Павел Николаевич Шубин

Собрание сочинений в 2 т.

Том II

Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

Поэт-берсерк: об уникальности военных cтихов Павла Шубина

Алексей Колобродов

Позволю себе реплику об одном чрезвычайно важном моменте, который делает фронтовые стихи Павла Шубина явлением совершенно уникальным на щедром фоне русской военной поэзии.

1

Начнём с цитаты. «Папа! – сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. – Это хорошая песня, но ведь это же не солдатская?»

Думаю, юный барабанщик из повести Аркадия Гайдара отказался бы признать полноценно «солдатской» практически всю нашу лирику военных и первых послевоенных лет. Примирило бы Серёжу Щербачёва с ней, наверное, очевидное обстоятельство: большинство этих песен и стихов, конечно, о солдатах, людях на войне. А разочаровало бы… В стихах практически отсутствуют сцены боёв и сражений: тяжелейшая повседневная рутина войны, цена побед, ненависть и проклятия врагу.

Феномен первым отметил Вадим Кожинов, рассуждая о военной поэзии: «…Преобладающая часть этих стихотворений написана не столько о войне, сколько войною. С “тематической” точки зрения – это стихотворения о родном доме, о братстве людей, о любви, о родной природе во всём её многообразии и т. п. <…> Преобладающее большинство обретавших признание стихотворений (включая “песенные”) тех лет никак нельзя отнести к “батальной” поэзии; нередко в них даже вообще нет образных деталей, непосредственно связанных с боевыми действиями…»

При этом принципиальным моментом остаётся практически полное отсутствие ненависти и агрессии. Советская военная поэзия – в диапазоне от гимна до лирики – как правило вполне девственна в пробуждении чувств, так сказать, недобрых: от социально-классовой ненависти до ксенофобии, и даже в отношении противника в непосредственном боевом столкновении.

В поэтических произведениях периода Великой Отечественной вообще очень редко встречаются «немцы» и «фашисты». Чаще речь идёт о «неких» врагах, причём даже в предельно откровенном для того времени стихотворении, ставшем песней, «Враги сожгли родную хату» Михаила Исаковского (1945).

Понятно, что есть враги, их надо уничтожать, но жизнь важнее смерти, и огромность и хрупкость её воплощает образ Родины с далёкими любимыми, единственным теплом родного дома, соловьями, осенним лесом, травой заросшим бугорком в широком поле, фронтовым братством с махорочкой, чарочкой и задушевным разговором…

И даже когда русские ребята поют: «В Германии, в Германии, в проклятой стороне», понятно, что эмоциональное отношение к территории, откуда пришёл жестокий агрессор, не распространяется на людей, её населяющих…

Именно здесь, вопреки расхожим либерально-идеологическим клише, несложно разглядеть цветущую сложность тогдашней духовной жизни, многообразие проявлений «скрытой теплоты патриотизма» (по Льву Толстому).

Всё познаётся в сравнении: в Третьем рейхе ничего подобного не существовало – ни в пропаганде, ни в искусстве, повсеместно той пропагандой заряженном. Военные марши («собачьи», по выражению писателя Виктора Курочкина) – наличествовали. Бытовые, преимущественно фольклорные, сюжеты и песенки – да, тиражировались. Но поэзия, рождённая всей полнотой сознания воюющего народа, красноречиво отсутствовала как культурный факт.

Добавим ещё один штрих – пограничный, но немаловажный.

Любой народ, и не только в критические моменты своего существования, может быть одолеваем демонами расизма и ксенофобии. Русский, понятно, не исключение – архаичного сознания в одночасье не отменить, – однако нравственная щепетильность в подобных случаях категорически запрещает русскому человеку «прямоговорение», высказывание от собственного имени. Чтобы озвучить соответствующий комплекс, ему надо либо надеть личину, выдав себя за кого-то другого, либо умереть. Уйти в иное измерение, где земные конвенции перестают работать.

Как пример характерен текст легендарной «Гибели “Варяга”» («Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”…»), третьего, очень редко исполнявшегося куплета:

Из пристани верной мы в битву идём,

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину в море открытом умрём,

Где ждут желтолицые черти!

Надо сказать, сюжет с «Варягом» вообще любопытен.

Оригинальный текст принадлежит австрийскому поэту Рудольфу Грейнцу, на которого подвиг экипажа крейсера «Варяг» произвёл сильное впечатление. Стихотворение называлось «Der “Warjag”» и было опубликовано по горячим следам события – в апреле 1904 года. Сразу появилось два перевода на русский: Н. Мельникова и Е. Студенской. Знаменитая песня написана на текст последней; отметим, что перевод Евгении Студенской получился вольным, а вот Мельников почти дословно следовал оригиналу Грейнца, где третий катрен звучит так:

Из надёжной гавани – в море

За Отечество умереть.

Там подстерегают жёлтые черти нас

И извергают смерть и разрушения!

Как видим, австрийцу нет особого дела до русских эмоционально-психологических тонкостей и неполиткорректные по сегодняшним меркам вещи он проговаривает, что называется, «на голубом глазу» и без всякой извиняющей метафизики.

А вот пример надевания маски: дворовый хит «Фантом» 1970-х. Он интересен попыткой русских тинейджеров влезть в шкуру американского пилота, воюющего во Вьетнаме. Рассмотрим вариант песни, исполнявшийся Егором Летовым и вошедший в альбом «Let it be» проекта «Коммунизм» (альбом фиксирует своеобразную субкультуру русского прихиппованного американизма, как его понимали в тогдашнем СССР):

…Мы воюем во Вьетнаме

С узкоглазыми скотами…

И ответил мне раскосый,

Что командовал допросом…

Врёшь ты всё, раскосая свинья…

То есть под чужой личиной русский человек охотно проговаривает инвективы, на которые бы никогда не решился от собственного имени.

Отметим также, что песня посвящена не только судьбе сбитого американского пилота, но профессионализму и удали «советского аса Ивана», негласно воюющего на стороне вьетконговцев. Есть здесь даже мотивы некоей общности «белого человека»: на фоне «раскосых» Иван – тот самый враг, который вызывает у американца исключительное уважение.

Ещё раз зафиксируем: или смерть, заставляющая высказываться с последней прямотой, или радикальная смена личины, по сути, равносильная смерти.

2

На этом фоне фронтовые стихи Павла Шубина отличаются как от лирики, «написанной войною», так и от поэтической публицистики, манифестирующей государственную необходимость смертельной борьбы с врагом (характерный пример – стихотворение Константина Симонова «Убей его!» («Если тебе дорог твой дом…»), 1942).

Кстати, у Шубина есть свой вариант «Убей его!» – стихотворение «Целься, товарищ, верней!», опубликованное так же, как и симоновский манифест, в июле 1942 года, – близость текстов очевидна, как и общий посыл к созданию: тяжелейшая ситуация на фронтах лета сорок второго года, начало Сталинградской битвы.

Если уйдём мы с поста своего,

Если не устоим.

Немцы

Полям не дадут расти,

Срубят отцовский сад,

Будет по детским телам вести

Каждый наш шаг назад.

Враг перед нами.

За нами – мать

Наше хранит жильё…

Больше нам некуда отступать,

Не растоптав её.

Враг перед нами…

Я буду жить!

Смерть обманув сто раз,

Чтоб пред собой его положить,

Чтобы под каской его прошить

Пулей литой меж глаз!

…Вот и ударили прожектора.

Целься, товарищ, верней. Пора!

Был и ещё один вариант концовки «Целься, товарищ, верней!»:

Враг перед нами…

И я умру

Здесь, под родным кустом,

Синим штыком пропоров дыру

В сердце его пустом.

Пусть

На полпяди земли родной

Ляжет, как рожь в зажим,

Нами положенною ценой

Мяса его аршин!

…Вот и ударили прожектора,

Целься, товарищ, верней.

Пора!

Не сравнивая качества двух соприродных стихотворений, отметим куда менее дидактичную и, при всей предметности и физиологизме, более романтически-возвышенную манеру Шубина.

Впрочем, публицистические и, современно выражаясь, мотивационные тексты в его военном корпусе – всё-таки, повторимся, редкость. Основные жанры Павла Шубина – журналистские, военкорские, это репортаж и очерк (где все ситуации совершенно реальны, и имена-звания героев абсолютно подлинны, Шубин использует художественность как средство и дальше в статусе не повышает), но практически всегда с привлечением надличностных ландшафтов и стихий, сделанные на крайних, хотя и контролируемых, эмоциях.

У Шубина градус ненависти к врагу явно превышает регламентированный государством и подходит почти к ветхозаветным уровням – и привычная советская лексика странным образом метафизические обертоны подчёркивает:

Отметим, товарищ, атаками день годовщины,

Телами бандитов устелем леса и лощины!

Пусть немки не молятся: к ним не вернутся мужчины, —

Их горе сгорбатит, и слёзы им выжгут морщины!

<…>

Так пусть же везде будет враг наш настигнут и найден,

Пусть гнев наш карающий будет, как штык, беспощаден,

Бесславна кончина отмеченных свастикой гадин,

И хрип их предсмертный для нашего сердца отраден!

<…>

(«Смелее, товарищ!», 23.02.1942)

…Размахнись, рука, бойчее,

С яростью моею в лад,

Размозжи немецкий череп,

Тульский кованый приклад!

Вскинул немец парабеллум,

Только я махнул быстрей,

Только снег под светом белым

Враз от крови запестрел.

(«Первый бой», январь 1943)

Шубин вообще-то литератор достаточно целомудренный, сформировавшийся в советские поздние 1930-е с их культом традиций и семейных ценностей, в военной обстановке отказывается от всяческих табу:

<…>

…Трёхлетний карапуз

К избе зажжённой

Бежал,

Услышав материнский крик, —

И вот он – тёплый,

Голубино-белый,

Прикрыв глаза

Ручонкой неживой,

Лежит,

Прижавшись к ели обгорелой,

Раскроенной об угол головой…

<…>

(«Конники идут на Запад», май 1942)

По сути, весь военный корпус Павла Шубина – боевая сага – с воспеванием походов и подвигов; герои умиротворяются монументальной археологией войны, когда вражеские трупы врастают в ландшафт и остаются там навечно.

Бьём врагов неделю и другую,

Рубим, как болотную кугу их.

– Глянь, боец, и позабудь усталость:

Много ли их на́ поле осталось? —

Поглядел он и ответил: «Много!

Выстлана их трупами дорога.

Может – двести тысяч, может – триста,

От убитых немцев степь бугриста…»

– А живых-то велика ли стая?

– А живых я пулями считаю!

(«Побоище», 1943)

Уместно задаться вопросом: откуда у советского поэта Павла Шубина вообще возникают мотивы, столь близкие боевым гимнам викингов раннего Средневековья? Ключевая версия почти на поверхности: весьма начитанный Шубин, безусловно, знал одическую поэзию XVIII века, самой крупной величиной которой был Гавриил Державин. Для Гаврилы Романовича характерна своеобразная метафизика хаоса, цветущей сложности, когда христианское сознание мирно соседствует с античной и племенной мифологией, когда легендарный Рюрик встречает в Валгалле православного полководца Суворова.

<…>

Так он! – Се Рюрик торжествует

В Валкале звук своих побед

И перстом долу показует

На росса, что по нём идет.

«Се мой, – гласит он, – воевода!

Воспитанный в огнях, во льдах,

Вождь бурь полночного народа,

Девятый вал в морских волнах,

Звезда, прешедша мира тропы,

Который след огня черты,

Меч Павлов, щит царей Европы,

Князь славы!» – Се, Суворов, ты!

<…>

(«На победы в Италии», май 1799)

Сам поэт на всех военных дорогах скальда сделал свирепость берсерка неизбывной. Попытки, и достаточно единичные, работать с военной темой в аналогичном ключе, были предприняты значительно позже, спустя десятилетия после великой войны.

Характерный пример – военные песни Владимира Высоцкого («Мы вращаем землю»):

Здесь никто б не нашёл, даже если б хотел,

Руки кверху поднявших.

Всем живым ощутимая польза от тел:

Как прикрытье используем павших.

Отметим, что даже Высоцкий не решается на манипуляции с «телами врагов», что для Шубина было бы само собой разумеющимся. В «Чёрных бушлатах»:

…Прошли по тылам мы,

Держась, чтоб не резать их, сонных…

А вот шубинские берсерки точно бы не удержались.

Таким образом, мы можем постулировать совершенно особое место Павла Шубина в нашей военной поэзии. Физиология боевой работы, фольклорная соревновательность в уничтожении врага, кровавое сальдо победы при отсутствии дидактики и наличии обычного человеческого набора чувств и эмоций делают поэтическое наследие Шубина самоценным и актуальным для создания новой русской батальной литературы:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу.

Немногие сейчас готовы с ходу вспомнить ситуацию на фронтах в момент прорыва блокады Ленинграда и почему стала знаменитой именно песня «Волховская застольная». Но вот это сломанное (и физически, и метафорически) вражье горло – навсегда врезано Шубиным в национальный код.

«…И горько мне, что не могу я сразу быть везде». Дальневосточные дороги и строки Павла Шубина: мир и война

Василий Авченко

В стихах Павла Шубина живёт вся огромная Страна Советов – с севера на юг, с запада на восток. Он словно хотел поэтизировать отечественную географию целиком, зафиксировать каждый уголок – от Москвы до самых до окраин (примерно тем же занялся позже Высоцкий, в песнях которого – весь СССР от Вильнюса и Одессы до Грозного и Анадыря). Не миновал поэт и Дальнего Востока – и тут мы находим немало загадок.

В стихах Шубина – целая россыпь дальневосточных топонимов и других примет. Если со стихами 1945 года и более поздними всё понятно (поэт участвовал в разгроме Японии, на чём мы подробнее остановимся ниже), то с довоенными – сложнее. Дать однозначный ответ на вопрос, бывал ли Шубин до войны на Дальнем Востоке и, если да, что его туда занесло, – затруднительно в силу, во-первых, пробелов в биографии поэта, во-вторых – некоторой умозрительности многих стихов. Шубин переплавляет карту Советского Союза в строки без репортажной конкретики. Порой создаётся ощущение, что Дальний Восток нужен ему как баланс для топонимов центрально- и западнороссийских. Например:

…Но слышит радист: под Рязанью, в поёмных лугах

Курлычет ручей, шелестит, нагибаясь, трава,

Над тихим селом поднимается крик петуха;

И спелые груши роняет в Бердичеве сад,

Тигр входит в камыш над Амуром – могуч и усат…

Или:

…Лежат от Амура до горла Дуная

Большие, зали́тые солнцем края…

И всюду пройдёт молодая и злая,

Такая широкая юность моя.

Ещё:

…Не скоро, наверно, устану

Вот так вспоминать у реки

Белёсый простор Казахстана

И мглу Уссурийской тайги…

И ещё:

…И меня во все концы бросало

На пути открытом и глухом,

От Владивостока до Урала —

Слесарем, шахтёром, пастухом…

В довоенных «Пограничниках» Шубин проходит по рубежам своей большой страны – от Туркмении до озера Ханка в Приморье. В стихах «Город» 1936 года, судя по всему, он описывает юный четырёхлетний Комсомольск-на-Амуре. В поэме «Товарищ» упоминает Тана – народовольца, этнографа, лингвиста, писателя, исследователя Колымы и Чукотки Владимира Тан-Богораза (1865–1936), а также саму Колыму и Магадан, заложенный в 1929 году и десятилетие спустя получивший статус города. В стихах «Бронепоезд “Чекист”» появляется приморская река Сучан, ныне – Партизанская. Во время интервенции именно долина Сучана стала очагом партизанского движения. На Сучан в 1919 году уходил из Владивостока 17-летний Александр Фадеев, он же Саша Булыга – будущий автор «Разгрома» и «Молодой гвардии».

В шубинских «Котовцах» и «Наигрыше» появляется озеро Хасан на юге Приморья, где летом 1938 года РККА билась против японских войск. Вторжение японцев со стороны Маньчжоуго (марионеточного государства, созданного Японией на северо-востоке Китая) отражал уже легендарный к тому времени маршал Блюхер – командующий Краснознамённым Дальневосточным фронтом. Хотя попытка японцев овладеть «спорными» сопками была отбита, Блюхера сняли с должности за слабую подготовку войск, большие потери, «сознательное пораженчество» и «самоустранение»; в ноябре того же 1938 года он умер в тюрьме.

За Хасаном последовал конфликт на Халхин-Голе 1939 года. Стоявший в Монголии 57-й особый корпус РККА под командованием будущего маршала Георгия Жукова разбил японские войска, вторгшиеся в МНР. На Дальнем Востоке ожидалась большая война с Японией, провокации на границе происходили безостановочно. В том числе и по этой причине Дальний Восток не сходил с первых полос газет. Сюда ехали литераторы – Гайдар, Фадеев, Петров, Фраерман, Диковский, Долматовский, Симонов, кинематографисты – Довженко, Герасимов, братья Васильевы… В 1938 году Матвей Блантер написал на слова Михаила Исаковского песню «Катюша», предположительно посвящённую Екатерине Алексеевой (Филипповой) – жене офицера, участвовавшего в хасанских боях. Во время боевых действий на Халхин-Голе на экраны вышел фильм «Трактористы», в котором прозвучала песня «Три танкиста» (слова Бориса Ласкина, музыка братьев Покрасс) о том, как «у высоких берегов Амура» самураи решили «перейти границу у реки». Именно в этом погранично-хасанско-амурско-монгольском контексте можно рассматривать упомянутые выше стихи Шубина.

Понятно, что поэт не мог бывать в каждой точке, где оказывался его лирический герой. В стихах 1935 года «Зависть» Шубин, упомянув дым камчадальского костра, калмыцкие табуны и Магнитогорск, честно говорит:

…И горько мне, что не могу

Я сразу быть везде!

Поэту не обязательно было ехать на Дальний Восток, чтобы о нём написать. Появление дальневосточных реалий в его стихах можно объяснить тем, что край больших строек и восточный рубеж обороны был в 1930-х одним из ключевых пунктов общесоветской повестки. Однако есть несколько стихотворений, которые заставляют предположить – причём с высокой степенью вероятности, – что Шубин всё-таки бывал как минимум во Владивостоке задолго до войны.

Это, во-первых, «Двадцатая верста», снабжённая подзаголовком «Из владивостокских стихов». Расстояния во Владивостоке было принято отсчитывать от центра, 20-я верста – это район нынешней Океанской в пригороде, на берегу Амурского залива. В стихотворении упомянуты Чуркин мыс (район города, расположенный на полуострове Черкавского, в современном словоупотреблении – просто Чуркин), Русский остров, рыбаки-корейцы, сампаны (в просторечии их называли «шампуньки») – китайские лодки. Последние детали говорят о том, что поэт изображает Владивосток «вавилонского» периода – до 1937 года, когда корейцев выслали в Среднюю Азию, китайцев вернули на историческую родину, а японцы выехали сами. Вызывают недоумение «фиорды» – никаких фиордов и близко нет, «губа» – во Владивостоке нет заливов, именуемых губой, а также то обстоятельство, что до Русского острова – «верных полста» вёрст (ширина пролива Босфор Восточный, отделяющего город от Русского, – всего около километра). Всё это позволяет считать «Двадцатую версту» произведением героико-романтически-морской тематики, инкрустированным местным колоритом, то есть топонимами, известными поэту не обязательно по собственному опыту.

Однако в датированном 1932 годом «Эскизе», опять же с подзаголовком «Из стихов о Владивостоке», Шубин вновь пишет о владивостокской 20-й версте. Эта его «зацикленность» на конкретной детали (при том что ни с чем особенным 20-я верста не связана, она не относится к раскрученным «владивостоковостям» вроде Светланской улицы, Семёновского ковша или Токаревской кошки) заставляет думать, что во Владивостоке Шубин всё-таки был. Упомянуты в «Эскизе» и другие точки города – мыс Басаргина и Гнилой угол.

В другом довоенном стихотворении – «Дружба», – вероятно, описан Владивосток «пацифистского» периода 1922–1932 годов. Японские интервенты покинули город в 1922 году на условиях демилитаризации Владивостокской крепости – ещё не окрепшей советской власти пришлось на это согласиться и снять орудия с батарей и фортов. Однако после того как Япония в 1931 году оккупировала Маньчжурию, выйдя на рубежи Советского Союза, крепость и военно-морской флот стали спешно восстанавливать.

В стихотворении 1936 года «Земля» вновь упомянуты сампаны, владивостокская бухта Золотой Рог и крутые улицы вокруг неё, рыбы и трепанги, «тёмноскулые рыбаки-корейцы» из другой здешней бухты – Соболь. Главный тихоокеанский порт России ещё не раз появится у Шубина. Есть даже стихотворение «Владивосток», датированное «8 октября 1945 г. – 1946 г.». А ещё – «Первое утро мая» и «Рыбак», в котором одновременно фигурируют чавыча, королева тихоокеанских лососей, и укрепления Порт-Артура…

Всё вышесказанное позволяет полагать, что Шубин мог посетить довоенный Владивосток – например (судя по датировке «Эскиза» и ряду других моментов), в 1932 году, 18-летним юношей, когда поэт будто бы бродяжничал. Что-то запомнилось и отразилось точно, что-то перепуталось в памяти и потом причудливо преломилось как в довоенных, так и в послевоенных стихах, в которых Шубин будет раз за разом возвращаться к впечатлившим его образам.

«…В Артурской кровавой купели была наша месть крещена»

На сопках Маньчжурии – сорок лет спустя

Дальше была война, которая для военкора Шубина не закончилась 9 мая. Попав на 1-й Дальневосточный фронт, он демобилизовался только в конце 1945 года.

Советский Союз вступил в войну с Японией по соглашению с союзниками 9 августа 1945 года. В разгроме Квантунской группировки, стоявшей в Маньчжурии, участвовали три фронта – 1-й и 2-й Дальневосточные и Забайкальский, вошедшие в Китай с разных сторон. Только на суше театр военных действий этой трёхнедельной кампании с долгой предысторией и далеко идущими последствиями занял полтора миллиона квадратных километров – больше, чем площадь Германии, Италии и Японии вместе взятых. Протяжённость границы, вдоль которой развёртывались советские войска, составляла 5000 километров. Не имели прецедентов скрытая переброска войск из Европы, марш Забайкальского фронта через пустыню Гоби и хребет Большой Хинган, прорыв 1-го Дальневосточного через мощнейшие укрепрайоны.

Павел Шубин – один из немногих литераторов, описавших эту войну. В том же ряду – военкор Георгий Марков, который работал в газете «На боевом посту» Забайкальского фронта и написал повесть «Орлы над Хинганом» (впоследствии стал дважды Героем Соцтруда, возглавил Союз писателей СССР). Принял участие в разгроме японцев в Маньчжурии поэт Юрий Левитанский. Также среди ветеранов восточной кампании 1945 года – смершевцы Владимир Богомолов (он коснулся этой темы в романе «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…») и Михаил Анчаров, автор повести «Этот синий апрель…». Сценарист, первый советский бард Анчаров служил в военной контрразведке переводчиком-китаистом там же, где Шубин, – на 1-м Дальневосточном, наступавшем со стороны Приморья.

Похоже, Шубин попал именно на этот фронт не случайно. Ранее он служил на Волховском фронте, которым командовал генерал Кирилл Мерецков, а членом Военного совета состоял генерал Терентий Штыков. Именно Мерецков и Штыков подписали приказ о награждении Шубина орденом Отечественной войны (тем же приказом ордена Красной Звезды удостоен коллега Шубина – спецкор «Фронтовой правды» майор Александр Чаковский, будущий редактор «Иностранной литературы» и «Литературной газеты», Герой Соцтруда). Впоследствии Мерецков, уже маршал, возглавил 1-й Дальневосточный фронт, членом Военного совета был опять же Штыков (после войны он станет первым послом СССР в КНДР, де-факто – архитектором северокорейской государственности). Их фамилии значатся и под приказом о награждении Шубина – уже за маньчжурскую кампанию – орденом Красной Звезды. Мерецков и Штыков ценили фронтового поэта и потому взяли его с собой в Маньчжурию? Или же, скорее, тут постарался генерал Константин Калашников, возглавлявший политуправления Волховского, Карельского, а впоследствии 1-го Дальневосточного фронтов, много внимания уделявший печати, привлекавший к работе ярких журналистов и литераторов?

Из характеристики, подписанной заместителем редактора газеты «Сталинский воин» майором Александром Литвиновым 20 ноября 1945 года: «Весной 1945 г. т. ШУБИН был переведён в газету I-го Дальневосточного фронта Сталинский воин, где работал до момента демобилизации в должности фронтового поэта. С самого начала войны против Японии тов. ШУБИН находился в действующих частях и участвовал в боях с японцами под Хобеем, Муданьцзяном, Дуннином и Харбином… Поэт ШУБИН – исключительно добросовестный и талантливый работник, весьма оперативный и трудолюбивый; исполнительный и смелый солдат».

В «Песне 1-го Дальневосточного фронта» Шубин приводит ряд топонимов, очевидно соответствующих боевому пути соединения:

…Мы в огне, в дыму сердитом

Бились насмерть в темноте

На Верблюде знаменитом,

На Горбатой высоте.

Наша русская лавина

Шла средь сопок и долин

От Мулина до Харбина,

От Хобея на Гирин.

Сопки Верблюд и Горбатую японцы превратили в узлы обороны, их брали с боем. Уезд Мулин ныне входит в городской округ Муданьцзян. Гирин – город в одноимённой китайской провинции, сейчас его чаще называют Цзилинь.

В стихотворениях «Солдат» (1945) и «Надпись на книге» (1946) Шубин рисует гигантскую карту сражений Второй мировой войны – от норвежского Киркенеса до китайского Харбина, куда поэт входил с бойцами 1-го Дальневосточного.

Харбин был восточным центром русской белой эмиграции. Его и основали в 1898 году русские как столицу строившейся КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги, связавшей Забайкалье и Приморье напрямую. Здесь и до, и после революции выходили русские журналы, действовали православные храмы, русские гимназии. Харбин даже в 1945 году напоминал дореволюционный русский город. «По улицам катили пролётки с извозчиками в поддёвках и высоких цилиндрах, пробегали стайки девочек-гимназисток, степенно шагали бородатые студенты в мундирах и фуражках со значками политехнического института», – таким город запомнил генерал Афанасий Белобородов. Вторая жена Шубина Галина Аграновская вспоминала: из Харбина он привёз книги Гумилёва, Ходасевича, Белого. Торговый дом Ивана Чурина, штамп которого стоял на шубинском экземпляре сборника Гумилёва, существует до сих пор – теперь это универмаг «Чулинь». В 1945 году в Харбине за сотрудничество с Японской военной миссией и членство во Всероссийской фашистской партии арестовали бывшего колчаковского офицера поэта Арсения Несмелова; в декабре того же года он умер в приморском Гродеково в пересыльной тюрьме.

Судя по подписям под разными стихотворениями, Шубин в 1945 году также побывал в Порт-Артуре, Владивостоке, Ворошилове (Уссурийске), приморской Покровке.

Одна из загадок шубинской биографии заключается в том, почему и как он из офицера превратился в солдата. Согласно размещённым на сайте «Подвиг народа» приказам о награждениях, в 1943 году Шубин – интендант 2-го ранга (соответствует майору), в 1944-м – майор административной службы. В 1945 году в Маньчжурии он вдруг становится красноармейцем, то есть рядовым, что подтверждается приказом о награждении (другие военкоры, указанные в нём, носят офицерские звания), цитировавшейся характеристикой и снимком, где Шубин запечатлён у строения китайского вида в солдатских погонах.

Тогда же, в 1945 году, политуправление 1-го Дальневосточного фронта выпустило сборник Шубина «Герои нашего фронта». В него вошли стихи, написанные с 9 августа по 3 сентября 1945 года. Из предисловия: «…В дни нашего наступления стихотворения Шубина о героях печатались в газете “Сталинский воин” и с большим интересом читались в частях и подразделениях нашего фронта. Призывное слово поэта глубоко волновало наших бойцов, звало их на новые ратные подвиги».

По итогам войны с Японией 1904–1905 годов Россия потеряла южный Сахалин, Порт-Артур, Дальний. В 1918–1922 годах Япония держала на Дальнем Востоке войска, не скрывая планов отторжения этой земли от ввергнутой в смуту России. Затем были Хасан, Халхин-Гол и, наконец, – маньчжурский блицкриг маршала Василевского, свидетелем и участником которого стал Павел Шубин. Не случайно в стихах 1945 года он называет Сергея Лазо – бессарабского дворянина, вождя приморских партизан, которого в 1920 году схватили японцы и передали белым, а те сожгли Лазо и его соратников – большевиков Алексея Луцкого и Всеволода Сибирцева (кузена Александра Фадеева) – в паровозной топке. Поэт вновь вспоминает Хасан – бои за сопку Заозёрную:

…Расстрелов свинцовые зёрна

Не сгибли в горячей пыли,

На жёсткой земле Заозёрной

Победой они проросли…

В 1945 году Сталин не просто сокрушил японскую армию как союзницу гитлеровской, оказав помощь американским союзникам и вступившись за истекающий кровью Китай. Он осознанно брал реванш за Цусиму, «Варяг», Мукден и Порт-Артур, куда 40 лет спустя снова пришёл русский солдат – пусть всего на десятилетие (в 1955-м Порт-Артур передали уже красному и ещё дружественному Китаю). Вот и Шубин прямо соотносит 1905 и 1945 годы, рассматривая царскую Россию и СССР, беды и победы своей Родины в едином контексте, утверждая преемственность красноармейцев и краснофлотцев по отношению к солдатам и матросам Русской императорской армии. Словно обозревая всю дискретную полувековую войну между Японией и Россией, поэт констатирует:

…В артурской кровавой купели

Была наша месть крещена.

И вот уже восстают из мёртвых матросы Цусимы, а Лазо «горит, не сгорая» – и встречает победный день…

В те же дни Шубин написал текст к знаменитому вальсу капельмейстера 214-го резервного Мокшанского пехотного полка Ильи Шатрова «На сопках Маньчжурии»:

Меркнет костёр,

Сопки покрыл туман.

Нежные звуки старого вальса

Нежно ведёт баян…

В начале 1905 года 214-й полк попал в окружение между Мукденом и Ляояном. Командир – полковник Пётр Побыванец – дал приказ на прорыв: «Знамя и оркестр – вперёд!» Шатров приказал играть марш и повёл оркестр за знаменем… Из 4000 человек в живых после прорыва осталось 700, погиб командир, из оркестра уцелели семеро музыкантов. Вскоре Шатров, награждённый орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами, написал вальс «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии». Его впервые исполнил духовой оркестр в Самаре в 1908 году. Есть несколько текстов на музыку Шатрова, первый принадлежит поэту Скитальцу (Степану Петрову); сочинив свой вариант, Шубин вновь закольцевал трагедию Цусимы и Мукдена с военным и политическим триумфом Советского Союза в Маньчжурии. «В Харбине выступал наш фронтовой ансамбль песни и пляски… Зрители вставали, бурно аплодировали, у многих на глазах были слезы. Немало номеров вызывали на бис, особенно песни “Священная война”, “Гибель «Варяга»”, “Плещут холодные волны…”. Очень хорошо приняли песню, написанную нашим поэтом Павлом Шубиным на мотив старого вальса “На сопках Маньчжурии”», – вспоминал Константин Калашников.

Стихи Шубина 1945 года насыщены подлинными фамилиями и событиями. По существу, это поэтическая хроника дальневосточной войны. Так, «Песнь о мужестве» поэт посвятил памяти троих бойцов, повторивших подвиг Матросова. Георгий Попов воевал ещё на Гражданской – у Будённого, в первый же день войны против Японии закрыл амбразуру дота своим телом. В тот же день подвиг повторил сапёр Василий Колесник (ему Шубин посвятил ещё одно стихотворение – «Слово о Василии Колеснике»). Пулемётчик Александр Фирсов бросился на дот двумя днями позже – 11 августа в бою за Дуннин. Всем троим посмертно присвоены звания Героев Советского Союза.

Заглавный герой стихотворения «Старшина Гершинович» – уроженец Забайкалья разведчик Наум Гершенович (1918–2013). Он принял боевое крещение в 1941 году под Москвой, был трижды ранен, награждён шестью орденами. За действия в Маньчжурии представлялся к званию Героя, но в итоге получил седьмой орден – Красного Знамени. В том же стихотворении упомянут Герой Советского Союза Дмитрий Москалёв (1918–2001), рота которого одной из первых пересекла границу Маньчжоу-го. Герой «Пути солдата» – рядовой Кирилл Поливода. Он участвовал в Гражданской, потом разводил в Приморье пчёл. 13 августа 1945 года в рукопашной схватке 45-летний богатырь уничтожил 13 японцев, награждён орденом Отечественной войны 1-й степени. Заглавный герой стихотворения «Стрельбу ведёт полковник Реутов» – Владимир Реутов, командовавший при прорыве японских укрепрайонов гаубичной бригадой. Упомянут и Басан Городовиков (племянник Оки Городовикова, командовавшего 2-й Конной армией на Гражданской) – командир стрелковой дивизии, освобождавшей Ванцин и Гирин, впоследствии – глава советской Калмыкии. Вероятно, и другие фамилии в маньчжурских стихах Шубина – подлинные: наводчики-«громовержцы» Маташкин и Батов, боевой повар Чернобривченко, бывший кемеровский шахтёр Александр Морозов, подполковник Муртазин… Всем им Павел Шубин дал новую жизнь, «прописав» в отечественной словесности.

О чём нам говорят архивы?

Олег Демидов

С чем мы работали?

Архив Павла Шубина сосредоточен в Российском государственном архиве литературы и искусства, РГАЛИ (ф. 2162). Там хранятся рукописи и машинописи поэзии, прозы, переводов, скомпонованных книг, документы о представлении к военным наградам, трудовые характеристики, деловые письма, фотографии, записные книжки и пр. Всё это, казалось бы, должно существенно упрощать исследовательскую работу, однако мы столкнулись с одной важной проблемой.

Прижизненные сборники «Ветер в лицо» (1937), «Парус» (1940), «Во имя жизни» (1943), «Люди боя» (1944), «Герои нашего фронта» (1945), «Моя звезда» (1947), «Солдаты» (1948), «Дороги, годы, города» (1949) – единственное, на что мы можем ориентироваться. Поэтому, сопоставляя тексты из этих книг с теми же текстами, но в другой редакции – из нескольких томов «Избранного», выходивших в разные годы, мы отдаём предпочтение первым.

Перебирая рукописи и машинописи, вряд ли возможно определить, с чем мы имеем дело – с черновиком или «беловиком». Окончательный вариант – опубликован в книге, а тексты, которые мы печатаем впервые, – ориентированы на сопоставление всех возможных вариантов; разночтения же указываются в комментариях.

При этом спешим отметить, что перед вами не полное собрание сочинений, так как есть некоторая часть текстов, в силу особенностей почерка Павла Шубина, не поддающихся расшифровке. С ними не смогли справиться ни Александр Павлович Шубин (сын поэта) и Александр Григорьевич Коган (литературовед, исследователь жизни и творчества поэта), ни наш коллектив. Может быть, повезёт другим исследователям.

