернуться

Или не расплакаться навзрыд.

В ночь ушли отроги Пиренеев,

Теплоход давно в краю другом…

Ничего,

Не гнись, пилот Андреев, —

Ты ещё увидишься с врагом!

Вот уже пылает Украина,

Вся в крови родная сторона,

Воровским,

Кривым ударом в спину

Вероломно ранена она.

И далее отдельные строчки даются в иной редакции: «И оборвалась твоя дорога…» даётся как «Просверкала молнией дорога»; «Много ль их, стервятников?..» – «Сколько их, стервятников?»; «Пусть и твой мотор…» – «Хоть и твой мотор…»;

«Высоко над тучами отреяв…» – «Высоко над тучами прореяв…»; «И проплыв в почётном карауле…» – «И в почётном, грозном карауле…»; «Два звена прошли в тяжёлом гуле…» – «Пять машин прошли в тяжёлом гуле…»; «В бой уходят с ворогом заклятым…» – «В бой уходят с недругом заклятым…»

«Трое» («Когда бойцы прорвались к сердцу боя…»)

«Здесь, заслонив друзей живою стенкой, / Руками обхватив концы стволов, / Легли Красилов и Герасименко, / Упал – на третий – грудью Черемнов». Речь идёт об Иване Саввиче Герасименко, Александре Семёновиче Красилове и Леонтии Асеевиче Черемнове. В Великом Новгороде, недалеко от Юрьева монастыря, стоит памятник, на котором выгравированы золотыми буквами имена трёх Героев Советского Союза. 29 января 1942 г. три советских воина одновременно (!) бросились на амбразуры вражеских дзотов, чтобы закрыть их своей грудью.

В книге «Солдаты» (1948) это стихотворение даётся в иной редакции. Укажем на отдельные строчки. «Они закрыли их. / Они телами / Прижались к ним…» даётся как «Они стволы закрыли / И телами / Прижались к ним…»; «Обрывками костей и сухожилий / Перенимая гибель на лету, – / Они тебе и мёртвые служили, / И, отслужив, остались на посту!»: первые две процитированные строчки опущены; «Велели / Им головой ответить за живых…» даётся как «Велели / Им головой ответить за других…»

«Стальной коридор» («Когда подполковник Клименко в лесу…»)

Михаил Михайлович Клименко (1909–1944) – советский военный деятель, участник Великой Отечественной войны, командир 29-й танковой бригады. Начало Великой Отечественной войны встретил в занимаемой должности. Воевал на Западном фронте в составе 147-й и 18-й танковых бригад. С ноября 1941 г. – начальник штаба 23-й танковой бригады, в составе войск 49-й армии Западного фронта участвовал в Московской битве. Приказом НКО № 02269 от 31 марта 1942 г. назначен командиром 29-й танковой бригады, формировавшейся в МВО. Воевал на Волховском фронте в составе войск 59-й армии, участвовал в боях в районе деревень Мостки и Мясной Бор. За успешное выполнение боевого приказа Военный совет 59-й армии представил бригаду к присвоению званию «Гвардейская танковая бригада». Командир бригады удостоен ордена Красного Знамени.

«Партизанская» («Высоки моста пролёты…»)

Опубликовано в газете «Вечерняя Москва» (1942. № 130 (5571), 5 июня).

«На батарее» («Тишину лесную, ломкую…»)

Опубликовано в «Огоньке» (1942. № 32), но в более расширенной редакции:

Тишину лесную, ломкую

Усыпил полдневный зной,

Только песенку негромкую

Водит первый номерной:

«Где Урал зубцами мшистыми

Облака седые рвёт,

На смертельный бой с фашистами

Собирал тебя народ.

Золотые руки плавили

Сталь широкого ствола,

Кузнецы ковали-маяли,

Чтобы крепкою была…

Чтоб в стволе твоём ни пятнышка

Не видал артиллерист,

Чтоб всегда со смертью рядышком

Называл тебя фашист.

Золотые руки русские

Каждый винтик берегли,

Чтоб снаряд нарезы узкие

В цель без промаха несли.

И чиста, как речка горная,

Что упала с ледника,

Сталь калёная, упорная,

Сталь Урала-старика.

Сто боёв прошла – а новая,

Вновь готовая к боям,

Двеститрёхмиллиметровая,

Дальнобойная моя!»

Стихотворение посвящено майору Реутову. Вероятно, речь идёт о Владимире Дмитриевиче Реутове (1907–?), воевавшем и с немцами, и с японцами. На Дальнем Востоке он командовал при прорыве японских укрепрайонов 223-й отдельной гаубичной бригадой большой мощности. А вот про Волховский фронт рассказывает полковник Ким Александрович Дёмин в своих мемуарах «На четырёх фронтах (Поэт Павел Николаевич Шубин на фронтах в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов)» (1982):

«Вспоминается мне встреча в артиллерийском полку большой мощности РГК (Резерва Главного командования), которым в ту пору командовал майор Реутов. На позиции полка мы вышли случайно, пробираясь старыми дорогами правого берега Волхова в стрелковый полк, противостоящий немцам в районе Грузина, где у немцев с 1942 года сохранился плацдарм, создающий много беспокойства нашему командованию. Грузино – это старинные, времён Аракчеева, казармы, такие же, как и Селищенские, и Новоселицы, и Староладожские. Командир полка нас встретил очень радушно и прежде всего отлично нас накормил. Потом в разговоре мы выяснили, что Реутов не кадровый артиллерийский офицер, он кандидат математических наук и только война сделала его артиллеристом, как мы позднее узнали, блестящим артиллерийским офицером.

Орудия полка, 203-миллиметровые гаубицы произвели на Павла Николаевича огромное впечатление. Такие орудия на позициях он видел впервые. Ранее их видел лишь на фотографиях, в журналах. Мощные жерла орудий. Огромные снаряды, рослые и крепкие солдаты и офицеры – всё радовало глаз Шубина. А командир полка был, как говорят, совсем невзрачный, совсем не видный, не представительный. Носил “профессорские” очки, был безукоризненно вежлив и предупредителен, в полной мере являл собой тип армейского артиллериста-интеллигента тех времён. Он рассказал, что значит один раз выстрелить, сколько это стоит труда и денег, какие нужно точные произвести расчёты, чтобы каждый снаряд, посланный по врагу, наносил ему наибольшие потери и разрушения. <…>

Однако мощные орудия полка не давали покоя Павлу Николаевичу: ему хотелось самому своими глазами увидеть, как из таких орудий ведётся огонь, увидеть их разрушительное действие. Он упросил майора Реутова пройти на наблюдательный пункт командира батареи, находившийся в расположении стрелкового батальона, в непосредственной близости от противника, от аракчеевских казарм, превращённых гитлеровцами в мощный узел сопротивления. Шубину повезло: была обнаружена достойная 203-мм гаубиц цель, получено разрешение на её уничтожение, и Павел Николаевич наблюдал разрывы мощных снарядов в укреплениях противника.

Через несколько дней он написал стихотворение об артиллеристах с посвящением майору Реутову (вскоре Реутов стал полковником)».

Добавим, что Реутову не только посвящено стихотворение «На батарее» («Тишину лесную, ломкую…»), но ещё он упоминается в «Большом калибре» («Там, за рекой…») и про него написано «Стрельбу ведёт полковник Реутов» («Был крут подъём…»).

«Наша “Правда”» («Знакомой газеты страницы…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949), но чуть в иной редакции. Строчка «Последнею каплею крови…» даётся как «Ведь каждою каплею крови…»

Опущена одна строфа:

И словно сияющим светом

Омоет всю душу мою, —

И гибель во имя победы

Прекрасна, как песня, в бою.

«Люди боя» (1944)

«Снайпер» («Уже червонеют листья…»)

Публиковалось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции.

«Не смеет с земли подняться / Чимкентец Аман Ижанов». Аман Ижанов (1919–?) – снайпер, сражался на Карельском фронте в 65-й мотострелковой бригаде. К 1 декабря 1943 г. уничтожил свыше ста бойцов противника. Награждён медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды.

В первом наградном листе значится: «Ижанов А. на фронте в 3 отдельном стрелковом батальоне с января-месяца 1942 г. За это время показал себя смелым, инициативным и требовательным командиром. В январе-месяце отделение Ижанова получило приказ поставить срочно рогатки на переднем крае вновь занятого рубежа обороны. Противник открыл сильный ружейно-пулемётный и миномётный огонь, несмотря на это Ижанов, увлекая своим личным примером бойцов, приказ выполнил в срок. В конце июля 1942 г. командованием батальона Ижанов был направлен на курсы снайперов, которые он окончил на отлично и горячо принялся за уничтожение финнов. Находясь один месяц на переднем крае обороны, Ижанов уничтожил 28 белофинских оккупантов. Свой счёт Ижанов продолжает увеличивать. Тов. Ижанов за образцовое выполнение боевых заданий командования и отличную снайперскую работу вполне заслуживает правительственной награды медаль “За отвагу”».

Во втором наградном листе – история продолжается: «Ижанов Аман за один октябрь-месяц 1942 года уничтожил снайперским огнём 28 белофиннов, за что награждён медалью “За отвагу”. В дальнейшем принимает самое активное участие в истреблении белофиннов. С ноября-месяца 1942 года по март-месяц 1943 года уничтожил 29 белофиннов. Всего имеет на счету 57 уничтоженных белофиннов. Отлично окончил снайперские курсы. Своим личным примером, активностью увлекает остальных снайперов на активные действия в снайперской работе. Умело маскируется и отыскивает цели противника, не раз выдвигался за передний край, находил цели и уничтожал их. Обучил 12 бойцов меткой стрельбе, которые открыли счёт мести.

Смелый, энергичный, требовательный к себе и подчинённым. За образцовое выполнение боевых заданий командования по уничтожению живой силы противника достоин правительственной награды Орден “Красной Звезды”».

Строчка «Ижанов скользит по елям / Косыми глазами рыси…» даётся как «Ижанов глядит на ели, / На сопок скалистых выси».

Есть и ещё одна – последняя строфа:

И первый свой выстрел мудро,

По-своему понимая,

Аман говорит:

– Мне память

Далёкая дорога:

Я знаю, что встретил утро,

Победное утро мая,

В тот давний осенний вечер,

Когда одолел врага.

«Старший лейтенант Мальцев» («Отгорят в снегах зарницы…»)

В книге «Солдаты» (1948) это стихотворение даётся под названием «По следам» и в иной редакции. Сначала даётся несколько новых строф:

Новгородскими полями

Я иду один.