Также, возможно, существуют тексты в различной периодике, до которой не добрались ни Леонид Александрович Заманский, составитель библиографии[1], ни наш коллектив. Шубин за всю его недолгую жизнь написал огромное количество стихотворений и многие из них успел опубликовать. Надо сказать, что разыскания Заманского мы проштудировали и основательно дополнили начатый им труд. Будущим исследователям, конечно, останется работа, но уже не в таком объёме.

Однако надо предупредить: некоторые тексты, например из газеты «Фронтовая правда», выявленные к 1970 году, невозможно найти в наши дни: подшивки газет в Российской государственной библиотеке (РГБ) или в других библиотеках и архивах не располагают нужными номерами.

Ещё мы взяли на себя смелость внести в основной корпус ряд текстов из папки «Черновые наброски и разрозненные листы» (РГАЛИ, ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 26), потому что посчитали их законченными, и из записных книжек разных лет (РГАЛИ, ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 45–53).

Цензура

Помимо этого, мы заметили цензурную переработку текстов. Она касается в первую очередь имён Ленина и Сталина, вымарываемых из стихотворений, публикующихся после смерти автора. Или, если не цензурная переработка, то простое исключение стихотворений с упоминанием Ленина и Сталина из корпуса томов «Избранного» тоже имело место быть, и это надо учитывать. Всё это, с одной стороны, вполне укладывается в дух той эпохи (от оттепели до перестройки); а с другой стороны, странно и дико, если знать биографию поэта: слесарь на заводе «Сталинец», автор десятков стихов с обращением к Ленину, Сталину, газете «Правда», Жданову и пр.

Приведём один характерный пример. Есть у Павла Шубина «Песнь о мужестве» (1945) – большое стихотворение о бойцах, которые в битве с японцами повторили подвиг Александра Матросова. Заканчивается оно так:

Шёлк и бархат боевого стяга

Мы склоняем над могилой их.

Пусть рыдают траурные трубы,

Мужеству

Иная жизнь дана —

Родины обветренные губы

Шепчут дорогие имена.

<…>

Пусть

Полёт часов

Незрим и старящ,

Но, минуя смерти рубежи,

С нами вместе им идти, товарищ,

В вечную, сияющую жизнь.

В томиках «Избранного» стихотворение даётся в таком виде. А его первоисточник – газета «Сталинский воин» (1945) и книга «Герои нашего фронта» (1945). Так вот там есть шесть строчек, которые впоследствии были вычеркнуты:

Станут достояньем поколений

Храбрые

Средь храбрых без похвал,

О таких

В подполье думал Ленин,

Братьями их Сталин называл.

Возникает вопрос: сам ли Шубин вносил эти правки? Или сын Александр совместно с критиком Коганом? Рукописи и машинописи, хранящиеся в РГАЛИ, дают однозначный ответ: поэт этого не делал. Однако надо учитывать, что, помимо Российского государственного архива, документы могут быть разбросаны по неизвестным нам домашним архивам, частным коллекциям, музейным собраниям.

Работая над данным изданием, мы не только посетили РГАЛИ, но и обращались к Алексею Анатольевичу Аграновскому (сыну второй жены Павла Шубина – Галины Аграновской) и к сотрудникам Чернавской библиотеки им. П. Н. Шубина (филиал МБУК «Межпоселенческая библиотека им. В. А. Дрокиной Измалковского муниципального района Липецкой области») и Орловского объединённого государственного литературного музея И. С. Тургенева. И в предоставленных документах не обнаружили авторской правки.

Вполне может быть, что мы что-то упустили. Однако на данный момент можно утверждать, что цензурная переработка была выполнена не Шубиным.

Существует и ещё один вид цензуры. Или не цензуры, а опять-таки проявления духа эпохи: у Павла Шубина возникают такие именования, как немцы, германцы, фрицы, а в посмертных публикациях – сплошь фашисты. Надо-де различать: не все немцы были фашистами. Надо-то надо, тут нельзя не согласиться. Но почему же, печатая томики «Избранного», не поместить эти правки в комментарии?

И последнее: в массовом сознании советская поэзия и советская песня лишены деталей войны – жестоких, шокирующих и пр. Весь культурный пласт написан не о войне, а войной. Существенная разница! Но, обращаясь к прижизненным публикациям Шубина, обнаруживаешь именно что жестокие, шокирующие детали в стихах (в томиках «Избранного» всё это по большей части НЕ ПУБЛИКУЕТСЯ).

Вот, например, отрывок из стихотворения «Смелее, товарищ!» (1942):

Отметим, товарищ, атаками день годовщины,

Телами бандитов устелем леса и лощины!

Пусть немки не молятся: к ним не вернутся мужчины, —

Их горе сгорбатит, и слёзы им выжгут морщины!

Товарищ! Пусть будут сердца наши к жалости тупы.

Запомни по сёлам печей обнажённые трубы,

С друзьями твоими спалённые немцами срубы,

На Псковском шоссе обгорелые детские трупы.

Запомни, товарищ, – ты плакать над ними не в силах, —

Растерзанных женщин, старух измождённых и хилых,

Задушенных в петлях на ржавых балконных перилах,

Живьём похороненных в мёрзлых суровых могилах…

Так пусть же везде будет враг наш настигнут и найден,

Пусть гнев наш карающий будет, как штык, беспощаден,

Бесславна кончина отмеченных свастикой гадин,

И хрип их предсмертный для нашего сердца отраден!

Чтобы не было непонимания, каждый момент правки и первой публикации мы стараемся отражать в комментариях.

Поэтика

Творческий путь Павла Шубина можно разбить на несколько периодов.

1929–1932 годы – начальный этап, когда молодой человек выбирается из своей деревни Чернава в Ленинград (живёт в семье своей старшей сестры), устраивается слесарем на завод «Сталинец» и погружается в городскую культуру: парки, кинотеатры, кафе, институты, разнообразный культурный и не очень досуг. В это время пробуждается в нём тяга к стихосложению. Он описывает то, что видит вокруг; то, о чём читает; то, что хранится в памяти. У него ещё много поэтизмов. Будучи юношей не то что начитанным, но любящим читать, он знает, как надо писать. И ещё не догадывается, как можно.

1933–1940 годы – этап становления, когда Шубин поступает на филологический факультет Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена и с радостью и превеликим воодушевлением погружается в литературную среду: газеты, журналы, литературные объединения, Союз писателей, различные издательства, первые знакомства не только со сверстниками, но и с мэтрами советской литературы (тут надо упомянуть в первую очередь Николая Тихонова, Дмитрия Кедрина, Анатолия Тарасенкова).

К этому времени уже формируется узнаваемый почерк. Превалирующие деревенская тематика и тематика нескончаемых путешествий во все концы страны накладываются на традиционный вдохновенный галоп от строки к строке, от строфы к строфе, от стихотворения к стихотворению. Шубин нанизывает один диковинный образ на другой – получается звонко и хлёстко.

Вышедший из пролетарской группы «Резец», он всё-таки тяготеет к иной поэтической генеалогии. У него легко обнаруживаются «родственные» связи с Павлом Васильевым и Иваном Приблудным, Борисом Корниловым и Ярославом Смеляковым – всё это есенинская линия, лихо осваивающая и имажинистские наработки, и сокровищницу новокрестьянской купницы.

И здесь сразу следует сказать о синтаксисе Павла Шубина. Пересмотрев архивные документы, мы можем сказать, что поэт часто правил свои тексты: где-то поменяет только первую строчку (потому что она должна быть ударной и задавать тон всему стихотворению); где-то скрупулёзно пройдётся по слабым местам и выявит отдельные слова, которые не звучат; а где-то, переписывая по памяти стихотворение (современники Шубина заверяют, что тот мог цитировать и свои, и чужие тексты бесконечно), расставит знаки препинания по-новому.

Учитывая последнюю особенность, мы не стали акцентировать внимание на том, где автор заменил запятую на тире, решил сделать парцелляцию, отойти от традиционного четверостишия к «лесенке» Маяковского (или наоборот) или поменять организацию строфики. По большому счёту, чтобы утверждать, какой вариант окончательный, надо знать последнюю волю автора. За неимением оной мы ориентируемся на тот вариант текста, который опубликован в прижизненных изданиях, или на тот, который видели собственными глазами.

1941–1945 годы – период Великой Отечественной войны. Павел Шубин не только выполняет работу военного корреспондента (пишет стихи, частушки, заметки и даже один рассказ), но и принимает активнейшее участие в сражениях. Окружающие его люди – солдаты разных военных специальностей, санитары, старшее военное командование, сотрудник «Фронтовой правды» и других газет – нуждаются в художественной фиксации. Что написано пером, не вырубить топором: реальность, попавшая в художественное произведение, гарантирует себе бессмертие до тех пор, пока жив язык описания.

Это во многом обуславливает переход к более традиционной поэтике и постоянному поиску нарратива. Кажется, не осталось ни одного рода войск, о котором бы не написал Павел Шубин. Он хотя бы и в паре строк, но старается захватить всех. Эпическое время рождает эпический размах. И одновременно с этим – как ни странно, большое внимание к деталям. Такого въедливого описания военного быта, пожалуй, не сыскать больше ни у одного фронтового поэта.

Отдельно надо сказать о лирическом цикле, обращённом к первой жене, Елене Лунц, – это единственные тексты, в которых Шубин позволяет себе вернуться к прежней поэтике, полной удивительных метафор и ураганного полёта мысли. К сожалению, поводом для них послужил, судя по всему, разрыв отношений.

Обратим ещё внимание на то, что во время корреспондентской работы во «Фронтовой правде» Павел Шубин, во-первых, пересекался (или, по крайней мере, должен был пересекаться) с другими видными писателями – Юрием Нагибиным и Давидом Самойловым; а во-вторых, публиковался так часто, что мог скрываться за какими-то псевдонимами. Или иные его материалы могли выходить без подписи.

Так, в его архиве, хранящемся в РГАЛИ, есть безымянная вырезка из «Фронтовой правды» – в череде других его машинописей и рукописей: автор рисунка – Ярослав Викторович Титов (1906–2000), а стихотворение написано Павлом Шубиным. Это наводит на мысль, что иные карикатуры и стихотворные фельетоны за подписью «Братья Фрицеловы» (то есть те, кто ловит фрицев) могли быть выполнены Шубиным и Титовым. Но это только гипотеза. Для её подтверждения необходимы какие-либо серьёзные аргументы. За неимением оных остановимся только на проговаривании этой гипотезы.

1946–1951 годы – последний период творчества. Выходящие в этот период книги – «Моя звезда» (1947), «Солдаты» (1948), «Дороги, годы, города» (1949) – большей частью наполнены стихотворениями, написанными в период Великой Отечественной войны. Новые же тексты появляются крайне редко. Поэт с головой погружается в переводы практически со всех языков народов СССР (это помогает обеспечить себя и новую семью: Шубин женится на юной Галине Каманиной (1928–2015)). И соответственно – всё меньше уделяет внимание собственным стихам. С каждым годом они пишутся всё реже. А их поэтика не то что ещё больше упрощается, но, скажем так, не стремится к дополнительной усложнённости.

Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах

«Пока профессор не касался…»

Пока профессор не касался

Зачётов, севших на мели,

Курс философии казался

Весьма далёким от земли,

И мы почти уже вкушали

Блага каникул вшестером,

Нам грезились – река, паром

И степь… Но тут из ясной дали,

Как говорится, грянул гром!

И солнце отпуска погасло,

Благие помыслы губя,

А «Вещь в себе», студентам на́зло,

Вдруг стала «Вещью для себя»,

Поскольку: «От подобных денди

Невежей за сто вёрст разит,

И никаких таких стипендий

Им полученье не грозит».

Редут, который звался Кантом,

Несокрушимостью своей

Испортил жизнь стипендиатам

Не меньше, чем на двадцать дней.

Сначала Кант ни есть, ни бриться,

Ни посмеяться не давал,

Потом он стал во сне нам сниться,

Потом и самый сон пропал,

И часто кто-нибудь средь мрака

Бубнил, бессонницей томим,

С настойчивостью маниака —

Слова, не понятые им.

Эскиз

(из стихов о Владивостоке)

Будто уж если ветер не хлёсткий

И заводские будни просты, —

Так далеко я от Владивостокской

Необычайной двадцатой версты.

А не нынче ли лёгкой походкой

Через вечер и тень пронесло,

Круторёбрые абрисы лодки

Просолёное морем весло.

И растаяла звёздная высыпь

С тихим шумом расколотых льдин,

Натолкнувшись волною на пристань,

Охранявшую мыс Басаргин.

И натянуто шкоты дрожали,

Зацепившие ветра поток,

И ломался осколками зарев

Вниз опущенный Владивосток.

Только с берега, с той половины,

От причалов Гнилого угла,

Бухта, волны чуть-чуть передвинув,

Тихим зверем под лодку легла.

И минуя каюты запоры,

Через ночи фальшивую гать

С пароходов одесской конторы

Понимается песня легка:

Нынче в море качка

Высока…

Не жалей морячка

Моряка…

Днём скрипели дубовые стрелы

И кручёные тросы легко

Выносили из трюмов на берег

Круторогих черкасских быков.

И шатались быки, расставляя

По земле недоверие ног,

Истомлённые рейсом до края

Адской качки неверных дорог.

Только люди упрямого века —

Краснофлотцы – не могут устать…

И выходит над бухтой запевка,

Непосредственна и проста…

Завтра вновь загрохочет лебёдка

И натянется штроп на ветру,

Загружая в нутро парохода…

[нрзб.]

И ещё на какое-то утро,

Когда будет такая ж заря,

Капитан, приподнявшись над ютом,

Даст приказ «выбирать якоря».

Снова люди, и пусть не готовый,

Экипаж отойдёт от земли,

Снимет сходни, смотает швартовы,

Курс возьмёт на Татарский пролив.

Может, станет дорогою случай

Над глубинами в тысячу фут.

Низко стянет лиловые тучи

И валы приподнимет тайфун.

Зацелуется палуба с пеной,

Захлестнётся солёной водой,

Заревёт, задыхаясь, сирена

Над смертельною этой бедой.

Но пока – далеко непогода.

Близок порт, оживлённый и злой,

И спокойна упругая лодка,

Едко пахнущая камбалой.

1932

Неделя

Заглушат моторы свои голоса,

Кончая обычный круговорот.

Завод пошабашит в четыре часа

И выпустит нас за устои ворот.

И снова каморка моя полна

Шипением примуса в чайных парах;

Покамест большая пустая луна

Не встанет среди двора.

Тогда на гитарный глухой перебор

Сменится тишина.

Протянет запевочку про оксфо́рд

Полюстровская шпана.

И время двенадцатый час поведёт

На самый крутой вираж,

Белёсые сумерки сразу внахлёст

Нахлынут на мой этаж.

Они принесут непонятную боль,

На память пойдут с туза.

Двадцатого года высокий пароль

Поднимется на глазах.

Я вновь разрешаю проблему дров

В остывших насквозь городах;

Я вновь посылаю на волю ветров

Отряд на больших правах.

Ему полагается в этот год

Себя привести в века —

Осьмушкою хлеба, десятком подвод

Берёзового швырка.

Ему полагается спать в степи

В широкие вечера,

Когда земля, костенея, звенит

И холод встаёт по буграм.

И он идёт, проверяя на глаз,

Винтовки и тяжесть гранат,

Потому что в укоме подписан приказ

«Для ликвидации банд»…

… Потому что так говорит война

И выстрел из-за угла.

Потому что требует так страна,

Разрушенная дотла.

Она лежит, протянувшись вдаль,

Изрезана вдоль и вкось.

Стоят на дорогах пустых поезда

Вагонами под откос.

Недвижны машины в остывших цехах —

Ушли мастера в отряд;

Пока не отброшен последний враг,

Они не придут назад.

Так надо для дела, для нашего века.

Пока установится труд —

Тысячи Зиманов и Робе́йке,

Лучших людей, умрут…

За то, чтоб фабричный гудок не немел,

Шёл транспорт на полный ход;

Чтоб я на сегодня по праву имел

Жилплощадь и водопровод;

За то, чтобы голод меня не душил

В такие, как их, вечера;

Чтоб я бы работал, учился, жил,

Имел бы всегда дрова.

Они успокоились, спят в земле,

Но память живёт сейчас…

Приходит опять деловитый рассвет

В гудками означенный час.

И утро вступает в свои права

По календарному плану дней.

Я снова смотрю на большие дела

Весёлой огромной страны моей.

Я снова смотрю, как в простор утра,

Страна равняет свой каждый вдох —

По сводкам диспетчеров, по гудкам,

По расписанию поездов.

1932

О песнях

Мир наполнен песнями. Их много.

Никогда никто не перечтёт,

Сколько их хороших и широких

В этих тонких клавишах живёт.

Сколько их, никем ещё не петых,

На земных обычных берегах

Сковано неведомым секретом

В стрельчатых, с разводами, мехах…

Будет время – к ним придёт хозяин

На витрине, меж беззвучных рам,

Паренёк с весёлыми глазами

Облюбует расписной баян.

Паренёк с весёлыми глазами,

Я не знаю твоего пути,

Может, ты в Калуге иль в Рязани

Развернёшь утеху на груди;

Может, ты, мой молодой ровесник,

Выносив напевы на руках,

Сумерки качнёшь такою песней,

Что и жизнь за песню не жалка́…

Не затем ли перепевы ладить

Кустарю из Вятки довелось,

Чтоб цвела твоя большая радость,

Чтобы в мире веселей жилось?

1932

«Вот опять незвано и непрошено…»

Вот опять незвано и непрошено,

Не считая улиц и дорог,

Закатилась ты, моя хорошая,

В молодую путаницу строк.

От глухого цехового грохота

Гулом бешеным ошеломлён,

Твой трамвай проносится от Охты,

Задевая Смольнинский район.

Ты сегодня задержалась в тире,

На последних нормах ГТО,

Я один задумался в квартире…

Я один, и, может, оттого

Я задумался, что, может, скоро

Заиграет-затрубит горнист,

На стволах осядет чёрный порох

У столбов захваченных границ,

И приказ от наркомвоенмора

Прогремит в опасной тишине,

И придётся надевать мне шпоры

И кавалерийскую шинель.

Может, в марте, может быть, в июле

Встану я в развёрнутом строю,

И случайная чужая пуля

Гимнастёрку полоснёт мою.

Вспыхнет боль – живая и сухая —

На груди петлицы оборву,

Кровью харкая и задыхаясь,

Я хлестнусь на мокрую траву.

Твой наряд тогда не станет траурней,

Не оденешь запоздалый креп,

Но возьмёшь оледенелый браунинг,

В молодой руке его согрев.

Это будет. Пулей несомненной

Ты ударишь – и верна рука

Вставшей в строй республики на смену,

Заменяя мужа и стрелка.

Ты в стихи заходишь не случайно,

Не случайно, не нарочно… Нет!

Это ветер внёс тебя – отчаянный —

От канатной фабрики ко мне.

Смех звенит серебряною мелочью,

Расцветает комнат тишина.

Скидывай свою шубёнку беличью,

Перепетая моя жена…

Говори! Ну как последний выстрел,

Как удача остальных ребят…

Самовар перекипел и выстыл,

Ожидая на столе тебя…

«Словно чиркнули серной спичкой…»

Словно чиркнули серной спичкой

По сухому аспиду туч.

Остромордой, рыжей лисичкой,

Русой, тоненькою косичкой

Промелькнул и угас тот луч.

Звёзды падают.

Тьмой грачиной

Заметает летучий след.

Звёзды падают. Без зачина,

Беспричинна моя кручина

И конца ей, наверное, нет.

Волк

В последний час, когда умолкнут совы,

Затру́бит лось на дальнем берегу,

И он придёт беззвучный, невесомый —

Как серый страх, как призрак на снегу.

Единственный и никому не нужный,

Он горько стянет тощие бока

И бросит вверх невыносимый ужас —

В безликие, седые облака.

В тоске звериной до предела горьким

Забьётся вой по сумеркам дорог,

Как будто бы из самых одиноких

Он больше всех на свете одинок.

Да. Мне понятна бесприютность вора,

И злость его глухая, и тоска,

И ненависть.

И потому я зорок.

И бью таких в упор. Наверняка.

1933

На свадьбу моей матери

До́полу заплетена тугая

Де́вичья тяжёлая коса…

Для тебя и о тебе играет

Тихая гармоника в овсах.

Выйди! Песню заведи высоко,

Чтоб заколыхалася в глазах

В лунном свете голубом – осока,

Речки рассыпная бирюза.

Что же, пусть запрет отца – что камень,

У него ли спросишься, любя?..

Парень встретит тёплыми руками

Близкую, желанную – тебя.

Дрогнут, словно листья на осине,

На минуту замолчат басы.

Он тебе чекмень подстелет синий

В шапку ноги спрячет от росы.

Хорошо топтать пустые межи,

Песни петь, позабывая сон…

Только есть отец, он крут и бешен,

Слово его твёрдое – закон.

Что клянёшься «за тебя иль в омут»

И себе, и парню на беду…

Всё равно просватают другому,

Из полы да в полу проведут.

Сразу стихнут звуки, передрогнув,

Песенка поникнет наживой.

Ты пойдёшь в последнюю дорогу

Мужнею, законною женой.

И залогом крепкой и богатой

Жизни, заключённой под замки, —

Встанет печь, занявшая пол хаты,

Щами провонявшие горшки.

…………………………………….

Вот свершили свадьбу, кончив дело

Над твоей обычною судьбой.

Вся родня спьяна осоловела,

И молодожёнам – на покой…

А наутро в полусумрак синий,

В голубках с коврами на отлёт —

На поддужьях кони проносили

С кровяными пятнами бельё —

Чтоб никто не усумнился в чести,

Чтоб всем была она видна —

У законно-пропитой невесты…

Так чего ж стоишь ты у окна,

Молода и весела немного?..

За окном, беззвучен и устал,

Не тебя ль в последнюю дорогу

Бубенец валдайский отпевал.

1933

«В правлении сказали: Рябоштан…»

В правлении сказали: Рябоштан,

Хоть нет воров и сторожить не надо,

Но раз уж не берут тебя в бригаду, —

Сиди себе и карауль баштан.

И вот, вооружась на страх жене

Каким-то допотопным аркебузом,

Прикрыв ботвою лысины арбузам,

Дед Рябоштан дежурит в курене.

А вход в курень

Закрыл листвой каштан —

Глядит сквозь ветки небо вырезное,

И скучно старику: в белёсом зное

Весь потускнев, оцепенел баштан.

Зарёю хоть горланили грачи

И воробьи дрались над самой крышей,

А в полдень только коршун кружит рыжий,

Да от него какой же толк? – Молчит!

1933

Окно

За форточкой

Синяя муха —

И то заскучала одна.

А небо натянуто туго

На синий подрамник окна;

И кажутся песней фальшивой,

Не бывшей нигде никогда,

Усы – по бокам – за расшивой,

Звезда в камышах

и вода.

И как мне к тебе достучаться,

В твоём недоверье лесном? —

Храпят у дверей домочадцы,

Налитые квасом и сном.

Ну, грохни посудою о́б пол,

Заплачь,

закричи поскорей,

Чтоб ужас весёлый захлопал

Крылами семейных дверей,

Чтоб, высадив утлую раму,

Кирпич загремел за окном

И ветер

легко и упрямо

Вошёл в конопаченный дом.

И жизнь плоскостных измерений

Обрушилась, холст распоров,

Охапками

белой сирени

В заросший черёмухой ров.

1933

Колокол

Эту церковь строили недавно

(Двадцать лет совсем пустячный срок…)

Вот она блестит пустыми главами,

Жёлтыми, как выжженный песок.

В год, когда навеки исчезали

В битвах имена фронтовиков, —

Колокол в Тагиле отливали

В девятьсот четырнадцать пудов.

И его везли неделю цугом

До села, чтоб, еле отдохнув, —

Он на тросах, вытянутых туго,

Звонко занял место наверху.

Он висел, оплечьями сверкая,

И по медным вычурным бортам

В нём бродил и бился, не смолкая,

Человек. А это было так:

Месяц для него опоку ладил

Тщательно, как делать всё привык,

Старший брат мой, пьяница и бабник,

Лучший по округе формовщик.

И в земле, очищенной от гальки,

Выверенной с каждой стороны,

Деревянный шлем заформовали

В яме двухсажённой глубины.

Печь плескала раскалённой медью,

Выпуск начинать бы хорошо…

Мастер ждал хозяина и медлил.

И ещё хозяин не пришёл —

Брат мой крикнул: «Выпускай-ка, Костя!

Что хозяин! Ждать их – сволочуг…»

Мастер, задохнувшийся от злости,

Обругался шёпотом и вдруг,

Багровея бородатой мордой,

Как медведь присадист (ну, держись!..)

Снизу вверх ударил в подбородок

Кулаком… И брат свалился вниз

Прямо в форму. Бросились, немея,

К лестнице в двенадцатый пролёт:

Может быть, они ещё успеют,

Может быть, кривая пронесёт…

Но уже, рассвирепев с разлёта,

Искры рассевая высоко,

Шёл металл сквозь огненную лётку

Белый как парное молоко.

И когда с шипением и гудом

Подошла белёсая гроза,

Брат ещё смотрел; через секунду

Лопнули и вытекли глаза.

Он упал, до губ весёлых чёрный,

Скрюченными пальцами руки

Впившись в стенку раскалённой формы…

Рассказали мне формовщики,

Как, роняя тело неживое,

Унося в огонь предсмертный гнев,

Вспыхнул брат сухою берестою…

…Шёл металл в гнездо дрожа и воя,

И стояли люди, онемев.

* * *

Колокол висит, и рвётся с борта —

Вылита, до мелочи четка, —

Жутко силясь задушить кого-то

Скрюченными пальцами – рука.

* * *

Двадцать лет с тех пор. Сегодня осень,

Тихий день за озером грустит.

Над оградой тополь безволосый

Осыпает жёлтые листы…

Колокол вверху – немой и страшный,

И берёт мальчишеская жуть;

Но уже иной, а не вчерашний

Я к нему с друзьями прихожу.

Брат, ты слышишь? Не померкла память,

Это я перед тобой стою,

Это я – огромную над нами

Поднимаю ненависть твою,

Против тех, кто в нашем доме лишний,

Кто, как волки, ходят стороной;

Против тех, кому ещё грозишь ты

Судорожной медною рукой.

Сентябрь 1933

Девушке из провинции

Буфера грохотали и дыбился пар,

Тормоза напрягались упруго,

И в жадную топку бросал кочегар

Богатый и и́скристый уголь.

И шла перепалка путей и дорог,

Мостов, полустанков и станций,

И ви́шневый хаос, и первый зарок,

И… песня о воинах Франции;

Клокочут в котле атмосферы,

Манометр иглу шевелит…

…«Во Францию два гренадера

Из русского плена брели…»

И ты заскучала не даром,

Вспомнив чужие слова,

Провинциальным гитарам

Даются большие права…

Здесь ландыши лаской помяты,

А зори – цветов голубей,

Здесь много вишнёвых закатов,

И тихих сиреневых дней…

Гитарная тихая замять,

Забытая лирика кос,

А полночь гремит буферами,

Законченным кругом колёс…

Провинция мёдом пропахла,

Романтикой первой любви,

И тут ораторией Баха

Родной горизонт перевит…

Приходит широкая память,

Реки невысокий откос…

…Ты с нами, ты с нами, ты с нами —

Гремят перестуки колёс.

И вот через оторопь ветра,

Сквозь тьму и оставленный день

На ветер летят километры

И старая ночь деревень.

Вам – моё простое, грустное «прощай»

Пахучая напористость приладожского ветра

Слова мои относит к растаявшей зиме.

Я завтра уезжаю за тыщи километров,

Короче говоря – за тридевять земель.

Дорога измеряется в выверенных сутках —

Рельсами, протянутыми в голубую даль,

Снегом – налипающим на оленьих куртках,

И памятью о радости, которую не жаль.

Я завтра уезжаю надолго и далёко,

Завтра полустанкам надо вырастать,

Заслоняя город Пушкина и Блока,

Нарвской и Московской и других застав.

Город – перехлёстнутый шквалами и бурей,

Где шпиль Адмиралтейства – золот на заре,

Где простые камни свою строгость хмурят

Так же, как и раньше, при Большом Петре.

Впрочем, про граниты говорить уж поздно,

Как встречать под вечер – молодость зари,

И я перерываю… И другим захлёстнут —

Про это-то другое буду говорить.

Впрочем, и про это говорить не стоит,

Хотя и начинается дело от того…

Но в конце концов-то самое простое:

Парень уезжает, и больше ничего…

Он пути проверил на широкой карте,

И отходу поезда предназначен час, —

Не законом дела, не приказом партий,

А суровой злобой, вставшей наотказ.

Завтра и надолго. Скатертью дорога,

Чемоданы жёлтые закрывай – бери…

Первый звонок… Но теперь немного

Не могу, любимая, не договорить…

Я из-за тебя в бешеную стужу

Ухожу, не в силах плакать и прощать,

Это соль и смысл весь… Привет тебе и мужу,

Чёткое, простое, последнее «прощай».

Капитан

Последние дни ледовитого марта,

К латуни компа́са примёрзла рука,

И брошена к чёрту ненужная карта

Ещё не открытого материка…

Собаки и люди идут под угрозой,

Под взглядом рево́львера, взмахом хлыста;

Обычно и просто подходят морозы,

И смерть на морозе легка и проста…

В глазах перепутаны меридианы

И перерублены сетки широт —

Но – холодный рево́львер в руках капитана,

Но – в глазах капитана арктический лёд…

На сказочный полюс! На Северный полюс!

Над сворой собак поднимается кнут,

Сжимай, капитан, своё сердце и волю,

Смотри, капитан, как по снежному полю

Усталые люди, качаясь, идут…

Идут за тобою в последнем разбеге

Навстречу победе, от боли хрипя, —

Они черепичные кровли Норвегии

Из памяти выбросили для тебя…

Вперёд, капитан! Наноси очертанья,

Ещё не открытой земли, берегов,

Пока у людей из обмёрзшей гортани

Чёрными сгустками падает кровь…

Натяни, капитан, командирские нервы,

Рево́львер в руке, ледяные глаза —

Последняя банка промёрзших консервов,

Но всё же ни шага, ни шага назад…

Иди и победе, и гибели радуйся,

Иди, приноси через снежную верть,

Через айсберги, на девяностые градусы

Новую карту и новую смерть…

Последняя песенка, кажется, спета,

Последняя нота утраченных сил, —

Чтобы в Европе кричали газеты

О ботинках, которые ты носил…

…Что ты любил – шоколад и кофе,

Какие коктейли заказывал ты,

И твой горбоносый, упрямый профиль

Втиснут журналы в большие листы…

И, может быть, вычернят трауром флаги,

И сделают фильму «Последний поход»,

Потому что и гордость твоя и отвага

Ещё означают – хороший доход.

Вперёд, капитан, за проливы Беринга,

Вперёд, капитан, ко всему готов,

Чтоб тяжелели фунты стерлингов

В карманах известнейших биржевиков,

Чтоб плакали вечером старые дамы,

Чтоб именем твоим назывался шантан —

Иди персонажем затрёпанной драмы

С латунным компа́сом в руке, капитан!

Иди… И скончайся в последнем размахе,

Без слова испуга, в снегу до колен,

Чтобы нажился любой парикмахер

На модной причёске «Аля Амундсен»…

Большая жизнь

А мне куда такой весной

По городу брести,

Покинув печки сонный зной,

Кровать, зачёт и стих,

Который одинок и гол,

Несмел и неуклюж.

Он робко и смешно прошёл

По окнам вешних луж;

Он спеть хотел на свой манер

И на манер скворцов…

Но… робкий стих – он сбил размер

И потерял лицо.

Весна! Весна! А он был тих —

Что зимняя пора.

И я ушёл, оставив стих

Грустить и умирать.

Слегка о весне

Это бывает в мае,

В свободное утро, когда

У самых дворцов замирает

Литой синевою вода.

И пахнет у самого края

То нефтью, то свежей травой;

И кажется – строгие здания

Нырнули в Неву с головой.

И мало упругому телу

Стоячей прохлады речной.

До вечера ходишь без дела

По гладкой, как стол, мостовой,

Всему удивляясь безгласно,

Вертя головою вокруг.

Наполненный клюквенным квасом

Живот твой похож на бурдюк.

И некуда деться от солнца,

И липнет к асфальту каблук.

На каждом лотке продаётся

Тепличный мочалистый лук.

А хочется розовых яблок,

Сырой земляники лесной…

Чтоб день этот сонный и дряблый

Во всём прорывался весной,

Чтоб крепость до солнца взлетала

Тугою зелёной струной.

Мне этого воздуху мало,

А ветер идёт стороной.

Перевал

I

Я всё променяю на полночь,

На вызов

Солёного ветра,

На страх высоты

Тропинок,

Где тучи с обмерших карнизов

Сползают с сознаньем своей правоты.

И некому там доверяться и клясться,

И некого будет просить, чтоб помог.

И снег, наконец перестав притворяться

Весёлым, —

Убийцею ляжет у ног.

Не зря я не верил ему на походах,

Когда он казался снегуркой, снежком —

Счастливым и мирным,

Как в детские годы,

Когда хорошо не тужить ни о ком.

Я душу его разгадаю впервые,

Когда, стервенея, свиваясь в кольцо,

С тоскливым присвистом ударят кривые,

Упругие полосы снега в лицо.

Так вот оно где – равнодушье природы,

Глухая, насмешливая западня!

Здесь дружбе не верят.

Здесь предан и продан.

И друг твой, и ты – до последнего дня,

До мысли последней,

До шага,

До вздоха…

Припомнятся: детство, салазки, снежки.

И некому будет сочувственно охать,

Поить валерьянкой, давать порошки!

Закрой же морозом сожжённые веки

И радуйся:

По-настоящему раз

Проверится смертью цена человека

Он – голый, без комнатной фальши и фраз.

* * *

Я всё передумал, покамест неистов

Буран над обвалами тучи трепал;

Покамест сидело нас трое туристов

По пояс в снегу под прикрытием скал,

И где-то над тучами – хохотом, свистом —

Недостижимый гремел перевал.

II

Один обругался

Узким,

Обмёрзшим, хрипящим ртом…

«У меня, понимаешь, в Курске

Служба, невеста, дом.

Чёрт меня дёрнул

Сразу

Верить красивой лжи.

Вот – издыхаю. Азия…

Разве тут можно жить?

Дома теперь, наверно,

Сели играть в лото.

Тётя пуховый, серый

Вяжет к зиме платок.

Возле иконостаса

Фуксии расцвели.

Я ей сувенир обещался

Привезть из этой земли.

Думал: горы, природа!

А мне – тридцать первый год.

Отец и я – счетоводы,

И дед мой был счетовод.

Жили – дай Бог любому —

Что ещё? Домик. Сад.

Невеста…

Отсюда к дому

Пешком бы ушёл назад.

Тридцать спокойных вёсен

Прожил.

Столько б ещё…»

Я видел, как стыли слёзы

И падали льдом со щек.

Он плакал, как сыч,

Сердито,

Сводя перепонки век…

III

Меж скал, как в сквозном корыте,

Шипел бесноватый снег

…«Это ещё не ужас…»

Словно с самим собой,

В сторону отвернувшись,

Заговорил второй.

«Я знаю – тоскует каждый,

Когда обоймёт беда.