Луг скрипит коростелями

Древних десятин.

Лён разостлан, запад розов,

И – навстречу мне —

Одинокая берёза

На крутом холме.

Стану рядом, низко-низко

Поклонюся ей —

Самой тихой, самой близкой,

Матери моей,

Что, закрыв меня от немца,

Вся белым-бела,

Пулю, бившую мне в сердце,

Грудью приняла.

В том бою – и сам не вечен —

За друзей своих

Думал я про этот вечер

И про славу их.

Далее некоторые строчки даются в иной редакции: «Но не спас огонь германцев…» даётся как «Но, пробив огонь германцев…»; «Фрицам с высоты…» – «Немцам с высоты…»; «Покатились фрицы к чёрту…» – «Покатились немцы к чёрту…»; «Сколько было – сотня, больше? / Все в повал легли. / Вдосталь вам хватило, боши, / Северной земли!» – «Сколько было – сотня, две ли? – / Все в повал легли / На неласковой постели / Волховской земли!»

После строфы, начинающейся строчками «Даже некому добраться / В чёртов фатерланд», идёт ещё две новых строфы:

Заплела окопы озимь,

Заветвился лес,

Затянулся на берёзе

Пулевой надрез.

И встают бойцы живые

На полях окрест.

Плещут травы луговые —

Слава этих мест.

«Солдатская слава» («Наверное, бранная слава…»)

В записной книжке Павел Шубин указывает: «Написано по приказу за один день 2декабря 1943 г.»

«Григорий Красильников, где ты?..» Григорий Алексеевич Красильников (1911–?) – снайпер. Награждён медалью «За отвагу», орденом Красной Звезды и орденом Славы III степени.

«Всходила над сонным джайляу / Шолпан – голубая звезда…» Джайляу (джейлау) – высокогорное летнее пастбище. Шолпан – в переводе с казахского «утренняя звезда».

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции: строчки «Винтовка в руках узловатых / Отныне и дом, и жена…» даются как «Винтовка – в руках узловатых, / В огне – золотая страна!»; «Взревели над рощею Круглой / И свистнули сталью столбы…» – «Взревели над рощею Круглой / Могучих разрывов столбы…»; «От артиллерийской стрельбы…» – «От артиллерийской пальбы…»; «И рушась, давили расчёты/ Одна и другая нора…» – «На вражеские расчёты /Летела земля и кора…»; «Бежал с бронебойкой Григорий / За ноющим криком “ура!”» – «Бежал с бронебойкой Григорий / За яростным криком “ура!”»; «Кипящее бешенством сердце…» – «Кипящее яростью сердце…»; «Декабрьская полночь черна…» – «Декабрьская полночь темна…» Пропущены строфы, начинающиеся строчками «Уже огоньком самокрутки / Казался ему под конец…» и «Мгновенье – и в лобные кости, / Под самую каску как раз…»

«Разведчик Лыков говорит» («О чём я вспомню в этот день?»)

Гордей Изотович Лыков (1920–?) – разведчик. Родом из деревни Дубовец (Свободинский район, Курская область). Награждён орденами Красного Знамени и Отечественной войны I степени, медалями «За оборону Советского Заполярья» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».

В наградном листе к ордену Боевого Красного Знамени говорится следующее: «В ночь на 8-е марта 1943 года, действуя в составе разведгруппы на высоте 58.3 (9768-5) с задачей по захвату пленного, возглавлял захватывающую группу. Несмотря на сильный пулемётный и автоматный огонь из опорного пункта, первым бросился в атаку, увлекая личным примером остальной состав группы. В рукопашном бою в траншеях лично уничтожил 6 солдат противника. Своими решительными действиями и умелым командованием группой обеспечил выполнение задачи. Под его командой группа захвата в бою за уничтожение опорного пункта противника уничтожила до 30 солдат, захватила пленного и трофеи: три ручных пулемёта, 5 винтовок, 7 гранат».

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции. Всё начинается с новой первой строфы:

О верности стране отцов,

О дружбе без прикрас,

О мужестве в бою – рассказ

Для молодых бойцов.

Две строфы «И, может, я скажу не так, / Но ярость жгла меня, / Ведь я, действительно, не танк, / И даже – не родня!.. и А фрицы бьют, аж дым идёт, / Визжит слепой металл. / А тут из дзота пулемёт / В упор загрохотал…» – опущены. Строчка «Держись, Гордей, держись!» даётся как «Держись, солдат, держись!»; «Вторую ногу перебил / Мне немец разрывной…» – «Германец ногу перебил / Мне пулей разрывной…»; «Он не умеет врать…» – «Он не приучен врать…»

«Сержант Голыш» («Поднимается рота, бывало…»)

Порфирий Кузьмич Голыш (1916–?) – гвардии сержант. Награждён медалью «За боевые заслуги». В наградном листе прописывается: «[Предлагаем наградить] командира отделения 3-й стрелковой роты – гвардии сержанта Голыш Порфирия Кузьмича за то, что он во время контратаки противника 26 марта 1943 года на штаб полка проявил находчивость, смелость и отбил контратаку противника. В боях за Советскую Родину дважды ранен: 28 августа 1942 года под Вороново Ленинградской области и 26 марта 1943 года при отражении контратаки на штаб под Карбуселью, Мгинского района Ленинградской области».

Из записных книжек Павла Шубина: «Сержант Голыш Порфирий Кузьмич шёл в головных дозорах, привёл 10 языков, убил 30 немцев. В бою гранатами подавил три пулемётные точки. В последнем бою был ядовитый пулемёт. Он пополз на него и погиб. Был запевалой в роте. После боя рота собралась: “Запевай, Порфирий Кузьмич!” А его нет, и ребята – заплакали».

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции. Опущены строфы: «И всюду почёт запевале, / И в роте – велишь не велишь – / – Порфирий Кузьмич! – окликали, / Не просто “Товарищ Голыш!” и Но всё, что приказано, – свято: / Голыш ненавидел врагов, / И всё ж за неделю, ребята, / Он десять привёл “языков”». Строчки «И кто-то позвал запевалу: / – Порфирий Кузьмич, запевай!» даются как «И кто-то позвал запевалу: – Товарищ Голыш, запевай!»

«Майор Шумаев» («Спокоен и немногословен…»)

Алексей Иванович Шумаев (1916–?) – майор, участник Великой Отечественной войны. Родом из Ольхово-Логского с/с Евдаковского района Воронежского области. Награждён Орденом Отечественной войны I степени. В наградном листе написано: «Действуя на направлении главного удара в направлении Тютицы Новгородского района Ленинградской области, батальон майора Шумаева 14 января 1944 года прорвал долговременную оборону противника и первым ворвался на северо-восточную окраину Тютицы. Шаг за шагом, взламывая заранее подготовленную оборону врага и преодолевая его ожесточённое сопротивление, взаимодействия с подразделениями817-гоСтрелкового полка, занял и полностью очистил дер. Тютицы, оседлав и прочно закрепив за собой шоссе Новгород – Ленинград. Преследуя отступающего противника, решительной атакой 15 января 1944 года овладел крупным опорным пунктом обороны противника – Андрюхиново. Своими умелыми, энергичными, решительными действиями и достигнутыми в результате этого успехами майор Шумаев обеспечил развёртывание и успех частей 6-го Стрелкового корпуса, чем выполнил задачу, поставленную командованием».

«Гвардейцы» («То не ветер буревой…»)

«Батальон ведёт Плотицын – / Русской гвардии майор». На самом деле речь идёт о Владимире Васильевиче Платицине (1919–1994) – командире 1-го танкового батальона 7-й отдельной гвардейской танковой Новгородско-Берлинской Краснознаменной, орденов Суворова и Красной Звезды бригады, участнике Советско-финской и Великой Отечественной войн, Герое Советского Союза. Звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» присвоено 26 августа 1944 г. «за личную храбрость и умелое руководство батальоном при разгроме противника под Новгородом» – как раз-таки в деревне Кшентицы:

Что – болота, что – снега?! —

Им победа дорога;

Их отцы ходили к Плевне,

Деды брали Измаил,

Бой за Кшентицы – деревню,

Им прославиться судил.

«Капитан Телегин вышел / С ротой танков из леска». Григорий Георгиевич Телегин (1914–1944) – командир танковой роты 7-й гвардейской танковой бригады 8-й армии Ленинградского фронта, гвардии капитан, Герой Советского Союза. Умер при взятии деревни Кшентицы.

«Как там капитан Литвинов, / Хорошо ли немцев бьёт?» Владимир Григорьевич Литвинов (1919–1944) – гвардии капитан, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1944). 22 января 1944 г. рота Литвинова участвовала в освобождении села Кшентицы. Литвинов на своём танке одним из первых ворвался в село и вёл огонь по засевшему в каждом доме села противнику. В том бою рота уничтожила шесть артиллерийских орудий, 10 автомашин, четыре тягача, несколько десятков солдат и офицеров противника, разгромила немецкий обоз. В ходе дальнейшего наступления рота Литвинова разгромила штаб 28-го пехотного полка вермахта, захватив большое количество боевой техники и снаряжения. В том бою танк Литвинова был подбит, сам капитан получил тяжёлое ранение, но продолжал руководить действиями своей роты, пока не умер.

Стихотворение печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции. «Самый штаб двадцать восьмого / Гренадёрского полка…» даётся как «Хмурый штаб двадцать восьмого / Гренадёрского полка…»; «Он прошёл, могуч, упрям, / По немецким пушкарям…» – «Он прошёл, могуч, упрям, / Меж окопчиков да ям…»; «Фрицы из-за поворота – / Под ворота, уходить…» – «Фрицы – пушки и пехота – / Поспешают отходить…»; последняя строфа, начинающая строчками «Спит – не спит, снежком пыля / Древнерусская земля…», опущена.

«У истоков легенды» («Огонь пред тобой, Эрджигитов…»)

В архиве существует машинопись, на полях которой есть приписка: «Это не для книги». Кто её сделал, неизвестно. Но стихотворение в книге опубликовано. Видимо, редактор не послушал. Или планы у поэта изменились. Или поэт продавил редактору своё решение.

Туйчи Эрджигитов (1921–1943) – участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1944, посмертно). Был призван в РККА 12 декабря 1941 года. На фронт попал в июне 1942 года. Во время боя 5 октября 1943 года в районе деревни Смердыня Тосненского района Ленинградской области автоматчик Эрджигитов, закрыв собой амбразуру дзота, позволил своей роте наступать. Воодушевленные его подвигом, сослуживцы, поднявшись в атаку, ворвались в траншею противника. Был похоронен в братской могиле в городе Любани Ленинградской области.