Жизнь не проходит дважды,

Она хороша всегда.

За всё – так как надо платят

Коротким обрывом лет.

Но хуже – в сырой палате

Тифозных горячий бред.

Но горше молчать, как камень,

И по неделе не есть…»

* * *

Целый мир – ещё слепой,

Но чуткий

С ветром залетит в окно.

Тогда

В комнате запахнут незабудки,

Загремят телеги на мосту

Мимо семафора, мимо будки.

Дальним свистом камышовой дудки

Отзовётся за рекой пастух.

Где-то грянет гром

Устало, хмуро…

Ночью дождь прошёл.

Перед крыльцом

В лужице – утёнок

Над Донцом

Тонкий красный пояс.

Это – утро.

1934

Кредо

Как в перебежке шли к реке

Зелёные стога,

В береговом березняке

Кричала иволга.

Густой закат стекал с ракит

И застывал, дрожа,

На острых копьях осоки́,

На щётках камыша.

Пшеничный август тмином пах,

А там, где яр размыт,

Кряхтели грузно у коряг

Пудовые сомы,

Раскинув в иле – что кули —

Кривые брёвна тел.

А вечер шёл. И тени шли.

И омут лиловел.

Простая жизнь, большая жизнь,

Зелёный мир земной,

Не принимая зла и лжи,

Ты весь передо мной.

Язык берёз, стрижей полёт,

Реки тяжёлый вал —

Всё откровение твоё

Я в первый раз поня́л.

Я шёл к тебе. Сквозь мир теней

Я ждал твои лучи;

Я по обоям на стене

Твои цвета учил.

Я грезил: не стена, а лес,

Не стол, а луг в цветах;

Что ситцевый мой занавес

Ромашкою пропах,

Что в комнате царит весна, —

Не кислый запах щей,

Но стол был – стол, стена – стена,

И мёртвый мир вещей —

Калоши, зонтик на весу,

И комната мала…

И стало душно на грозу

Смотреть из-под стекла.

И я принёс любовь и пыл

Сюда, где плодороден ил,

Где бьют, гремя, ключи,

Чтоб ливень руки мне омыл,

Чтоб ветер научил —

Дышать и солнцем дорожить,

Звенеть лесным ручьём.

Мне двадцать лет, и право жить,

И право петь – моё.

1934 – март 1935

«Каменной громаде…»

Каменной громаде —

Злой и гулкой —

Что ей до людей и до меня?

Ей стоять над мёрзлым переулком,

Неподвижность ночи переняв.

И смотреть глазницами пустыми

На косые лужи, на залив.

Там, махая крыльями крутыми,

По́д вечер проплыли журавли —

Самые последние из летних,

Самые печальные из всех.

И прожектора рубили след их

Светлой полосою к полосе.

Каменной громаде снилось разве,

Что в такую осень мы придём,

Дверь откроем… и запахнет сразу

Тёплым человеческим жильём.

Комнаты забродят тихим громом,

Каждое окно взойдя в цвету,

И тогда не только стены дома —

Даже лужи – смысл приобретут…

Это будет завтра.

А сегодня

Будет мне казаться до утра,

Что звенит полынный ветер с полдня,

Горьким дымом пахнет от костра.

Экспресс

Так с утра таилася и молкла

Степь, и пахла кислым молоком.

А под вечер вьюга распорола

Рыхлые перины облаков.

И хлестнула смаху, свирепея,

Вдоль по взлобкам,

Вдоль да по буграм —

Белым вихрем страусовых перьев…

(И буран по струнам заиграл.)

Каруселью закружились дали —

Ветер с Волги шёл наперерез.

И по будкам стрелочники ждали

Поздний мариупольский экспресс.

Ветер шурхал, ветер сыпал манною

По кривым посадкам и кустам.

И мотало ветром, словно пьяного,

Сторожа десятого поста.

Он устал. Согнулся. Спину ломит.

Он, ругая ветер и мороз,

В третий раз обходит свой кило́метр,

Чтоб по гулким рельсам паровоз

Сонный груз людей и прочей клади

Здесь бы беспрепятственно пронёс.

Вот уж слышны за далёкой падью

Стуки утомившихся колес.

Сторож был уверен за кило́метр

И флажки держал наперевес.

Разве знал он, что сейчас вот лопнет,

Холода не выдержавший рельс?

Очень трудно,

Ох, как трудно —

Паровоз идёт на – изволок.

Ветер прудит снежные груды

И хлещет паровозу поперёк.

Поезд нажимает —

Ходу, ходу.

Шатуны ласифик качает враз.

Скоро приедем, скоро

Отдых,

Скорость —

Пятьдесят километров в час.

Машинист пригнулся, вытянул плечи,

Поглядел в окошка тёмный верх,

Сбоку рельсов, поезду навстречу

С красным флагом метнулся человек.

Тормоз сразу отдан до отказа.

Скорость-то полсотни километров час.

Разве удержишь?.. Раз за разом

Грохнули вагоны, треском просочась,

И пошли с откоса, лязгая и ахая,

Разбрасывая сотни звёзд.

Словно конь, осаженный с размаха,

На дыбы поднялся паровоз —

И упал, давясь горячим паром…

В камере для буйных, распластав,

В третий раз вязали санитары

Сторожа десятого поста.

1934

Короткая мысль

Снова полночь пришла в мою комнату.

Ну и кто ж мне поможет теперь?

Шторы спущены, фортка захлопнута,

Глухо-наглухо заперта дверь.

Для кого она бьётся и кружится?

Для кого открывает пути?

Мне и в злую метель, и в распутицу

От себя никуда не уйти…

Не закрыть ни дверями, ни ставнями,

Навсегда не поставить креста

Над моими делами недавними,

Как не скажешь дождю – перестать…

Что ж, ужели последнею мерою

Так и будет идти до конца —

Всем служившая правдой и верою

Безучастная тяжесть стиха?

6 апреля 1934

Статуэтка

Если б мой язык сейчас не высох,

То, наверно, я сказал бы ей,

Что она нежней цветов нарцисса,

Па́росского мрамора нежней…

Что меня неодолимей рока

Тянет в мглу египетских ночей

То, что скрыто строгой драпировкой,

Сколотой рубином на плече;

И что я приду песком, мореной,

Океанской горькою тропой

Под крутые стены Карфагена,

В прах дорожный лягу пред тобой…

Для тебя осилив дни и скалы

Буду тих и нем в последний раз,

Чтобы ты меня не приласкала

Тёмными миндалинами глаз.

Чтобы, наконец, и я осилил,

Как сладка она и как горька —

Эта смерть, которая красивей,

Чем любовь доступная рукам.

Я б сказал всё то, чем сердце радо, —

Но, видать, мне не дано огня;

Ты лишь камень… А ему – не надо

Ни стихов, ни песен, ни меня.

31 июля 1934,

Ленинград

О лишнем

Мне тоже моря не забыть.

Как голубиных крыльев слепок —

Маячил парус на зыби

И чайка уходила в небо

Вечернее…

На маяке

Пустынным звоном били склянки,

И ветерок скрипел в жестянки

Консервных банок на песке.

А перед тем была болезнь,

В которой сделался привычен

Мир детских игр.

И город весь

Казался пуст и прозаичен

От ежедневных распродаж

Жратвы – арбузов, вин…

А где-то

У капитана Мариэтта

Пираты шли на абордаж;

Крепчал в глухих бочонках ром,

И ночи жарких побережий

Играли тусклым серебром

Песков. С лагун дул ветер свежий

В простор нехоженых равнин…

А здесь – не так. Здесь счетоводы

Тянули огненную воду

Из фляжек с маркою «Азвин».

Пел патефон фальцетом нежным:

«Ах, эти чёрные глаза…».

Одно и то же – три часа.

Потом пикник ушёл, в прибрежном

Песке

Объедки разбросав.

Согласен: каждому – своё.

Одни живут не в снах, так в трансе,

Другие синим спиртом красят

Своё тупое бытиё.

Но в сердце каждого лежит

Тоска по отзвукам неслышным

Иных страстей, быть может – лжи;

О всем, что кажется нам лишним,

С которым как-то легче жить.

Моя мечта:

Морская тишь,

Бездомный ветер по пути.

Бриг, ночь,

И свет медуз под килем —

Пропало всё…

Остались лишь

Пустые банки из-под килек.

Дутаз

Бродил я по тем дорогам,

Где солнце и зной, оспорив

Хребтов голубых отроги,

Пришли к голубому морю.

Я слышал дыханье ветра

В медвежьих суровых лазах;

Я слушал в скупом рассвете

Дичавшую грусть Дутаза,

Которого – дед мохнатый

Баюкал в руках устало.

Какая была утрата,

Чтоб песня его дрожала

Слезой, чтоб печаль звучала

В нехитрой душе Дутаза?

Откуда идёт начало

И песен его и сказок?

Быть может – века, как горы,

Быть может, худые годы

Ложились не жизнью – горем

На плечи его народа.

Я шёл. Скрипел обоз в степи.

А позади всё так же слепо

Маячил парус на зыби́

И чайка уходила в небо.

И вот до сих пор осталась

В его деревянном гуде —

Бездомная песен жалость

К таким же бездомным людям,

К свистящему бездорожью,

К разбросанным мелколесьям.

Но песни казались ложью,

И я не поверил песням.

Я видел наливший грузно

Опаловый виноградник.

Зелёную кукурузу,

В которой скрывался всадник.

Я видел в аварских саклях

Бруски золотистой брынзы,

Сухое баранье сало

Подвешенное под карнизы.

И весь Дагестан вчерашний

Сегодня казался тесен

Для радости, зазвучавшей

Единственной песней песен.

1934, Ирпели

«Почему я думаю про это…»

Почему я думаю про это —

До сих пор, как надо, не пойму…

Помню вечер, на исходе лето,

Облаков седую бахрому,

В си́вом жни́вье и полыни поле,

Низенькие столбики оград…

Красной птицей, трепеща от боли,

Умирал за хатами закат.

Шёл дымок от Головина сада,

Тёплой гарью в воздухе несло…

На косьбу идущие ребята

Выводили песню за село…

Было это – дальние просторы,

Сад, заполонённый тишиной,

Над умолкшей колокольней ворон —

Одинокий, скорбный и немой,

Иерусалимские берёзы —

Всё обычно… Если не считать

Двух домов, стоящих у колхоза —

Словно новобрачная чета…

Я ходил речёнкою Чернавкой —

Вся она в купавах и куге —

С жёрдочкой, проложенною навкось,

С тишью, красноватой, как багет.

Как всегда, теряли ивы листья —

Детищ отцветающей земли.

Как всегда, в перегонки рвалися

В омутах широких – голавли.

И тогда внезапно, словно солнца

В заспанный и серенький ручей

Сыпанули пригоршни червонцев

Лампы в двести пятьдесят свечей.

И любого золота дороже —

Весь большак и крыши озарив —

Ярко белой фосфорной дорожкой

У домов взметнулись фонари…

В первый раз, в глуши, где столько не был,

В этих скукой памятных краях

Радостью, широкою, как небо,

Словно песней захлебнулся я.

11 августа 1934,

Буйнакск, Дагестан

Гроза

Так, сначала неуверенно,

Проползая тишиной,

Шёл по улицам и скверикам

Дождик тихий и прямой.

Он как кнопками прохватывал —

Пришивал к сухой земле

На дороге пыль лохматую,

Принесённую с полей.

Редкий… Крыл колючей гривою

Крышу домика с трубой —

Как серебряными гривнами,

Как сазаньей чешуёй…

А за городом, косматые

Расчесав свои бока,

Тёмно-синими громадами

Собирались облака,

А за ними ветры спорили,

И среди лесных трущоб —

Навсегда сжигали молнии

День, не умерший ещё.

Но уже пройдя подряд луга —

Верной помощью в беде, —

Лёгкой аркой встала радуга

В том конце далёком, где

Рожь и рощицу кургузую,

Зелень втаптывая в грязь, —

Крупной серой кукурузою

Била туча, осердясь.

13 августа 1934,

Буйнакск, Дагестан

«Я курил плохие папиросы…»

Я курил плохие папиросы;

Я смотрел, как в кручах высоко —

Облака ночами на утёсах

Плакали холодною тоской.

Я поня́л их призрачное горе:

Только в ночь, разлуку сохранив,

Облака тяжёлые в загорьях

Лёгкий ветер тронет… и огни

Уплывут ленивыми кругами,

Оставляя розовый туман,

Лёгкими прозрачными ночами

Попирать нагорный Дагестан…

Им идти дорогой дальних странствий

От однообразья отупев,

Покрывая мёртвые пространства

Белым солнцем выжженных степей,

Им идти Украйной, где разлуку

Попытавшись примирить с собой,

Тополя заломленные руки

Им протянут ночью голубой.

Я не знаю, может быть, под ними

До скупых рассветов, может быть, —

Теми же ночами голубыми

Будут парни девушек любить.

Но они, шумя и негодуя,

К робким ласкам вереска, к песку

Пронесут тоску мою глухую,

И свою суровую тоску.

В том краю, где Балтика, качаясь,

Дальними сиренами гудит,

Ладожские ветры повстречают

И в клочки размечут на пути.

И тогда, холодный дождь ругая,

После службы, на исходе дня, —

Может быть, ты вспомнишь, дорогая,

Летний сад, дорожки и меня…

Ты опустишь стрельчатые брови,

Вспомнишь – всё же был я у тебя —

Молодой, неласковый, суровый,

Самый невесёлый из ребят…

Я тебя встречал на бездорожье

Ранним утром, полночью немой —

Вот такой же, как идущий дождик —

Беспокойный, колкий и прямой,

Пусть он бьётся в горестном рассеве,

Пусть расскажет, как в далёкий бег

Отправлял его к тебе на север

Я – безмолвной вестью о себе.

От того, наверно, полюбил я

По горам ходившие в слезах

Облака, такие ж голубые,

Как твои далёкие глаза.

14 августа 1934,

Буйнакск, Дагестан

Начало шторма

Тополей сухие обелиски

Кинулись с обрыва и легли

Копьями поломанными в низкий

Низким солнцем тронутый залив.

И до горизонта – в серых пятнах,

Словно в потускневших орденах,

Был он весь – большой и непонятный,

Как ещё невысказанный страх.

Это знали лепестки магнолий,

В трубочки свернувшись до поры,

Это знали чайки. Не с того ли

Лёгкие – заплакали навзрыд?

Где-то за скалами, за мореной,

За косою сеткою дождя —

Задыхались дальние сирены,

Шлюпки на фарватер выводя.

Поднялся туман. И сразу следом

Горный ветер рявкнул и накрыл

Тихо добегавшие до рейда,

Бледные дома Мачач-Калы.

20 августа 1934,

Буйнакск, Дагестан

Весна 1934 года

В полях зацветают ромашка и клевер

И, резко пятная заката шафран,

Тяжёлые тучи уходят на север,

Тугой бахромой собирая туман.

По всей Олонецкой ведут хороводы;

Ребята несут, тишину разорив,

Гармоник своих расписные разводы

И песню-утеху с зари до зари.

Покамест отбой петухи проиграют

И девки частушки прокличут сполна,

И встанет над сёлами к у́тру – тугая,

Пропахшая сеном лугов тишина.

А ты всё скучаешь над серою калькой,

Рулоны сухих чертежей разложив,

Когда по провинции полночью жаркой

Проходит такая широкая жизнь;

Когда по провинции росы и ветер,

И жёлтые звёзды в спокойных прудах,

И белый туман ощутим на рассвете

На глаз и на ощупь в цветущих садах.

А ты всё скучаешь, идут между прочим

Почти незаметно – работа и сон,

Весна и фиалки, и белые ночи —

И блузки твоей белоснежный виссон,

Который мне зиму напомнит невнятно,

От тёплого ветра не станет нежней;

И жизнь у тебя для меня непонятна,

Как чёрные нитки твоих чертежей…

А впрочем – я вру… Я доподлинно знаю

Тебя и работу, и я не хочу

В словах – как в кустах без пути пролезая —

Тебя невниманьем обидеть ничуть.

Я только хотел бы немного, не очень,

Но всё же смелея весною такой,

Волос твоих, цветом под белые ночи,

Коснуться совсем незаметно рукой…

Как будто с тобой до сих пор не знаком я.

Мы вышли бы вместе в настой темноты,

В аллеи, где острой зелёною кровью

Побеги у лип до краёв налиты.

Но мой выходной пропадёт за копейку —

Затем, что он вовсе не твой выходной…

На улице полночь… Трещит канарейкой

Свисток милицейский над дракой в пивной.

На улице полночь… И пахнет согретым

Асфальтом… Но, план продвигая вперёд,

Любимая будет чертить до рассвета,

И будет работать ижорский завод.

30 августа 1934,

Буйнакск, Дагестан

В гунибе

Я помню, как, синея сразу,

И подходя со всех концов,

Туман ровнял по ватерпасу

Морщины гор «За-под-лицо».

Он пухнул, как пивные дрожжи,

Уже заполонив пути;

И долго путал в бездорожье

Далёкой песенки мотив,

Который шёл в лиловом свете

От той далёкой стороны,

Где серый минарет мечети

Распят аулом у стены

Отвесных скал, немых, как рыбы,

С которых, порох пепеля,

Бил до последнего на выбор

Мюрид последний Шамиля

Кубанских пластунов когда-то,

И скалы рассказать могли б —

Как стал могилой халавата

В упор расстрелянный Гуниб…

А песня шла поверх тумана,

Как горы в зное – горяча,

Она росла. И неустанно

Ей подпевала кяманча.

Я вспомнил, что в аул-совете

Аварцы не раскрыли губ

Протестовать. И в их мечети

Открыли комсомольский клуб.

2 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Супруги глуховы

Долго после твоего визита

Я свои сухие руки жал:

– Хоть бы повстречался, инквизитор,

Я б ему все рёбра поломал…

Инквизитор между тем лениво

От сраженья поля за квартал

Пил в большой пивнухе с солью пиво

И в тарелке вилкой ковырял.

Вечером я заглянул в окошко,

Растерялся, глупо поражён:

Из бокала с перебитой ножкой

Пили водку вместе – ты и он…

И потом всю ночь, почти зверея,

Думал я, прокляв твои слова,

Есть ли в свете головы дурее,

Чем моя пустая голова?..

7 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Начало сезона

Если занавешенное небо

Явно ощутимо головою

И каштанов лапчатые листья

Выше неба стали говорить;

Если пахнет сыроватым хлебом,

И сухою скошенной травою,

И идёт по ней походкой рысьей

Холодок подкрашенной зари;

Если горькой горечью полыни

Попрощалось лето. И на полдень —

По следам проходят арьергардом

Звонкие, как зори, журавли —

Значит, скоро со степи нахлынет,

Выкупавшись в настоящем холоде,

Сам октябрь, и пролетит парадом —

В далях костенеющей земли.

Для меня он серебром отделает

По опушке – золотую выкладку…

Негде зайцу класть ещё тройчатником

Тонкий след. И чернотроп – угрюм.

Но погода звонкая и смелая.

Потому, такую зорю выгадав,

Я, патроны зарядив зайчатником,

Выхожу навстречу октябрю.

9 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Так умер гуртоправ Керим Абдуллаев

Жидкие осины говорили

Непонятно, робко… Но о чём

Говорить им ночью над ручьём?

Мгла была под цвет болотной гнили —

И в неё внезапны и тонки

Падали и гасли светляки.

Человек лежал, раскинув руки,

Тихий и спокойный, не дрожа…

Видно – очень полночь хороша,

Видно – честны все его поступки…

Или, может, дрожи помешал

Исказить лицо его – кинжал?

Он вошёл в сосок – широк, и вышел

Меж лопаток, чтоб травы настил

На три дюйма в землю пригвоздить…

А осины говорили тише…

И лежащий – не хотел дышать,

Чтобы только им не помешать.

Может быть, от них хотел он слышать —

На какую сторону реки

Баевы уплыли кунаки?..

У кого ещё собаки лише,

У кого наёмных больше рук?

Бай хитёр и скрытен, как барсук…

Он – совсем не бай в аул-совете.

Он сказал совету: «Знаешь, друг?

Я байгуш, совсем байгуш, – пастух…»

Он с кади́ шептался у мечети…

(А кади́ святой и арабист…)

Баю он такой подделал лист —

Что в совхозе сразу стал он старшим.

И опять у бая, как и встарь,

Целых двадцать сотенных отар…

Бросив всё, и дом, и стадо даже,

Восемь суток, восемь круглых лун

Шёл пастух Керим в Махач-Калу.

Но уже у самого Чиркея

Заревел седой Сулак в кустах:

Нет пути Кериму, нет моста.

А в горах шёл ливень, свирепея…

И тогда Керима у реки

Баевы настигли кунаки…

Сколько он им посулил барашков?

Всё равно чужие… Разве жаль —

Заплатить десяток за кинжал?!!

Кровь пятнала белую рубашку.

Сверху, словно дождик, моросил —

Непонятный говорок осин.

9 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Что мне рассказал уполномоченный Брынзотреста Камиль Алиев

Словно струны кобыза —

Звенела волна в камышах.

За дувалами мызы

Обиженно плакал ишак…

И на отмель – вчерашним,

Давнишним, как эхо в лесу,

Непокорным и страшным

Ложился хрипящий кой-су.

Он, как сгусток отчаянья,

В скалах рвался́ на клоки…

И бродила в кок-гае

Смертельная ярость реки.

Может быть, потому,

Дожевавши кусок табаку,

Мой товарищ на тьму

Покосился и плюнул в реку…

И сказал: «Сорок лет,

А кой-су всё так, как тогда…

Брата нет, друга нет —

И мои поредели года…

Сорок лет выпадает

И вновь высыхает роса…

Стала ниже крутая

Могила, где спит Падисат,

А кой-су так же крепок,

Как будто опять у воды

Восемнадцать абреков

Поют перед смертью «верды»…

…Я сестре говорил —

Не ходи, Падисат, никуда;

Я Аллаха молил,

Чтобы нас миновала беда…

Но Селим был велик,

Разве князю написан закон?

Нукера увезли

Падисат, мы помчались в угон…

А они уходили

Две ночи в горах, на ветру…

Всё же мы их настигли,

В кинжалы отбили сестру…

Но Селим, нелегко

Отдавая добычу назад,

Безотказным клинком

Полоснул по груди Падисат…

Мы убили их всех,

Только нукер один ускакал…

Он мне череп рассёк

И ушёл, этот подлый шакал…

А пришёл – из-за мести

С отборною ротой солдат

Сам тифлисский наместник —

Селима убитого брат…

Он во всём царь и бог…

Кто накажет его за разгул?

Он разграбил и сжёг

До конца неповинный аул.

В эту ночь от разбитых

Дворов, полыхающих зло,

Восемнадцать джигитов

Абреками в горы ушло…

Сорок лет… С этой ночи,

Осыпанной прахом золы,

Я уверовал прочно

В неправду кривого муллы;

По дороге, измеренной

Сотнями пальцев кривых,

Я с разрубленным черепом

Полз до мечети в крови,

Я Аллаха навеки

Прокля́л и, не зная вины, —

Освящённые фрески

Кинжалом соскрёб со стены.

В сердце нет места вере…

Абреков (кто им эту пушку зачтёт?)

Окружили в пещере

И били на выбор… За что?..

Не для князя же жалость…

Закон его злобы суров…

И абреки в кинжалы

Пошли на залёгших стрелков…

Ни один не дошёл,

Без ошибки закончился суд.

В камышей синий шёлк

Их закутывал трупы – кой-су…»

Спутник смолк… В перелесье

Заплакал шакал… Да спеша

Стародавнего песней

Звенела волна в камышах.

11 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Пиковое положение

Я уйду прямым и шалым,

Сдвинув шапку набекрень.

Мать заплачет в полушалок

И проклянет этот день…

Мать, конечно, очень жалко…

Если ж здесь останусь я —

Будет в чёрный полушалок

Плакать милая моя.

По средине ль ждать удачи,

Чтоб стояли парой гроз —

Справа мать, ещё не плача,

Слева – девушка – без слёз…

Парень я во всюду годный…

Так за что же (крикну вслух)

Уподоблен я сегодня

Буриданову ослу?..

12 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

Intermezzo

Оттолкни герани как помеху,

Чтобы полной грудью задышать;

Чтоб с полночи щёлканьем и смехом

Соловей ударил по ушам.

Раствори затворы у рояля,

Обнажи все струны, чтобы он

Разрыдался, сетуя и жалясь

Соловьиной песне в унисон.

И почувствуй сердцем тот весенний

Сад, проросший зеленью ростков,

Чтоб тебе уже насеял в сени

Белый бархат лёгких лепестков,

Чтобы ты смогла опять одеться

В белое, как вишни по садам.

И уйти из дома с лёгким сердцем.

И меня не вспомнить никогда.

12 сентября 1934,

Буйнакск, Дагестан

15-й год

Тучная южная осень умирала в тяжёлом убранстве

Переспелых пшеничных колосьев, кистей винограда и дынь.

К горизонту спеша уходили сквозные пространства,

И прохладные дни тяжело золотили сады.

Пахло свежей соломой и горькою пылью акаций.

Эшелоны ползли через степи к фронтам напрямик,

Мимо дальних фольварков и низких затерянных станций,

Увозя дорогих и гармоник надорванный крик.

И огромный, и хмурый, как пепел с дубовых поленьев,

Он ушёл, кто ещё так легко назывался отцом.

Я тянулся и плакал, и падал опять на колени.

…Он не глядя ушёл, с эшелоном других мертвецов.

Сентябрь 1934

Тёплое слово

I

Весна придёт в уснувший город,

Ломая льдов седую гать,

Начнут капелей разговоры

Ночной мороз опровергать.

Она внесёт с собою ветер,

Научит песни понимать,

Любить цветы и на рассвете

(лишь на рассвете!) засыпать.

Она заставит окна вымыть

И с вечера до петуха

Ходить лугами низовыми

И радоваться лопухам…

Она заставит рассмеяться,

Что от черёмухи лесной,

Размятой в порошок на пальцах,

Так пахнет горькою грозой!

II

Той речки не найти на карте,

Её песчаное русло́

Цвело огнями на закате

И балагурила без слов

Вода, прозрачная как утро,

Как тихий день. На отмели

Сплошной отделкой перламутра

Всё лето лилии цвели.

И рос камыш – высокий, стройный,

Шептавшийся и ночь, и день;

И луг спускался из-за поймы

С травою мокрой до колен.

Так, с этим трепетным соседством,

С кузнечиками в мятой ржи,

Моё беспамятное детство

Росло и шло на ощупь в жизнь.

А за концом моей отчизны

Звенели шпалы, гнулся лес,

И поезда чужие жизни

Возили мимо наших мест.

Но детство давнее, но лето,

Как песня, как пройдённый путь,

Они кончаются рассветом

Каким-нибудь, когда-нибудь…

И позабылись шумы яблонь,

И лепет родника, и шлях.

Косым дождём и небом дряблым

Другая родина пришла.

Но жизнь встречала тёплым смехом.

И крепкой дружбой от ворот

Меня от каталя до цеха,

До бригадира вёл завод.

III

Седому мастеру Ершову,

Чтоб память ожила больней,

Я отдаю права на слово,

Простое слово обо мне.

Он первый, мудрость сберегая

В делах, о коих жизнь нема,

Машин тяжёлое дыханье

Учил любить и понимать.

Он подводил меня к разделам

Решений, покорённых им;

Он жизнь мою на совесть делал,

Как делал и металл живым.

Он научил в отливках чёрных

Шестым чутьём вести расчёт,

Угадывать цвета и формы

Вещей, не сделанных ещё;

Он все пути, где я на ощупь

Пройти пытался через тьму,

Открыл и сделал ближе, проще,

Обыденней… И потому

Я, славя звонкими стихами

Простое наше бытиё,

Несу ему любовь и память

И слово тёплое моё.

Ноябрь 1934

Песня

Светлой памяти Кирова

В первый раз эта песня не робкая,

Словно вызов на битву звуча —

То ли в полночь далёкую вешнюю,

То ли в зимнюю бурю над сопками —

Но в грозовой взошла она час,

Не сибирская, вовсе не здешняя,

Как костёр на снегу горяча.

Бритолобые люди, не знавшие,

Что такое сомненье и страх, —

По сибирским дорогам неезженым,

Запевали её у костра…

И она – поднималася, страшная,

Белый свет пополам разделив.

Еле сдержанным рокотом бешеным

Глухо вторили ей кандалы.

Нет, не стоном судьбы человеческой

Шла она, жестока́ и крута —

Ты, что деды сложили под Нерчинском,

Что допели отцы на фронтах.

Может, вятской гармоники клавиши

Огневой переняли напев.

…С баррикадного боя и каторги

Начиная невиданный век.

– Эту песню во веки прославивши

– По угрюмой стране прогремев, —

Шёл от тихой Уржумки до Ладоги

Непокорный большой человек

Да замолк он – сражённый не силою —

Пулей в спину, огнём опалён,

Над его дорогою могилою

Горький траур багровых знамён.

Но, всходя над Кремлёвскими стенами

Звуком горна в дыму боевом,

– Этой песни смертельная ненависть

– Тихо дрогнула в горле моём.

2 декабря 1934

Возвращение

Ока, разогнавшись, ударит о ряжи,

Но поезд пройдёт по мосту невредим,

И снова Орловская родина ляжет

Развёрнутым платом за следом моим,

И снова далёким-далёким уроном

Пахнёт полустанок, знакомый давно

От жёлтых акаций до досок перрона,

До девичьей песни под дальним окном.

А я затоскую и к песне остыну,

И горькая память пройдёт не спеша…

…Давно ли с тобой мы прощались у тына,

Не плача, не глядя, руки не пожав?

И ты не махала косынкою синей,

И вслед не глядела, как я уходил…

Далёкий июль. Лепетанье осины.

Ромашек пучок у тебя на груди…

Зачем мне всё это? И вспомнить ли нужно?

Иль, может, забыть навсегда до конца,

Чтоб стала ты звуком. Чтоб ночью недужной

Любимой назвать… и не вспомнить лица.

Но поезд ушёл в темноту, в чернолесье.

Я снова заклятье кладу на пути.

Встречай у окна, и от радости – смейся,

Что мне никуда от тебя не уйти.

29 декабря 1934

Canzone

Если б вдруг ожила небылица,

На окно я поставлю свечу.

Приходи. Мы не будем делиться,

Всё отдать тебе счастье хочу!

Ты придёшь и на голос печали

Потому, что светла и нежна,

Потому, что тебя обещали

Мне когда-то Сирень и Луна.

Но… бывают такие минуты,

Когда страшно и пусто в груди…

Я тяжёл – и немой, и согнутый…

Я хочу быть один… Уходи!..

Год 17-й

Ехали задонские

Казаки.

Утром степи росные

Широки.

Вся земля зелёная

Широка.

Всё земля знакомая

Казакам.

И взойдя по градусам

Высоко,

Брякала то радостью,

То тоской —

Песенка нехитрая,

Как земля:

«Лучше кровью вытравим

Все поля,

Алою – казацкою

Напоим,

Только не Карпатские,

А свои.

По фронтам текла она,

Что вода,

И горька, и солона —

Три года;

И горька, и солона,

А за что?»

– Нам бы жито пеленать,

Да на ток,

Нам бы перевесла гнуть

На возу,

Нам бы выбить белену

На базу…

И расслышала трава

По пути:

«Хватит. Больше воевать

Не хотим».

Год 18-й

Если б можно было

Рассказать о том,

Как казаки ехали,

Покидая дом;

Дом – в котором милые.

Тот ли дом

С яворами, с вербами

Над пудом,

На котором в омуте

Голубом

Кулики посвистывали,

Рос камыш

Остроусый, пепельный?..

А кругом

Степи росы теплили,

Крякал крыж,

И, как камень, брошенный

В осень, в тишь,

Падал чёрной молнией

Чёрный стриж.

Как казаки ехали

Мимо тех

Полустанков с крышами

Из куги,

С рыжими подсолнухами

По застрех,

С садиками – вышитыми

Синью слив…

Пики приторочены

У ноги.

Лошадей шарахает

Посвист – гик.

Песня поднимается

В полный налив:

«Завтра, гривы конские

Запылив,

Выедем, красавица,

До реки,

Славные задонские

Казаки.

Ты не плачь, красавица,

Мы коней,

Напоим, красавица,

Из реки.

Обними, красавица,

Посильней —

Уезжают славные

Казаки.

Нам ли путь-дороженька

Не легка?

Много подорожнику

Потоптать…

Видно, не тебя нынче

Нам ласкать —

Шашки наши вынянчим

На руках.

Ты ждала нас три года,

Ну и что ж?

Нынче наша выгода;

Подождёшь.

Проводи нас, звонкая,

До ракит…»

– Ехали червонные

Казаки.

3 января 1935

«…Пьёшь, как фикус, желтея от жажды…»

…Пьёшь, как фикус, желтея от жажды,

Кислый дух домовитых квартир.

Так живёшь. И под осень однажды —

Захватив через форточку ширь —

Вдруг почувствуешь косточкой каждой,

Как широк он, непознанный мир.

3 января 1935

«Я говорю суровые слова…»

Я говорю суровые слова —

Так жизнь меня большая научила.

И песня, как тугая тетива,

Всегда звонка и также осторожна,

И, как стрела в груди врага, права.

И, может быть, моя простая сила

Лишь только тем красива и жива,

Что никогда не знала дружбы с ложью.

4 января 1935

Радость

Зелёный день. И ты пойдёшь, невеста,

Красавица, и ты пойдёшь туда,

Где под ноги – травы зелёной вместо —

Расстелет шкуру горькая вода.

Зелёный день. И скалы будут падать

В раскосых бликах – в море, в пустоту;

И ты опять почувствуешь, как радость —

Себя и жизнь, и день, и высоту,

С которой видно треугольный парус —

Пасущийся у неба на краю.

Пускай туман взойдёт солёным паром,

И ветры, с гор сорвавшись, запоют, —

Ты знаешь – парус вырос на просторе,

А непокорный человек под ним —

И смерть свою, и море переспорив,

Придёт к тебе покорным и родным.

5 января 1935

«Кажется, и двух-то слов не скажешь…»

Кажется, и двух-то слов не скажешь

О такой суровой и простой.

Вот ты вся здесь: меловые кряжи,

Дальний лог, забытый и пустой,

Тихие купальщицы-ракиты,

Травами заполонённый дол, —

Всё, что здесь бездомным и забытым

В босоногом детстве я прошёл,

Всё, что нёс, как дорогую память,

Вынянчив и выстрадав сполна…

…Вот опять стоят перед глазами:

Жёлтые пески за плывунами,

Поле с лебедой и васильками,

Летняя багровая луна.

Что я видел здесь? – Кривую хату,

Животы, набухшие водой,

Голод, злобу… И, над всем распятый,

Грозный крест на церкви золотой.

Мать молилась: «Не карай! Помилуй!»

Миловал – и мёрли сыновья.

Миловал – гуляли воротилы,

Слава поднималася твоя,

Вольный, знаменитый Дон Иваныч

(Тонкий колокольчик под дугой),

Из конца в конец – голодный, рваный,

Славный балыками и ухой.

Тихий! Так ли? В чьих же это сказах,

В чьих же песнях и до наших дней, —

Триста лет спустя бунтует Разин

Силой непокорною своей.

Он прошёл грозой сквозь все туманы…

«Тихий, Тихий», – врало вороньё, —

Это низовые атаманы

Хоронили прошлое твоё,

Чтобы ты глядел в лицо усадьбам

Самой верноподданной рекой:

Это – то, что в памятном двадцатом

Навсегда рассеял Примаков,

Уводя отряды в дымных травах

Умирать за новые края…

Вот откуда поднималась слава,

Радостная молодость твоя,

Чтоб садов твоих надречных свежесть

Здесь не увядала никогда,

Чтобы шли по синему безбрежью

С яровой пшеницей поезда,

Чтобы там, где навсегда бездомным

Сгибло детство горькое моё,

Выносили липецкие домны

Золотое, тяжкое литьё.

6 апреля 1935

«Ничего не скажу на прощанье…»

Ничего не скажу на прощанье,

Только пальцы до хруста сожму,

Чтобы горечь и тяжесть молчанья

Было мне не снести одному,

Отвернуться – и вспомнить сначала

До последнего тусклого дня —

Всё, что ты для меня сберегала,

Всё, что выстрадала для меня…

Ничего не скажу на прощанье,

Даже ласки не вспомню простой.

И холодная тишь мирозданья

Станет вровень с моей немотой,

Чтобы я, в глухоте цепенея,

Далеко, у чужого огня, —

Перемучился трижды больнее,

Трижды горше, чем ты за меня.

2 мая 1935

Слово в защиту

О чём сказать? Мне двадцать лет. И это

Не слишком много, чтобы говорить,

Что я познал цветы и радость лета,

И день и ночь, и тонкий свет зари;

О чём сказать? Как тёмное виденье

На будущую Марну, на Стоход —

По всем полям прошёл мой год рожденья,

Тяжёлый год, четырнадцатый год.

И по пятам – глухие дни, в них – слёзы,

Седая мать, холодный едкий дым,

Протезы брата, выбитая озимь,

Голодный страх над чугуном пустым.

И кто-то сгибший в пушечных колёсах,

Сто панихид в селе и бабий вой…

Глухие дни. Три года надо сбросить —

Их не было у детства моего.

И срок пришёл. Мне б песней захлебнуться

О всём, что в нашу молодость вошло.

Но я был мал. И знамя революций

Моих прозрачных рук не обожгло.

Придёт сосед и кажет мне: «Ты – молод».

И упрекнёт: «Твои пути просты…

А я прошёл фронты в жару и холод,

Я знаю всё, чего не знаешь ты».

Что возражу в ответ на укоризну.

Я вспоминаю всё: осенний ржавый лист,

И день, и час, когда с огромной жизнью

Шесть лет моих лицом к лицу сошлись;

Я вспомню всё: ночлежки и приюты,

Мякинный хлеб, приводы, и моих

Товарищей – раздетых и разутых,

Изломанных в притонах воровских;

Я вспомню всё: тифозные вокзалы

И пожелтевший протокольный лист —

Где слово «малолетний» не смывало

Проклятого клейма «рецидивист».

Понюшки кокаина, жизнь без света,

Тайком, в потёмках (нет грязней)

И ненависть к живущим в мире этом

В бобрах, в шелках, в слепящей белизне.

Крахмального белья, в больших квартирах,

Вином гнилую немощь горяча,

К идущим мимо переулков сирых,

Где я, от пыли задыхаясь, чах…

Товарищ, что ж. Ты знал удары вражьей

Руки… Но – песни о тебе звучат.

…А кто споёт про ту глухую тяжесть,

Которую я вынес на плечах.

Затем, чтоб выйти к солнечному краю,

Чтоб метя кровью путь – за пядью пядь —

Ползти к концу, хрипя и задыхаясь,

И победить. И – человеком стать.

Я поднимаю слово в оправданье:

Я, как и ты, хлебнул огня в боях,

И в двадцать лет – она стоит – седая,

Единственная молодость моя, —

За мирный хлеб и мирный дом в ответе,

За нашу радость, за тепло и свет,

Готовая к боям, к побегам, к смерти

За эту жизнь, которой равных нет.

3 мая 1935,

Ленинград

«Всё, что падало, всё, что не выросло…»

Всё, что падало, всё, что не выросло,

Но пыталось расти и звенеть,

Подниматься над бредом и вымыслом,

Задыхаться, надеяться сметь;

Всё, что сечено было и порото

Гибкой вербой, солёной лозой,

Всё, что сгинуло в сутолке прожитой

С нетерпеньем, улыбкой, слезой.

Дорогое, почти позабытое,

Уходящее в ночь, в забытьё,

Босоногое, грязное, битое,

Может быть – это детство моё.

И ему ошибаться наскучило,

И, захлёбываясь тишиной,

Всё, что звало, томило и мучило,

Повернётся другой стороной.

Нагибаясь, я вижу отчётливо:

На изломе двадцатой весны —

Суховатый, скупой и расчётливый —

Я гублю мои дивные сны.

И теряется в далях встревоженных

Тень несбыточных смелых затей —

Больше – временем мне не положено

Ни ошибок, – ни ложных путей.

Всё рассчитано, снято, проверено,

Всё окончится нужным концом…

Что ж… Идти мимо жизни и времени

Резонёром, калекой, скопцом,

Не желая, не требуя большего —

Чем добытый однажды подъём?

Нет! Другое мне снится, хорошее, —

Что я выносил в сердце моём.

Не старея, не зная отчаянья,

Над могилой глупца и врага,

Принесу я надежды и чаянья —

Всё, чем молодость нам дорога.

И давясь предмогильною плесенью,

Принимая и землю, и смерть —

Всё же буду тянуться за песнею,

Задыхаться, надеяться, сметь.

Август 1935

«Я знаю и помню про то, что…»

Я знаю и помню про то, что

Сказала ты мне на беду:

Придёт ко мне дальняя почта —

Но письма твои не придут;

Ты только рукою махнула,

Когда почтальон заходил,

И тройка рванула, и замер

У росстани говор удил.

Я знаю, что домик у леса —

Заглушит своей тишиной:

Что был я по глупости резок,

Что зря поругался с тобой…

И зря без открытки хотя бы

Ушёл почтальон кольцевой…

Сентябрь 1935

Всё детство

Детство – это кони и повозки,

Десять цинков стреляных патронов,

Заменивших бабки и игрушки;

Облачка шрапнелей по-над Доном.

Это – берег одноцветный, плоский,

Свежие окопы, ругань, розги,

Голод, шлях и, наконец, теплушки

И асфальт заплёванных перронов.

Это – выучка у хитрованцев

Воровать спокойно и без риска.

И ещё – чужой язык жаргона,

Почему-то ставший самым близким;

Потный страх от первых операций

Над вещами по чужим вагонам,

Осторожность,

Чтоб в конце концов

На ходу под насыпь оборваться

И лежать за дальним перегоном

С тёмным запрокинутым лицом.

Вот и всё здесь, многословья кроме.

С первою любовью по соседству

Юность начинается в детдоме.

И за нею – тенью по следам —

Ненависть и злоба против детства —

Тяжкая.

Большая.

Навсегда.

Декабрь 1935

«Может, я тоскую по доле лучшей…»

«Ветка курчавая знает разве,

К солнцу какому она растёт»

(Н. Тихонов)

Может, я тоскую по доле лучшей,

Только какая она и где?

Может – закатилась звездой падучей

К низкой и дальней тихой воде;

Может – живёт ещё в тёмных сучьях

Хвойных лесов, в грозовой беде.

Пусть – горевая, пускай – горящая

В самых прозрачных истоках дня,

Ранняя, поздняя, но – настоящая,

Всё ещё дышит и ждёт меня.

С чем я приду к ней? С каким уменьем,

Чтоб вырастала она, легка, —

Строгой работой. Напором, пеньем,

Пойманной птицей в моих руках.

Я ей отдам и любовь, и слово,

Я обрасту сединой и трудом,

Чтоб поднялась она самой новой

В самом светлом и молодом;

Чтобы звенела под солнцем, под ветром…

Кем мне прийти к ней, в конце концов,

Слесарем, токарем, архитектором,

Грузчиком, педагогом, певцом?

Разве я знаю, где буду лучшим?

Разве я знаю – мой путь каков?

Может, мне к звёздам лететь сквозь тучи

И никогда не писать стихов;

Может – дорогу вести в пустыне

Или баранов растить, пока

Сердце устанет и кровь остынет,

Станет неверной моя рука.

И я выхожу на большую дорогу,

Чтоб видеть страну от конца до конца;

И я окликаю творящих эпоху —

Грузчика, педагога, бойца,

И мне отвечают под солнцем, под ветром:

– Живи и учись, ты не связан запретом,

Иди в непогоду с открытым лицом,

Будь грузчиком, слесарем, архитектором

И прежде всего – бойцом.

Декабрь 1935

Во славу разведчиков

Врастая с костями в домашние вещи,

На пуховиках от озноба дрожа,

Немало поэтов прилично клевещут

На всех,

Теплотою квартир дорожа:

«Как будто зовущи

Зелёные пущи,

Земной тихоход

На свободу отпущен;

Ему, как немногим,

В глухие отроги

И к сердцу земному

Открыты дороги.

Всего: поступиться

Периной да шпицем,

И книзу с четвёртой

Площадки спуститься,

Минуя свой дворик,

Где воздух так горек,

Где дремлет

В тулуп упакованный дворник.

На волю! И сразу,

Доступная глазу,

Стозвёздная полночь

Легла бы рассказом,

Как шлях, по пути

В Кременчуг и Путивль,

Как песня,

Которой конца не найти.

Сквозь ветер, сквозь ливень,

В тяжёлом наливе

Хлеба зашумели б

С Полтавы и Ливен,

И хору их вторя,

На гулком просторе

Вздохнули бы степи

От моря до моря

Под клёкот орлиный,

Под посвист ветров

Ночами скитаний,

Стоянок, костров,

Глухим океаном —

Где жить великанам…

Но мы – тихоходы,

Земля велика нам.

И где нам до страсти

Рискованных странствий —

Нас солнце не греет,

Нас душит пространство,

Нам буря грозна —

Словно волчья грызня,

И ветер палящий —

Не ветер – сквозняк.

Просторы пустуют —

Закрыты вчистую».

Неправда, товарищи!

Я протестую!

Отряды уже

До глухих рубежей

Идут по дорогам

Былых мятежей,

По снежным заносам,

По дикому ворсу

Травы – за Чапаем,

За Гаем, за Щорсом;

Плывут корабли

В полуночной дали

Сквозь льды, сквозь туманы

До края земли;

Удар принимая

В открытые груди.

Ведут их бесстрашные,

Гордые люди.

Они не забыли

Недавние были:

Отцы наши кровью

За землю платили,

Чтоб дети, как в сказке,

Смогли, осмелев,

Стоять по-хозяйски

На этой земле.

А если меж старых,

Семейственных, ярых,

Реликвий – живут ещё

Люди в футлярах,

То разве для них,

Погребённых в пыли,

Весельем наполнена

Чаша земли?..

1935 – 3 декабря 1936

«Снега в лощинах стаяли…»

Снега в лощинах стаяли.

Весенний горький дым —

Над дачами, заставами,

Над городом моим —

Весну проводит под уздцы.

…И полночь у окна.

А за окном во все концы

Раскинулась страна.

Хожу один по комнате —

Тревогу затая —

Слова – не те, друзья – не те,

И даже я – не я…

Мне б проходить просторами,

Покинув бестолочь —

По тем путям, которые

Проходит эта ночь…

1936

Кукушка

Двенадцать раз кукушка куковала;

Мне – наплевать: я больше проживу.

И только боль с квартиры до вокзала

Меня проводит ночью наяву.

А это всё – ореховые дверцы

Дрянных часов…

Но ты сказала: жди.

И – день ушёл.

И, может, это сердце

Двенадцать раз ударило в груди,

Как бой часов, хоть полночь не настала,

Но стало ясно: не придёшь теперь.

Что ж… Подождём трамвая до вокзала

И с багажом протискаемся в дверь…

Пускай везде, от Ладоги до Кушки,

Я дом найду, работу и друзей…

Но сердце, как бездомная кукушка,

Замечется над памятью твоей.

Ему друзей и молодости мало,

Зовёт тебя и не устанет звать.

Двенадцать раз кукушка куковала,

А мне теперь полжизни куковать.

1936

Анкета

Сквозь клятвы все, сквозь уверенья

(Ты мне не скажешь, ты – нема), —

В каких особых измереньях,

Учился жизнь я понимать.

Как в давнем детстве по откосам,

Ещё кочует синий дым, —

Храня моих поступков россыпь,

И ног босых моих следы;

Следы отчаянья и грусти,

И чаяний, и простоты…

Где краской розовую – густо

Заря багрянила кусты.

Они росли, со мной не споря,

Росли и запирали мир, —

И над моим недетским горем,

И пел, и тосковал снегирь

Как друг; но дни оборвалися,

Окончились – огнём в золе.

Следами серой кошки в листьях

И тёплым пухом на земле.

Тогда (опять доносит память)

Я, листьев разгребая медь,

Впервые научился плакать

Затем, чтоб после не уметь.

Я рос, как лес – глухой, но гулкий;

Я рос… Сползали вниз виски,

Как гири – тяжелели руки,

И плечи – стали широки.

И, озираясь исподлобья,

Собрав тугие свитки жил, —

Я шёл и наливался злобой,

Но город больше не страшил.

Я удивлялся. В серых башнях

Искал я страшного следы,

Искал, но было всё нестрашным, —

Обыкновенным и простым…

И проклял я курные клетки,

И темь, где в вековую грусть,

Мои неграмотные предки

Псалтырь учили наизусть.

Тогда весь свет, дотоле низкий,

Безмерно развернулся вширь

И стал невероятно близким,

Как детству, – горестный снегирь.

1936

«Каждый вечер в дали одинокой…»

Каждый вечер в дали одинокой

Кто-то пел, затихая на миг,

Каждый вечер на голос далёкий

Выходила ты в бусах цветных —

Молодой, золотой, синеокой

Мимо розовых яблонь моих.

Где склонила черёмуха ветви

Над рекой, от луны голубой,

Кто-то самый счастливый на свете

До зари оставался с тобой…

Соловей горевал на рассвете

Над моей одинокой судьбой.

И не стало пути мне иного,

И не стало мне доли иной, —

Я коня заседлал вороного:

Выручай меня, друг вороной!

И тебе возле Дона ночного

Довелось повстречаться со мной.

Поклонился тебе я несмело,

Посадил на казачье седло,

Ничего ты сказать не посмела,

Только глянула в очи светло,

И полынная степь зашумела,

Тёплой мглою наш путь замело.

Высоко идут облаков паруса

Высо́ко идут облаков паруса,

И кажется точкой парящий сапсан.

Ворвись в эту сонную степь,

напролом

Пройди над её замираньем —

Пернатою бурей,

Свистящим крылом

Стервятника, павшего камнем.

Чтоб балки, пузырясь, сосали взахлёб

Рябой сатанеющий ливень

И чтоб

Кромешная полночь трясла из мешка

Летучее сизое пламя

По голым буграм,

По седым гребешкам

Травы, опалённой ветрами.

И тот, чью могилу ты топчешь сейчас

В полдневную сонь неживую,

С коня нагибаясь, взметнулся,

Мельчась

В потёмках,

Клинок разгоняя сплеча,

Последней минутой лютуя.

Ему не пробиться живому к друзьям,

Зашив донесенье в папаху:

Отходит на Ливны Фабрициус Ян

Нернавским измызганным шляхом.

Ему не пробиться

Наперерез:

Мамонтовский вылетает разъезд.

Уже камыши закачались в глазах,

Хрипя и сползая на гриву, казак

Увидел

Усатую морду врага,

И, пулю в упор принимая,

Клинком полоснул её на́отмашь: «Га!»

И рухнул, камыш приминая,

Руками вразброс, под ногами коня,

Родную, суровую землю обняв.

Быть может, навек закрывая глаза,

Он видел, как выбитым полем

Усатый латыш уводил партизан

Бороться за землю Донскую и за

Казачью бедняцкую волю.

Ровесник!

Входя по полынным кустам

В полдневную степь золотую,

Ты шапку сними,

Ты навытяжку встань,

Могилам бойцов салютуя.

1936

«Когда тебя бьют пинками…»

Когда тебя бьют пинками

И лет тебе только шесть…

Когда ты один на свете,

И муки такой не снесть,

Когда ты мечтаешь о смерти,

А лет тебе только шесть…

Ты будешь убийцей, вором

И из тюрьмы в тюрьму

Ты пронесёшь, как ворон,

Ненависть ко всему.

Но гром Беломорканала,

Но слава моя и труд

Взошли над колонным залом

Высоким прибоем труб.

И – орден к груди приколот.

И – руку Калинин жмёт…

И это мгновение сквозь холод,

Сквозь муки и смерть пройдёт —

Огромным, как жизнь…

Мне – двадцать.

Смотрите в мои глаза:

Я научился смеяться

Два года тому назад.

В море и в стратосфере,

В горючих песках, в снегу —

Я – человек – не верю,

Что умереть могу…

1936

«Лётчик, пролетающий над лесом…»

«Железки строк

случайно обнаруживая

вы с уважением ощупываете их,

как старое, но грозное оружие».

(В. В. Маяковский)

Лётчик, пролетающий над лесом,

Комсомолец из отрядов ЧОН

Скажут:

«Это мир, в дыму белесом

Нами был добыт и защищён

Сотнями смертей,

ОГНЁМ,

ЖЕЛЕЗОМ,

СЛОВОМ – полуграмотным ещё.

Мир омыт ОГНЁМ —

высоким, лютым,

яростным…

Как боевой штандарт —

Он летел над головами бунтов,

Рвался из-за надолб баррикад,

Кровью червоне́л – горяч и резок,

Стлался пеплом по степям седым.

Это мир прошит насквозь ЖЕЛЕЗОМ

сумрачным, надёжным, боевым.

Он стоит – готов к победам новым —

На ветру весеннем голубом,

Выровнен и поднят нашим СЛОВОМ,

Песнею,

Заметкою,

Стихом.

5 мая 1936

Агроном приезжает

С полустанка виден горизонт

Да просёлок – ни конца ни края нет;

Задевая крыльями осот

Сизяки к ручью слетают стаями.

Горожанин! Разве говорит

Степь с тобой? Она молчаньем скована,

А живёт, – у ней свой пульс и ритм

Напряжённый, чёткий и взволнованный…

Ястреб пал и – перепел замолк,

Утки кружат над степной залогою,

Срезал колос суслик-свистунок —

Видишь: рожь качнулась за дорогою;

Пчёлы-водовозы – над водой:

Значит, детка вывелась и трутней

Перебьют сегодня всей ордой…

Видишь – травы стали изумрудней,

Горлинки воркуют: будет дождь,

Как всегда в теплынь – внезапный, спорый…

Вот кукушка кличет: значит, рожь

Перестанет цвесть ещё не скоро…

Ты не замечаешь. Мир ещё —

Формула в глазах твоих прищуренных…

Надо, чтобы был он воплощён

В колдовских селекциях Мичурина,

Чтобы он заговорил с тобой

Каждою былинкой по-особому…

Надо над землёю заревой,

Как тому – седому, невысокому —

Так идти упрямо! Так и жить!

Ты дорогу в ширь, в степные зори кинь, —

Пусть она с землёю подружи́т,

Как простая песенка лазоревки.

31 мая 1936

Пульс города

По-разному можно уметь понимать

Дыханье любого рассвета.

Сегодня зима проступила опять

Седым серебром на проспектах:

И город туманные лампы зажёг,

И каждый фонарь – словно ландыш.

И ты, приминая колючий снежок,

По-новому с городом ладишь.

Чугунную ночь выводя на мосты,

Торжественно-чистый и тихий,

Он – весь обещанье чудес,

Как листы

Ещё неразрезанной книги.

В таком замираньи,

В такой белизне

Пушистых мелькающих точек,

Все улицы стали немного грустней,

Просторнее, строже и чётче.

И нет им конца.

И темны над тобой

Бездонного неба провалы, —

Как будто ты в город зашёл неживой,

Где вовсе людей не бывало.

В четвёртом часу, окружён тишиной,

Услышишь от Нарвской заставы,

Как в воздухе ровно висит над Невой

Малиновый звон ледостава…

…А город тяжёлою спячкой сражён,

Но в комнате, ранним рассветом,

Ты тёплого хлеба отрежешь ножом,

Раскроешь за чаем газету

С ещё непросохшею краской.

И тут

От мира стеной заслонённый,

Почувствуешь бьющийся сквозь темноту

Пульс города, вечно бессонный.

1 июня 1936

Век

Всё равно нас не укараулить —

От волны, от пропасти, от пули;

Выпустишь когда-нибудь с крыльца

Вниз, в долину, где кусты заснули,

Где трава касается лица.

Отойдём два шага и – пропали:

Сто дорог лежит в сквозные дали,

В дольний мир, непознанный ещё.

Это мы о нём во снах мечтали,

Слыша ночью соловьиный щёлк;

Это мы протягивали руки

К ливням, к травам, проносящим звуки

Ветра: пусть признают нас в лицо,

Пусть возьмут с собой! Но близорукий

Детский мир кончался за крыльцом.

Исподлобья, тёмными глазами

По ночам смотрели, как над нами

Звёзды непонятные цвели.

Ничего не говорила память

Любопытным пасынкам земли.

Если б мы реки своей не знали —

Мы бы в омут бросились: искали б

Звёзды, затонувшие внизу:

Мы искать огня ходили б в скалы,

Искры, высекавшие в грозу.

Всё постигнуть! Поздно или рано,

Всё узнать! Затем и жизнь дана нам.

Так уходим мы, бросая кров,

Языком зализывая раны,

Выживая в бешенстве ветров,

Вставших над землёю в карауле.

В беспощадном грозовом разгуле

Здесь, над пограничным рубежом,

От волны, от пропасти, от пули

Только мы себя убережём.

Нам поможет дружба всех идущих —

Гордой головой купаясь в тучах,

Всех, кого пути борьбы вели,

Дружба неподкупных и могучих,

Непокорных пасынков земли.

7 июня 1936

«Всё так же в поймах за рекой…»

Всё так же в поймах за рекой

Коростели скрипят,

Где жил когда-то мальчик мой

Полсотни лет назад.

Его водил с собой поэт

В грозу, в ветра, в туман,

Где страха нет,

Где рабства нет,

Где волен океан.

Дорога тёмная отцов —

Ты вовсе не проста!

Их всех вела, в конце концов,

Высокая мечта.

Когда в дыму сгорали дни

Сплошных атак, когда

Живыми падали они

Под бронепоезда,

Чтоб стало нам доступно всё

От моря до небес.

Мы эту память пронесём

В боях наперевес, —

Мы нашу верность пронесём

Через огонь и лёд!

Над пригородом – колесом

Кружится самолёт.

Из окон сыплются цветы

На синие штыки:

Идут суровы и просты

Железные полки.

Как рокот волн звучит в ушах

Тяжёлый мерный шаг.

Идут полки, и жизнь – для них,

И даль для них – чиста.

Она живёт, отцов моих

Высокая мечта!

Сентябрь-декабрь 1936

Гёте

Шарлотта!

Не вам после смерти

Безумец цветы обрывал.

И всё ж им повторенный Вертер

Счастливей, чем оригинал, —

Ему хоть надежда осталась —

Помешанного слепота…

А зрячему – что ему жалость,

Когда вся планета пуста?

Запойная, злая усталость,

И жизнь, и походка – не та,

Ему только полночь осталась,

А пуля уже отлита;

И Ваши перчатки,

И ветер,

Пыжа золотой уголёк…

Но здесь не кончается Вертер,

Раз Вам – задыхаться в платок

Над свежей, над жёлтой могилой,

Размытой водой дождевой…

…А Вам – и того не хватило,

Вам склеп достаётся – живой.

15 октября 1936,

Ленинград

Студенты

<I. «Это – сумерки сразу за шторой…»>

II

Снегопад:

Дверь откроешь, и в низкий

Вестибюль —

Белых бабочек рой.

Разговор:

– А у вас кто?

– Десницкий.

– Молодой или старый?

– Второй.

– Ну, и я…

И в углу кто-то: «Слышишь,

Друг? А как по-немецки “пишу”?»

– На тетрадь. Да теперь не надышишь…

Schreib, geschrieben… Небось надышу!

И рысцою из корпуса в корпус,

Нарасхват занимая места…

Но покамест профессор, как глобус

Лысый, —

Мир потрясать не устал.

– Сон, не сон. Только в страшном веселье

Где-то бьётся и плачет набат:

Может, бой в Ронсевальском ущелье,

Может, ночь, и разбит Олифант…

Мы как будто живём в этом странном

Мире чувств,

Где ясней, чем в кино, —

Лес Бирнамский, стихи Оссиана,

Жизнь и смерть оживают равно.

Скажут – молодость.

Скажут – не хвастай! —

Жизнь для трезвых строга и проста…

…Но вот этот угрюмый, лобастый

Человек,

Что за кафедру встал, —

Он тащившийся Нерченским, узким

Трактом,

И в двадцать пять, облысев,

Он поёт с нами и по-французски,

Задыхаясь, читает Мюссе.

Что сказать? —

Разве в Пинских болотах

Были ночи на отдых добрей,

Если,

Выдержал сотни походов,

Там,

Под шквальным огнём пулемётов,

Под огнём полевых батарей,

Томик Пушкина без переплёта

Вместе с кольтом лежал в кобуре, —

Что, романтик?

Так – прочь эту патоку

Трезвых:

Сон от зари до зари;

Наплевать нам на трезвость!

Гори,

Наша звонкая,

Наша романтика,

Наша молодость, чёрт побери!

III

Так мы встретимся: город заглохнет,

И, в косяк упираясь плечом,

Я почувствую сразу, что слов нет,

Что опять не скажу ни о чём.

Заикаясь слегка и краснея,

Так и буду стоять у дверей.

Вот опять ты вся ка́к Лорелея,

Как русалка Раутенделейн.

Из рыбачьего, дальнего сказа,

Из забытых богемских лесов

Русокосой и зеленоглазой

Ты входила в мальчишеский сон…

Так давно тебя знаю, как будто

В светлых листьях донских верболоз,

А не здесь, на дворе института,

Мне увидеть тебя привелось.

Так давно!..

Мы пройдём над Невою,

Где в дрожаньи скользящих лучей

Лунный лёд полыхнёт синевою

Наших волчьих, январских ночей.

Тех,

в которых – пуховые шали,

Скрип полозьев,

медвежья доха,

Леди Макбет —

крестовая краля —

Мценской глуши,

Где стужа лиха,

Где кричат петухи,

Где едва ли

Брезжит свет за окошками хат…

Но над набережною Рошаля

Ни бубенчика, ни петуха…

Только иней, как сизые бусы,

Вышил адмиралтейства флажки,

Только светлых ночных автобу́сов

За углом замирают рожки.

А у нас с тобой времени мало:

Где-то спит недочитанный Марр

У тебя,

У меня – Келтуяла,

А с утра, как на грех, семинар.

Погляжу тебе вслед и потуже

Нахлобучу треух до бровей.

Вот у вас в общежитии тушат

Свет,

И хлопают крылья дверей;

Вот – затихли…

…Всё реже прохожие

Возле дома, где снег до колен,

Где за окнами спишь ты, похожая

На русалку Раутенделейн.

7 ноября 1936

Возраст

Записки,

Письма,

Мелкий гравий

Забытых почерков,

И пыль

Цветков,

Альбомов,

Фотографий —

Уже не жизнь, а только быль,

Которую с друзьями тратишь,

Разговорившись невпопад.

Так звёзды, канувшие в затишь

Речную,

С нами говорят,

Напомнив с непонятной силой,

Что это через сотни лет

Лесная заводь повторила

Однажды излучённый свет.

Но он не жжёт, дрожа в тумане

Холодным тихим светляком.

Зачем же отсвет жизни ранней

Так сердце ранит глубоко

Ожогами воспоминаний?

4 декабря 1936

Полесская площадь и коммуна

Здесь всё пропахло кислой шорней,

Овсом и сеном. И домишки

Глядели на косые лужи,

На душный лошадиный кал.

У каланчи водонапорной

Две сломанных бадьи. И вышка.

На ней – пожарный в жар и стужу

Как идол – в шубе восседал.

И это всё – горох по тыну,

Густая грязь под цвет мазута,

Где дремлют розовые утки,

У палисадников – навоз,

На голом выгоне – скотина,

Казёнка, лавочки, заку́ты…

И это всё, наверно, в шутку

Полесской площадью звалось.

Тут продавались шлеи, дуги,

Гужи и шины на колёса,

Ободья, ступицы и просто

Обломки дрожек беговых.

Так – монопольно по округе

Полесская жила извозом,

Выращивая по потомству

Биндюжников и лежовых.

«Я забуду имена и лица…»

Я забуду имена и лица,

Но – река за крепостью и ров,

Но – июль, проросший на петлице

Парой тёмно-синих васильков,

Волосы – белёсые от солнца,

Тихий смех и лёгкий голос твой…

Только память, может, отзовётся

Радостью далёкой и тоской.

Пусть она померкнет… Я на ощупь

Оживлю поросший лебедой

Склон реки, берёзовую рощу,

Смех твой отлетевший, молодой,

Жизнь твою и стать твою такую,

О которой до конца тужить…

Мне бы нынче самую простую

Песню в память о тебе сложить.

Но слова мои пройдут – слепые,

Протрёшь цветистой пустотой…

Ты была – как васильки степные —

Незамысловатою, простой.

И сейчас, когда твой образ светлый

В памяти растает на ходу, —

Я увижу поле на рассвете,

Берег, росы, тростники в цвету.

«Глухая ночь станицу захлестнула…»

Глухая ночь станицу захлестнула,

Но кровь звенит, играют кони зло,

Давно почуяв, как неясным гулом

Стучится в степь подземное тепло;

Давно почуяв шелест трав пахучих,

Дымок кизячный, окрик чабана,

И смутный зов, томительный, могучий

Зов первых игр ночного табуна.

Равнинный ветер пробежит по шкуре,

Раздует ноздри ко́ням, и опять

Заливисто и беспокойно ржать

Начнут они…

А ездовые – курят,

Шестые сутки не ложатся спать.

Земля зовёт – им больше нет покоя,

Земля зовёт – они не могут спать!

(Нас тоже чувство мучает такое,

Когда, сложив все вещи под рукою,

Не спим, худеем, чай глотаем стоя,

Боясь на скорый поезд опоздать.)

Весна! – холщовый парус на затоне,

Земля! – шумит осока в ильменях,

Весна! – назём дымится на загоне,

Земля! – станицы птичьи гомонят…

Над займищем, над лебединым стоном —

Проходит ветер, камыши креня…

И ездовые засыпают ко́ням

По гарнцу золотого ячменя.

Ресторан

По небу рассыпана звёздная соль,

И полночь колотится в мёртвом азарте —

Мы входим с тобою в шумящий «Бристоль»,

Которого нету на карте.

Как песня стучит – о стаканы стакан —

Швейцар наклоняется низко,

И вот нас встречает весёлый джаз-банд

Первым приветственным визгом.

Симфонической музыкой вилки звенят о тарелки,

Лососина нежна, точно тело красотки любой,

И расчёты идут без торговли, без сдачи, без мелких:

Здесь всё продаётся – фокстрот, и вино, и любовь.

Так голову выше! В огне ресторанной неволи

Нам высокая гордость и пьяная воля дана,

Официант точно жрец опускает на кругленький столик

Два дымящих обеда и красную пену вина.

Здесь забудешь, как много на свете

Костистых несчастий и зол,

И девушка в красном жакете

Садится со мною за стол.

Её совершенно не знаю,

Но смело вступаю в игру:

Рубашка её вырезная

И девичья твёрдая грудь!

«Дорогая моя, посмотрите,

Ведь я вас совсем не люблю,

Но всё же давайте садитесь

У этих стаканов и блюд.

Я вас не люблю, ну и что же?.. —

И я говорю от души, —

На любимых моих не похожи,

Но всё-таки же хороши!»

Родина

Я сказал: по всем краям доныне

Растерял я радость и беду,

Но родней твоей просторной сини

Не нашёл и, верно, не найду.

Дон ответил: спрашивать не буду,

По каким шатался берегам.

Хочешь – яблок золотую груду;

Как подарок положу к ногам:

– Расстелю дорогой плат шелковый,

Самой росной вышитой травой, —

Пусть ударит светлою подковой

По долине конь твой боевой.

Хочешь – лодку в камыше зелёном,

Хочешь – хату, с вишнями вокруг?

– Хватит разной рыбы по затонам,

Коль весло не выпадет из рук;

Хватит солнца, поля ярового,

Устали с утра и до утра,

Ветра, косо бьющего с Ростова

Так, что рощи гнутся ниже трав.

Всех садов весенних новоселье,

Пояс зорь, что над степями рдел, —

Всё – тебе!

Но если от безделья

Заскучав средь непочатых дел, —

Ты один, бездомный, на рассвете

Крикнешь мне сквозь ветер-суховей —

«Я твой сын!..»

Отвечу – мир свидетель, —

Я таких не знаю сыновей.

Мгновение

С последним, двенадцатым, дальним ударом грозы

Сторожкая полночь встаёт на часы.

Вчера возле рельсы проросший пшеницы росток,

Пером красноватым колеблет слезинку росы;

Над ним тормозов, и сцеплений, и воздуха свист:

Двадцатый – за сутки – проводит состав машинист.

…………………………..

И в то же мгновение где-то, на самом краю

Полночной земли, к аппарату подходит радист.

За тонкой стеною палатки – угрюмые льды,

Бездонные пропасти, полные чёрной воды.

Извечные смерти владенья – на тысячи вёрст

Застыли в молчанье, закрылись туманом седым.

Но жизни пути ослепительны и велики, —

Сквозь логово смерти проводят их большевики:

Здесь четверо храбрых над бездной поставили дом,

И Север отпрянул, оскалив медвежьи клыки.

При чём – неуверенность, страх одиночества, лёд?

Великая Родина с ними бок-о-бок встаёт,

Над льдиной идут самолёты в буранах слепых,

До Мексики путь проложил от Кремлёвских ворот.

Пускай, как могила, полярная полночь глуха.

Но слышит радист: под Рязанью, в поёмных лугах

Курлычет ручей, шелестит, нагибаясь, трава,

Над тихим селом поднимается крик петуха;

И спелые груши роняет в Бердичеве сад,

Тигр входит в камыш над Амуром – могуч и усат.

За Котласом ожил нежданно берёзовый куст,

И, маузер бросив, сдаётся бойцу диверсант.

Он знает, радист, что в Кремле, пред родным из родных,

Лежит его сводка о льдине кочующей их,

И этот – бессонный объявший в работе весь мир,

Большой человек не забудет питомцев своих.

Радист вспоминает его гимнастёрку, глаза…

…………………………..

Проходит мгновенье.

Стихает за Доном гроза.

Вчера возле рельсы проросший, пшеничный росток

Уже дотянулся ворсинками до колеса.

Мечта

Во сне ли?

Но падали волны вдали,

Шипя в плывунах на мели.

Был пуст горизонт,

И над краем земли

Звенели, дымясь, ковыли.