«Герои нашего фронта» (1945)

(Издание Политического Управления 1-го Дальневосточного фронта)

«Возмездие» («Довольно!..»)

«Лазо, что горит, не сгорая, / Дождётся победного дня…» Сергей Георгиевич Лазо (1894–1920) – дворянин, уроженец Бессарабии, на Первой мировой – прапорщик, с 1917 г. – левый эсер, с 1918-го – большевик. Принимал активное участие в установлении советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке. Командир приморских партизан («партизанский генерал»), один из руководителей антиколчаковского восстания во Владивостоке. В апреле 1920 г. был схвачен интервентами во время «японского выступления» во Владивостоке, передан белогвардейцам из отряда Валериана Бочкарёва и сожжён ими в паровозной топке на станции Муравьёв-Амурский вместе с товарищами по Военному совету Приморья – большевиками Алексеем Луцким и Всеволодом Сибирцевым (кузеном Александра Фадеева).

«Старшина Гершинович» («Храбрых пути…»)

Уроженец Забайкалья разведчик Наум Ефимович Гершенович (1918–2013) принял боевое крещение осенью 1941 г. под Москвой. Командовал разведвзводом, был трижды ранен, награждён шестью боевыми орденами. Летом 1945 г. – в 215-й стрелковой дивизии 1-го Дальневосточного фронта. За действия в Маньчжурии представлялся к званию Героя Советского Союза, но в итоге был награждён седьмым орденом – Красного Знамени.

Дмитрий Егорович Москалёв (1918–2001) – старший лейтенант, командир стрелковой роты, с боями дошедший до Кёнигсберга. 9 августа 1945 г. рота Москалёва одной из первых пересекла границу Маньчжоу-го, в следующие недели прошла боевой путь от границы до Харбина. Герой Советского Союза.

«Два друга» («Маташкин и Батов…»)

Маташкин – на самом деле Маташков. В этом помогает разобраться книга «Великая Победа на Востоке: к 70-летию разгрома милитаристской Японии и окончания Второй мировой войны» (Хабаровск: Изд-во Тихоокеан. гос. ун-та, 2015), написанная А.В. Пасмурцевым и Ван Цзиньлином. Приведём один характерный отрывок:

«Японцы с отчаянием обречённых старались удержать этот передовой опорный пункт. Засев в дотах и дзотах, самураи обстреливали из пулемётов и пушек все подступы к вершине, которую бойцы прозвали горбами “Верблюда”. Батальон обошёл высоту слева, а подоспевшие к этому времени сюда подразделения офицера Меркулова зашли с правого фланга. Оба подразделения соединились в тылу опорного пункта врага. В этот момент большую роль сыграли артиллеристы, поддерживающие наших стрелков. Расчёты старшины Анисимова и старшего сержанта Черновца выдвинули свои орудия для стрельбы прямой наводкой. Наводчики Маташков и Батов метким огнём ослепили наблюдательные пункты и доты противника на высоте. Тем временем стрелковые подразделения закончили окружение опорного пункта. А через несколько часов были уничтожены и японские смертники, оставшиеся в укреплённых точках на вершине “Верблюда”».

Маташков Александр Михайлович (1925–?) – сержант, артиллерист-наводчик. Родом из Сургута. Служил в 696-м истребительно-противотанковом артиллерийском полку. Награждён медалями «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Японией», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» и дважды орденом Красной Звезды.

Батов Николай Фиофанович (1920–?) – сержант, артиллерист-наводчик. Родом из Тулы. Служил в 696-м истребительно-противотанковом артиллерийском полку. Награждён орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За победу над Японией», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции – с опущенной одной строфой: «Видать, ты не робкий / И злой, и торопкий, / Ну, может, дойдёшь, / Доживёшь до полсопки».

«Слово о Василии Колеснике» («Огнём опалённая сопка…»)

Василий Колесник (1923–1945) – сапёр 75-го отдельного пулемётного батальона 112-го укрепрайона 1-й армии 1-го Дальневосточного фронта, ефрейтор. 9 августа 1945 г., в день начала Советско-японской войны и наступления частей 1-го ДВФ со стороны Приморья в Китай, был послан на разведку инженерных препятствий. Сделал три прохода в проволочном заграждении и минном поле, во главе подразделения пополз к доту, откуда вёлся огонь, метнул в дот две связки гранат, но огонь противника продолжался; тогда ефрейтор Колесник закрыл амбразуру своим телом. Похоронен в приграничном селе Турий Рог Ханкайского района Приморского края, посмертно получил звание Героя Советского Союза. Его именем названы улица во Владивостоке и школа в Турьем Роге. Ему же посвящено стихотворение «Песнь о мужестве» («Что ж, товарищ…»). Интересно, что в Приморье знают и другого Героя Советского Союза Василия Колесника (1935–2002): он несколько лет прослужил в уссурийской бригаде спецназа ГРУ, в конце 1979 г. был одним из руководителей штурма дворца Амина в Афганистане.

«Ефрейтор Чернобривченко» («Атака как стычка…»)

Чернобрывченко Николай Терентьевич (1922–?) – ефрейтор, повар. Родом из Омска. Награждён орденом Красного Знамени и медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» и «За победу над Японией».

«Александр Морозов» («На укреплённые высоты…»)

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но чуть в иной редакции. Строчка «Где на карачках, где с разбега…» даётся как «Где на коленях, где с разбега…»

«Песнь о мужестве» («Что ж, товарищ…»)

Печаталось также в сокращённом виде в газете «Красный воин» (1948. № 39 (7355), 17 февраля) и в книге «Солдаты» (1948), но в иной редакции. Строчки «Мы видали “смертников” японских – / Заживо скончавшихся убийц…» даются как «Мы видали “смертников” японских – / Этих сдохших заживо убийц…»; «Ужасом перекошенных лиц…» – «Смертным страхом искажённых лиц…»

Стихотворение идёт с посвящением: «Памяти героев Первого Дальневосточного фронта – Попова, Фирсова, Колесника, повторивших бессмертный подвиг Матросова».

Александр Фирсов (1925–1945) – младший сержант, пулемётчик 567-го стрелкового полка 384-й стрелковой дивизии 25-й армии 1-го Дальневосточного фронта. 11 августа 1945 г. в бою за город Дуннин Фирсов, израсходовав боеприпасы, закрыл своим телом амбразуру японского дота, ценой своей жизни обеспечив успешные действия подразделения. Похоронен в Полтавке Октябрьского района Приморского края, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Именем Фирсова названы улицы во Владивостоке и Рязани.

Георгий Попов (1900–1945) – участник Гражданской войны, во время Советско-польской войны – кавалерист в 1-й Конной армии Будённого. С 1936 г. жил в Николаевске-на-Амуре. Призван в армию в 1942 г., служил на Сахалине сапёром, позже переведён в автоматчики 98-го отдельного пулемётного батальона 106-го Полтавского укрепрайона 25-й армии Приморской группы войск 1-го Дальневосточного фронта. 9 августа 1945 г. в составе штурмовой группы выполнял задание по подавлению огневой точки, был ранен, закрыл амбразуру дота своим телом (по другой версии, просунул в амбразуру гранату, ценой своей жизни заставив замолчать пулемёт). Посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Похоронен в Фадеевке Октябрьского района Приморского края, именем Попова названа улица в Николаевске-на-Амуре.

«Путь солдата» («Я, Кирилл Поливода…»)

Поливода Кирилл Романович (1900–?) – участвовал в Гражданской войне, перебрался в Приморье, где стал пчеловодом, в 1943 г. призван в армию. 13 августа 1945 г. двухметровый 45-летний рядовой в бою за высоту Безымянную в рукопашной схватке лично уничтожил 13 японцев, был награждён орденом Отечественной войны I степени.

Печаталось также в книге «Солдаты» (1948), но с другим названием – «Мы – мирные люди» и в иной редакции. Строчка «Прихватил с собой жёнку…» даётся как «Прихватил свою жёнку…»; «Прогремел своим мёдом!» – «Распрославился мёдом!»; «Золотая – медовая – / Брага собственной варки!» – «Золотая, как солнце / Брага собственной варки!»; «Будто улей в июле…» – «Словно улей в июле…»; «Уложил по-над склоном…» – «Уложил я под склоном…»; «Восьмерых уложил я, / Брал по штык без изъяна…» – «Восьмерых уложил я / Меж стеблей гаоляна…»; «Эх и мёд же, приятель…» – «А медок-то, приятель…»

«Моя звезда» (1947)

«Живая песня» («Есть город матросов…»)

Стихотворение положено на музыку композитором, бардом Сергеем Яковлевичем Никитиным (род. 1944). Произведение исполняли сам Никитин, Юрий Визбор и другие артисты.

«У самого моря» («Здесь облака до пояса не достают сосне…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

«Карелия» («Ни луга, ни синего вира…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

При публикации в журнале «Октябрь» (1944. № 5–6) даётся иная редакция. Есть ещё одна строфа – третья по счёту:

От Свири до моря Барˆенца

Изгибы траншей ледяных —

От сердца солдатского к сердцу —

Согреты биением их.

А следующая строфа «Здесь гибель германских дивизий, / Здесь мщение ночью и днём, / Долины и вьюжные выси / Прикрыты гремучим огнём…» даётся в иной редакции: «Германских и финских дивизий, / Здесь гибель и ночью, и днём, / Долины и вьюжные выси / Прикрыты гремучим огнём».

«Дорога» («Колонный путь в сугробы замурован…»)

Посвящено Аркадию Фёдоровичу Хренову (1900–1987) – советскому военачальнику, генералу-полковнику инженерных войск (1944), Герою Советского Союза. В военное время он был начальником инженерных войск Крымского (апрель – май 1942 г.), Ленинградского и Волховского (1942–1944), Карельского (1944–1945), 1-го Дальневосточного (1945) фронтов; после войны – начальником инженерных войск Приморского военного округа, затем войск Дальнего Востока (декабрь 1945 – май 1949), генералом-инспектором инженерных войск Главной инспекции Министерства обороны СССР (1949–1960).

Стихотворение встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

«Ненависть» («Простор, запелёнутый в дикую стужу…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949), но чуть в иной редакции – там опущены третья и четвёртая строфы:

Весной, когда солнце, во тьме обессилев,

Проглянет холодным зрачком, —

Трава не пробьётся на тихой могиле

Под звёздным армейским значком.

И милая сердцу её не отыщет,

А тундра о ней промолчит,

Лишь ветер стрелою лопарской просвищет

Да град по камням простучит.