И если, клокочущий узел связав

Из туч, неготовых в отлёт,

Прямыми ударами била гроза,

Как в бубен – в пустой небосвод;

Покорно захлёбывалась трава,

Земля отступала.

Тогда

Упругая, злая, по стонущим рвам

К воде улетала вода.

И море царило под небом одно,

Ревнуя мятежный простор

К земле,

И земля уходила на дно,

Бессильная выиграть спор.

«А мальчик ходил по степи голубой…»

А мальчик ходил по степи голубой…

В глухих бурьянах по логам

Цвела на откосах трава – зверобой,

И золотом никла к ногам;

Кричали удоды,

И пахло гнильцой

Опавшей листвы…

По весне

Сычи выводили лупастых птенцов

И пели скворцы в бузине.

И сразу за яром ходили волы,

Таская скрипучий сабан,

Спокойны, медлительны и тяжелы.

Над ними кружился сапсан,

Широкие крылья свои распластав,

И коршуну в злые глаза

Глядела вся степь – равнодушно пуста,

Как тысячу лет назад.

Отцовская песня была, как судьба;

Он пел, налегнув на тяжёлый сабан:

Ой, зашумят лозы,

Зашумят листами

Над моими казацкими

Белыми костями.

Зарастут дороги…

Ой, как те дороги

Ща волами протоптали

Казацкие ноги,

Казацкие ноги —

Пока было силы

От берёзовой колыски

До своей могилы.

И там, где зарыли отца

На юру,

У вспаханных им полос, —

Как в песне его, на осеннем ветру —

Звенели кусты верболоз.

«В шестнадцать лет ещё живут поверья…»

В шестнадцать лет ещё живут поверья,

Рассказы бабки, тёмные углы,

Русалки в поле и жар-птицы перья,

Зарницами летящие из мглы.

Любые вещи понимают душу:

Жив табурет – он хром и одинок,

Ударит ветер и песок задушит,

Волна придёт и опрокинет с ног.

Они – враги. Но есть друзья из них же:

Ветла над речкой, витютень в дупле, —

В шестнадцать лет они роднее, ближе,

Понятнее, чем люди на земле.

Мы им доверим всё, чем улыбнулась

Скупая жизнь – любовь свою и злость,

Всё тайное, что подарила юность,

И всё, что с детства в сердце береглось.

А мальчик уходил к песчаным мелям

И тайно ненавидел, как тюрьму —

Покорную, распластанную землю,

Пустой простор, ненужный никому.

Он всё смотрел на горизонт далёкий

Над морем непокорным и седым.

И где-то в сердце жили, бились строки

Безвестной песни, вычитанной им

В календаре…

Жадность

Николаю Островскому

Впереди – вся жизнь.

И день мой светел.

Только бы прожить не как-нибудь.

Только б не затишье вкруг, а ветер,

Встречный ветер упирался в грудь.

Есть такие люди – их немало —

От земли до облачных высот

Их к себе навеки привязала

Скорость, уводящая вперёд.

Все они – поморы, звероловы,

Громких бурь залётные сыны.

У таких орлов – глаза суровы

И пути полночные ясны.

Все они – разведчики, шахтёры,

Плаваний далёких штурмана;

Перед ними – всей земли просторы

И за их плечами – вся страна;

И за их плечами – жизнь простёрлась,

Пройденная, трудная, в боях.

Но – вперёд, вперёд уводит скорость,

Свежий ветер стонет в парусах.

Вечное исканий беспокойство,

Мужество диктует – уходи

Шевелить песков горячих вёрсты,

К полюсу прокладывать пути.

Так они живут. И если злая

Тишина войдёт во все дела,

Как орлы – в полёте умирают,

Скорость израсходовав дотла.

Я хочу себе такую долю

Чтобы, до последних дней боец,

В час, когда меня, как колос в поле,

Встречный ветер срежет под конец, —

Вспомнить горы в голубом покое,

Холод неизведанных высот,

Тропы, мной исхоженные, коих

Никогда никто не перечтёт.

1937

«Памятник, полки страниц нетленных…»

Памятник, полки страниц нетленных,

Перечень забытых мелочей,

Чествованье в громе юбилейных,

Деловых речей,

Это мимо; это только дата,

Самых будних суток не длинней;

Пролетит, и вспомним: был когда-то

Этот юбилей.

Но другое – вёрстами разлуки,

Сотней лет не стёртое пока,

После нас воскреснет в наших внуках.

Что ему века?!

От рожденья отступив полшага,

Изумлённо выползем из дыр

В выпуклый, от дома до оврага,

Неизвестный мир.

В эти дни, когда живут игрушки,

Реки светлым мёдом налиты,

К нам тогда впервой выходит Пушкин

В сказках золотых.

Сев за парту, наизусть изучим

Виденное наяву не раз,

То, как «мчатся тучи, вьются тучи»… —

Долгих зим рассказ.

Детство. Зимний вечер. На опушке —

Лёд запруды в снеговой опушке,

Звон коньков, пока закат не сгас.

Это было? Или, может, Пушкин

Выдумал для нас?

Но взрослели. И когда по плану

Вёснами запахли ночи пьяно, —

Кто не повстречал из нас тогда

Девушки, похожей на Татьяну?..

Это было? Да!

И сейчас не юбилейным дымом

Чтим поэт,

Не сотней толстых книг…

Он встаёт от нас неотделимо,

Никому не равный из живых.

Как же занесёт его в морозы

За сто лет ушедшая зима?

Это ведь не памятник, не бронза,

Это – наша молодость сама.

1937

Казахстан

От волжских седых камышей до Китая,

Раскинув долины в подножье Алтая,

Где хлопок белее, чем горный туман,

Где звоном пустыни бесценного клада

Наполнила медь рудники Коунрада,

Лежит золотая страна Казахстан.

Недаром дрались степняки-скотоводы

И падали в славе в бессмертные годы

Во имя своих человеческих прав,

За вольную волю, за братство народов,

Железом и кровью страну отстояв.

Штыками добыта тропинка любая

В горах, где добили последнего бая,

Где спутан бандита пастуший аркан,

Чтоб стал на Востоке здесь непобедимо,

Одним из одиннадцати побратимов,

Овеянный солнцем степным Казахстан.

Чтоб ныне страны необъятной хозяин —

Горняк Коунрада, пастух и декханин,

Из мрака пробившийся к светлой судьбе,

Сам выстроил домны, театры, больницы,

Поставил своих часовых у границы

И сам бы правительство выбрал себе!

Октябрь 1937

Муко

«И назовёт меня всяк сущий в ней язык…»

Сядем.

Хочешь – тебе расскажу я,

Как, с моря добравшись до материка,

Бураны гремят над речкою Жуей,

В ходячие смерчи скрутив облака;

И – колется лёд в пламенеющих звёздах,

И мечется, снегом летучим шурша,

Свирепой, стоградусной крепости воздух,

Которым нельзя человеку дышать:

Чернеет гортань и вскрываются вены…

Спроси, если будешь за этой рекой, —

Тебе на Бода́йбо расскажут эвены,

Как через кучун[2] пробивался Муко.

…Снег резал лицо кислотой муравьиной.

И было неясно в клубящейся тьме:

Земля ль это – в небо,

Иль небо – лавиной

На землю летит в снеговой кутерьме.

Муко задыхался…

Но лыжи упорно

Скрипели, скрипели всю ночь напролёт,

Пока не уткнулись в открытую прорву

Реки,

На куски разрывающей лёд.

Понял: теперь не уйти.

Устало

Сбросил пудовую сумку с плеч,

Сполз от ветра – к реке, под скалы,

Вынул огниво, пытаясь зажечь

Обломки лыж…

А трут, подпрыгивая,

Вспыхивал и угасал через миг.

Теряя сознанье – вспомнил: книги —

Книги, целая сумка книг.

Если поджечь – полчаса гореть им…

Но, бросив кремень и огниво, в узком

Проходе

Муко своим телом накрыл

Книги, в которых, через столетье,

Далёкий поэт – на родном, на тунгусском,

На звонком наречии заговорил.

«А ночь всё плывёт и плывёт. Только глухо бормочет…»

…Вчера ещё думал, что он – человек,

И видели люди: волк.

А ночь всё плывёт и плывёт. Только глухо бормочет

Река, выползая на мягких, на бархатных лапах

Из старого русла. Да первый взъерошенный кочет

Горланит и гасит огни в керосиновых лампах.

Но в правлении – свет. Суетится завхоз.

Дружина вкатывает можары.

За бригадирами следом в колхоз

Задами прошёл председатель с пожара.

У тока его из густых верболоз

Сторож окликнул: «Ну, как там, Вася?»

– У, ну вас! Спалил пол-омёта ржи…

– Петренка? Вот гад… Да откуда ж он взялся?

– Оттуда… Вас только поставь сторожить,

Воро́н…

И спокойно уже отозвался:

– Из ссылки… Ну, больше он не убежит!

…………………………..

В правлении – сизый дымок папиросный.

Докладчик из Райземотдела гудит:

«…Выходит, что сев ваш не ранний, а поздний, —

Кругом все колхозы идут впереди.

Апрель на исход, – подумайте сами, —

Вы с севом не двигаетесь ни на пядь…

Уж как там хотите, а красное знамя

Сегодня придётся у вас отобрать,

Поскольку…»

На красную скатерть в окурках

С дымом посыпалась штукатурка:

Враз из дремучих бород и усов

Сто протестующих голосов

Рявкнули, наперебой забасили:

– Куда?!. Не дадим!.. Говори, Василий!

– Ва-а-асилий!

– Инспектору слово дайте…

– Уйди ты с инспектором… Пусть председатель…

Василий поднялся: «Товарищи, тише!»

Замолкли…

За стенкой скрипел журавель,

Качаясь под ветром, и звонко о крышу

Бубнила, с берёз осыпаясь, капель.

В окно потянуло, в полуночном гуле

Деревьев – черёмухой, талой грязцой…

И все, как один, почему-то вздохнули;

Василий к стене отвернулся лицом,

И тихо: «Товарищ, скажи у себя там

В районе —

Выходим сегодня… Подряд,

Всей силой… До сторожа… Сорок бригад.

А ждали затем, что земля сыровата;

Боялись – коней надорвём по низинам,

У нас вон – неделю стоят трактора,

А вы до сих пор не даёте бензина…

Сулили, сулили… А дать бы – пора.

Ну, кончен. Утром выходим. А знамя…»

И вдруг повернувшись,

В махорочный дым

Бросил:

«Оно завоёвано нами.

Так как же?..».

И грохнуло: «Не отдадим!»

Завхоз, огрызаясь, полез от порога,

Неся полотенце и ковшик пустой,

В президиум:

– Вася, утрись, ради бога,

Весь в саже…

Василий нагнулся:

– Постой…

И на ухо гостю: «А как с агрономом?

Ведь этот – не знаешь, куда его деть, —

Нигде не пригоден – ни в поле, ни дома…

Его до сих пор заменял у нас дед, —

Так он уже старый… Ослеп февралём.

Так как же, пришлёшь, что ли?»

– Завтра пришлём.

…………………………..

Весна подымается белым серебряным паром,

И он, словно в чашах, стоит по низинным разлужьям.

Набрякли зелёным огнём тополёвые почки. И яро,

Копытя достилку, кричат жеребцы по конюшням.

А ездовые, ночи не жалея,

Ещё проверят упряжь жеребцов,

До раковин серебряных на шеях,

До рокота поддужных бубенцов;

Чтоб побригадно выйти до рассвета,

Чтоб, как на свадьбу, шляхом пропыля,

Рванулись кони в глухарях и лентах

К полузабытым таборам в полях.

Нам видно, как в кузнице возле совета

В два молота тянут тележную ось,

И пламя взлетает к деревьям,

И с веток,

Чадя, светляки рассыпаются врозь.

А рядом роса на широкой леваде,

На белых черешнях, где, осоловев,

Как ме́льканье струй родниковых в прохладе —

Считает всю ночь серебро соловей.

Нам долго стоять здесь, намокшим по пояс:

В саду твоём – мальвы, куда ни ступи, —

Пока соловей замолчит, успокоясь,

Покамест пройдёт Мариупольский поезд

И сгаснет гудок паровозный в степи.

I. Новь

За Донцом легла верста к версте,

Чабрецом пропахшая в теплынь,

Сонная нетронутая степь.

Степь и солнце. Горькая полынь.

И хранит упрямо дальний лог —

Всё, что знал и видел он в свой век:

Колеи запутанных дорог,

Всхлипы беспокойные телег.

Сполохи июльские в ночах —

Гасли по ярам, оттрепетав;

В душных травах перепел кричал,

Глухо токовали стрепета.

Вёснами жарою истекал

Неба неприкрытый водоём.

И по пояс травы выгонял

Тридцативершковый чернозём.

Но сегодня, спавший в тишине,

Коршун – потревожен был впервой.

Семь плугов прошло по целине,

Взрезав дёрн – зернистый и тугой.

Кони мяли жёсткие кусты,

Сохли травы в длинной борозде.

И гортанили до темноты

Голоса коричневых людей.

II. Член табора

Скрипка в парусиновом чехле

Вместе с клеткой за спиной висят.

Попугаю двести с лишним лет,

Старому Гришану – шестьдесят.

Он бродил по рынкам и дворам,

Приходил и скрипку вынимал,

Била песня в переплёты рам,

Жался струн испуганный металл…

И смычок под взмахами руки

Начинал метаться и греметь…

Сыпались из окон пятаки

Звонкая чеканенная медь…

Приносила песня для людей,

Стиснутых плечами кирпичей,

Еле слышный запах ковылей,

Очи-ночи-чары и коней!..

Так ходил он по большим дворам

С скрипкой, полной песен через край…

И большое счастье дуракам

Продавал в конвертах попугай…

Но уже четвёртый день подряд

Попугай не крутится в кольце;

На базаре люди говорят

Про колхоз цыганский на Донце…

Как же верить этой ерунде?

И смеётся в сивый ус Гришан…

Разве может на земле сидеть

Вольная цыганская душа?!

Он идёт в разливы ковыля

К табору, где не был десять лет…

Ох, далёк непрямоезжий шлях,

Старыми сказаньями воспет…

И когда четвёртый день погас

В сумерках лиловых, словно дым,

Он услышал песню, голоса

И увидел табор у воды…

А неподалёку, где желтел

Раньше дол, прошедший напрямик,

Тинную и тёплую постель

За собой стелили плугари…

Значит, правда…

III. Совет

А ночь проходила, темна как страх.

Шарахаясь обочь вокруг костра —

Тянулся с реки туман.

Люди сидели, храня молчание.

Шло производственное совещание.

И говорил цыган:

«Мы нынче прогнали последний круг,

У нас не хватает рабочих рук,

А дела на сотню дней.

Начальник. Ты говоришь хорошо…

Мы землю разделали бы в порошок,

Но где же возьмёшь коней?»

(Начальник – Влад, говорящего сын,

О чём-то думал, кусая усы.)

«У нас животины – сплошная кость.

За плугом ходить – хоть возьми да брось,

Не лошади, а труха,

И эти – без корма. Трава да роса…

Покамест мы им не дадим овса,

Не будут они пахать».

И так говорили почти до утра,

Сидя у остывшего за ночь костра,

Вздыхая в тугой тишине…

И каждого мысль наполняла до дна —

И думка одна и забота одна —

Нет коней…

Тогда тишину отодвинув назад —

Сказал, разозлясь, комсомолец Влад:

«Довольно сидеть, шептать!

Сначала работу как следует дайте,

Потом потолкуем, кончай, председатель,

Пора выезжать пахать…»

IV. Кони

Нет коней. Гришан сжимает губы,

Стар и мудр – он знает, чем помочь.

Кони будут. Он бросает в угол

Скрипку, клетку и уходит в ночь.

Там, где Ворскла тихо катит воды

По камням, по ямам глубины,

Там в ночное с конного завода

Чабаны приводят табуны.

Этой ночью шелестели травы,

Приходили к берегу реки

Заводские лошади-арабы,

Усьманской породы битюги.

А в степи зегзицы куковали,

Шла гроза преддверием весны,

Было душно… И над балкой спали

В чекменях мохнатых чабаны.

Был когда прилив горяч и резок,

Треснул гром, и ветер взял разбег,

Прямо от берегового среза

К табуну поднялся человек.

Подошёл к коням – хозяин будто —

Тёплым хлебом накормил с руки,

Нагибался… На тяжёлых путах

Открывались ржавые замки…

Падал дождь. Холодный и высокий

Шёл туман и закрывал буга;

Было тихо в зарослях осоки

Где-то выпь трубила, как бугай.

Незаметно голубели дали,

День с востока солнце поднимал…

А когда коней домой вертали —

Трёх коней табун не досчитал…

V. Первая борозда

Старик. Он три дня и три ночи не спал,

Но всё-таки – в радость усталость:

Три кровных коняги пришли по кустам

К цыганскому хмурому стану.

Гришан ожидал, что за ко́ней таких

Получит похвальнейший отзыв…

Но хмуро молчали вокруг старики,

Молчал председатель колхоза…

Потом он ушёл, молчалив и суров,

К шатрам желтоватым у речки,

И три комсомольца пришли от шатров

И ко́ням надели уздечки…

И вынес три торбы усатый завхоз,

Под тяжестью ноги расставив,

И ко́ням отдали последний овёс,

Который имелся на стане.

И видел Гришан, когда стало смеркать,

И кони окончили отдых,

Их трое парней повели на закат,

Откуда он только привёл их…

Им сам председатель уже на ходу

Сказал на прощание строго:

«По Грызловским плавням вести в поводу,

А если плохая дорога —

От свертка на Воркслу идите в обход,

Чтоб ко́ней по балкам не мучить…

Мы сами от них, может быть, через год

Хорошее племя получим».

И табор заснул… И уехали прочь

В лиловые сумерки парни…

И только Гришан просидел эту ночь

Один на вершине кургана.

Он видел десятки бессмысленных лет,

Ушедших как по ветру свея,

Всю жизнь свою видел, большую как степь,

Как тёмное небо над нею.

Он в жизни своей не создал ничего,

Не сделал своими руками,

И самые лучшие песни его

Оплачивались… пятаками.

И бодрость, и сила ушли за гроши,

Ни брата, ни сына, ни внука…

Один он… А время осталося жить —

Не больше, чем выкурить трубку…

И было не жалко. И он не вздыхал.

Деревня

По-прежнему тихо, по-прежнему просто

Стареют леса в серебре паутинок;

Октябрьские зори, октябрьские звёзды,

Прощальные промельки крыльев утиных.

Летят листопада бесшумные ливни,

И травы в коврах, золотящихся тускло,

И рек остывающих синие бивни

Спокойно стучатся в песчаные русла.

Как сердцем печальные дали любимы!

Как хмель кучеряв на изломанном прясле!

Всё было убито. Но тёплые дымы

Людских поселений в боях не погасли!

И печи бушуют огнём, как бывало;

С мороза последние яблоки – сладки!

Укропом и солодом пахнут подвалы,

Брусникой и мёдом – дубовые кадки.

Сегодня откроется праздник с утра нам

Застольем торжественным, словно причастье,

И ляжет на стол караваем румяным

Большое, как мир, деревенское счастье.

И плавно, как ходят под парусом лодки,

По кругу, расшитый платочек простёрши,

Пройдутся старухи, пройдутся молодки —

Доярки, водительши и комбайнёрши.

Навстречу отчётливо, лихо, игристо,

Под охи, под вздохи баяна-задиры,

Прошепчут чечёткой полы трактористы

И дробью пробьют по торцам бригадиры.

В осенние дни благодушно веселье, —

На блюдах – дары огородов богатых,

Пшеница справляет своё новоселье

Большими хлебами и пышками в хатах.

А грусти покрытого тучами неба

Противопоставим мы новое солнце:

Янтарные зёрна колхозного хлеба

И труд, что не зря коллективным зовётся.

Расписаны дали рябиновой кистью,

И в них – по-особому свежи и юны

Зелёная озимь и красные листья,

И алые флаги дощатой трибуны.

Изба у дороги

По-прежнему грустно, по-прежнему просто

Стареют леса в серебре паутинок;

Октябрьские зори, октябрьские звёзды,

Прощальные промельки крыльев утиных.

Летят листопада бесшумные ливни,

По-прежнему просто, по-прежнему грустно.

И рек остывающих синие бивни

В осеннему пуху, в кочерыжках капустных.

Как сердцем печальные дали любимы,

Как хмель кучеряв на изломанном прясле,

Как будто над избами тёплые дымы

Ещё не исчезли, ещё не погасли,

И печи бушуют огнём, как бывало;

С мороза последние яблоки сладки,

Укропом и солодом пахнут подвалы,

Брусникой и мёдом – дубовые кадки.

Как будто откроется праздник с утра нам

Застольем торжественным, словно причастье:

И ляжет на стол караваем румяным

Большое, как мир, деревенское счастье.

Так что же? Шагнём в незакрытые сени,

Приветим хозяев поклоном нехитрым

И лавки, покрытые сырью осенней,

Травой обметём и столешницы вытрем.

Торчит на шесте сумасшедшая кошка,

Она здесь уселась, бездумно глазея

С тех пор, как вошла в эти стены бомбёжка,

Стеклянные дребезги по полу сея.

Так вот как погибла мурлыкина сказка,

В которой мы жили, товарищ, с тобою,

Седые пруды, бубенцы на салазках,

Весёлый конёк-горбунок над трубою.

Здесь словно застыла с той боли, с той ночи

Проклятая злоба врага-иноверца,

Оскалом проломов над нами гогочет,

Копытом тупым наступает на сердце…

Довольно! Играют за лесом «катюши»,

Нам больше не спать под родимою крышей,

В январские ночи не слушать, не слушать

Из инея сотканных белых затиший.

Дотлели покоя последние крохи,

А горя и гнева нам хватит надолго:

За нами Россия – изба у дороги,

Как клятва на верность солдатскому долгу.

Суд

Ты о чём молчишь мне,

полночь? —

С голубиных круч

Месяца зелёный обруч

Закатился в Збруч.

Бьёт серебряной подковой

В камень бел-горюч —

Кличет ключ, твоей вишнёвой

Тишины бирюч.

Полночь!

Строже трибунала

Немота твоя, —

Темень звёздного провала,

Речек лезвия.

А не ты ль моей невесте

Приносила в дар

Тёплый луг с цветами вместе,

Сонных мальв пожар?

Ну руках я, без дороги,

Жизнь свою носил,

В шапку маленькие ноги

Прятал от росы…

Всё как сон: ресницы, губы,

Лёгких трав шелка…

На заре сыграли трубы

Швабского полка.

Мимо – оберст, словно идол,

На гнедом коне…

Что он ведал, что он видел?

Ухмыляясь мне?

Милую мою в неволе

В прусской стороне?

Или сердце моё, что ли,

Как теперь, в огне?

Ты о чём молчишь мне,

полночь?

По следам коней

Облака летят на Овруч

Все за ней, за ней.

Можно ль пить полнее горечь,

Тосковать сильней?

Ты глядишь из-за черешен —

Глаз не отвести.

– Грешен?

– Одинок и грешен.

Не сберёг.

Прости.

Реквием

Сколько неизбывной муки,

Сколько перетерпели зла мы!

Взорванные акведуки,

Рельсы, свитые узлами.

И от Буга до Касто́рной,

По степям, в сухом бурьяне,

Бились ветры ночью чёрной,

От безлюдья – злей и рьяней…

Словно каторжанин цепью,

По голодным луговинам

Осень звякала над степью

Тусклым клёкотом орлиным.

Сколько сгибло безымянных!

Их навек венчали славой

Дни побед в глухих бурьянах

За будёновскою лавой.

Слава маршалу седому,

Слава отстоявшим волю!

Выйдем в тихий час из дома

Узкою тропинкой в поле.

Осень. Синее, сквозное

Небо – без конца, без края.

Травы, рыжие от зноя,

Сонно пахнут, умирая.

И в полях, где ураганы

По бойцам справляли тризны,

За комбайнами – курганы

Золота моей отчизны.

Это всем, кто пал сражаясь, —

Лучше смерть, чем жизнь под плетью, —

Поклонилось урожаем

Жизни их двадцатилетье.

1938

Фронтовая

Править Польше не придётся —

В бой уходят комсомольцы,

Встала Беларусь.

Скоро ль свидимся – не знаю.

Обними меня, родная,

Может, не вернусь.

Скажет слово нам Будённый —

Развернёмся лавой конной

В бой за Беларусь.

Верность – наше обещанье,

Ты махни мне на прощанье —

Может, не вернусь.

Знаю, встретят нас сурово

Крепостные пушки Львова,

Только ты – не трусь,

Собирай подруг с Полесья,

Да седлай коня, Олеся,

Если не вернусь.

Ты врага найдёшь по следу,

На клинках сверкнёт победа,

И тогда, клянусь,

В сотнях тех, кто славны делом,

В каждом русом, в каждом смелом —

Я к тебе вернусь!

1938

Ты защищена, земля родная!

Не словоблудий

легкая полова,

Что мчит,

цветными брызгами пыля, —

Вся наша жизнь

в одно вместится слово,

Оно как клятва верности: «Земля!»

Ты всё дала нам,

не прося замены, —

Труд человеку

и оленю – мох.

Ты всё простишь нам,

кроме той измены,

Что лишь подлец

носить под сердцем мог.

Он полз гадюкой —

скользкий и бескостный —

Предав тебя,

Земля моих отцов!

Он ел твой хлеб,

склоняясь мордой постной

Над трупами убитых им бойцов.

Халат врача —

для верных покушений,

Высокий пост – чтоб заметать следы,

Смердящие

огнём ночных крушений,

Колодцами отравленной воды,

Чтоб ты, Земля,

не голосом металла,

Не колосом

звенела в гуле гроз,

А чёрною полынью прорастала

В скупой росе

горючих вдовьих слёз.

Но знамя нашей правды приказало:

«Пусть захлебнётся гад

в своей крови!

Найди его, Земля,

и вырви жало,

Бегущего

поймай и раздави!

Пусть не найдёт он

по Стране Великой

Ни воздуха,

ни света —

ничего!

Пусть в мирном поле

стебель повилики

Замрёт петлёй на горле у него!»

И было так. И будет!

Полноправно,

В день выборов —

июньский синий день —

Возьмёт Россия,

первая средь равных,

Один —

миллионолистный бюллетень.

И от морей

до эскадрилий в тучах,

Вся солнечная,

назовёт Страна

Народом утверждённых,

самых лучших

И преданных питомцев имена.

Она им скажет:

«Гулкие заводы,

С хлебами – неоглядные поля,

Просторные и ласковые воды,

Качающие тело корабля, —

Всё это мною

поднято и взято,

Священны – кровь

и труд, лежащий в них!

Пусть будет грозной

правая расплата

С любым клевретом

недругов моих,

С любым,

посмевшим осквернить свободы,

Отчизну продающим за пятак!»

Избранники великого народа,

Так говорит страна!

Да будет так!

Июнь 1938

«Злой одинокой ночью…»

Злой одинокой ночью

Я сквозь снега услышу

Тёплое море рядом,

Запах сухой хвои.

Лёгкие, словно крылья,

Снов предрассветных тише,

Снова меня обнимут

Милые руки твои.

И нестерпимой муки

Выплакать не умея,

Всё подытожив сразу,

Всё оплатив одним,

Я, как молитву в детстве,

Произнесу, немея,

Имя твоё родное,

Чтобы проститься с ним.

1938

Прииртышье

I

Ох и полночь хороша

У пастушьего коша!

В тёмном небе —

Полумесяц,

Вроде медного ковша.

А уж как

звезда рыжа!

А уж как

трава свежа!

Век бы тут лежать,

Не грезя,

Не мечтая, не дыша.

То ли сполохи, дрожа,

Ходят верхом камыша,

То ли высверки ударов

Ермакова бердыша?..

То ли волны Иртыша

Точат грани голыша?..

У домбры́ степной

такая

Тихоструйная душа!

А пастух поёт, поёт…

Месяц – жёлт,

И воздух – жёлт,

Степь кругом —

полгода

хода

От заката на восход.

Но длинней её длины,

Монотоннее волны,

Тянется

пастушья песня

От отары

до луны.

И о чём поёт?

К концу

Понимаю про овцу,

И про ослика,

которому

Бубенчики к лицу…

Я засну.

И вновь проснусь.

Та же песня

наизусть,

Та же

древняя, степная,

Дымно-ласковая грусть.

II

Ранний час.

Над Иртышом

Гуси-лебеди гужом.

Первый луч

из дымной тучи

Прыснул огненным стрижом.

А у пастуха

усы

В капельках ночной росы.

Он понюхал из тавлинки,

Плюнул

и сказал: «Джаксы!»

Я зову: «Аксар, Аксар!»

Он подходит.

– Спички – бар?

– Бар.

И вот уже под чайником

Дымком играет жар.

Говорит Аксар:

«Чем свет

Пробежал верхом сосед,

В гости звал…

Кумыс, баранина…

Поедем или нет?»

Я в глаза ему смотрю,

Вижу в них костёр, зарю…

– Хорошо. А близко?

– Близко!

– Ну, поедем, – говорю.

Едем день,

и едем два, —

Нет соседа,

Волк навстречу

Выбегает изо рва.

День ещё…

Ещё пять дней! —

Стали зори холодней;

Перед нами —

степь в комочках,

Небо белое над ней.

Стали кони уставать,

Стал я

тихо завывать:

На земле меня качает,

На ногах не устоять.

– Где же твой сосед? – кричу. —

Я уже устал… чуть-чуть…

Я кумыса

не желаю,

В гости ехать

не хочу!

У меня по телу – зуд,

Комары меня грызут…

Нас, наверное,

кони в гости

Полумёртвых довезут…

– Йо! – зачем? —

Аксар чихнул, —

Не подохнем, вон – аул.

III

Было весело и жутко,

Шерсть лезвие затёрло,

Ножик крякнул, словно утка,

И вошёл в баранье горло,

И впились в сухую глотку

Крови вьющиеся свёрла.

Только пыль, шипя, дымится,

Но уже под горлом – блюдо,

Над костром казан верти́тся —

Дикое степное чудо:

В нём смогли бы поместиться

Два порядочных верблюда.

Я не думал, что сумею

Съесть пудовый бок бараний,

Я не думал, что посмею

От зари до ночи ранней

Пить под солнцем, не хмелея,

Даль бескрайних расстояний.

Но когда мы осушили

Кумыса́ ведро-другое,

Дух бойцов по каждой жиле

Брызнул огненною мгою

И земля легла не шире

Шкуры под моей ногою.

И пришла к нам степь присниться,

Конской иноходью дробной,

Всем, что сказами хранится,

Жизнью, повести подобной,

Наплывая на ресницы

Странной былью допотопной:

В камышах звенели реки

И стада в долинах спали,

Солнце – сущее вовеки —

Пламенем слепило дали, —

И прикрылись наши веки,

И глаза раскосы стали.

Но зато в невероятной

Дали, в синем полукружье,

Явно – овцы, а не пятна

Шли в зелёные разлужья,

И, как детство, стала внятна

Древняя страна пастушья.

Так и жить бы тут, смиряя

Молоком кобыльим жажду,

Дуть в певучий ствол курая,

Пальцем лад проверив каждый,

И припомнить, умирая,

Жизнь, пропетую однажды.

Ей дойти дорогой дальней

К людям будущей вселенной.

Былью – сказкой изначальной,

И бессмертной, и мгновенной,

Простотой своей печальной,

Радостью обыкновенной.

1938–1939

«Мы там эту ночь повстречали…»

Мы там эту ночь повстречали,

Где мо́я огнём острова,

Заря на коротком причале,

Как парус, качалась едва.

И словно лишённые веса, —

Так бабочки к лампе летят, —

Сквозь алого света завесу

Стремились суда на закат.

Такая звенящая воля

В крылатом скольженье была,

Что нам до обиды, до боли

Земля показалась мала.

Недвижность, её превосходство,

Уже отвергает река,

И выгиб Чугунного мо́ста —

Рывок от земли в облака.

А если уж суши величье

Работа в полёт повела,

То нам бы два звонких по-птичьи,

Два трепетно-тёплых крыла!

Январь 1939

«Ты так хотела, лёгкая как птица…»

Ты так хотела, лёгкая как птица,

Просторной песней в сердце поселиться

И вечно жить… Но птичий нрав – иной.

Не знаю, кто назвал тебя родной,

А мне ты будешь видеться и сниться

Всегда моей. Единственной. Одной.

И не беда, что едкой сединой —

Бывало – чёрный волос серебрится,

Что сердце стало медленнее биться,

Что молодость прошла… Ведь ты – со мной?!

В чернейших коридорах одиночества,

Где я – судья, где шепчет ночь-доводчица

О всех грехах судьбы моей земной,

В моём стыде, когда мне плакать хочется,

Когда я нищ, не бойся, ты – со мной!

1939

О большом и малом

Что ни говори, а нам с тобою

Свидеться придётся.

Будет снова небо – голубое,

Ясное от солнца.

Будут две, вспотевшие за чаем,

Из соседней дачи,

Отбивные телеса качая,

Обо мне судачить.

Но пройду я мимо лёгким шагом,

Что мне пересуды? —

По ночным равнинам, по оврагам

Путь пролёг отсюда.

Весь он предо мной, как на ладони,

Молодой, былинный —

Трактор на бугре, в степи – одоньи,

Лисий лог полынный.

Никого в пути я не обидел;

Близко ли, далече —

Всюду я хозяйским глазом видел

Радость человечью.

Нет, не шёл я праздным, не бродяжил,

Если сердце радо —

Я себе такое счастье нажил,

Большего не надо!

Поделюсь с тобой своей добычей,

Расскажу о многом, —

Как возил я соль с упряжкой бычьей

В степь под Таганрогом;

На барже скитался водоливом,

Плыл за лебедями,

Пиво пил с подводчиком счастливым

В пыльной Лебедяни.

И, клянусь, тебя мне жалко было,

Спящую под крышей,

В ночь, когда лежал я в Чернобы́ле

Под звездою рыжей.

Что же разлучило нас? – Не верю,

Что не стало ласки…

Но – замки, рычащие, как звери,

На дверях хозяйских,

Но – когорты в сплетнях ненасытных,

Ждущих неудачи,

Вроде этих двух парнокопытных

Из соседней дачи.

Что им – люди?

В душу, доброхоты,

Влезут, ластясь лживо,

Вытравить с отменною заботой

Всё, чем сердце живо!

Но приду я к твоему порогу —

Только вместе стать бы —

Выйдем на осеннюю дорогу

Из чужой усадьбы,

И уйдём вдвоём, минуя дачи,

Тем путём неторным,

Жить и петь, и стариться, не плача,

На ветру просторном.

4 ноября 1939

Елена

Этой ночью белёсой,

Открывшей глубинные дали,

Светлоярые плёсы

Зелёным огнём полыхали.

И поляны меж лилий

В реке, в глубине её хмурой,

Небеса застелили

Серебряной облачной шкурой.

Слыша сердце своё,

Сам я стал —

тишиною долинной.

Надо мной, как копьё,

Прокурлыкал косяк журавлиный,

Промелькнул, просквозил, —

И слоны ему вслед затрубили.

Словно в зарослях – Нил

Мне открылся, как давние были,

Словно дворика своды

Оставив в далёком Милете,

Я входил в эти воды

Назад тому тридцать столетий.

Был я – смуглый и смелый —

Искателем сбывшихся мифов,

Вился парус мой белый

Меж скал небывалых и рифов,

Меж коралловых бивней, —

И правил путями моими

Свет мечты неизбывной:

Твоё всемогущее имя.

Неужели ты – воздух? —

Обысканы Хиос и Парос,

Снова в брызгах и звёздах

Косматый проносится парус:

Может, где-то в Питане

Я встречу хоть след твой, Елена,

И столетья скитаний

Померкнут, растают, как пена…

Ты – одна. Ты – любовь.

А любовь не стареет вовеки.

И погибнув, и вновь

Воскресая в другом человеке,

Я ищу тебя всюду

На тёмных дорогах вселенной,

Моё светлое чудо,

Мой сон, наречённый Еленой.

Ни тебя позабыть,

Ни себя не могу пожалеть я.

Длится поисков нить

Бесконечные тысячелетья.

По неведомым тропам

Бежал я из крымского плена,

Я на рынках Синопа

Шептал твоё имя: «Елена!»

Я с пугливым безумцем

Неву рассекал в непогоду,

Там, где боги трезубцами

Целятся в серую воду,

И бродил, утопая

В нано́сном илу по колено.

Боль, к вискам подступая,

Стучала: «Елена! Елена!»

Это было

И – длится:

Ты видишь, бессонен я снова.

Острова, словно птицы,

Плывут среди взморья ночного.

И, как тень моих снов,

Долетает сюда со Зверинской

Трубный голос слонов

Вместе с львиной октавою низкой…

Отзовись! Позови!

Я бреду наугад меж домами,

Имя первой любви

Повторяя одними губами.

15 ноября 1939

Сын

Гамак, ему служивший колыбелью,

Висел всё лето под широкой елью.

А мальчик пел и щебетал, как птица.

Над ним свистел скворец,

и стрекоза

Как на цветы пыталась опуститься

На синие весёлые глаза.

Увидев мир светло и изумлённо,

Они запоминали листья клёна,

Пунцового заката тихий луч,

Уснувший на сырой дорожке сада,

Где, словно под землёй бегущий ключ,

Журчали неумолчные цикады,

И цвёл шиповник, розов и пахуч;

И жили в тёмной заросли всё лето

Двух иволог таинственные флейты.

Но мальчик сам был часть всех щедрот,

Родной земле отпущенных природой.

И если он, открыв беззубый рот,

С утра в честь солнца разражался одой,

То это не пугало никого

Из всех его бесчисленных соседей:

Плёл паучок на мелких мошек сети,

И – рядом – воробьёнка своего

Родители летать учили, ссорясь,

А робкий воробьёныш, опозорясь

В солидном рейсе с лопуха на ель,

Кричал и падал к сыну в колыбель.

А сын уже предпринимал прогулки

В садовые глухие закоулки.

Он, восседая на моих руках,

Тянул к гнезду упавшему ручонки,

Ревел и хныкал, в крошечном галчонке

Впервые пробуждая страх.

Он требовал, чтобы его несли

Ощипывать незрелую рябину,

Иль стаскивать кота с чужого тына,

Он поднимал на тварей хворостину,

Вступая в роль хозяина земли.

Над станцией песчаной, над Ильинской,

Планёры проплывали длинной снизкой

И штурмовик закручивал спираль,

И оттого непостижимо близкой

Казалась неба ласковая даль.

Я сыну говорил:

– Смотри и слушай,

Роднящийся с огнём, водой и сушей,

Со всем тебе неведомым досель, —

Немного лет пройдёт, и ты не вспомнишь,

Как плакался бескрылый воробьёныш,

К тебе когда-то севший в колыбель.

Увидишь сам – судьба твоя иная,

И на заре, покинув отчий кров,

Дорогой туч и голубых ветров

Уйдёшь один, меня не вспоминая.

Но к этим дням не будешь ты суров

За то, что не в углу, не за оградой

Они тебя растили, не скупясь

На пенье птиц, на золотую вязь

Рассветных бликов утреннего сада.

И справедливой будет мне награда,

Когда искать и строить торопясь,

Ты ради солнца в ночь уйдёшь и в грязь

Седых болот,

Но проживёшь – как надо,

Как должен жить

В земле ведущий штрек,

Или летящий в кипень звездопада

Искатель и строитель – Человек!

Ноябрь 1939

Твоё горе

Михаилу Троицкому

I

Ходики качались, тикали и такали,

За окном – шарманка выла как назло.

А глаза у мамы плакали и плакали,

Горе горло мучило тяжело, без слов…

И хотя на улице тёплая погода

Била хмельной одурью как всегда весной —

Комната давила запахом иода,

Сыроватым сумраком, мёртвой тишиной.

Словно что-то делалось тайное, незримое,

В этих, едкой плесенью тронутых углах…

Шло непоправимое липкой паутиною,

Комнату окутывал непонятный страх.

И когда шарманка песенкою шаткой

Всхлипнула и смолкла, жалобно дрожа,

Маленькое тельце в маленькой кроватке

Трудно-трудно вытянулось, не дыша…

И сейчас же в комнате с грязными обоями

Смолкшей песни отзвуки горем обожгло, —

Бились, безысходными, стиснутые болями —

Это мама плакала – глухо, тяжело…

II

Магазин игрушечный полон светлых зайчиков,

Ты рукой в карманах трогал пятачки,

Выбирал весёлое самым лёгким пальчиком,

Тщательно осматривал, протирал очки…

С самой верхней полки вдруг, где из красной меди

Падали солдатики в спешенном строю, —

Засмеялся маленький плюшевый медведик,

Лапу тебе тряпочную протянув свою.

А потом по улицам (вечер дали скрадывал)

Шёл ты, пропуская лёгкие авто…

И медведик маленький радостно выглядывал

Из большой берлоги ватного пальто.

Дома пахло стружками и сосновым клеем,

Словно кто скворечницу делал по весне.

Гробовщик насвистывал… В темноте белея,

Гробик таял в сумерках, как согретый снег.

За стеной ругались сонные соседи;

Над твоей тоскою, как и в первый раз,

Хохотал беззвучно плюшевый медведик

С добрыми и глупыми бусинками глаз.

1939

Жить хорошо

Взлетели

Фабричные трубы

Почти

В небосвод снеговой,

Но листья

железные

дуба

Гремят и над их головой!

Он,

древний,

глядит на воскресник:

К подножью его

поутру

Столетний литейщик —

ровесник —

Привёл

за собой

детвору.

Дуб видит

в ребячьих корзинах

Литые свои семена:

На землях

далёких,

низинных,

Зелёная встанет стена;

Как вешняя травка,

не грубо,

Среди бесприютных песков

Поднимутся жёлуди дуба

Семейством упрямых дубков.

«С глухим замирающим свистом…»

С глухим замирающим свистом,

Весь рейд проходя напролёт,

Волна, натолкнувшись на пристань,

Звезду на куски разобьёт.

И брызнет зелёное пламя

В прибрежный нетронутый ил,

Где бриг, шевельнув парусами,

На тонких швартовах застыл.

Команде в пивнушках – свободней:

Полмесяца бриг простоит.

На бухте каната у сходней

Пьянеющей боцман сидит.

Квадратен и в гневе запальчив,

Жуёт он табачную гниль,

Покамест взволнованный мальчик

Снимает соломенный бриль.

И просит о чём-то,

Всё ниже

Склоняется голова.

Но боцман почти не расслышал

Смешные ребячьи слова:

Слегка покачнувшись, он поднял

Дубовую руку,

Рывок —

И мальчик свалился на сходни,

Щекою в табачный плевок.

И – тихо.

И ночь на исходе.

У сходен, на самой глуби

В прозрачную воду уходит

Измятый соломенный бриль.

Пускай тишина нарастает —

Тиши похоронной чета:

Здесь навек погибла простая,

Большая ребячья мечта.

Заснуло тяжёлое судно,

Плывёт в замирании ночь

Над рейдом, над взморьем

И… трудно,

И больно,

И – нечем помочь.

«Навеки…»

Навеки

Врастут они прочно

В земной

необстроенный

шар,

Мороз их не тронет

полночный

И солнца

полдневного

жар.

Они зашумят,

великаны,

Дружны,

как солдаты в цепи, —

У Орска

и Ленинакана,

В пустой

закаспийской

степи.

Сумеет

в безводье напиться

Корней их

упругая вязь,

И там

заиграет

пшеница,

Где смерчи гуляли,

крутясь.

Литейщик,

старик крепкорукий,

Глядит из-под сивых бровей:

Вокруг него

внучки и внуки,

И внуки его сыновей.

Он сам его начал когда-то —

Могучий

трудящийся род:

Полковники есть

и солдаты —

Пытливый,

вихрастый народ.

Для правнуков —

скалы отлоги

И омуты

не глубоки,

У жизни большой —

на пороге

Они поднялись,

как дубки.

Мечты их

не знают границы,

Владеть им богатой страной, —

Земля

их рукам покорится,

Их дедовской хватке стальной.

Пройдут они стегни Ишима

И недра уральских пород,

Воистину

неустрашимы

Пред силою

всех непогод!

Литейщику старому любо,

Что заводь его не стара,

Как поросль

столетнего дуба,

Шумит

вкруг него

детвора.

Рассказ сверхсрочника

– Ты рушник мне полотняный вытки,

Самосаду в сумку положи.

Две дороги у твоей калитки,

Два пути в ночное поле ржи.

Я поеду той, что возле сада,

Той, где звёзды гаснут меж ветвей.

Ни грустить, ни провожать не надо, —

Так сказал я суженой своей.

Так и было. Молодой, двурогий

Месяц плыл в колодце у плетня

В час, когда полуночной дорогой

Торопил я чалого коня.

И, скажу по совести, досада

Мучила меня, до слёз горька:

Так и не махнула мне из сада

Тоненькою хусточкой рука;

На́зло, что ль, словам моим поверив,

Милая простилась у крыльца,

И опять на крюк закрылись двери

Прямо перед носом у бойца!..

…Конь шагал, минуя скат пологий.

Было слышно: далеко во ржах,

Обогнав меня другой дорогой

Всадник рысь переменил на шаг.

Встретились… И понял я, что время

Навсегда связало с ней меня.

Вот и всё. На Запад – стремя в стремя

Поскакали рядом два коня.

Я забыл, что на́долго оставить

Можно и невесту, и жену,

Но для двух бойцов одной заставы

Две дороги сходятся в одну.

Возвращение

(пять стихотворений)

1. Родной берег

Река торопливая, тальник,

Деревья и луг заливной, —

Вечерняя дума о дальних

Дорогах, изведанных мной.

И чем этот берег дороже

Другого, – едва ли пойму.

Он детством хозяйничал.

Кто же,

Старея, прощает ему

Те ранние наши печали,

Те странствия наши в тоске,

Те скорби, тот крохотный ялик,

Забытый на мокром песке?

Не скоро, наверно, устану

Вот так вспоминать у реки

Белёсый простор Казахстана

И мглу Уссурийской тайги, —

Те дали, где шёл я, ведомый

Такой перекатной весной,

Которая засветло к дому

Приводит на берег родной.

2. Возвращение

Как злобно разорван на клочья

Мой самый излюбленный сон!

Стучаться? Но дом заколочен,

Колодец плетнём обнесён.

Не ждали, не ждали здесь гостя —

Кто выплачет горе моё?

Ворона кричит на погосте —

Идти ли на голос её?

Кто даст мне, усталому, силы

Быть сыном и в горе таком —

Упасть на родную могилу

Осенним древесным листком?

3. Гончариха

Тяжёлыми волнами хвои

Окатит меня с головы

Угрюмое братство лесное —

Злопамятный ельник…

Увы,

Лесной тишины не нарушу

Раскаяньем – не закричу;

Дремучую ельника душу,

В себе ощутив, промолчу, —

О том, что и в годы скитаний,

На самом жестоком пути

Ни разу моими устами

Не сказано слово «Прости».

Но если заросшие тропки

Дадут мне понять до конца —

Каким я нездешним и робким

Здесь рос, – позабуду юнца.

И если деревья вплотную

Обступят и спросят меня:

На что я прохладу лесную,

Грибные места променял? —

Забуду влюблённого парня,

Писавшего скорби слова

Осколком разбитой гончарни

На влажных смолистых стволах.

4. Валентина

Так мало для этого надо:

Столкнуться на узкой тропе,

Коснуться устами и на два

Шага́ отступить, оробев;

Склониться пред гордой и строгой,

Увериться вдруг навсегда,

Что если бы не было Бога,

Она не пришла бы сюда…

Она завладела моими

Надеждами. Я не роптал.

Я дал ей певучее имя,

И всё, чем богат был, – отдал;

Кувшинки в лазоревом плёсе,

Беспечность, веснушки лица,

И пару испытанных вёсел,

И громкую славу гребца.

И, отдав ей всё до последней

Кровинки, – я верить не мог,

Что лучшие годы бесследно

Уходят: что я одинок.

Пожалуй, изведав полсвета,

Я смог бы недуг превозмочь,

Но замужем девушка эта,

У ней пятилетняя дочь.

И нет оправданья скитаньям…

Та встреча на узкой тропе

Была бы любовным свиданьем. —

Зачем я тогда оробел?..

5. Нежданово

Немногих, поверивших слепо

Дорожным о Родине снам,

Колодцам под ивами – слева,

Бревенчатым – справа – домам, —

Нежданово, странное слово,

Волнует, как матери зов,

Как детская, в чаще еловой

Охота на белок и сов.

А мне это слово преданьем

Открылось и властно влечёт

К раздумью о смутном, о давнем —

Забытом не всеми ещё…

Когда-то проезжий кабатчик

Помещичью карту убил.

На месте нежданной удачи

Он выигрыш свой поселил —

Оброчных двоих, безлошадных,

Кряжистых сынов бунтаря,

Всю жизнь голодавших, но жадно

Молившихся век за царя…

Давно это было, пожалуй,

Теперь и не вспомнят о том:

Игнатовы – дом обветшалый,

Федотовы – рухнувший дом.

Непечатное

А. Гитовичу

От чего б ни ждал конца:

От железа ль, от свинца —

Пред собой и перед Вами

Был я честен до конца.

Не богата, не шумна —

Мне такая жизнь дана.

Пусть негромкими стихами

Выплеснул её до дна.

Не рассудка дар скупой,

Не разгульных чувств запой —

Каждый стих – судьбы веленье,

Плод случайности слепой.

И остались в тех стихах

Жившие в моих глазах

Перед жизнью – удивленье,

Перед смертью – детский страх.

Ночь, 4 февраля 1940

Жители нашего дома

I

Их было четверо – лохматых,

Шерстинки тоньше паутин.

Три разноцветных, полосатых,

И чистый дымчатый один.

Сначала как морские свинки —

Ушей не видно,

Шерсть редка —

Они барахтались в корзинке,

Борясь за место у соска.

Им день и ночь работой было

Найти сосок, губами мять.

И кошка-мать про сон забыла,

Как всякая,

Любая мать.

Но стало тесно жить в корзинке:

Силёнка есть, а ходу нет.

Один храбрец

Другим на спинки

Залез

И выглянул на свет.

И весь застыл,

Крутя усами,

Расширив радостно зрачки,

И над монгольскими глазами

Торчали белые пучки.

Наверное, думал он:

– Дерзну!

Собрал силёнки, сжался – ну! —

По прутьям быстро зацарапал

И с писком вывалился на пол.

На куцых ножках,

Шарик тела

Ещё не в силах приподнять,

Пополз…

Беспомощно глядела

На них неопытная мать, —

Все, друг за дружкой, лезли на пол,

И расползались по углам,

Уже на мух махали лапой,

Уже не доверяли нам…

II

Мила, кругла кошачья рожа,

Мягка, пышна хвоста краса.

Кошачий нрав!

Он мне дороже

Холопской преданности пса.

В пещеру каменного века

Простая кошка среди дня,

Не побоявшись человека,

Пришла и села у огня.

Пришла и песенку запела

И даже ласки их терпела,

Всё позволяя до поры…

Её ли когти не остры?

И можно в том не сомневаться,

Что, преподав благой пример,

Учила кошка умываться

Неряху – жителя пещер.

И не она ль

В часы привала

На безопасной вышине

Уроки грации давала

Его нечёсаной жене?

В зверинце матери-природы

Мы вместе прожили века.

Так подружились две породы;

Привычка,

Как любовь, крепка.

III

Котята собраны в дорогу,

Тепло закутаны в платки, —

Торчат носы, усов немного

И длинной шерсти завитки.

Вертелась кошка под ногами,

Тревожилась, котят звала.

Ушли.

Она осталась с нами.

Всю до последнего угла

Квартиру тихо обошла.

Нигде не спрятаны!

От стула

След вёл к дверям.

К дверям прошлась.

И под комод в последний раз

Вся напружинясь, заглянула,

Мяуча тихо.

Вот с размаху

На стол вскочила,

Свет темня,

Под лампой села на бумагу

И поглядела на меня

С такой тоской…

Мне стыдно было…

Потом уснула. И забыла.

5 февраля 1940

Двое

Непонятна ли, проста ли

Горечь песенки такой? —

Двое рядом вырастали

За туманною рекой.

А когда пора минула

И забыло детство их, —

Воля крылья развернула

За спиною у двоих.

Если вместе вырастали —

Путь один и жизнь одна.

Восемь суток пели дали

В рыжих скалах Кильдина;

И ушла на Север шхуна.

Сколько лет? – Не сыщешь след…

Малярийные лагуны,

Лунный камень-амулет.

Всё забудется: Гавайи,

Деревень болотных сваи,

Сон с арканом в головах,

Голубые попугаи

На Молуккских островах.

Но в сердцах умрёт едва ли

Голос памяти иной,

Если двое вместе спали

Под дерюгою одной;

И хрипел в бреду тифозный,

А другой, судьбой храним,

Под скалой, в дыре морозной,

Телом грел его своим.

Только крови запах пресный —

Рот, изъеденный цингой…

Только

Не было им тесно

В той могиле снеговой;

Только, может, поседели,

Да и то не от забот…

А ещё через неделю

Простучал рыбачий бот;

И весенней синевою

На краю родной земли

Лёгкие и злые – двое

Вместе на́ берег сошли.

Снова дальняя дорога

В заревом легла дыму.

Да вдовица-недотрога

Подмигнула одному.

Нет, не тесен дом сосновый, —

Свадьбу кончили гульбой, —

– Оставляй, хозяин новый,

Друга старого с собой;

– Пережили смерть и стужу,

Не прощаться же теперь…

Но жена,

Взглянув на мужа,

Распахнула настежь дверь…

Низкие созвездья юга,

Призрачные звоны льда,

Юность мира,

Голос друга —

Всё померкло навсегда.

Только помню деревянный

Дом,

где стало тесно трём.

На панели,

в луже,

пьяный

Загорал под фонарём;

Шла гармоника,

икая,

Охрипая не впервой…

И была тоска такая —

Хоть в колодец головой.

15 марта 1940

«Что в душу западает? – Не года…»

Что в душу западает? – Не года.

Они пройдут, как облаков гряда,

Как по оврагам талая вода:

Беспамятно. Надолго. Навсегда.

Но, словно вспышку молнии в ночи,

Мы некий день пред всеми отличим,

И, погрустнев, притихнем, замолчим:

В нём всё, чем жили, ставшее ничьим.

А мне всё чаще видится заря

Над полым яром – чашей янтаря,

И старый дом, как шлем богатыря,

В шиповнике, в султанах купыря.

Горела лампа. В тонкое стекло

С разлёту жук ударил тяжело

И замолчал. И в комнату втекло

Апрельской ночи мягкое тепло.

Две тучи, повстречавшись на ходу,

Зажгли над садом синюю звезду,

Запахло полем – первый раз в году,

И соловей загрохотал в саду.

Апрель, апрель! Начало вешних гроз,

И грустное, и милое до слёз:

Ночь. Березняк и пруд. И шорох лоз.

И девушка, одна, среди берёз.

Не здесь ли мне решилось? Не тогда ль

Открылась предо мной вся жизнь, вся даль,

Всё, с чем и жить, и умереть не жаль, —

Любовь моя, и радость, и печаль.

Я это чувство Родиной зову,

Оно – как жизнь, как сон мой наяву,

С любовью первой, с горлинкой во рву,

С литым дождём, упавшим на траву.

И каждый миг со мною вечер тот —

Далёкий, давний… Он всегда живёт,

Гудит жуком, черёмухой цветёт,

Апрельским ветром бродит у ворот,

Как некогда… В открытое окно

Плыл запах сада, острый, как вино,

И сердце билось, в небо влюблено,

И было это всё давно-давно!

1940

«И снова ночь дотла сгорела…»

И снова ночь дотла сгорела,

А я и не заметил – как?

Гроза,

Стрельнув из самострела,

Сползла на брюхе в буерак,

И дождик,

Худенький и русый,

С охапкой ландышей в руках,

Баштанами и кукурузой

Прошёл на птичьих коготках.

Я, как и он, не озабочен.

Ещё не подошла пора

Жалеть,

Что на такие ночи

Излишне молодость щедра.

И хорошо, что мне не спится,

Успею поскупеть седым.

А миру, что ему скупиться? —

Он вечно сверстник молодым.

А дождик – вон уже, над лугом.

Туда,

Промокнув до костей,

Бежать участником и другом

Его затей и новостей.

Туда,

Где, свято чтя заветы,

Всё разбазаривать как зря,

Пересыпает самоцветы

Из неба – в озеро заря.

15 июля 1940

Я жду

Вот так же, как весной

Летят домой грачи,

Так и твоё письмо

Придёт ко мне – я жду!

Заветные слова,

Как вешние лучи —

Они мне принесут

Любовь твою – я жду!

И станут дни труда

Легки и горячи —

Знакомых, милых строк,

Как праздника я жду!

Любимая моя,

Откликнись, не молчи,

Прочти мои стихи

И отзовись – я жду!

1940

Дом

Весной,

Когда зори звенят ледком

И мир под звездой просторен,

Плывёт в поднебесье протяжный зов —

Замедленный плач валторн.

До самой звезды залетает он,

И вдруг проникает в дом,

Раскатываясь

по сонным лугам

Просыпанным серебром.

Тогда

Обступившим меня вещам

Странные снятся сны…

Врастает напол

в глинобитный пол

Пробитый слезой весны.

И, брызнув по клёпкам зелёным огнём,

Клейкие лепестки

Уже пробиваются на потолке

Из трещин сухой доски.

Цветными мехами вздохнул баян —

И ветер наполнил дом,

И спавший в углу

камышовый ковёр

Рассветным запел щеглом.

И небо пошло на меня теплом,

Клокочущим гулом гроз,

Лежанки моей обгорелый кирпич

Крапивой глухой пророс.

Тогда,

Возвращаясь к своей судьбе —

Просторной и голубой,

Распался придуманный мною мир

И сделался самим собой.

Я тоже увидел себя таким

Доверчивым и простым,

Как день, поднимающий к облакам

Облаком ставший дым.

И всё, что держало меня в дому,

Что собрано было мной,

Дружбою равных раскрылось мне

Во всей красоте земной.

17 ноября 1940,

Москва

«Ты, по-ребячьи смеясь…»

Ты, по-ребячьи смеясь,

Вновь воскрешаешь в душе, —

Детство, что скрылось, резвясь,

И не вернётся уже.

Смейся, чтоб грезились мне

Сном золотым в забытьи —

Детство в родной стороне,

Детские игры мои.

1941

«Густые черешни…»

Густые черешни

и низкая хата за ними.

И тихая степь в синеватом

предутреннем дыме

В начале моём,

на беспамятном

первом рассвете

Пришли в моё сердце

да так и остались —

родными.

А юность стремилась

путями отваги и риска,

И след завивался

на карте

как топкая риска.

Споткнувшись на Кушке —

петлял стороною

в Архангельск

И, сгинув в Балтийском,

выныривал снова у Фриско.

И всё же,

бродяжа со мною

по всем океанам,

Мне грезилась хата,

покрытая старым чаканом.

Заря розовела,

курчавился хмель на тычинках,

И мальвы горели

червонным и чистым чеканом.

Но сердце мужало и

жить не хотело безбедно:

Страна моя – дом мой,

а Родины чувство

всесветно.

И длились походы,

бездомные вёрсты и годы.

И первым морозцем

виски обожгло незаметно.

И стали всё больше

круги моих странствий сужаться.

И где ни застрянешь —

везде предлагают остаться,

Колхоз Ири-су – счетоводом,

прорабом – мургабцы,

Работа везде,

и нельзя от неё отказаться.

– Довольно! – сказали мне

суша и море. —

Довольно!

И – степи навстречу,

и сердце сжимается больно.

За светлой рекою,

станицу держа на ладони,

Крутое обдонье

раскинулось

сонно и вольно.

И всё – как в начале —

Полуночный сад со сверчками.

И скрип дергача на леваде:

«Ты дома, ты с нами»;

И та же постель

в травяном курене

среди яблонь,

И та же подушка,

набитая детскими снами.

10 марта 1941

Христинка

Хвост лисицы рыжей —

Косы под косынкой.

Подошла поближе,

Назвалась Христинкой.

Засмеялись звонко

Девушки-подружки:

Полюби девчонку,

Парень, за веснушки.

Глупо заикаясь

И до слёз краснея,

Как дубина, каюсь,

Я стоял пред нею.

А у ней с досады

На щеке – слезинка —

Так тебе и надо, —

И ушла Христинка.

Третий вечер кряду

Жду её у сада,

Сам себя ругаю:

Так тебе и надо!

Вот и ночь сплошная,

Месяц – словно льдинка…

Где же ты, смешная,

Милая Христинка?

На твоей бахче я

Потоптал рассаду,

Батька твой по шее

Дал мне – так и надо!

Мне его дубинка —

Словно хворостинка,

Жду тебя, Христинка,

Выходи, Христинка!

25 марта 1941

Мгновение

Пока тебя

cлепят

снега оленьи

И даль тебе —

как небо журавлю,

Единственное

нужное мгновенье

Я напряжённой памятью люблю.

В черешнях ли

татарского аула,

Иль там,

где море

ялик стерегло,

Оно

рассветной ласточкой

мелькнуло

И странной болью

сердце обожгло.

И всё – как сон,

а это – не забылось,

Всё заслонив

собой

в моей судьбе,

Чтоб не сдалось мне больше,

не любилось

И думалось

и пелось —

о тебе.

Сейчас,

когда под Спасском орочёнки

Поют в пути,

и снег тебя слепит,

Со мною рядом,

разметав ручонки

Твоя любовь,

посапывая,

спит.

И знаю я:

для вас одно начало —

Одно мгновенье ночи прожитой,

Одно,

когда и море замолчало,

И стала вся вселенная – пустой.

И я ищу его,

своей смешною,

Слепой любовью освещая тьму…

Иль, может быть,

оно давно со мною,

Но нету измерения ему?

И так всегда, —

покамест сердце бьётся,

Вслед за любовью

исходив весь свет,

Лишь след её отыщет

и споткнётся

На строчке недописанной поэт?

…Размеры,

рифмы —

жалкое уменье,

Мне —

год ловить

короткий промельк дня;

А как

тебя

вместить в стихотворенье,

Когда ты стала

жизнью

для меня!

5 марта 1941

Апрель

Земля – словно дымная шкура —

в застывших морщинах.

По лункам уже не литой, с голубинкой, не старый,

А тонкий, как кружево, лёд по ночам. И в лощинах

Рокочут ручьи, словно сонные струны гитары.

Но кто-то выходит, обув сыромятные поршни,

За баз, на бугор, где апрельская полночь над степью,

Где с хрустом нога утопает в сочащейся пожне

И зыбится в лужицах звёздное великолепье.

Вчера – агитатор. А нынче, как будто молиться,

Он пал на колени на пашне сырой и неровной,

И руки трясутся, и губы бормочут: «Землица…

Тобою живём… Заревая… Родимая… Кровная…»

Апрельская полночь в туманных логах шевелится,

Звенит в тальниках возле берега ломкий ледок.

С другого конца луговиной подходит к станице

Скользящая тень – не поймёшь: человек или волк.

На тысячу вёрст тропу протолок —

Примял лебединый снег,

Я сам не знал – человек он иль волк,

Но думал, что человек.

Под Котласом ночь сторожат не зря:

Пуля прошила отца, визжа…

Его схоронили в трудлагерях,

А сын успел убежать

Домой, где степи за Старый Оскол

Уходят, дыша горячо.

И знал, что поймают,

И всё-таки шёл,

Теряя неделям счёт.

Так

Среди беспросветной мглы

Зверь

На старую лёжку идёт,

Так острие магнитной иглы

Упрямо глядит на Nord.

Неодолимая,

Как судьба,

Тянула его земля.

Он видел во сне,

Как цветут хлеба

На богатых его полях;

Четыре пары сытых волов

Жуют зерно из дубовых корыт;

В закутах —

Отара в двести голов

И двор под железо крыт;

Бахча,

И лучший в этих краях

Грушевый сад —

Со своим соловьём, —

Дом, где даже криница своя,

Где всё – до сверчка – своё.

И знал, что теперь ничего не найдёт,

И не верил,

И думал – приду

Народу скажу:

«Слухай, народ,

Гляди на мою беду.

Отцу в лесах пришёл карачун,

Но мне от этого свет не милей…

Народ, я честно работать хочу,

Пустите меня к земле…»

Думал…

И всё же задами кружил,

Сам не зная ещё почему…

Долго стоял у омёта ржи,

Подойдя к двору своему.

Огромные светлые буквы

Вразброс

Били с крыши в глаза:

МОЛОЧНО-ТОВАРНАЯ ФЕРМА.

КОЛХОЗ

«ЧЕРВОННЫЙ КАЗАК».

– Вот оно…

Вот оно.

Встань, отец,

На слово и дело крут,

Встань – погляди,

Какой конец

Пришёл твоему добру.

Ты поднимался ни свет ни заря,

Домашних вгоняя в гроб.

Копил,

Копил…

Да, стало быть, зря

Нажил на работе горб.

Пальцы не гнулись от мозолей

На чёрных моих руках.

Ты гнал меня в поле,

Душил в земле,

Я в год не менял рубах,

Не мылся,

И не ложился к жене

Со свадьбы в её кровать…

Я шёл с работниками наравне,

Так ты учил наживать.

Всё это взяли теперь от нас,

Так пусть же прахом идёт…

Трут,

Разгораясь, как волчий глаз,

Вгрызся в ржаной омёт,

Тихо дымок потянул густой…

Перемахнул через тын —

К реке…

Тишина загремела «Стой»,

Выстрел ожёг кусты,

Второй – тупая боль в голове,

Всхлипнув – упал. Смолк.

20 апреля 1941

«Помолчим…»

Помолчим.

Пускай тебе припомнится

Тропка

соловьиная

в Крыму, —

Веткою черёмухи

притронется

Сад вечерний —

к сердцу моему.

Разве это

до сих пор

не лучшее

В прожитом,

забывшемся сейчас,

Если жизнь была

случайней

случая —

Той минуты,

породнившей нас?

6 мая 1941

«Цветут сады…»

Цветут сады.

Прозрачней акварели

Над синею водой —

шнуры берёз.

Цветут сады.

Последний день апреля

Прошит насквозь

стеклянным звоном ос.

И степь открыта

от Сосны

до Ромен,

И в тающем тепле

над головой

Так вольно небо,

так простор огромен,

Что захлебнуться

можно

синевой.

И всюду,

всюду,

яростно и пьяно,

Чадя пыльцою,

светятся цветы —

На яблонях,

на стебельках бурьяна,

И на речной воде,

и у воды,

Как будто

ни конца,

ни меры силе

Во все века

не ведала весна!..

…А разве мы

расчётливыми были,

И наша юность —

не короче сна?

7 мая 1941

Про любимую

I

Я знаю: влюблялись в тебя города

И возле дверей до зари

Ждала тебя улиц раскосых орда,

До бельм наслезив фонари.

А утром играли рожки на путях,

И снова он – твой и ничей —

Рассвет журавлиных ватаг и бродяг,

Матросов, цыган, скрипачей.

Какими силками тебя залучат,

Какою любовью убьют,

Полёта взамен посулившие чад

Годами обжитых кают?

Так пусть же ни тёплых квартир, ни гроша,

И жгуча слеза, как иод,

Но – плачет от боли и счастья душа,

Но – иволгой скрипка поёт.

Гварнери её для тебя, для одной

Сработал два века назад,

В ней море играет зелёной волной

И чистые зори плывут стороной,

И древняя радость любови земной,

И росный – под звёздами – сад.

Я знаю, что снится тебе по ночам,

Наполненным запахом сот,

Когда припадает к прозрачным ключам

Луна с тополёвых высот:

Чудесную землю не втиснуть в жильё,

Но жить с нею – право твоё,

Как тополь – весенней любовью её,

Рассветною песней её.

А я, на приколе сходящий с ума,

Живущий с рожденья земли

Запойной бессонницей, тенью письма

В почти межпланетной дали,

Я, самый ревнивый и жадный из всех,

Следивших тебя на пути,

Я – рву телеграммы. Ни слёз, ни помех…

И ласки не надо – лети!

II

Ты от меня живёшь за сотни вёрст.

А у меня – июнь.

Паденье звёзд,

И розовое пламя полнолунья…

…Нет, не сова ночная,

и – не лунь я,

Но видно так в разлуке повелось —

Не спать ночей,

бессонницей делиться

Со всем живым…

И куст – как тёплый лось,

И дальний сполох —

розовая птица.

Что я скажу им,

выдуманным мной? —

Далёкая, ты снишься им иной.

И призванные жить моей любовью,

Все эти звери

и травинки все,

Тебе —

моей —

приносят в изголовье

Цветы и ночь,

и лунный свет в росе.

Но ты не замечаешь их,

ты спишь.

Соперник мой —

как самовар он рыж —

Тебе он дарит

замшевые розы,

А мог бы и бумажные дарить,

Как смог вчера

с раствором купороса

Живое море,

тёплое,

сравнить…

Пускай!

Я не завидую ему.

Ведь эта полночь

к дому твоему

Придёт,

и в окна

звёздным небом брызнув,

Отдаст тебе,

как роднику в лугу,

Всё, чем она богата…

Бескорыстно…

А разве я

любить так

не могу?

III

Ты правишь. Ты так захотела —

Чтоб всё повторилось воочью,

И скрипки певучее тело

Наполнилось морем и ночью.

И краешек лунного диска,

Умытый волною отлогой,

Поплыл в тишине ливадийской

Прозрачною звёздной дорогой.

А там – кабачок полотняный,

Вино золотистое в кружках,

И хмель, перевитый лианой,

В усах и крутых завитушках.

И стоило лишь на мгновенье

Друг другу в глаза заглядеться,

Чтоб слились в согласном биенье

Две песни, две крови, два сердца.

И годы, как синие птицы,

Прошли, повториться отчаясь,

Но это мгновение длится,

Оно никогда не кончалось.

И сон мой, далёкий и зыбкий,

В томящую явь обернётся,

Когда к притаившейся скрипке

Летучий смычок прикоснётся;

И струны ответят упруго,

И молодость снова со мною, —

Два сердца встречают друг друга

Тревожной любовью земною.

И снова кусты тамариска

Над звёздной морскою дорогой,

И краешек лунного диска,

Умытый волною отлогой.