«Берёза» («Над гранитом костяк…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

Строчка «В ущельях Варангер-фиорда…» даётся как «В ущельях крутого фиорда…»

В черновиках, хранящихся в ГЛМ им. В.И. Даля (ф. 463, оп. 1, ед. хр. 10), после «Берёзы с гнездом аистиным» даётся ещё одна строфа:

И резное крыльцо,

И мелькнувшие милою тенью

Две серьги и лицо

За окошком, заросшим сиренью.

И датируется стихотворение так: «27 октября 1944 года, Киркинесс».

«Удар на Петсамо» («Много лет егеря обживали крутые высоты…»)

«Разнося Кариквайвишь…» Комментарий на полях самого Павла Шубина: «Кариквайвишь – лапландское название двух сопок, являвшихся основными бастионами немцев на пути нашего главного удара на Петсамо».

«В Киркенесе» («Был дом. Была с наивной верой…»)

По воспоминаниям Галины Аграновской, это стихотворение очень хотел положить на музыку Александр Вертинский, но замысел реализован не был.

«Гвардия» («Опять горят костры напропалую…»)

В черновиках, хранящихся в ГЛМ им. В.И. Даля (ф. 463, оп. 1, ед. хр. 10), стихотворение даётся под названием «Гвардейцы» и имеет подзаголовок «Восемнадцатая дивизия».

Строфа: «А сапоги до голенищ сносились, / А седина в усах осела хмуро: / Они ещё под Куннерсдорфом бились, / Шли, не сгибаясь, в пламя Порт-Артура…» даётся в таком виде:

А сапоги до голенищ сносились,

А седина в усах осела пеной:

Они ещё под Куннерсдорфом бились,

С Багратионом шли от Шёнграбена.

И датировка стоит: «16 сентября 1944 года, Лоймола».

«Пакет» («Не подвигались стрелки “Мозера”…»)

Встречается также в записной книжке под названием «Листья» (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 31), но чуть в иной редакции. Строчка «Прижавшись к дверце липкой прядкою…» даётся как «Уткнувшись в дверцы липкой прядкою…»; «Темно-вишнёвая на цвет…» – «Темно-вишнёвая на свет…»

Датируется 15 октября 1944 – 22 марта 1945 г. По свидетельству полковника Кима Александровича Дёмина, написано в Харбине.

«Тоска» («Далёко-далёко отсюда…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949), но под названием «Далёкая Лица» и в иной редакции. Строчка «Мне эта проклятая Лица…» даётся как «Мне эта гремучая Лица…»

«Родина» («Дикие расстояния…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949), но под названием «Заполярье».

«Санная дорога до Чернавска…»

«И навеки станет сердцу слышен / Лёгкий бег кошёвок расписных…» Кошёвка – лёгкие сани.

«Сверстница» («Ты здесь жила, под окнами внизу…»)

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» (1941. № 21 (325), 26 января).

В рукописях, хранящихся в ГЛМ им. В.И. Даля (ф. 463, оп. 1, ед. хр. 1), есть опущенный при публикации фрагмент. После строчки «Как вышивка подстилки из замашек…» идут следующие строчки:

Как вышивка подстилки из замашек

На крашеном полу…

Здесь спит клубок,

Воркуют спицы в бабушкиных пальцах

И сказкой январей

живёт лубок.

На вязаных пуховых одеялах

В домишке этом старом,

Ты здесь жила.

Строчки «И выгонять из брюк, из-под рубах, / Как тигры, лютых рыжих муравьёв» даются в иной редакции: «И выгонять из брюк неистребимых, / Как тигры, лютых рыжих муравьёв…»; а «На мягких косах чистого песка…» – как «На мягких косах белого песка…».

Следующие строчки «Как мне понять, откуда ты такая? / Что, твоему решенью потакая, / Вело тебя, пока простой душой / Постигла ты полёт мечты большой…» даются и в иной редакции, и с иным продолжением:

Как мне понять,

откуда ты такая?

Что,

твоему решенью потакая,

Вело тебя,

пока постигла ты

Большой полёт

большой своей мечты?

Какое счастье душу обожгло

Вот здесь,

где время замертво легло,

Вот здесь,

в садах,

в домишке этом старом,

Где кот свернулся рядом с самоваром,

Где пьют со зла,

ревнуют не любя…

Ты здесь жила.

Я не нашёл тебя.

И всё-таки

присутствовала ты

В делах людей,

в непостижимой вере

Людского сердца

ясной чистоты.

И в тот июньский день до темноты

Газетный лист, привитый на фанере,

Рассказывал творцам большой мечты,

Что Чкалов приземлился в Ванкувере.

Последние четыре строчки зачёркнуты, а дальше, после «ясной чистоты», идут строчки, ставшие каноническими.

«Навстречу стремнине, бредущие вброд…»

Напечатано в журнале «Ленинград» (1941. № 10) под названием «В степи», и в этой публикации даётся иная строфика, а также ещё несколько строчек в самом конце:

А если слеза горевая —

утрусь

Твоих побережий травою.

Ты – в сердце моём,

исполинская Русь,

Дыханье моё заревое!

Встречается также с иной первой строчкой: «Навстречу матёре бредущие вброд…» Матёра – стрежень реки, коренное течение.

«Август» (I. «В первый раз за столько лет…»; II. «Всю ночь гроза гремела зло…»; III. «Грянул в тучах багровый сполох…»)

В черновиках встречается иная редакция (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 19). Во второй части сохранены последние две строфы, а вместо первой даётся следующее восьмистишие:

Вчера всю ночь была гроза.

Всю ночь на чердаке трухлявом,

От счастья выпучив глаза,

Коты ревели диким мявом,

То утомляюще, то зло,

То баритоном, то повыше…

В саду антоновку трясло, —

Стучали яблоки по крыше.

«Осень» (I. «Сюда не достало немецким снарядом…»; II. «Да здравствует осени промельк утиный…»; III. «Открою под вечер окно в листопад…»)

Изначально это были три разных стихотворения – «Сад», «Осень» и «Открою под вечер окно в листопад…» соответственно. Первое стихотворение оканчивалось чуть иной строфой: «Арбузные корки / Бахчейбезбороздых, / И сад на пригорке, / И яблочный воздух».

«И в шёпот, и в шорох / Листвы повивало / Антоновок ворох, / Апорта навалы…» Апорт – один из крупных и ценных сортов яблок. Получил распространение в южных регионах средней полосы.

«Я за то тебе благодарен…»

Также входит в цикл «Чёрное пламя» – третьим по счёту («Стихотворения». – М.: Художественная литература, 1982).

«Как хорошо…»

Также входит в цикл «Чёрное пламя» – пятым по счёту («Стихотворения». – М.: Художественная литература, 1982).

«Я думал…»

Также входит в цикл «Чёрное пламя» – двенадцатым по счёту («Стихотворения». – М.: Художественная литература, 1982).

«Присказка» («Филины в лесу хохочут ночью…»)

Изначально первая строчка выглядела так: «Лешие в лесу хохочут ночью…» Такой вариант хранится в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 28).

«В белую ночь» («Где-то в Туле спит Варвара…»)

Посвящено Льву Эммануиловичу Саксонову (1910–?) – заместителю начальника отдела фронтовой жизни редакции газеты Волховского фронта «Фронтовая правда». Также Саксонов работал в газете «Сталинский воин» 1-го Дальневосточного фронта. Награждён медалями «За оборону Ленинграда», «За боевые заслуги», «За оборону Советского Заполярья», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов», «За оборону Москвы» и орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени.

В журнале «Знамя» (1944. № 5–6) стихотворение встречается под названием «Белая ночь» и с другой концовкой: вместо строчек «Над зелёной нашей сказкой – / Русской, дед-морозовой…» даются строчки «Над зелёной нашей сказкой – / Детской, дед-морозовой…»

«Моя песенка» («Всё, что видывал, не видывал…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

Положена на музыку Александром Вертинским и исполнялась им под названием «Алёнушка». И там возникает иная редакция этого стихотворения:

Все, что видывал, не видывал,

Что забыл, не позабыл,

Что давно в уме прикидывал —

Я бы в песню всё вложил.

В ней бы плыли гуси-лебеди

Над Окою в забытьи,

В тополином тихом трепете

Замирали б соловьи.

За избушкой в два оконышка,

Сам не знаю уж о чём,

Возле б пёнышка Алёнушка

Горевала б над ручьём.

И в её ладони смуглые

Вдруг слетела бы с куста

Удивлённая и круглая

Детской радости звезда.

Только песня есть красивее

И придумана не мной,

И зовут ее Россиею

И родимой стороной.

В ней за долами, за рощами

И на все края одна

Деревушка есть в Орловщине

И избушка в два окна.

Всё, что прожито и пройдено,

Всё тобой озарено.

Милая навеки Родина,

В счастье светлое окно!

В фонде Павла Шубина в РГАЛИ хранится письмо поэта Сергея Городецкого от 31 мая 1949 г. (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 91) с вложенным стихотворением «Младшим современникам», посвящённым Шубину. Как нам представляется, оно произрастает именно из «Моей песенки». Впрочем, судите сами. Вот письмо и вложенное стихотворение:

«Дорогой Павел Николаевич, позвольте подытожить нашу очень важную для меня беседу стихами.

Буду ждать Вашего звонка до 12 утра в четверг или пятницу.

С дружеским приветом

С. Городецкий»

«Младшим современникам П.Н. Ш.»

Вы меня когда-нибудь полюбите —

Не об этом с вами говорю! —

Жизнь мою вы, может быть, погубите,

Но вы песенку полюбите мою.

Ой, какой она бывала маленькой!

И под вьюгой, и под вспышкой войсковой,

Возле старой хаты, на завалинке,

Где, робея, подпевал ей домовой.

Но она бывала и великою

В грозных бурях и в больших боях,

С нею Русь седое горе мыкала,

С нею Русь врагов валила в прах.

Это вам понять, быть может, трудненько,

Но не только в праздничные дни,

А Октябрьскими родными буднями

Я с народом сердце съединил.

Современники мои – писатели —

Памятники ставим им теперь!

Всех побед советских знатные приятели —

В бурю укрывались за чужую дверь.

Я-то с вами жил в борьбе воинственной,

В Monpe, и в Каросте, и везде,

Где искали правды нашей и единственной —

Где народ о правде Ленинской радел.

Говорят: талант я свой уграбливал,

В гуще дней губя стихов полёт.

Не жалею! Солнечными граблями

Заграбастал правду русский наш народ!