Строители

Он всё тянулся, берег тощий,

Далёкий, плоский,

как тогда,

Когда ещё врывалась в рощи

Реки́ гремучая вода;

Когда ещё ходили звери

К студёной влаге на заре

И каждый зверь

безлюдью верил,

Как собственной своей норе.

Им было невдомёк,

что где-то

Весь этот гиблый край болот

Уже был пойман сетью сметы

И расписанием работ.

И тихие геодезисты

В лесах с уклона на уклон

Вели под птичьи пересвисты

Ударный первый эшелон.

А настрадавшимся по топям,

Не знавшим отдыха и сна,

Подрывникам и землекопам

Лесная тишь была тесна.

И динамит залёг глубоко

Под стометровый бурелом…

…Лесная цапля как-то боком

Пошла на взлёт, чертя крылом,

За нею, в гуле нестерпимом,

Сквозь молний бешеных ряды,

Земля рванулась красным дымом,

Косыми брызгами воды,

Сырыми щепками

и щебнем…

Трава горела на лету,

Весь берег

вырывался

к небу,

В пылающую высоту,

Гремел

и тряс петушьим гребнем,

И через полчаса потух.

И – тишина. На месте рощи

Земля. Ещё сыра на ощупь.

А кок уже стучал в бачок,

Махал шумовкою раздатчик,

И верещанье первых тачек

В траве перенимал сверчок.

И лето шло.

Я позабыл,

Как бут бутил, как щебень бил

И тут же, у ковшей с извёсткой,

Храпел,

свалившись в чернобыл,

Укрытый картою-двухвёрсткой.

Я помню счастье —

встать с утра,

Когда струится под мостками

Река полоской серебра,

И гладить тёплыми руками

Валун, не тронутый веками, —

Фундамент прочного жилья,

Где будет жить твоя семья.

А я?

Мой путь простого проще;

Опять с уклона на уклон,

Через леса, болота, рощи

Идёт ударный эшелон,

И дом – глазастый —

в сто окон

Глядит вослед нам.

Это он

Нам снился страшными ночами,

Когда подземными ключами,

Бедой на стройку шла тайга

И нас,

как лютого врага,

Встречала сторона лесная.

Но ты, чьё имя я не знаю,

Почувствуешь,

Когда сквозная

Метель заголосит вокруг,

Что эти стены строил друг.

1941

Девушка Советского Cоюза

Всё равно,

Воронеж или Руза

Сберегают

молодость твою,

Девушка Советского Союза,

Ты

с бойцами рядом,

ты в бою.

За станком,

у шахтного отката,

С микроскопом,

с палкой пастуха,

Становись,

сестра,

на место брата,

Заменяй,

невеста,

жениха!

Если ты

снопов связала

вдвое,

Если

лишний

убрала гектар,

Понимай,

что там,

на поле боя,

На врага

двойной упал

удар!

Если

перфоратор твой

в забое

Уголь

по-стахановски

долбит,

Если

льются

под твоей рукою

Нефть – рекою,

валом – апатит, —

Понимай,

что там,

на поле боя,

И твоей отвагой

и тобою

Подлый враг

с костями

в землю вбит!

Так идти

и так работать споро,

Чтоб

в тылу

быть фронтовым бойцом,

Чтоб

фашистов

бешеная свора

Захлебнулась

сталью и свинцом;

Чтобы

в тонны

взрывчатого груза

Под крылом

воздушных кораблей

Превратились

хлопок и арбузы,

Нефть и уголь,

и хлеба полей.

Девушка

Советского

Союза,

Бей врага

работою своей!

1941

Капитан Гастелло

«Героический подвиг совершил командир эскадрильи капитан Гастелло. Снаряд вражеской зенитки попал в бензиновый бак его самолёта. Бесстрашный командир направил охваченный пламенем самолёт на скопление автомашин и бензиновых цистерн противника. Десятки германских машин и цистерн взорвались вместе с самолётом героя».

(Из сообщения Советского Информбюро.

«Правда» от 6 июля 1941)

Я не знаю,

где начало

силе,

Мужеству,

достойному поэм,

Что

в бессмертной красоте

раскрыли

Имя,

неизвестное совсем.

Может,

там,

где мальчиком Гастелло

Слушал птиц,

с крапивой воевал,

Русская

рябина шелестела

Или

польский тополь

бушевал,

Только

в час,

когда моторы

стали,

Он пошёл

в последнее пике

За свою страну,

где слово «Сталин»

На любом

понятно

языке.

Нужно

так

любить свою отчизну,

Вовсе

забывая о себе,

Чтобы и в огне,

прощаясь с жизнью,

О её

заботиться

судьбе.

И когда

граната просвистела

И огнём

оделся самолёт,

Нет,

не думал

капитан Гастелло,

Что

через минуту

он умрёт.

Об одном лишь

думал он,

быть может,

Руку

не снимая

с рычага, —

Что,

покамест

этот срок не прожит,

Он

ещё не жертва

для врага.

И когда

из-под небес

в низину,

В ужас

приводя

фашистский сброд,

На цистерны,

полные бензина,

Ринулся

горящий

самолёт,

Сил

ещё хватило

у Гастелло

Так

направить

яростный удар,

Чтобы

вся колонна

вверх взлетела

И до неба

вскинулся пожар,

Чтоб

пред каждым гадом

недобитым,

Думающим

вырваться,

уйти,

Смерч огня

с гудением сердитым

Встал

бесславной смертью

на пути.

Это —

мужество твоё,

Гастелло,

Это

пламя

сердца твоего

Водрузить

над гибелью

сумело

Разума

и правды

торжество.

Не впервой нам

силу мерить

силой,

Будет

в прах

развеян вражий стан,

Над твоею

огненной могилой —

Мы

клянёмся в этом,

капитан!

1941

Нет пощады

Наконец-то

ты,

ночной разбойник,

Бомбой

потрясающий скелет,

На кровавых

человечьих бойнях

Набивавший

руку

столько лет.

Наконец-то

в ярости последней

Промахнулся ты,

затронув нас!

Станет

душный яд

твоих же бредней

Для тебя

смертельным

в этот раз.

Ты бы

посчитал

в степях могилы

С Невского

хотя бы

до Петра:

Мы

врага

рубали так,

вполсилы,

Наискось,

с плеча и до бедра.

И от Куннерсдорфа

до Берлина

На штыках

немногим попоздней

Русские

тащили

исполины

Фридриха Великого

коней.

Что ж…

И мы слыхали ваши горны.

Прусский шаг

под злую медь валторн;

Погостить у нас

пришлось Эйхгорну,

Да не смог

назад уйти

Эйхгорн.

А когда

пруссаки убирались,

Растеряв

подмётки от штиблет:

«Где ж ты,

Deutschland, Deutschland über alles?» —

Щорсовцы

кричали им вослед…

Мы такой породы,

что бандитам

Нас не заарканить никогда.

Будет бита,

смертным боем бита

Чёрная

фашистская орда!

Больше вам

не жить под солнцем,

гады.

Близок,

близок ваш последний час,

Вся страна —

в бою,

и нет пощады

Воронью,

напавшему на нас.

1941

«Лес…»

Лес

От вершин до самого подножья —

Одет в буран,

Закован в чистый лёд…

На Запад,

По лесному бездорожью,

Идёт, идёт артиллерийский взвод!

Кряхтят

Гуськом запряженные кони —

Заиндевели потные бока,

И ездовые дуют на ладони,

Глядят на снеговые облака.

Большая пушка

Вытянулась длинно,

А санный путь всё хуже с каждым днём.

Как далеко

Отсюда до Берлина,

Но мы дойдём. Мы всё равно дойдём!

Партизаны

Сад отшумел.

Рогатые обрубки

Ещё живут.

Ещё кровоточат.

Горят хлеба,

сворачиваясь в трубки,

И стелется

по топям

синий чад.

И, затянув

бинтом холстинным

раны

И пули

закатив

в дробовики,

Тропинками

уходят партизаны

В болотные

глухие тайники.

За их спиною —

пасеки и хаты,

Своей рукой

спалённые дотла,

И дым отмщенья,

горький дым расплаты

Ползёт

по чёрным

улицам села.

А с ними вместе

дети и старухи;

Пускай они слабы,

но край отцов

Зовёт на битву,

и глаза их сухи

От беспощадной

ярости бойцов,

И пусть,

и пусть

летучий пепел стынет,

Как всенародной ненависти след!

…Идут

фашисты

выжженной пустыней,

Хранят

в карманах

крошки от галет.

Идут, боясь напиться из колодца,

Прилечь

на связку

жухлого сенца,

И только спирт,

что скупо выдаётся,

Похмельной злобой

движет их сердца.

Идут…

И ночи

звёздного июля

Неслышным сном

баюкают привал.

Но режет из кустов

медвежья пуля

Хмельного

часового

наповал!..

Бензином

срезь

наполненные склянки

Звенят о сталь,

и, озарив туман,

Огнём текучим

полыхают танки,

И бьют

на выбор

ружья партизан!

Прими врага

в своё

сырое лоно,

Родимая земля,

и задуши!

И рушатся

с откосов

эшелоны,

И кровь

сосут

седые камыши.

Так

угощает

родина свободы

В своём краю

непрошеных гостей!

Идут фашистов

загнанные взводы,

Едят

сырое жито

из горстей…

Воистину

дорога их

терниста:

Топор

в затылок

или пуля в грудь…

И вновь,

и вновь

играют сбор горнисты,

И снова смертный,

безнадёжный путь.

Нет,

не огонь,

взлетев до небосвода,

Закрыл в лесу и в поле

каждый лаз —

То ненависть

великого народа

На их пути

пожаром занялась.

Она творит над извергами

строгий,

Карающий

и неподкупный суд.

И нет

вперёд

стервятниками дороги,

Да и назад

немногие уйдут!

1941

За Москву

Есть в этой бронзовой медали

Синь затемнённых фонарей

И отражённый в грозной дали

Огонь тяжёлых батарей.

И ярость та, что клокотала

В атаках русских штыковых,

Упрямый, чистый звон металла —

Как перестук сердец живых.

Она свидетельствует миру

О нашей доблести в бою…

Солдаты, дети, командиры —

В крови, у смерти на краю,

Забыв в дыму, в окопной глине,

Что сон бывает наяву, —

Мы беспощадный путь к Берлину

Открыли битвой за Москву.

1941

Продрогшему фрицу всё годится

«Всё сдавайте, всё сгодится. Старые чулки, варежки годятся для защиты колен и запястий, головогрейки могут изготовляться из старых детских одеял. Из трусов и свитеров, изъеденных молью, делаются наушники».

(Из немецкой газеты «Данцингер форпостен»)

В Берлине фюрер пред толпою

Орал, икая с перепою:

– Я снял с вас шубы и жакеты,

На шерсть обрил у вас усы,

Но есть ещё у дам корсеты,

И кое у кого – трусы.

Мои же воины в России

В снегах сражаются босые…

Я предлагаю вам порыться,

Влезть на чердак, вползти под пол,

Ведь мог – на счастье – завалиться

Туда огрызок рукавицы,

Истлевший дедушкин камзол,

Каблук отломанный, тряпица,

Иль шапокляк – мне всё годится.

И пусть, прославив женский пол,

Отдаст набрюшник мать арийца,

Бюстгальтер – юная девица,

Иль – юбки трёпаный подол…

Тогда мы, чтоб мне провалиться,

Дождёмся окончанья блица…

Был Фриц в снегах России – гол.

И вот, восторг представьте Фрица, —

Вагон с подарками пришёл

И Фриц – имеет, чем укрыться:

Он получил шматок тряпицы,

Один эрзац-чулок девицы

(Сумевший чудом сохраниться),

И старой рукавицы – пол…

Теперь сам фюрер им гордится:

Был Фриц – босяк, а стал – орёл!

…Пусть снайпер наш не удивится,

Когда пред ним, задрав подол,

На снег присядет эта птица.

31 января 1942

Щекотливое положение

«Советские снаряды не дают вздохнуть. У нас довольно щекотливое положение. Приходится залезать в узкие щели…».

(Из радиограммы командира немецкого подразделения своему начальнику)

Свой фатерлянд связав потуже

И обобрав за частью часть,

Однажды фюрер обнаружил,

Что больше нечего украсть, —

Страна пуста… Зато снаружи —

Россия… мирная к тому же.

– Ага! – оскалил фюрер пасть, —

Вот на неё бы и напасть!

Собрав ораву пьяных фрицев,

Браухич двинулся в поход.

Летят недели вереницей,

Дивизий сто пошло в расход,

Полгода наступленье длится,

А всё далёк его исход…

На карту генерал косится —

Войска не двинулись вперёд,

Отнюдь, совсем наоброт;

Селёдкой керченской арийцу

В конец испорчен новый год…

Летят метели. Фюрер злится:

Уже последний драный кот

Отправлен в качестве гостинца

Солдатам доблестным на фронт,

Теперь им есть, чем подкрепиться,

А толку нет как нет… Майн Гот!

– Нет, надо чем-то отличиться, —

Решает фюрер, – пусть народ

Восчувствует и убедится,

Что лишь один умею биться —

Я господин среди господ!

Всего по половине фрица

Осталось от немецких рот.

И всё же в них надежду блица

Вгоняет фюрер сквозь проход

Тех отмороженных ворот,

На кои фриц привык садиться…

Но фрица это не берёт.

Он, подтянув пустой живот,

Где третий день урчит водица,

Зарылся в землю, словно крот,

И не желает торопиться.

Увы! Судьбы непостоянство

Совсем измаяло фрицо́в:

– Да много ль чёртова «пространства»

Потребно нам, в конце концов?

Когда большевики по цели

Гвоздят с утра и до утра,

До ветра выйдешь еле-еле —

Немедля срежут снайпера;

Когда от взрывов, что качели,

Земли шатается гора

И русских слышится «Ура!» —

Нам нужно лишь «ПРОСТРАНСТВО» в щели,

На рыло – метра полтора…

Ребята, что ж, по ценам твёрдым,

Чтоб было, где гостям гостить,

Такую площадь первым сортом

Мы им сумеем отпустить, —

Пространства хватит фрицам мёртвым.

1 февраля 1942

Вперёд, на запад

Свинцовая Сура

Гудит по округе,

Бандитам

От гибели не отвертеться —

Сегодня мы вышибли

Немцев из Луги,

Сегодня мы вышибли

Душу из немца!

Из топей,

Из грозных лесов

Новгородских

От рек молодых,

От озёр журавлиных,

Немецкими трупами

В куртках коротких

Мы выстелем

Нашу дорогу к Берлину.

Их здесь по сугробам

Навалено вдоволь,

Над ними

Старинные вороны вьются,

Не ждите домой их,

Германские вдовы,

Не ждите,

Отсюда они не вернутся!

Советские танки

Гремят по округе,

Завалы в пути

Их напор не ослабят,

За ними – победа,

За ними от Луги

Пехота уходит

На запад. На запад!

13 февраля 1942

Фронтовая дорога

Как нитка ровного пробора

И как игла

В снегах болотистого бора

Она легла.

Тяжёлым строем сосен спёрта,

Следя зенит,

Как сердца мощного аорта,

Она звенит.

Над ней шныряют

«Мессершмиты»,

Шрапнель – над ней,

Её снега огнём размыты,

За много дней.

Но семитонки – не в гара́жах,

А в свисте пуль,

И ровно бьётся армий наших

Могучий пульс.

И сращена полков лавина

В мороз и в зной

Дороги тонкой пуповиной

С родной страной.

И словно песня за широкой

Спиной бойцов

Простёрлась, призвана без срока,

Земля отцов.

Её тепло, не уставая,

Средь чёрных ям

Несёт дорога фронтовая

По колеям.

И ты в атаке, под картечью

Услышишь вдруг

И шелест яблонь Семиречья,

И смех подруг.

И тонкой вышивкой кисета,

Любви теплом

Обязан ты дороге этой,

Пролёгшей узенькою лентой

Сквозь бурелом.

Февраль 1942

Другу

Посвящается гвардии капитану

М. Калашникову

Эх, если б стал я ветром,

Что зря гудит в трубе, —

За сотни километров

Летел бы я к тебе!

Как мысль, такой же быстрый,

Поднявшись до небес,

Опустился б в серебристый,

Твой, избомблённый лес —

Пожать родные руки,

Поцеловать, любя…

Но сотни вёрст разлуки

Отсюда до тебя!

А я б по первопутку

К тебе, врагам назло,

Принёс хоть на минутку

Любви своей тепло,

В тот лес, где воют бомбы,

Где рявкает тротил;

Я в твой блиндаж вошёл бы

И так проговорил:

– За то, что верный, чистый

Наказ тобою дан,

За то, что коммунистом

Живу я, капитан, —

Спасибо, друг мой милый,

Товарищ боевой!..

Для встречи б нам хватило

По чарке фронтовой.

Летит снежинок стая

В строю – плечо к плечу…

Как жаль, что не летаю,

К тебе не прилечу!

Меж нами – вёрсты, вёрсты!

Идёт смертельный бой,

И мы – как в небе звёзды —

Разделены с тобой.

Но всё равно:

Мы вместе

С отчизною своей,

Нет

чище нашей чести

И верности сильней!

1942

Сверчок

Ветер с севера – листосброс,

Ветер с Ладоги – листопад.

Золотой бородой оброс

Облысевший с макушек сад.

По рябинам – дождём дрозды,

А деревня пустым-пуста,

Через тёмную воду Мсты —

Ни жердиночки, ни моста.

И свалился солдат как был

В самой тягостной из кручин,

Возле чёрной печной трубы,

На горелые кирпичи.

Сколько твёрдости не славословь,

Воля тупости не чета:

Вот убита твоя любовь

И сгорела твоя мечта.

И уж воле твоей теперь

Вдосталь выплакаться тишком;

Постучаться вот в эту дверь

Полземли ты прошёл пешком.

В эту?

В эту…

Темно от слёз;

Ветер, что ли, тут виноват —

Синий, северный листосброс,

Раздувающий листопад?

Вдруг, как ключик, запел сверчок

В поворотах крутых…

Иль колёса возка у чёк

Трутся ступицами впритык? —

Только стукнет в окно солдат —

Изнутри отмахнут крючок

И, как тысячу лет назад, —

Хата, печка, жена, сверчок.

Мутно слёзы бегут со щёк.

– Да. Не весело, землячок!

«У меня жена была…»

У меня жена была —

Настоящая пила.

День и ночь она, бывало,

Мне покоя не давала:

То зачем я тихо сплю,

То зачем во сне храплю,

Почему стоптал ботинки,

Почему усатый морж —

Тот, что в книжке на картинке, —

На меня весьма похож?..

Бросил я свою жену

И уехал на войну.

Ну уж, думаю, в лесу-то,

При условии войны,

Я в любое время суток

Буду счастлив без жены.

Только я подумал это,

Только я засел в блиндаж,

Как ко мне подходит некто,

Вынимает карандаш.

И быстрей, чем говорится,

Отдаёт такой приказ:

– Надо Вам, Гвоздёв, побриться,

Это – раз!

Сапоги текут-тоскуют,

Пуговки висят едва,

Значит, надо в мастерскую,

Это – два.

Мыться можете без риска

От зари и до зари,

Вот для бани вам записка,

Это – три!

Отвечаю по уставу:

– Есть, товарищ старшина!

Поворачиваюсь вправо, —

Повернитесь-ка ещё

Через левое плечо…

Брился в бане,

Мылся в чане,

Сапоги расчистил в дым,

Но по части замечаний

Старшина неистощим.

В этом смысле старшина

Даже хуже, чем жена.

Я теперь красив ужасно:

И в работе, и в бою

Вымыт – красно,

Выбрит – ясно,

Сам себя не узнаю!

И всего тому вина —

Наш товарищ старшина.

…Я такого старшину

Не сменяю на жену!

На северной реке

Туда, где перешёл откос

В обрыв береговой,

Где полк немецкий в мёрзлый лёсс

Зарылся с головой,

По руслу ледяной реки,

Глубокому как ров,

Повёл бойцов своих в штыки

Полковник Комаров.

На их пути любой вершок

Открытый, словно ток,

Прошил крест-накрест и прожёг

Свинцовый кипяток.

Мои друзья легли на лёд,

На снеговой покров;

И шёл с героями вперёд

Полковник Комаров.

Бойцы, встречая смерть в упор,

Не дрогнув, шли за ним,

И выбили врага из нор

Ударом штыковым.

Но на войне как на войне, —

Померкло солнце днём:

Сто новых дзотов в глубине

Закашляло огнём.

И гибель встала на пути,

И всё вокруг зажглось.

И стало некуда идти,

И залегать пришлось.

И тут, сражённый наповал,

По-воински суров,

Упал на снег, на чёрный пал

Полковник Комаров.

И замолчали все на миг,

До боли зубы сжав…

Тогда Агеев напрямик

Пополз из блиндажа

Опять на лёд,

В разрывы мин,

Под бешеный свинец.

Как друг полковника,

Как сын

И как его боец.

Пусть не дойдёт он до конца,

Весь полк – одна семья,

Не отдадут врагу отца

Другие сыновья…

Но он – дошёл.

Слепой от слез,

Средь вихрей огневых,

Он дорогое тело нёс

До блиндажей своих.

А рядом, в снеговой пыли,

Прямой дороги сбочь,

Зиновьев с Лариным ползли,

Готовые помочь.

А мы стреляли, как могли.

И орудийный шквал,

Стеной восстав из-под земли,

Героев прикрывал.

И пушки выкатив вперёд,

В порядки первых рот,

Врагов мы грели в свой черёд,

Гася за дзотом дзот.

Взлетали в небо глыбы льда,

Фашисты вслед за ним.

Они не встанут никогда —

Огня хватило им!

…И так простились мы тогда

С полковником своим.

28 марта 1942

Горячая дружба

В Финляндии систематический происходят стычки между немецкими и финскими солдатами.

(Из газет)

У наших северных границ,

Погромчик предвкушая близкий,

Сошлись – берлинский жулик Фриц,

И Сиволайнен – жулик финский.

Но слишком затянулся блиц…

Терпенью финна нет предела.

Совсем не так воспитан Фриц,

Чтоб ждать погромных дел без дела.

Тем паче – рядом финский друг,

А Фриц на то ведь и ворюга,

Чтобы, имея пару рук,

Их запускать в карманы друга.

Был финн, как видно, бесталанен.

Стянув штаны с него на треть,

И собирался Фриц спереть,

Но тут очнулся Сиволайнен,

Коленом Фрицу наподдал

И разразился госскандал!

А фюрер зол! И как не злиться?

Тому ли вас за время блица

Учил берлинский обер-вор?

Ах, жулики, какой позор!

Скворешня

Был дом. А нынче нет и стен.

Одна скворешня на шесте.

Под ней копается скворец

В снарядной борозде.

Он – работяга – встал чуть свет,

Расправил угольный жилет

И оглядел свой дом кругом —

Философ и поэт.

Был крепок дом ещё вчера,

А нынче – вот: в стене дыра;

По крайней мере – чтоб закрыть —

Потребны два пера.

Но на пятнадцать вёрст вокруг

В большой цене перо и пух:

Вьют гнёзда все – и клёст, и дрозд,

И тетерев-петух.

Но не уныл скворчиный свист,

Скворец – природный юморист,

– Что ж, если перьев нет так нет, —

Сойдёт газетный лист.

И день прошёл, пока скворец

Свой деревянный дом-дворец,

Прожжённый каплею свинца,

Заштопал наконец.

А ночью грянуло «ура»,

И пуль цветная мошкара

Во тьме плясала до утра,

И вновь в стене – дыра.

Скворец проснулся, встал с зарёй,

Ворчит скворчиха: «Дверь закрой!»,

А это вовсе и не дверь —

Стена с большой дырой.

Всё осмотрел скворец кругом,

Чем починить разбитый дом? —

Ни пуха, ни газеты нет,

Придётся – лопухом.

…………………………..

Быть может, было всё не так,

Я в птичьем деле не мастак…

Но я видал скворешник тот,

Где пел скворец-чудак.

Я слышал звон его рулад,

Когда, весне и солнцу рад,

Чинил он домик свой —

Кривой

И пёстрый от заплат.

Пусть пули вновь его пробьют,

Скворец опять начнёт свой труд,

Свинец – лишь вороватый гость,

А он – хозяин тут!

Вот так и мы с тобой придём

Туда, где был наш отчий дом,

И пепелище воскресим,

И оживим трудом.

Да будет так! Мы победим.

Погибнет враг! Мы так хотим.

И вновь взойдёт цветений дым

Над садом молодым.

И глянет в воду журавель,

И снова прозвенит в апрель,

Как дождь серебряный,

Скворца

Воздушная свирель.

Да здравствует огонь атак,

Пред коим отступает мрак!

Нам – солнце и скворец в лугу,

Конический свинец – врагу,

Да будет так!

10 мая 1942, Котово

Воинам Dолхова

На прибрежном снегу расцветали пунцовые маки,

Подогретые спиртом, эсэсовцы рва́лись в атаки,

И у наших окопов, как серо-зелёная накипь,

Нарастали завалы свинцом перерезанных тел.

Но и нас не щадила кровавая эта ограда,

Разрывая позиции там, где смыкалась блокада,

Мы горячею жизнью платили за жизнь Ленинграда,

Положив своей силой губительной силе предел.

Мы сомкнули ряды от Карпат до Охотского моря,

Мы стране присягали на верность,

на счастье, на горе,

Сердцем, яростным сердцем с фашистскими танками споря,

Мы их били гранатами, пулями – кто как умел.

И живучий, и всё-таки косный от века до века,

Закипая разрывами и остывая с разбега,

Разрушался металл, поражённый рукой человека,

Для которого воля – живой и посмертный удел.

От спалённого Тихвина вглубь километров на триста,

Сквозь немецкое мясо штыком пробиваясь ребристым,

Шла отвага пехоты за выучкой артиллериста,

За летучей тропой, где казачий клинок просвистел.

Отгремели бураны, и Волхов разлился широкий,

Каждый шаг наш вперёд приближает победные сроки,

К вольным плёсам Невы фронтовые уходят дороги,

Сквозь погибельный дым мы пройдём их,

как долг нам велел.

Чёрный сумрак фашизма грядущего нам не зазастит.

Бой идёт за века! И по праву потомок глазастый,

Оглянувшись назад,

каждый день засчитает нам за́ сто,

Всем, кто, смерть победив,

к Ленинграду пробиться сумел!

20 мая 1942

На постоянных квартирах

«Не устроили, оказывается, немцев квартиры Калининские, Елецкие, Солнечногорские, Волоколамские, Наро-Фоминские, Калужские, Можайские и многие другие… настолько не устроили, что они, немцы, предпочли издыхать в чистом поле, чем пользоваться этими квартирами».

(А. Щербаков)

В силу, как говорится,

Слишком долгого блица

Заявились к нам фрицы

Отдохнуть и побриться.

Но в Ростове им душно,

Керчь – не очень радушна,

Клина – даром не нужно,

Потому что там скучно;

Путь в Калинин – не длинен,

Но морозен Калинин,

А в Ельце батареи

Слишком дёргают, брея.

С этим гордые фрицы

Не смогли примириться:

– А не лучше ль, арийцы,

Нам в сугробы зарыться?!

– Хайль, – арийцы вскричали,

Позабыв о печали, —

Спать в снегу, вероятно,

Это очень приятно?

На жаре, ещё летом,

Мы мечтали об этом!..

…Что ж, – сказали мы фрицам, —

Разрешаем селиться!

Мы устоим!

Где б ты ни встал на посту,

Боец,

Слушай в ночи перестук

Сердец,

Дону ли наша Оять

Не друг? —

Вместе клянутся стоять

За Юг.

Вместе спасают родимый дом

Волхов и Волга, Оять и Дон.

Там, где германский прошёл

Бандит,

Нив позолоченный шёлк

Горит;

Там, где свершила набег

Орда —

Алою сделалась рек

Вода.

Сердцем призыв матерей лови:

Не пропусти их! Останови!

Немцев суворовский бил

Солдат,

На Украине губил

Твой брат,

Ты не слабей их, как враг

Ни лих —

Смерть его – в крепких руках

Твоих.

Если ж ты дрогнул в бою – ты сам

Родину продал немецким псам.

Если ты отступил,

То ты

Кровью друзей окропил

Цветы,

Вырубил сад, тополя

Свалил,

Белой пшеницы поля

Спалил, —

Смертью родных себе жизнь купил,

Если ты отступил.

Если ты отступил

В бою —

Немцу жену уступил

Свою,

Сжёг старика-отца

На костре,

Рабство сулил до конца

Сестре,

Своей рукою детей убил,

Если ты отступил.

Если ты отступил

Лисой,

Матери взор ослепил

Слезой,

Продал отчизну свою

За грош —

Трусом в родимом краю

Умрёшь.

Люди забудут, где дом твой был,

Если ты отступил!

Но не поверю, чтоб стало

Так! —

Вынесем, выдержим сталь

Атак;

Выстоим вместе —

И я, и ты,

Воины чести

И правоты —

Родина в самый тяжёлый миг

Не устыдится сынов своих!

Мы, и погибнув в боях

За дом, —

Смертью на вражьих путях

Взойдём,

Гибелью глянем на них

Из трав,

Смерть свою жизнью живых

Поправ,

Кровью клянёмся родным своим:

Мы не отступим! Мы устоим!

21 июля 1942

Единственному сыну

Вот и любовь,

Что была – прошла,

Выпитая до дна.

Вот и виски у нас обожгла

Грустная седина.

Но,

Отчуждённый в полночный миг

Нашей любви земной,

К солнцу поднялся её двойник

Сразу – тобой и мной.

Вот он

На тонкие ножки встал,

Крохотный… вот такой…

Вот он

До неба в окне достал —

Утро поймал рукой.

Звонкий,

Кудрявый, как ручеёк,

Всюду лепечет он…

Пьёт

на путях

кипяток-чаёк

Воинский эшелон.

В темени

Гнёзда ракет висят,

Бомбы идут ко дну…

Если в минуте

Секунд – шестьдесят,

Дайте прожить одну!

Дайте сказать,

А потом – хоть в дым!..

– Маленькая. Моя.

Смерть подступает.

Но мы – победим,

Пусть умираю – я.

Сын! Мы растили его – своим…

Что же, родная, благословим!

26 июля 1942

Песня

Словно пух лебедей с поднебесья,

Словно яблони цвет – на ладонь,

Опустись, моя тихая песня,

На вечерний серебряный Дон.

Там в заливах, зарёй застеклённых,

Полумесяц татарский, кривой;

На прибрежных ракитах и клёнах

Задремал ветерок степово́й.

Всё, что сердце навек полюбило,

Отыщи, если сможешь найти…

Но гремит колокольное било,

Красным дымом закрыты пути.

И под медные крики набата,

Пригибаясь к земле на бегу,

Наших воинов красных отряды

Заступают дороги врагу.

Осени, моя песня, крылами

Опалённые головы их,

Чтоб ни сумрак могильный, ни пламя

Не затмили дороги живых.

Помоги им в тяжёлых атаках,

Чтобы гибель у Дона обрёл

Чёрный крест на грохочущих танках

И на знамени черный орёл.

Немец ломится – бей его в сердце!

Сам умри, а его – повали!

Чтобы вдосталь отведали немцы

Кровью политой русской земли.

Лишь одна суждена нам награда,

И она, словно жизнь, велика:

Нам под пулями выстоять надо,

Чтоб не жить на коленях века!

«Когда я узнал под шрапнелью…»

Когда я узнал под шрапнелью,

Кого мой свинец отыскал —

Лица над зелёной шинелью

Кровавый, небритый оскал,

Я вспомнил не Ялту ночную —

Гнездо самоцветных огней,

Где море касалось, ревнуя,

Твоих полудетских ступней,

А как я держал незнакомо

Комочек, пищавший в пуху,

В подъезде родильного дома

На мартовском талом снегу.

Беде, что ему угрожала,

Косматое сердце прошить

Свинцом или жалом кинжала, —

Для этого стоило жить!

17 октября 1942

В атаке

Бросается снова за ротою рота

На страшный, на чёрный бугор,

Сквозь узкие щели немецкого дзота

Рычат пулемёты в упор.

Но мы и под пулями плеч не сутулим,

Ведь с нами – легка и быстра —

Навстречу победе, не кланяясь пулям,

Идёт молодая сестра.

И каждый далёкое милое имя

В душе произносит сейчас,

Как будто глазами её голубыми

Вся родина смотрит на нас.

21 октября 1942

Окоп

На перекрёстке волчьих троп

Я откопал окоп:

Здесь волк двуногий не пройдёт,

Он встретит пулю в лоб.

Когда вступает ночь на пост

И тьма стоит до звёзд,

Лопатой малой я успел

Зарыться в полный рост.

Один топор со мною был,

И я, без всяких пил,

Сосновым толстым кругляшом

Свой бруствер укрепил.

Я для патронов сделал склад,

И на окоп навёл накат,

Чтоб как-нибудь меня не смог

Достать гранатой гад.

Потом засыпал всё землёй

И верхний чёрный слой

Покрыл опавшею листвой

И жёлтою травой.

Когда забрезжил серый день,

Там, где трудился я, как тень,

Торчал из выцветшей травы

Один рогатый пень.

Попробуй, немец, рассмотри,

Что пень рогатый пуст внутри

И для винтовки – окна в нём,

И не одно, а три.

И впереди, и позади —

Всё видно, как там ни крути,

Со всех сторон готов встречать,

Попробуй, подойди!

Так вот какой он, мой окоп,

Он для фашистов – гроб!

22 октября 1942

Ноябрь

Я прожил год,

Во всём изверясь;

Всё жило

Вне своей семьи:

Не лиловел весною вереск

И гнёзд не вили соловьи.

Трубя быком,

А не курлыча,

Людей клевали журавли,

И странно было их обличье

Крылатых странников земли.

И ветер был,

И не хватало

Нам воздуха,

И жгло глаза,

И мёртвой ржавчиной металла

На травы падала роса.

Нет,

Я ни в чём не ошибался,

Всё в мире

Было невпопад,

Пока

Противокурсным галсом

Не хлынул в степи Сталинград.

Кренясь

Кривым крылом на юге,

Он,

выходя из боя в бой,

Пошёл навстречу

крепкой вьюге

Ноябрьской далью голубой;

И те, о ком

не мог жалеть я,

И те,

с кем снежных баб лепил,

Живыми шли в тысячелетья

За мёртвой гранью Фермопил.

А снег валился

звёздный,

пьяный

И всё запорошил. К утру

Лиса заснеженной поляной

Прошла, седая на ветру.

И доброму,

живому зверю

Обрадован,

стою, замлев,

В серебряном лесу

И верю,

что было

детство

на земле.

3 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

Наша оборона

Сосен оснежённые короны

Машут горностаевой полой.

Над ходами нашей обороны

Ходит снежный ветер нежилой.

Только это кажется снаружи,

А на самом деле мы сплели

Переходы тоньше тонких кружев

В потаённой глубине земли.

И живёт, живёт любая жилка,

Каждый ровик, вьющийся сквозь лес;

Если в нём не мина – так бутылка

Со смертельным пламенем КС.

Мы затем плели окопы эти,

Крепче и хитрее паутин,

Чтоб сквозь их раскинутые сети

Немец не прорвался ни один.

Мы и сами поклялись держаться,

За свинец – свинец, за брата – брат.