Вес трудов веками проверяется,

И за всё вы отвечаете векам.

Если что-нибудь сегодня вам не нравится,

За сто лет взгляни, что будет там!

Никакой не принимаю милости —

Даже от народа своего

Я желаю только справедливости,

В том поэзии советской торжество.

Я хочу, чтобы от малой песенки

И от песни пламенной, большой,

Протянулись молодые лесенки

В мир, где людям будет хорошо.

Он уж создан на былых завалинках,

Мы его предчувствуем. В сердце он у нас.

Весь он обозначился трудами Сталина,

Мирового счастья долгожданный час.

Молодые люди, современники

Мук, неведомых для вас моих!

Дайте волю песням моим, пленникам,

Чтоб на счастье вам запел мой стих!

«В секрете» («В романовских дублёных полушубках…»)

Стихотворение существует в нескольких редакциях. Они мало чем отличаются друг от друга – в основном синтаксисом и строфикой. Но в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 27) мы нашли вариант, который ещё не встречался и при этом кажется более органичным для Шубина. Его и публикуем. В этом варианте в последней строфе добавлена строчка «И дальний-дальний колокольный звон…»

«Ленинград» («Этот город бессонный, похожий на сон…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 28), стоит другая датировка: «8 марта 1943 г., Мурманские Ворота».

Стихотворение напечатано в газете «Фронтовая правда» (1943, 11 февраля), но чуть в иной редакции. Строчка «До безумия – прежний, до горя – иной…» даётся как «До безумия – прежний, до боли – иной…»; строчки «И на чёрную, смертную рану похож / Жаркий бархат оглохших михайловских лож…» даются как «И на смертную, жаркую рану похож / Рваный бархат разбитых михайловских лож…»; «Здесь глаза мне повыколют жилы антенн…» – «Здесь глаза мои выстегнут жилы антенн…»; «На камнях площадей, на могилах друзей…» – «На крестах площадей, на могилах друзей…»

Стихотворение интонационно и отчасти тематически восходит к стихотворению О.Э. Мандельштама «Ленинград» («Я вернулся в свой город, знакомый до слёз…»). Написано четырёхстопным анапестом. Тематика – возвращение после долгого отсутствия в родной город. Возникают и детальные пересечения. Так у Шубина даётся такая строфа:

Что мне делать теперь? Как войти мне теперь

В этот раненый дом, в незакрытую дверь?

Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,

Паутиной обвисшие с треснувших стен,

Онемят фотографии мёртвых родных

И задушит зола недочитанных книг.

У Мандельштама схожие переживания (но совсем по другому поводу) выражены лаконичнее:

Петербург, у меня ещё есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

В одной из записных книжек военных лет обнаруживаются переписанные рукой Шубина стихотворения из книги «Tristia» О.Э. Мандельштама: «Возьми на радость из моих ладоней…», «Феодосия» («Окружена высокими холмами»), «За то, что я руки твои не сумел удержать…», «Золотистого мёда струя из бутылки текла…»

«Побоище» («Бьём врагов неделю и другую…»)

Печаталось в газете «Комсомольская правда» (1942. № 221 (5316), 19 сентября), но с названием «Битва» и в другой редакции (также и в той же редакции – под названием «Битва на Дону» – в одном из июльских номеров «Фронтовой правды»):

Тянет ветер с понизовья тучи,

Поднимает к небу прах вертучий,

Хохлит волны пеною лебяжьей,

Мечется, свистя, над силой вражьей.

Велика её громада злая:

Смрадной кровью в ковылях пылая,

Обгорая в панцирном железе,

Саранчою через реку лезет.

А навстречу недругу лихому

Соколы летят на крыльях грома,

Конники, кренясь, спешат в намёте.

День и ночь хохочут миномёты.

Бьём врагов неделю и другую,

Рубим, как болотную кугу, их.

– Глянь, боец, и позабудь усталость —

Много ли их на Дону осталось!

Поглядел он и ответил: – Много!

Трупами их выстлана дорога,

Может, двести тысяч, может, триста,

От врагов убитых – степь бугриста…

– А живых-то велика ли стая?

– А живых я пулями считаю!

«Родная земля» («Горелые кочки – торфяник, да вереск…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949).

В книге «Стихотворения» (М.: Художественная литература, 1982) даётся под названием «Наша земля».

Посвящено Владимиру Гербертовичу Зуккау-Невскому (1911–1968) – поэту (писал также для детей), переводчику (с английского и немецкого), другу Павла Шубина. Настоящая фамилия – Зуккау; Невский – фамилия матери, которую поэт стал использовать как псевдоним. Его отец Герберт Августович Зуккау – широко известен как переводчик «Похождений бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека – был репрессирован в 1937 г. и расстрелян. Сам Владимир Гербертович тоже попадал под арест, но после разбирательств был выпущен на свободу. Зуккау-Невский в 1947 г. был принят в Союз писателей. В 1950 г. переехал в Ригу. Участник и редактор «Антологии латышской поэзии» (Рига, 1955). В архиве Шубина хранится несколько машинописей со стихами Зуккау-Невского (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 116). Приведём одно из них – «Тот тёмный дом на берегу реки…», датируемое 5 февраля 1940 г.:

Тот тёмный дом на берегу реки,

Чернеющей у каменных перил.

Старинный сад, где ливень листьев скрыл

Заржавленной ограды завитки.

Тот тёмный дом на берегу реки,

Где сфинксы над водой вознесены.

Разбросанные в небе огоньки

Медлительной рекой отражены.

И город сам, не двигаясь, плывёт,

Спокойных вод обманчив к морю бег.

Здесь – веришь – всё останется навек,

До нас пришло и нас переживёт.

И тёмный дом на берегу реки,

И сфинксы, и глубокая вода,

И брошенные в небо огоньки

Вошли мне в сердце раз и навсегда.

Они – мои, во сне и наяву,

Как имя, как родство, от первых дней.

И что мне мир – в нём жил я и живу,

А здесь начало всей судьбы моей.

«На нашем участке» («О нас не печатают сводок…»)

В рукописи, хранящейся в фондах ОБУК «Липецкого областного краеведческого музея» (ОФ. 7271/38, ПИ 6914, ед. хр. 38), есть ряд изменённых строф, идущих после «Разорванных немцев тела…»: «Предпольем, по самые шеи / В вонючей болотной жиже, / К ослепшим немецким траншеям / Пехота пробилась уже. / Прыжками, подобно прибою, / Несущемуся на песок, / Она заполняет собою / Иссˆеченный в щепки лесок; / Всё дальше, всё шире, в упрямом / Стремленье железных рядов, / По взорванным дзотам, по ямам, / По жилам ушастых ходов…» А датировка даётся иная: «Июль 1943 г., северо-восточнее Мги».

«Шофёр» («Крутясь под мессершмиттами…»)

Встречается также под названием «Поединок» и с чуть иной строфикой – в газете «Фронтовая правда» (1943. 6 апреля); а также – в журнале «Смена» – под названием «В прорыв» (1943. № 21–22).

Полковник К.А. Дёмин в своих мемуарах «На четырёх фронтах (Поэт Павел Николаевич Шубин на фронтах в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов)» (1982) рассказал, в какой обстановке было написано это стихотворение: «Много раз наблюдая тяжёлую боевую работу фронтовых шофёров, возивших по неимоверно тяжёлым фронтовым дорогам, с которых ни на метр нельзя сойти ни вправо, ни влево, так как пропадёшь в трясине, Павел Николаевич неоднократно бывал и “пассажиром” у фронтовых шофёров, попадал и под пулемётный огонь немецких истребителей, видел разбойничьи их налёты на беззащитные полуторки-газики. Находясь в войсках 59-й армии весной 1942 года, он написал очень прочувственное стихотворение “Шофёр”. Тогда стояли “белые ночи”, фашистская авиация круглосуточно находилась в воздухе, стремясь парализовать движение автотранспорта по фронтовым дорогам, помешать подходу по ним резервов в район боёв у Мясного Бора, где развернулось жестокое сражение по выходу из окружения войск 2-й ударной армии».

«В Новгородском лесу» («Здесь наши танки пронеслись…»)

В черновиках стоит дата 1943 г., а не 1944 г., как в книге.

Однако полковник Ким Александрович Дёмин в своих мемуарах «На четырёх фронтах (Поэт Павел Николаевич Шубин на фронтах в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов)» (1982) всё-таки настаивает на 1944 г. и вводит в контекст, в котором написано это стихотворение:

«16-я и 29-я танковые бригады 59-й армии перехватили пути отхода немцев от Новгорода, окружили их и беспощадно уничтожили врага, пытавшегося прорваться на запад.

В засаду танкистов в районе Мясокомбината попала большая колонна фашистских войск, пытавшихся пробиться к Батецкой. Танкисты обрушились на врага огнём и гусеницами, смяли и растоптали противника. На поле боя осталось более 500 трупов солдат и офицеров противника; 12 орудий, вмятых в землю и снег; более полусотни автомашин, разбитых вдребезги.

Мы подошли к месту боя, как говорят, вовремя. Танкисты ещё не “остыли”, ещё были под впечатлением своей лихой атаки. И всё у них ещё было свежо в памяти, чтоб рассказать; да и без рассказов было видно, как доблестно они сражались. Прошло несколько часов, и Павел Николаевич написал стихи “В Новгородском лесу”».

«За Новгородом» («Тихая звезда плывёт к рассвету…»)

«Я и сам прошёл тогда впервые / Городом, отбитым у врага. // На кремлёвской площади в сугробах – / Витязей поверженных тела… / Их пытал тупой немецкий обух, / Грызла и калечила пила». Речь о памятнике 1000-летия России. Вот как об этом рассказывает полковник Ким Александрович Дёмин в своих мемуарах «На четырёх фронтах (Поэт Павел Николаевич Шубин на фронтах в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов)» (1982):

«20 января 1944 года с передовымичастями, штурмовавшими Новгород, наша группа военных корреспондентов вошла в город, в Кремль.

То, что мы увидели в древнем Новгороде, заставило нас содрогнуться: город почтиполностью был разрушен.

Яростью и негодованием наполнились наши сердца, когда в Кремле мы оказались у памятника 1000-летия России. Фашисты пытались распилить и увезти его по частям, но не успели совершить этого злодеяния и взорвали его незадолго до ухода из города. Когда мы подошли к памятнику, ещё не рассеялся запах от взрывчатки. Памятник, замечательное творение русского зодчего М.О. Микешина, был повержен: детали памятника, фигуры выдающихся русских государственных деятелей, полководцев и писателей, кн. Владимира, Д. Донского, Суворова, Ивана Грозного и др. взрывом были разбросаны у пьедестала памятника. Сумрачный, молчаливый и негодующий ходил Шубин у памятника, у Софии, у звонницы. Вечером21 января 1944 года Шубин уехал на некоторое время в Малую Вишеру, на нашу “походную квартиру” к тёте Паше, чтобы там в более спокойной обстановке обдумать увиденное, передать наши материалы в редакцию.

Домик тёти Паши Войнерович стоял у самой железной дороги, в десяти метрах от полотна, рядом со зданием вагонного депо ст. Малая Вишера. В домике была небольшая кухня с коридором и две комнатки, где помещалась хозяйка и её постояльцы. Впервые у тёти Паши поселился Виктор Павлович Чемко [фотокорреспондент “Фронтовой правды”], когда поезд “Фронтовой правды” стоял позади домика тёти Паши. 1 мая 1942 года немецкая авиация подвергла поезд жесточайшей бомбардировке – более 30 самолётов около часа бомбили поезд и паровозное депо ст. Малая Вишера.

Депо было почти полностью разрушено, а поезду причинены незначительные повреждения. При бомбёжке несколько человек были убиты и ранены. Павел Шубин провёл всю бомбёжку поезда в картофельной борозде огорода тёти Паши, был контужен и после ухода немецкой авиации был перенесён в домик тёти Паши.

В домик бомбы не попали, но в огороде и перед окнами разорвалось четыре фугаски, вырыв огромные воронки. От бомбёжки оглох чёрный кот тёти Паши, а она осталась невредима.

Перед домиком, на рельсах ежедневно рвались от 10 до 30 артиллерийских снарядов – дальнобойные орудия немцев с разъезда Дубцы методически обстреливали станцию. Но вдомик не было ни одного попадания. Мы всегда слышали свист летящих снарядов. Такова была наша “походная квартира”.

За сутки, что провёл Павел Николаевич в Малой Вишере, он сделал очень много: написал несколько стихотворений, стихотворных надписей к фотографиям Якова Гудкова, очерк о героях боёв.

Возвратившись к нам, снова пошёл в войска, которые теперь безостановочно гнали врага, подходя всё ближе и ближе к Луге, на встречу с войсками Ленинградского фронта.

В те дни Шубин написал стихотворение “За Новгородом”».

«Благодарность вождя» («Он каждого из нас благодарит…»)

Надо отметить, что это чуть ли не единственное стихотворение, опубликованное во «Фронтовой правде» не в череде других материалов, а на самой первой, заглавной странице.

При публикации в журнале «Октябрь» (1944. № 5–6) строчки «В сердцах своих, забывших про покой, / Мы пронесём до Рейна и Мааса…» даются в иной редакции: «В сердцах своих, забывших про покой, / Мы пронесём – сильнее час от часа…»

«Современники» (I. «Были ивы в дымчатых серёжках…»; II. «И всё прошло. И даже тряпок прелых…»; III. «Степные вихри – вольница стрибожья…»)

Третья часть «Степные вихри – вольница стрибожья…» встречается как отдельное стихотворение в рукописях и датируется 26 марта 1946 г.

«Солдаты» (1948)

Также в книгу входят уже ранее напечатанные стихотворения, но в иной редакции – «Во имя жизни» («Если ты остался сиротою…»), «По следам» (изначально «Старший лейтенант Мальцев» («Отгорят в снегах зарницы…»)), «Снайпер» («Уже червонеют листья…»), «Солдатская слава» («Наверное, бранная слава…»), «Гвардейцы» («То не ветер буревой…»), «Трое» («Когда бойцы прорвались к сердцу боя…»), «Сержант Голыш» («Поднимается рота, бывало…»), «Разведчик Лыков говорит» («О чём я вспомню в этот день?..»), «Огневой взвод» («Дрожа от яростного гнева…»), «Сапёр Казаков» («Сидели немцы на бугре…»), «Майор Шумаев» («Спокоен и немногословен…»), «Два друга» («Маташкин и Батов…»), «Александр Морозов» («На укреплённые высоты…»), «Мы – мирные люди» («Я, Кирилл Поливода») и «Песнь о мужестве» («Что ж, товарищ…»).

Все разночтения мы указали в комментариях к этим стихотворениям, опубликованным в книгах «Во имя жизни» (1943), «Люди боя» (1944) и «Герои нашего фронта» (1945).

«Надпись на книге» («Мы бились с врагами у стен Ленинграда…»)

Встречается также в книге «Дороги, годы, города» (1949), но под названием «Волховцы».

Опущено четверостишие:

Где реки летят с ледяного отвеса,

У самого края земли,

По скользким обрывам высот Киркенеса

Мы с Маршалом нашим прошли…

В последней строфе изменён порядок четверостиший: сначала идёт «Припомним просторы, пропахшие гарью…», а потом «На празднике нашем героев вспомянем…»

«Песня комсомольцев Волхова» («Споёмте про наших героев, друзья…»)

«Споёмте про наших героев, друзья, / Про яростный танк Патикопа…» Михаил Евгеньевич Пятикоп (1908–1941) – старший лейтенант, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1941, посмертно).

«Повёл Лисконоженко свой “ястребок” / Навстречу пяти мессершмиттам». Николай Гаврилович Лесконоженко (1919–1941) – лейтенант, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1941).

«Дмитрий Пышный» («Кустарник, крытый белой смушкой…»)

Встречается под названием «Сержант Пышный» в газете «Фронтовая правда».

«Стрельбу ведёт полковник Реутов» («Был крут подъём, и камень бур…»)

Встречается также под названием «Калибр 203». А в машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 28), перед стихотворением стоит посвящение: «Боевым друзьям, лучшим наводчикам части полковника Реутова, Дуганову и Першину, доставших японцев своими снарядами на глубине 60 метров под землёй».

«Битва на Свири» (незаконченная поэма)

Посвящено Кириллу Афанасьевичу Мерецкову (1897–1968) – советскому военачальнику, Маршалу Советского Союза, Герою Советского Союза, кавалеру ордена «Победа». С 24 сентября 1941 г. Мерецков командовал 7-й отдельной армией, которая остановила наступление финских войск на реке Свирь. С 9 ноября 1941 г. – командующий войсками 4-й отдельной армии, участвовал в Тихвинской наступательной операции. С 17 декабря 1941 г. – командующий войсками Волховского фронта. В этой должности провёл Любанскую операцию. С 5 августа 1945 г. командовал 1-м Дальневосточным фронтом, который наносил главный удар по японским войскам в Маньчжурии в ходе Советско-японской войны.

«Двести километров боя» («На этой узкой горловине…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 27), после строфы, начинающейся строчкой «Пока враги соображали…», идёт следующее четверостишие:

А где обойма опустела,

Прикладу места маловато —

Там горло финское хрустело

Под пятернёю узловатой.

Также после строфы, начинающейся строчками «Как / Не в гранитном монолите…», идёт следующее четверостишие:

Железные седые грозы

И горизонта бесконечность,

И пыль, и трупы, и стрекозы —

Всё это сразу явь и вечность.

«Дороги, годы, города» (1949)

Книга посвящена второй жене поэта Галине Фёдоровне Шубиной (1928–2015), в девичестве Каманиной, а после смерти Павла Николаевича – Аграновской.

В книгу также входят стихотворения «Осень» («Да здравствует осени промельк утиный…»), «Ленинград, далеко от тебя мой аул…», «Ленинград в 1942 году», «Наша земля», «Наша правда».

«Москва в октябре 1941 года» («Октябрьская полночь темным-темна…»)

Встречается в журнале «Красная новь» (1942. № 1–2) под названием «Москва», но чуть в иной редакции.

Строчка «Сторожкая, чуткая тишина…» даётся как «Волчья, чуткая тишина…»; «Следят, как идёт фронтовой заказ…» – «Следят и ведут фронтовой заказ…»; «На улице густо стоит народ: / Отправка подарков на фронт…» – «С панели, где сдача вещей на фронт, / Смотрит на них народ…»; «Тебя, победившую смерть в боях, / В Берлине увидит враг…» – «В чёрном Берлине тебя в гостях, / Верю, увидит враг…»

«Москва в ноябре 1941 года» («Ни вечера, ни полдня, ни рассвета…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 28), есть иная редакция этого стихотворения. И именно в этой редакции стихотворение было опубликовано в журнале «Красная новь» (1942. № 1–2) – под названием «Наше сердце».

Строфа «Ни вечера, ни полдня, ни рассвета, / Лишь горький дым летит в лицо живых, / В багровых тучах, в заревах планета, / Как труп героя в ранах ножевых…» даётся как «Ни вечера, ни полдня, ни рассвета, / Глухая полночь пала на живых, / В багровых тучах нищая планета, / Как труп героя в ранах ножевых…»; строчки «Всю мощь свою для страшного удара, / Весь гнев наш, / раскалённый добела!» даются как «Всю мощь свою для страшного удара, / Всю боль и ярость, и любовь дотла!»; «Лишь ненависть, разбой, а не отвага / Ведёт их в бой, в стремленье этом злом…» – «Любовь к отчизне, ненависть, отвага? – / Что движет их в стремленье этом злом…»; «Всё лезут, погибая и калечась…» – «Захлёбываясь, падая, калечась…»; «Ей присягает патриот-норвежец…» – «Ей присягает в верности норвежец…»; «В труде и ратоборстве неизменна, / Разя чудовищ у своих дверей…» – «Залита вражьей кровью по колена, / Разя чудовищ у своих дверей…».

«Яблоня в Москве» («Немножко оробелая…»)

«Немножко оробелая, / Как бы с вопросом: “Где же я?” – / Вся розовато-белая / И вся по-сельски свежая, / В соседстве тихом с ивою / На коврике из гравия – / Откуда ты, красивая, / Счастливая, кудрявая?» – сам подход к вырисовыванию элементов сельского пейзажа в городских реалиях заставляет вспомнить о Сергее Есенине и поэтах «новокрестьянской купницы». Однако в данном случае следует говорить о вполне конкретном поэте – Иване Приблудном. У него есть стихотворение «Тополь на камне» (кстати, из одноимённой книги):

Город кирпичный, грозный, огромный,

Кто не причалит к твоим берегам…

Толпами скал от Москвы до Коломны —

Камень на камне, рокот и гам.

В этом саду соловья не услышишь,

И каменный сад соловья не поймёт…

С балкона любуюсь на тучи, на крыши,

До боли знаком шелестящий язык.

Снились мне пастбища, снились луга мне,

Этот же сон – на сон не похож…

– Тополь на севере! Тополь на камне!

Ты ли шумишь здесь и ты ль поёшь?

Мог ли Павел Шубин знать такого поэта далеко не первого ряда? Не только мог, но и знал, и любил, и цитировал наизусть. Сохранилось свидетельство его второй жены Галины Аграновской: «Мы в гостях у Тарасенковых. Бывали у них несколько раз. “Пошли к Тарасенковым смотреть книги”, – говорил Павел. Смотреть было что – огромная библиотека поэзии, книги, переплетённые хозяином собственноручно в ситец. Павел читает стихи Приблудного: “Вот я голову склонил, / Над распластанной бумагой, / Ткнул пером во тьму чернил, / С донкихотовской отвагой…”, “В трущобинах Марьиной Рощи, / Под крик петуха да совы, / Живёт он, последний извозчик / Усопшей купчихи Москвы…” Тарасенков кручинится, что у него нет этого сборника Приблудного: “Какой год издания, какое издательство? Давай меняться на что-нибудь”. Павел не соглашается».

К слову, цитирует Шубин стихотворения «Пятилетка» и «Последний извозчик» из книги Приблудного «С добрым утром» (М.: Федерация, 1931).

«Мичурин» («В кремневые тучи врубалось кресало…»)

«Счастливый и мокрый смеётся Мичурин, / Пытливый и мудрый хозяин земли». Иван Владимирович Мичурин (1855–1935) – советский биолог и селекционер, автор многих сортов плодово-ягодных культур, доктор биологии (1934).

«Другу» («Помнишь, в детстве снились нам с тобою…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ (ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 27), есть иная редакция этого стихотворения. Строфа «А у нас ивняк на косогоре, / Тина полувысохшей реки; / Вместо тигров на степном просторе / Жили толстопузые сурки…» даётся как «А у нас, в унылых хворостинах, – / Тина полувысохшей реки; / Вместо тигров в наших палестинах / Жили толстопузые сурки…»; строчки «Нам она была светлее рая – / Отчая, родимая земля…» даются как «Чем она была нам – адом, раем? – / Отчая, родимая земля…»; «Дай нам силы, помоги подняться…» – «Защити нас, помоги подняться…»; «А за синью – дальние границы, / А за ними, ростом – великан…» – «А за синью – дальние границы, / А за ними, ленью обуян…»

«Рыбак» («Весёлая и трудная добыча…»)

«И корабли у ног Лаотешаня, / Хранимые громами батарей…» Лаотешань – одна из сопок Порт-Артура.

«Солдат» («Как зовут его – не знаю. Только знаю, что при нём…»)

В машинописи, хранящейся в РГАЛИ, есть строфа, идущая после строфы, начинающейся строчкой «Что, солдат, сидишь понуро, расставаясь под гармонь?», но опущенная при печати в книге «Дороги, годы, города» (1949):

Будто дождик сквозь деревья, сырость – с камня-валуна,

Детскою тоскою древней, слабостью поражена:

– Да, деревня.

– Что деревня?

Ну, деревня… Где она?

В стихотворении упомянут Басан Бадьминович Городовиков (1910–1983) – в августе 1945 г. он был командиром 63-й стрелковой дивизии, освобождавшей Ванцин и Гирин, впоследствии – руководитель Калмыкии.

«Север» («На рубеже полярной ночи…»)

Стихотворение датируется 11 ноября 1946 г. В рукописях имеет ещё одну – последнюю строфу:

Зарниц гремучих полыханье,

Летучий хищный блеск штыков…

И это всё – уже преданье

И достояние веков.

«Вечер» («В лиловую дымку кустарник…»)

Встречается также в записной книжке под названием «Листья» (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 31), но чуть в иной редакции.

Строчки «Проглянул в простор амбразурой, / И в сумерках тихих и нежных, / В таинственном шелесте трав – / Тревога ночей порубежных, / Бессонная вахта застав…» даются как «Проглянул в простор амбразурой, / И я всей тоской человечьей / Готов через сопки и рвы / Подняться на бой в этот вечер / За тихое утро Москвы…»

В конце ещё даётся строфа с припиской vale:

И в сумерках тихих и нежных

В таинственном шелесте трав —

Тревога ночей порубежных,

Бессонная вахта застав.

Покровка (место написания) – центр Октябрьского района Приморского края.

«В секрете» («Ветер ходит, как дозорный…»)

Встречается также в записной книжке под названием «Листья» (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 31), но чуть в иной редакции.

После строфы, начинающейся строчкой «Но и я, ножа острее…», идёт ещё одна строфа:

Может, утром, а не ночью,

Не на сопке, а во рву

Автомата многоточьем

Путь его я оборву…

Строчки «Что ж, что встреча не сегодня? / Ночь истрачена не зря…» даются как «Не беда, что не сегодня? / Ночь истрачена не зря…»

И эта редакция датируется 24 ноября 1945 г., а в качестве места написания значится Гродеково. Но датировку можно отодвинуть ещё: стихотворение было опубликовано в газете «Красное знамя» (Владивосток) 15 августа 1945 г.

Песни

«Куст ракитовый» («Ой, шуми ты, куст ракитовый…»)

Эти стихи положены на музыку Александром Николаевичем Вертинским (1889–1957). Вертинский внёс в текст изменения: убрал строфу, начинающуюся строчкой «Нам с германцами не нянчиться…», и последние строфы дал в такой редакции:

Продал жизнь фашистам дорого

Сын кубанских берегов.

Мы нашли его средь вороха

Им порубанных врагов.

Эй, по коням, други-соколы!

Ты, красавица, прощай!

Вейся, ветер, возле-около,

Куст ракитовый качай!

– Рысью марш! – команда подана.

Слышен шашек перезвон.

За любимый край, за Родину

В бой уходит эскадрон.

«Мне исполнилось тринадцать» («Мне исполнилось тринадцать, скоро мне…»)

Публиковалась в детском журнале «Затейник» (1947. № 5) под названием «Песня казачонка».

«Провожальная» («Завтра молодому ехать на войну…»)

В фонде Алексея Кручёных (РГАЛИ. Ф. 1334, оп. 1, ед. хр. 1218) хранится открытка с этой песней, подписанная Павлом Шубиным. Они часто пересекались в бильярдной и на литературных встречах. Шубин с большим уважением относился к старому футуристу, даже несмотря на не очень красивые, но вполне характерные для Алексея Елисеевича эпизоды. Об одном из таких рассказывает Галина Фёдоровна Аграновская:

«Вечером, возвращаясь из клуба, где он играл на бильярде, Павел прихватил с собой Кручёных. Алексей Елисеевич просил показать ему кое-какие книжки стихов редких изданий. Я не испытывала симпатии к этому неряшливому человеку, но, по закону гостеприимства, угостила ужином и была, как мне казалось, вежлива с ним достаточно. Сидел он долго, перебирал книжки, бормотал стихи, выпил ведро чая, съел все мои запасы еды. Словом, я не могла дождаться, когда он уйдёт. Проводив его, Павел мягко попенял мне, что я не была добра и любезна с Алёшей. “Господи, – возмутилась я, – целый вечер терпела этого блаженного. Кормила, поила, свитер твой отдала, шапку… Ты вот не догадался, что он мёрзнет в своей одежонке!” На что Павел сказал: “Ему больше, чем свитер, ласка нужна и доброе слово. Он не от мира сего, он человек божий!” Спустя несколько дней после того визита обнаружили мы пропажу – книжку стихов Ахматовой, подаренную Павлу ещё до войны в Ленинграде с автографом Анны Андреевны. Не без злорадства заметила я Павлу: “Ну что? Твой божий человек выпал из образа, не находишь?” – “Не выпал. Не ложки же серебряные он украл, а книжку. Это святое дело!” Я не унималась: “И это говоришь ты, который видеть не может, когда я книгу не закладываю закладкой, переворачиваю страницы, слюня палец… Никому из друзей не даёшь из дома книги выносить, хотя им-то доверять можно!..” – “Не кипятись, тебе не идёт злиться, тебе идёт быть доброй…” Некоторое время Кручёных, встречая нас в клубе, шарахался в сторону, пока Павел не пригласил его к нам за столик поужинать. Я смотрела на большой потрёпанный портфель А.Е., который он поставил на пол возле своих ног, и думала – не там ли наша книга? Павел же ни намёком не дал понять “божьему человеку” о его слабости. Но домой больше не приводил…»

К слову, книга Ахматовой, по воспоминаниям Льва Озерова, была подписана: «Поэту от поэта».

«Спортивная песенка» («На светлых стадионах…»)

Встречается также под названием «Боксёры» и «Боксёрская». Первоначальный вариант текста ещё до войны был написан поэтом Александром Александровичем Коваленковым (1911–1971). В 1941 г. к работе над песней подключился Павел Шубин. В итоге «Спортивная песенка» стала заглавной песней кинофильма «Боксёры» (1941). Автор музыки – Сигизмунд Абрамович Кац (1908–1984).

«Волховская застольная» («Редко, друзья, нам встречаться приходится…»)

Текст сочинён на музыку, ранее написанную композитором Исааком Исааковичем Любаном (1906–1975). Шубин создал свой вариант уже существовавшей к тому времени песни «Наш тост» на слова Матвея Косенко и Арсения Тарковского.

Если на празднике

С нами встречается

Несколько старых друзей,

Всё, что нам дорого,

Припоминается,

Песня звучит веселей.

Ну-ка, товарищи,

Грянем застольную!

Выше стаканы с вином!

Выпьем за Родину

Нашу привольную,

Выпьем и снова нальём.

Выпьем за русскую

Удаль кипучую,

За богатырский народ,

Выпьем за армию

Нашу могучую,

Выпьем за доблестный флот.

Встанем, товарищи!

Выпьем за гвардию!

Равной ей в мужестве нет!

Тост наш за Сталина!

Тост наш за партию!

Тост наш за знамя побед!

«Марш Карельского фронта» («От глубоких снегов Заполярья…»)

Стихи положены на музыку Никитой Владимировичем Богословским (1913–2004). Песню исполняет ансамбль песни и пляски Карельского фронта под управлением А.Ф. Вынежева. 1944 г.

Изначально на эту мелодию исполнялся текст, сочинённый в 1941 г. Борисом Савельевичем Ласкиным (1914–1983):

На удары врагу огневые,

На победные штурмы высот,

На атаки лихие и дела боевые

Нам оружье доверил народ.

Полками, батальонами с гвардейскими знамёнами

В бой выходим, братцы, Сталин нас ведёт.

Эй! Боевая, грозная сила краснозвёздная,

Сталинская гвардия – вперёд-вперёд!

Не дадим мы врагу засидеться

На советском родном берегу.

Не отступят гвардейцы, не уступят гвардейцы

Ни свободы, ни чести врагу.

«Карельская лирическая» («Здесь под тучами шумят леса дремучие…»)

И это стихотворение положено на музыку Никитой Владимировичем Богословским. Исполняет ансамбль песни и пляски Карельского фронта под управлением А.Ф. Вынежева. 1944 г.

Припев встречается и в иной форме:

Эх, припал к максиму пулемётчик молодой,

Рыщут-свищут пули над кипучею водой.

Не умрём, огонь и воду мы пройдём

И вернёмся в родимый дом.

«Северный вальс» («Море в зелёном свете…»)

Стихотворение так же положено на музыку Никитой Владимировичем Богословским. Исполняет ансамбль песни и пляски Карельского фронта под управлением А.Ф. Вынежева. 1944 г. Солист – И.Д. Иванов.

Встречается также под названием «Самодеятельность трудящихся».

«Рыбацкая» («Уж как пал туман на море Белое…»)

Песня положена на музыку Владимиром Константиновичем Сорокиным (1914–1997), но в его нотной книжке (Л.; М.: Музыкальное государственное издательство (Музгиз), 1948) даётся только с первыми двумя куплетами.

«Ленинград мой» («Где б я ни был заброшен войною…»)

Автор музыки – Анатолий Яковлевич Лепин (1907–1984). Встречается как в редакции 1943, так и в редакции 1945 гг.

Строчка «Не сломили нас смерть и блокада…» встречается как «Но не стра́шны и смерть и блокада…».

«Песня гнева» («Свирский закат горит на снежном насте…»)

Музыка – Никиты Владимировича Богословского.

«Простимся, ребята!» («Простимся, ребята, с отцом-командиром…»)

Музыка – Зиновия Осиповича Дунаевского (1908–1981).

В рукописи стоит пометка: «1944, 2-й Украинский фронт».

«На сопках Маньчжурии» («Меркнет костёр, сопки покрыл туман…»)

Шубин написал свой вариант текста к знаменитому вальсу капельмейстера 214-го резервного Мокшанского пехотного полка Ильи Шатрова «На сопках Маньчжурии» (первоначально – «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии»):

Меркнет костёр,

Сопки покрыл туман.

Нежные звуки старого вальса

Нежно ведёт баян…

В феврале 1905 г. 214-й полк вёл тяжёлые бои в Маньчжурии между Мукденом и Ляояном, попал в японское окружение. Командир, полковник Петр Побыванец дал приказ на прорыв, добавив: «Знамя и оркестр – вперёд!» Капельмейстер Шатров отдал приказ играть боевой марш и повёл оркестр вперёд за знаменем полка. Окружение удалось прорвать, в бою погиб командир полка, из 4000 личного состава полка осталось 700 человек, из оркестра – семеро музыкантов. Илья Шатров был награждён орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами. Вскоре он написал вальс, посвящённый погибшим боевым товарищам, впервые духовой оркестр исполнил его в Самаре в 1908 г. Есть несколько версий текста, написанного на музыку Шатрова, первый из них создал поэт Скиталец (Степан Петров). Написав свой вариант, Шубин вновь соотнёс Русско-японскую войну 1904–1905 гг. с Советско-японской 1945 г., обозначил преемственность Советской России по отношению к царской, закольцевал трагедию Цусимы и Мукдена с военным и политическим триумфом Советского Союза в Маньчжурии.

«Это наш, дальневосточный» («Из тайги, тайги иманской…»)

«Из тайги, тайги иманской, / Из стрелкового полка…» – напоминает начало «Марша сибирских стрелков», написанного в 1915 г. Владимиром Гиляровским:

Из тайги, тайги дремучей,

От Амура, от реки,

Молчаливо, грозной тучей

Шли на бой сибиряки…

Вероятно, позже эти стихи Гиляровского повлияли на интонацию «Марша дальневосточных партизан» («По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд…»), текст которого написал в 1920 г. во Владивостоке Пётр Парфёнов; впоследствии его отредактировал Сергей Алымов.

«На Иман, в стрелковый полк». Иман – река и город в Приморье, ныне называются соответственно Большая Уссурка и Дальнереченск.

Приложение

На обороте фотографии рукой Павла Шубина (на фото он на переднем плане, повернулся боком) выведено:«Годовщина Белинского. Его могила на Волковском кладбище в Ленинграде. Медведев делал доклад. Затем читали стихи: 1) Волков, 2) Шубин, 3) Чивилихин, 4) Романов.

На фотографии также – Крайский А.П., Панфилов Е.А., Казлов, Иволгин И.А., Штовеман, Крутецкий Лёша. Весна 1936 г.»

Л. Умяров, Н. Блинков, П. Шубин. 15 августа 1937 г. Богучар

Павел Шубин – поэт, военкор, переводчик, красавец, атлет

Павел Шубин у могилы Всеволода Багрицкого. Деревня Новая Кересть. 1942

Примечания

1

Главное политическое управление Рабоче-крестьянской Красной армии.

Content

Павел Николаевич Шубин
Собрание сочинений. В 2 т.
Том I. Поэтические сборники. Предисловие Захара Прилепина

Полмига Павла Шубина

«Ветер в лицо» (1937)

Тема

I. Вступление

Вступление

Когда ветер с Ладоги

Желание

Земля

Мать

Где-то за Окой

Орёл

Птичья ночь

Девушка

Родина

II. Светлые ночи

Лето

Работник

Дон

Степь пашут

Кони

Степная сказка

Август

Девичья

Две песни

«Ну – любили…»

Ноябрь

На краю Земли

III. Уверенность

Высота

Город

Зависть

Слово об Иоване Зрини

Уверенность

Из сборника «Молодой Ленинград» (1937)

«Что ж это? Песнею сумной…»

«Здесь льдины, как едкая щёлочь…»

«Парус» (1940)

Надпись на книге

Ленинградские стихи

«Ещё октябрь…»

«Здесь на диво смеркается рано…»

«Так вот она, Охта…»

«Мы там эту ночь повстречали…»

«Распев петушиный…»

«Стоял сентябрь в аллеях Петергофа…»

«Всё те же львы из темноты…»

«И снова зима…»

«Заоконных полночных теней…»

«Всё, чем жили…»

Ты говоришь, Ленинград

I

II

Студенты

Студенты

Герценовцы

Расставание

Из книги «Белый город»

Над Донцом

Эстафета

Свежий ветер

Февраль

Капель

Дружба

Портрет

Ночь

На лимане

Тишина

Лес заповедный

«Высоки́ пушистые берёзы…»

Апрелевка

Память

Фотография

«Как будто бы лес был и наш, и ничей…»

«Снова тополь лепечет вполголоса…»

Чайка

«Тихие ветры гуляют над степью…»

Песни

Наигрыш

Скучная

Бронепоезд «Чекист»

Песня строителей дорог

Романс

Поэмы

Котовцы

I

II

III

IV

«И сколько дней…»

Товарищ

Вступление

Основа

Примечание 1

Примечание 2

«Во имя жизни» (1943)

Наследники

Смелее, товарищ!

Целься, товарищ, верней!

Вперёд, в атаку!

Ополченцы

Гордый город

Ленинград в январе 1942 года

Мы идём, Ленинград!

Во имя жизни

Май 1942 года

Трое

Огневой взвод

Конники идут на запад

На батарее

Стальной коридор

Партизанская

Наша ПРАВДА

«Люди боя» (1944)

Снайпер

Старший лейтенант Мальцев

Солдатская слава

Разведчик Лыков говорит

Сержант Голыш

Майор Шумаев

Сапёр Казаков

Гвардейцы

Подполковник Коваль

У истоков легенды

«Герои нашего фронта» (1945)

Предисловие

Возмездие

Старшина Гершинович

Два друга

Слово о Василии Колеснике

Ефрейтор Чернобривченко

Александр Морозов

Песнь о мужестве

Путь солдата

Клятва победителей

«Моя звезда» (1947)

I. Снежные костры

Живая песня

У самого моря

Карелия

На Рыбачьем

Дорога

Ненависть

Разгром

Берёза

Сага

Удар на Петсамо

В Киркенесе

У Варангер-фиорда

Гвардия

Пакет

Тоска

Солдаты Заполярья

Родина

II. Утренний свет

Утренний свет

«Розовые свечи на каштанах…»

«Санная дорога до Чернавска…»

Сверстница

Танец девушки-невесты

«Навстречу стремнине, бредущие вброд…»

Август

Осень

I

II

III

III. В окрестностях сердца

Маленькие руки

В эту полночь

«Я за то тебе благодарен…»

«Как хорошо, прижавшись тесно…»

«Я думал, что, в атаках выжив…»

IV. Лицом к лицу

Присказка

В белую ночь

Моя песенка

Иней

Мария

Верность

Разведчик

В секрете

Ленинград

Побоище

Родная земля

На нашем участке

Шофёр

Товарищ

Полмига

У-2

На волховских рубежах

В новгородском лесу

За Новгородом

Благодарность вождя

Современники

«Солдаты» (1948)

Надпись на книге

Солдат

Песня комсомольцев Волхова

Дмитрий Пышный

Большой калибр

Стрельбу ведёт полковник Реутов

Битва на Свири

1. Рубеж

2. Огонь

3. Комсомольцы идут впереди

4. Двести километров боя

5. По лесам

6. Граница

7. Свирь

«Старые книги переберём…»

«Дороги, годы, города» (1949)

Москва в октябре 1941 года

Москва в ноябре 1941 года

Москва

Первое утро мая

Яблоня в Москве

Слава поколений

Мичурин

Письмо

Рамонь

Азовская весна

Другу

Рыбак

Солдат

Север

Вечер

В секрете

Песни

Куст ракитовый

Московская застольная

Спортивная песенка

Трубочка ленинградская

Волховская застольная

На Волхов-реке

Кубанская станица

Пионерская

Не пыли, дороженька

Мне исполнилось тринадцать

Песенка товарища

Провожальная

Пулемётчик

Парус

Летняя

Марш Карельского фронта

Карельская лирическая

Северный вальс

Рыбацкая

Вперёд, в атаку!

Ленинград мой

Песня гнева

Простимся, ребята!

На сопках Маньчжурии

Солдаты Приморья

На востоке

Песня Первого Дальневосточного фронта

Это наш, Дальневосточный

Песенка

Комментарии

Шаланды без команды

Приложение

Примечания