Биться так, как бились сталинградцы,

Грудью защищая Сталинград;

Чтобы, в магазин загнав патроны,

В некий час, когда настанет срок,

Из неколебимой обороны

Лавой на закат пошёл Восток.

А пока – морозные короны

Тихих рощ,

И на путях врага —

Наша огневая оборона,

Как броня, зарытая в снега.

6 декабря 1942

Открытое письмо

Не в том, что ты была горда

Начало всех начал,

Не в том, что пела ты, когда

Я злился и молчал.

Да и не в кротости твоей

В какой-то нежный миг:

Другие были понежней —

Я не запомнил их…

И, если уж на то пошло,

Несчастным самым днём

Ни разу мне не повезло

В сочувствии твоём.

И если даже был я тих

И молчалив как сом,

Когда от прихотей твоих

Всё мчалось колесом,

Тебя не трогали ни злость,

Ни жалоба моя,

И дело так тобой велось,

Как будто я – не я…

Одна, стараясь за троих,

Пугая и маня,

Клянусь, ты больше всех других

Помучила меня.

И если я, уставши ныть,

Без времени умру, —

Прошу друзей во всём винить

Твою со мной игру.

Мне было б лучше, может быть,

На это наплевать,

Себя забыть, тебя забыть,

Спокойно есть и спать…

Но дело в том, но дело в том, —

Как это объяснить? —

Что в мире, без тебя – пустом,

Мне нечем было б жить…

И если б я свободен был

От всей возни с тобой,

Меня бы первый фриц убил

В мой самый первый бой.

Но я за тем, воюя год,

Не вписан в мёртвый счёт,

Что полон рот с тобой хлопот

И – предстоит ещё!

И я, зови иль не зови,

Но будет по сему, —

Опять вернусь к моей любви,

К мученью моему.

Встречая каждую зарю,

Как близкой встречи весть,

За то тебя благодарю,

Что ты на свете есть.

12 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

«Память…»

Память!

Всей своей далью и ширью

Ты лежишь перед этой строкой.

…Это было за быстрою Свирью,

Желтогривой лесною рекой.

Там ведут свои стаи на плёсы

Голоса лебедей-трубачей,

И бегут по лощинам берёзы,

Словно вестники белых ночей;

И как гусли поёт на откосе

Ветерком продуваемый лес,

Струны бронзовых мачтовых сосен

Натянув от земли до небес.

Только изредка хвойная тропка

Над водой, словно змейка, мелькнёт

И опять торопливо и робко

В неприметный нырнёт очерёт.

Даже конному суток не хватит

От деревни одной до другой:

На сто вёрст полусгнившие гати

Колесят по болотам дугой.

В тех лесах через тину и воду

Стлань стелили под звон топора

Мы, солдаты сапёрного взвода,

Прямоезжих дорог мастера;

Все подходы, пролёты закрыты,

Видит вражеский лётчик внизу

Голубую ольху да ракиты,

Да клубимую ветром лозу.

А меж тем, хоронясь под листвою,

По настильным мостам через грязь

Мчатся ЗИСы гружёные, воя,

На крутых поворотах кренясь;

Тягачи, запряжённые в пушки,

Отжимают к кюветам солдат,

И мочальные тонкие стружки

Из-под танковых траков летят.

Льётся – шире ручьёв многоводных —

Сталь калёных штыков и стволов

На плацдармы позиций исходных

И на линию ближних тылов.

Может, завтра сосновые кроны

Срежет шквальный огонь-богатырь,

В наступленье пойдёт оборона

На челнах, на плотах через Свирь.

Вон уже подтянули понтоны —

Для моста стометровый пролёт;

Громыханьем басового тона

Соловьиный кустарник поёт.

Это близкого боя начало,

Разговор подступающих гроз.

Наш бревенчатый дзот у причала

Золотой медуницей порос.

Мы обжили его за три года,

И засечь нас враги не смогли,

Кончик хитрой трубы дымохода

Только ночью дымил из земли.

Но ловила зрачком амбразура

Каждый отблеск на свирской волне

И следила бессонно и хмуро

3а движеньем на той стороне.

И когда маннергеймовец тихо

Поднимался над сонной травой,

Чайки плакали через полмига

Над пробитой его головой.

А в ответ, заунывно и длинно

На рыдающей ноте провыв,

Били в берег за миною мина.

Поднимался за взрывами взрыв.

И казалось, кузнец многорукий

В сто кувалд по накату гвоздит:

Из щелей, завиваяся в струйки,

Прах песчаный плывёт-шелестит.

Так и шли без особых событий

Фронтовые обычные дни:

Полдень – снайперы бьют из укрытий,

Полночь – трасс пулемётных огни.

Но уже натянулась пружина,

Чтобы прянуть в смертельный бросок,

Разметать, размолоть белофинна

И втоптать его доты в песок.

Нам, бойцам, под землёю сырою

Год за годом сидеть не резон!

Было в маленьком дзоте нас трое,

Три сапёра – один гарнизон.

Сердце в сердце жила – не тужила

Неразлучная наша семья:

Я, орловец Иван Старожилов,

Ленинградец Заботкин Илья.

В волосах у Ильи – паутинки,

Первый, ранний мороз седины,

И глаза, словно синие льдинки,

Неулыбчивы и холодны.

Нам хоть изредка,

Поодиночке,

Отзывались друзей голоса,

А ему за три года – ни строчки,

Да и он никому не писал.

Но не раз замечал я украдкой,

Как, проснувшись ни свет ни заря,

Что-то он бормотал над тетрадкой,

Будто с кем-то живым говоря.

Ночью, в самый канун наступленья, —

Что там, слава иль смерть впереди? —

Прочитал он стихотворенье,

Словно вырвал его из груди.

Он глядел неподвижно в тетрадку,

Где была фотография той,

Чьих волос непокорная прядка

Завилась в завиток золотой.

«Тротуара широкие плиты

Чисто вымыты тёплым дождём,

Посидим у окошек открытых,

Соловьиной луны подождём.

За Невой, за прозрачностью водной —

Семафоры и дальний рожок.

Может, ты мне расскажешь сегодня,

Почему мне с тобой хорошо?

Эти пряди косы твоей тяжкой,

Этот горестный рот небольшой,

Почему они пахнут ромашкой,

Полевой васильковой межой?

В том краю, где заря вырезная,

Золотой на заре чернобыл,

Ты когда-то мне снилась, я знаю,

Я тогда ещё мальчиком был.

Будь же свято, мгновение встречи,

Наяву ты теперь, наяву!

И пред нами далече-далече

Сходит белая ночь на Неву.

И средь призрачных, зыбких качаний

Мелких волн переплеск в тишине…

Так и снял нас фотограф случайный —

Две обнявшихся тени в окне.

Потускневший любительский снимок,

Недопетая юность моя!

Он в болотах под бомбами вымок,

Обтрепались, потёрлись края.

Но ни в чём ни на миг не забыты,

Ночь и ты возникаете в нём…

И опять тротуарные плиты

Чисто вымыты тёплым дождём.

И тебя я целую и слышу

Нежный запах ромашки у рта…

Никогда я тебя не увижу,

Никогда. Никогда. Никогда.

Кто сказал, что осадной зимою

Заснежило твой гроб ледяной?

Ты – вот здесь, предо мной, ты со мною,

И – прозрачная ночь за стеной…»

16 декабря 1942,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи

Рассказ разведчика

Было это всё недавно,

Нынешней зимой…

Лыжи шли легко и плавно

В тишине немой.

Тихо-тихо, снежным скатом,

Средь морозной тьмы

В тыл немецкий за сержантом

Пробирались мы.

Невредимы и незримы,

Снег не шевеля,

Как святые, перешли мы

Минные поля.

И хитрее, чем лисицы,

Мы за полверсты

Обошли землянки фрицев,

Дзоты и посты.

В небе месяц криворогий

Спал в своём углу,

В час, когда мы у дороги

Залегли в тылу.

Замерзали, но терпели,

Слыша, как вдали

На морозе сани пели,

Мотоциклы шли;

Звякало во тьме железо,

Плакал грузовик…

…Нам с сержантом до зарезу

Нужен был «язык».

В небе месяц криворогий

Спал в своём углу,

В час, когда мы у дороги

Залегли в тылу.

Замерзали, но терпели,

Слыша, как вдали

На морозе сани пели,

Мотоциклы шли;

Звякало во тьме железо,

Плакал грузовик…

…Нам с сержантом до зарезу

Нужен был «язык».

Но, как на́зло, перед всеми

Говорю, как есть, —

Ни один пехотный немец

Не хотел к нам лезть.

– Что они, подохли, что ли? —

Прошипел сержант. —

Из-за них тут люди в поле

На снегу лежат!

Я им, гадам, не мальчишка

На морозе ждать,

За паршивый «язычишко»

Насморком страдать…

Шутка дело – простудиться,

А потом – в санбат…

Я шепчу:

– Потише, фрицы!..

– Где? – притих сержант.

Я и сам ещё не вижу,

Где он, этот гад,

Только слышу: ближе, ближе

Сапоги скрипят.

Вот уж кто-то показался,

Только… что за чёрт? —

На плечах – похоже, ряса

Иль какой капот…

Ни купчиха, ни дьячиха —

Балахон до пят…

– Это, братцы, язычиха, —

Прошипел сержант. —

Но – хватайте, дьявол с нею,

Тут не в блиндаже,

Потому как я синею

С холоду уже.

Рукавицу в рот – и амба!

Я шепчу: постой!

Изловчился, прыг – на бабу,

Р-раз! И с ног долой.

Этой вот минуты краткой

Ждали мы часы…

Я ей тычу в рот перчаткой,

А у ней – усы…

Верьте, чтоб мне провалиться, —

Явных два уса…

Тут я бабе, то есть фрицу,

Выделил раза!

– Не ходи в капоте, жаба,

Тут тебе не цирк,

Не прикидывайся бабой,

Если ты мужик!

В общем, фрица мы исправно

Привели домой…

Было это всё недавно

Нынешней зимой.

20 декабря 1942

У передовых

Волоком – след от сосны к сосне…

Кто здесь успел проползть?

Кто это бросил в морозный снег

Жгучей рябины горсть?

– Выгреби, пальцы расставив врозь.

Нет, это дырки в снегу… насквозь!

23 декабря 1942

На дороге

Топырясь розовым ребром,

Лежит седая кляча,

Глотая воздух тихим ртом,

По-человечьи плача.

Седая… Что ей дым атак? —

Кончается в кювете

Беспомощно и горько так,

Как умирают дети.

Ездовый распустил супонь:

Пусть дышит конь… Но – замер конь.

И лишь в зрачке – ещё сыром,

Уже остекленелом,

«Дорнье» сверкнул стальным пером

Под небом снежно-белым.

24 декабря 1942

Клятва

Хоронил детей своих —

Не плакал.

Шёл на смерть —

Не слышал стона враг.

Словно на коня,

Садился на кол

Запорожец с трубкою в зубах.

Сплюнув кровь

В железные ладони,

Кулаком грозил и гоготал:

– Коню мий дубовый,

Гострый коню,

Йидемо до бога,

Шо ж ты стал?

И немела площадь.

И бледнели

Перед этой силой палачи.

И в помин его

Через неделю

Догорали замки их в ночи…

Украина,

Ненька Украина!

Ковылём курганы заросли,

Давних дней

Кровавые былины

Кобзари по шляхам разнесли…

Но опять встаёт казачья слава

Над Хоролом,

Над рекой Сулой,

Снова

Бесприютна и кровава

Степь твоя,

Покрытая золой…

Жжёт и режет

Бешеный германец,

Детских головёнок

Не щадит,

Висельников

Неподвижный танец

Пьяного пруссака веселит…

Светлых городов твоих руины

В сумрачных крестах вороньих стай…

Украина,

Ненька Украина!

Дай мне

Голос твой услышать,

Дай!

Из-под тонкой брови соболиной

В сердце мне сыновнее взгляни,

Прежней,

Кареглазой Украиной,

Знаменем отцовским осени.

З н а ю, —

Не сумеет стая волчья

Ни сломить тебя,

Ни запытать,

Вынесешь

Любую муку молча,

Гордая моя, казачья мать!

Я приду.

Убьют – я снова встану,

Доползу до счастья твоего,

Вымою

Твои святые раны

Жаркой кровью сердца своего.

И клянусь,

Клянусь любовью сына,

Болью,

Горем,

Памятью детей, —

Ты как тополь встанешь,

Украина,

Над курганом вражеских костей.

Ты цветеньем яблони

Пробрызнешь

Горестного пепла пелену!

Я клянусь, ты слышишь? —

Мне ни жизни,

Ни прощенья нету:

Ты – в плену…

25 декабря 1942

Полянка

Эта полянка совсем простая.

Эта полянка совсем пустая,

Тихая, словно гроб.

Здесь, доспевая мышиную стаю,

Снежная молния горностая

Бьёт из сугроба в сугроб.

Пред ней обрывается тропка узкая,

Словно удивлена,

Почему поляну сосновую, русскую,

Не может перебежать она?

В белых сугробах белая тропка

Лежит и думает робко-робко,

Кто посадил её на запор

Возле светлой такой полянки?

Она б загремела на целый бор,

Если бы только шепнуть беглянке,

Что до рассвета её в землянке

Видит во сне утомлённый сапёр.

1942

«Простимся, ребята, с отцом-командиром…»

Простимся, ребята, с отцом-командиром,

Дивизия, шапки долой!

Лежит наш полковник в походном мундире

У края могилы сырой.

Как статный орёл на лету умирает,

Так гибнет казак – на скаку.

Уж, видно, полковнику доля такая

Была суждена на веку.

С полковником брали мы ту переправу

В широкой долине Донца…

Мечтал наш полковник вернуться в Полтаву,

Да жаль – не дошёл до конца.

На шашках скрещённых опустим героя,

Положим седло в головах,

И сами клинками могилу зароем,

Прощальные скажем слова.

Как памятник наших страданий и славы,

В земле отвоёванной – спи!

На Запад лицом, на виду у Полтавы,

В родной украинской степи.

1942–1943

Под гармонь

(Частушки)

I

Влюбился в двух нещадно я

Любовью нешутейною.

Одну люблю – трёхрядную,

Другую – трёхлинейную.

Когда «Максим» старается —

Врагу домой желается,

А пушки расхохочутся —

Под землю фрицу хочется.

Наряжен фриц девицею:

Не греет амуниция.

Эх, с огневой позиции

Погрею нынче фрица я!

Зима снега развесила —

Фашистам снова весело:

Стучат в снегу эрзацами,

Подпрыгивают зайцами.

Под ветром немец ёжится,

Ему в снегу неможется, —

Дрожит с утра до вечера

Сильней хвоста овечьего.

Зря фриц зимой у Питера

Ждёт шерстяного свитера,

Из гитлеровских усиков

Не выйдет даже трусиков…

19 ноября 1942

II

Развернись, моя трёхрядка,

С лада к ладу потянись,

Эх, с лада к ладу потянись,

Да с Ленинграда по Тунис.

– Всё в порядке! Всё в порядке! —

Сводка Геббельса гласит. —

Роммель прёт без пересадки:

У него сквозной транзит!

Площадь Роммеля узка —

Англичане жмут с песка,

А с морского берега

Грохает Америка.

Итальянец без сапог,

Словно страус быстроног,

Немец жал за ним на танке —

Всё равно догнать не смог.

– Стойте, макаронники,

Мы боёв сторонники!

– Бросьте врать, колбасники,

Знаем ваши басенки!

– Муссолини, сбавьте рысь, —

Вы теряете штаны-с!

– Ладно, Гитлер, не сердись:

Мы – штаны-с, а вы – Тунис!

Ну-ка, фриц, измеряй-ка,

Какова Америка,

Плачут в ранцы итальянцы,

С Гитлером – истерика…

Нынче водит в зоосад

Страусиха страусят:

– Вот убийца из убийц —

Африканский дикий фриц.

Лев рассказывал в Сахаре,

Будто немец бою рад:

– Если немца бьют по харе —

Подставляет сразу зад.

У Бенито – морда бита,

Лапу с голода сосёт;

Антонеску бьют до треску:

Не везёт – так не везёт!

22 ноября 1942

III

(Волжское страдание)

Гитлер хвастал за минуту

В Сталинграде дать парад,

Да раздумал почему-то…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

На заду у фрица рана —

Так и было, говорят.

Это очень даже странно…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

Нам румын лупить приятно,

А румыны не хотят.

Это просто непонятно…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

Фрицы жмут на все педали,

Всеми гайками скрипят,

Видно, крепко наподдали…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

У фашистов непорядок,

В плен сдаваться норовят:

Не успели смазать пяток…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

Мы на волжской на долине

Угощали гитлерят,

А икается в Берлине…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

По приволжской по дорожке

Фрицы сыплются как град,

Куда рожки, куда ножки…

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

Снизу мины, сверху – ИЛы,

А по шее – бьёт приклад,

Этак долго ль до могилы?

Ах, Сталинград мой, Сталинград!

Шкура фрица стала рванью,

Не наставишься заплат,

Ох ты, волжское страданье,

Ох ты, город Сталинград!

25 ноября 1942

IV

Пой, трёхрядная, у сердца,

Пой, покамест голос цел.

Посмотри в упор на немца

Сквозь оптический прицел.

Бедных фрицев в злую стужу

Пожалели мы с дружком,

Мы насквозь и даже глубже

Их прогрели огоньком!

Пуля-дура нас боится,

Нам не бабка ворожит —

Нам полсотни зимних фрицев

Приказали долго жить.

Фрицам отдых рядом с богом

Прописали мы вчера,

На земле им не помогут

Никакие доктора.

В сарафан фашист оделся,

А на лапах – дамский фетр;

Я его – для интереса —

Снял за целый километр.

Фрицы фрица хоронили,

Мы смотрели с Ванею,

И в могилу пригласили

Сразу всю компанию.

9 декабря 1942

V

На морозе лихо пляшут

Фрицы-голопузики.

Сыпь, трёхрядная, почаще, —

Как же им без музыки?

Получили гитлеряги

Полушубки из бумаги, —

Гитлерицы без газет

Нынче бегают в клозет.

Получил фашист из дома

Мокроступы из соломы,

А покамест он дремал,

Чей-то мерин их сожрал.

На арийском на мерзавце

Не наряды бальные, —

С головы до ног – эрзацы,

Только вши – нормальные.

Юный фриц за старой кошкой

По деревне гнался с ложкой —

Кошка умная была,

Из кастрюли удрала.

Отобрав у бабы лифчик,

Приоделся фриц-счастливчик,

И теперь ему в снегу

Бюстгальтер снится – на меху!

Фриц у Франца спёр часы,

Фрицу выдрал Франц усы

И счастлив, как маленький:

Есть клочок на валенки!

Фриц, дрожа от аппетита,

Жарит конское копыто.

Очень удивляется:

Почему не жарится?

11 декабря 1942

VI

Мы фашистам услужили,

Дружбой не покинули,

Мы сперва им в хвост вложили,

После – душу вынули.

Лезли фрицы по карнизу

Кручами кавказскими,

Мы им книзу дали визу —

Едут вверх салазками.

Брешет Геббельс одноногий

Всех собак зловреднее.

Погоди, кобель убогий,

Оторвём последнее!

Фрицы, мокрые от бега,

Пёхом прут на небеса:

Разлетается телега —

Все четыре колеса.

Дуче грохнули в Милане,

Треснули в Неаполе,

Прямо с мясом англичане

Африку оттяпали.

Дуче сохнет от тревоги,

Глазом карту меряя, —

Остаются рыбьи ноги

От его империи.

13 декабря 1942

VII

Сыпь, трёхрядка, для порядка,

Дело фрица – слёзное.

Ты сыграй ему, трёхрядка,

Про дела колхозные.

Отелила мне Бурёнка

Знаменитого телёнка

Со звездой на голове —

Называется: КаВэ.

Обработал любо-мило

Огород свой Ферапонт,

И родил для фронта ИЛа

Ферапонтов огород.

У меня в саду на ветке

Хорошо растут танкетки,

А КаВэ не вырасти:

Не хватает сырости.

Я косила, я пахала

Погоняла чалого,

Уродиться помогала

Эскадрилья Чкалова.

Гитлер в ужасе трясётся

От такой ботаники,

Видно, Гитлеру придётся

Подтянуть подштанники.

19 декабря 1942

VIII

Звени, моя, играй, моя,

Трёхрядная, упрямая,

Лети, гуляй как по дому,

С казачьей шашкой по Дону.

Рысцою к Дону так и сяк

Спешил за рыбкою пруссак.

Прусса́ку встретился казак,

Попал пруссак, что рыба в сак!

Куда там нашим лыжникам

Поспеть за мамалыжником, —

В карьер несётся-дыбится,

Аж кукуруза сыпется…

Бежал бы фриц, да он обут

В эрзацы фирмы «Фриц-капут»,

Эрзацы эти нипочём

Не стянешь с места тягачом.

Фриц думал зиму в Марковке

На печке кушать маковки,

А в ней ворюге-лакомке

Прикладом бьют по маковке.

Фриц, как росинку-капельку,

Сожрать пытался Капкинку,

Ах, маменька, ах, папенька, —

Сожрала фрица Капкинка!

Ах, серый фриц, повой-завой,

Зачем полез на Бризовой?

Давясь слезой, бежал босой,

Бежал босой быстрей борзой…

Донская ты Излучина,

Петлёй на немце скручена,

Тобой, моя Излучина,

Германия измучена.

27 декабря 1942

IX

Чтоб фриц сумел, загнув салазки,

Сочельник встретить по-кавказски,

Мы фрица, в качестве сюрприза,

С крутой горы спустили книзу.

Под Сталинградом с той же целью

Устроив фрицу новоселье,

Перевели его мы нежно

В мир, так сказать, слегка подснежный.

Фриц не хотел никак у Дона

Пропеть повыше на полтона,

Но, при посредстве острой стали,

Мы это дело наверстали.

И даже в Африке для фрица

Британцы выдали гостинца —

Он там огрёб, нахал, с нахрапа

Три тыщи километров драпа.

А дома фрицам вороватым

О пользе розовых очков

Ревёт благим, простите, матом

Квартет берлинских дурачков.

1 января 1943

X

В Германии объявлена тотальная мобилизация детей, женщин и мужчин до 65 лет.

(Из газет)

Геббельс сохнет от ревизий,

С Гитлером истерика:

Потеряли сто дивизий

От Невы до Терека.

Гитлер гонит напоследок

В сверхмобилизацию

Фрицев-деток, фрицев-девок —

Всю свою «сверхнацию».

Плачет в геббельсовы сводки

Дед парализованный:

Он с утра надрался водки,

Как мобилизованный.

Гитлер вытряс все резервы —

Результаты лысые:

Из домов публичных стервы —

Вот и все дивизии.

Нахлобучив каску-шапку,

Прямиком до Волхова

Едет бабка-косолапка

Вместо фрица дохлого.

Гитлер школьников направил

На войну тотальную,

А Германии оставил

Койку госпитальную.

1 февраля 1943

XI

Не беги ты, фриц-бандюга,

Не старайся оченно,

Повертись-ка ты, гадюка,

На штыке отточенном!

Фрицу страх воротит скулы,

Стала морда тусклая,

Фрицу снится штык из Тулы

И атака русская.

Мы в бою лечили фрица

Не бинтом, не ватою —

Штык вгоняли вместо шприца

Под ребро девятое!

Фриц мелькает голым задом,

Удирает по лесу —

Всё равно на штык посадим

Для его же пользы.

Пред штыком дрожит калёным

Фриц – что лист по осени,

Даже френч его зелёный

Вдруг бледнеет досиня.

Штык острится, воронится,

Сталь его – красавица,

Почему-то только фрицу

Эта сталь не нравится.

Фрицу снятся штыковые,

Фриц плюётся в бороду,

Он штыки как таковые

Ненавидит отроду.

У штыка-кинжала жало

Тонко – а не сломится,

Гаду-фрицу не мешало б

С этим познакомиться.

17 февраля 1943

XII

Немец сел в окопы скопом —

Подползи сторонкою,

Хлопни-тресни по окопам

Русскою «лимонкою»!

Если фриц не смазал пятки,

Лезет в рукопашную —

Крой лопаткой по сопатке

Образину страшную!

Если фриц сломал прикладом

Сталь штыка упорную,

Свесь, боец, по шее гаду

Малою сапёрною!

Что граната не крылата —

Это только чудится,

Кинь её – и фриц без платы

В небесах очутится!

Пусть лопата землю рыла —

Сталь её кусается,

Если фрицу дать по рылу —

Век не прочихается!

Эх, лопата да граната —

Применяй, не труся, их —

Проходи от Ленинграда

Прямиком до Пруссии!

19 февраля 1943

XIII

Как вам, фрицы, плачется?

Драпается-скачется?

Крепко ли под Харьковом

Съездили по харе вам?

Много ли репейников,

Лопухов да веников

С вашей дохлой милости

Под Ростовом вырастет?

Очень ли приятна

Курская курятина? —

В глотке, даже крадена,

Норовит застрять она…

Под полки немецкие

Не могилы ль братские —

Рубежи донецкие,

Ворошиловградские?

Бани закавказские

Остаются в плане ли?

Конники кубанские

Хорошо ль вас банили?

Правда – до бесчувствия

Бьют вас за Любытином?

Ваше самочувствие

Очень любопытно нам!

28 февраля 1943

XIV

Полоз новый, конь бедовый,

Сани кованы навек! —

Потому что я – ездовый,

Домовитый человек.

Ладил сани для порядка —

Летом, по пословице,

Чтобы грядка – так уж грядка,

Хоть под танк – не сломится.

Сам крутил супонь из кожи —

Служит двадцать месяцев,

Даже Геринг смело может

На такой повеситься!

У меня конишка – Мишка,

Умница хвостатая:

– Н-но! – пойдёт без передышки.

– Стой! – стоит, как статуя!

Не сидел мой конь за партой,

А в болотах лазает

Там, где глупый фриц и с картой

Потеряет азимут.

На полянке встали танки,

Тягачи брыкаются.

Только наши с Мишкой санки

Прут – не спотыкаются.

5 марта 1943

XV

Что нам долы, что нам горы,

Что пески сыпучие?

Мы – советские шофёры,

То есть самолучшие!

Нам погода, непогода —

Выноси, святители, —

По болотам полным ходом,

Только нас и видели!

Кузов в дырках, шины сдали,

Под огнём – до смеха ли? —

Поднажали на педали —

Без колёс поехали!

Наши газики за зисы

Сорта в мире лучшего,

Никаких таких капризов,

Только дай горючего!

По трясине на бензине —

Можно и колхозникам,

Я вот езжу на осине,

Вроде паровозника…

Сам торплю и сам рублю,

Печку чурками топлю,

На такой машине сроду

И КаВэ не уступлю!

Пусть в болоте скрылась гать —

Нам на это наплевать,

Не впервой нам с нашим зисом

Из болота выплывать!

Я немецкому шофёру —

Пусть не беспокоится —

Хоть до Гамбурга дам фору,

Всё равно не скроется!

10 марта 1943

XVI

Грязь да лужи вместо снега,

Все дороги развезло,

Но гремит моя телега —

Едет Гитлеру на зло!

Я под ось подсуну слегу,

Если нету колеса,

И пойдёт моя телега

Через горы и леса!

Ни лошадка, ни двуколка

Не пугаются осколков,

Я залез на передок,

Будто я Илья Пророк!

Зис не едет без дороги —

Посажу его на дроги,

По колодинам в лесу

По знакомству подвезу.

Через пни двуколка скачет,

А у ней два колеса.

Если третье присобачить —

Полетит на небеса!

Мерин мой слегка взволнован:

Он под танк замаскирован,

И теперь боится, плут,

Что в него бензин зальют!

17 марта 1943

Первый бой

«…Учтите, дорогой товарищ редактор, что это был мой первый бой. Поэтому я маленько боялся. Но я поспевал рядом с Громовым. А он уже воевал. А потом я разозлился…»

(Из письма красноармейца Кузьмы Гвоздева)

Породнись с чужой судьбою,

Разбери рассказ любой, —

Не узнаешь ты до боя,

Что такое первый бой.

Но вовек не позабудешь

Тот момент, когда штыком

Гада первого добудешь

Под свинцовым ветерком.

Ой, январская погодка,

Аж язык к зубам примёрз!

Синий месяц, будто лодка,

Над вершинами берёз…

И пошли – запели лыжи,

Вынося бойцов на лёд,

И сверкнул багрово-рыжий

Бешеных «катюш» налёт…

Где ты, ночь, мороз и дрёма?

От огня светло, как днём;

Саданул гранату Громов

И – в завал… и я – при нём.

Ничего не понимаю,

Только вижу: трое их,

Пулей первого снимаю

И – с прикладом – на двоих!

Размахнись, рука, бойчее,

С яростью моею в лад,

Размозжи немецкий череп,

Тульский кованый приклад!

Вскинул немец парабеллум,

Только я махнул быстрей,

Только снег под светом белым

Враз от крови запестрел.

Я и сам упал с разгона;

Надо мною – третий вор,

Два заряда, два патрона

Он – по мне – почти в упор.

Но, не знаю, то ли с рома,

То ль от страха – не попал;

На него, на гада, Громов

Сверху коршуном упал.

Штык широкий, синим жалом

Под луной блеснув, потух

И, сквозь горло выйдя алым,

Выпустил из немца дух.

А кругом свистят осколки,

Прыгают гранаты вскачь,

И январский ветер колкий

От разрывов стал горяч.

Не укрыться от снарядов,

«Ну, – я думаю, – готов!»

Только слышу:

«Жмём на гадов!

Поспевай за мной, Гвоздёв».

И рванулся я на голос,

И сверкнул огонь кривой, —

Будто небо раскололось

Над моею головой;

Смертная пришла истома,

Так и спал бы на снегу,

Только слышу – кличет Громов,

Я встаю и вновь бегу.

Сквозь воронки, сквозь разрывы.

А навстречу красный град,

Снега пенистые гривы

И прибрежный голый скат.

И пошла молчком работка,

Пушки смолкнули вдали:

На удар штыка короткий

Антюфеевцы пошли.

Ой, страшна работа эта —

Стихли пули на лету, —

Рукоятка пистолета,

Каска, зубы – всё в ходу.

Подыхайте в час недобрый,

Куроеды-пруссаки, —

Проскрипев, врагам под рёбра

Входят русские штыки…

И кряхтят бойцы, оправясь,

Машут тулками, хрипя,

Будто мечут сено на́ воз

Вилами через себя;

Будто бой не бой – забава,

Будто дома в обмолот:

Выпад влево, выпад вправо

И на третьего – вперёд!

И идёт, идёт знакомо,

Торопясь из дома в дом,

Злой и ловкий Фёдор Громов:

Смерть – пред ним, и я – при нём!

Январь 1943

Слава!

Кто найдёт слова для возражений

Против славы, вечной как металл?

Мир ещё не знал таких сражений

И такой победы не видал!

Чёрная земля стонала стоном,

И в морозных тучах января

Молнии меж Волгою и Доном

Реяли, возмездием горя.

И в огне их, все оттуда, с Дона,

Словно звёзд негаснущих поток.

Армий Рокоссовского знамёна

Вихрились и плыли на Восток.

Ни броня германская, ни пули,

Ни морей воздушных корабли

Их летящих древков не согнули

И назад отбросить не смогли.

Мужеством над смертью возвеличась,

Так они к бессмертию пришли.

Триста тысяч немцев, триста тысяч!

Русской славе под ноги легли…

…Над Невою митинг наш ведётся,

Но от братьев мы недалеки:

– Слышите привет наш, рокоссовцы,

От Невы и Волхова-реки?

Ваша слава – доблести награда,

Но и нам не знать других наград —

В ужасе, не хуже Сталинграда

Будет немец помнить Ленинград.

4 февраля 1943

На Волхове

Гнали прусского волка

От посёлка к посёлку,

Поступали с проклятым

В Первом так же, как в Пятом.

Зная волчью натуру,

Угостили досы́та,

Барабанную шкуру

Переделали в сито.

Серый рыцарь разбоя

Плачет сукиным сыном,

Стал он – серый – от боя

Под Синявино – синим.

Чёрт с ним – синий, так синий,

На развод не оставим,

На последней осине

Эту сволочь удавим.

17 февраля 1943

В день годовщины

Перешагнув за четверть века,

Великой армии полки

Ворвутся в новый год

С разбега,

Наперевес склонив штыки.

И отмечая нашу дату,

На перекличке многих рот

Мы говорим:

– Вперёд, солдаты!

Да славится вовеки тот,

Кто ледяной январской ночью,

Проход готовя для других,

Полз,

Оставляя мяса клочья

В колючках проволок тугих;

Кто шёл в атаке —

В первой, в сотой,

Под Шлиссельбургом или Мгой,

Иль на синявинских высотах

Под пулемётною пургой;

Кто штык

Сквозь грудь вгонял

До ранца,

Врага достав и за бронёй,

Кто шею свёртывал германцу

Железной русской пятернёй,

И кто, как высшую награду,

Хранил в душе

В свой смертный час

Благословенье Ленинграда,

Который он от смерти спас!

А нам ещё идти далече,

Мы слёз со счёта не скостим

И раны сердца

Не залечим,

Пока врагу не отомстим!

И поведут нас в час расплаты,

Не нагибая головы,

Седого Волхова солдаты —

Вперёд,

Как шли они когда-то

Сквозь гибель к берегам Невы.

23 февраля 1943

Звезда

Всю жизнь следил пути комет —

Знаток их жизней и примет.

Он понимал столетий ход,

И голубых миров полёт,

И были для него века —

Как сутки для часовщика.

Звенела крыльями беда,

Вдали горели города,

И ночь цвела, вступив на пост,

Разрывами гремучих звёзд, —

Но чёток был столетий ход

В таблицах эллипсов и хорд.

Вставал по-прежнему с утра.

Квартира – мёрзлая дыра —

Жила одна на весь квартал.

А он пайковый хлеб съедал

И, ковриком стенным укрыт,

Кривые вычислял орбит.

Передвигая тумбы ног,

Пошёл, споткнувшись о порог,

Узнать на кухню: «Где жена?

Давно должна бы встать она…»

Глядел без мысли целый час

В зрачки заиндевевших глаз…

Хотел заплакать – и не смог,

И на топчан присел у ног.

Нашёл, перетрусив пиджак,

Пятиалтынный и пятак,

И милых глаз стеклянный свет

Прикрыл кружочками монет.

Стоял у звёздного окна.

Форты гремели. Шла война.

Он залпы до утра считал,

Он их в единый залп сливал,

Пытаясь подыскать масштаб

Для капли ярости хотя б!

…И не видал, как со стекла

Звезда слезинкою стекла.

1 марта 1943,

Мурманские Ворота

Из сердца в сердце

Шепчу не имя: есть оно – и пусть —

Нет, всю тебя, как песню, наизусть!

Молочный запах кожи молодой,

Изгиб руки – девической, худой,

И медленных зеленоватых глаз

Безмолвный, древний как земля рассказ.

Я в снежном ветре голос твой ловлю…

Двадцатый месяц я ночей не сплю.

Ракеты марсианский свет в окне

Томит и мучит: думай о войне!

Прорыв сквозь тучи в тёмной вышине,

Грохочут бомбы: думай о войне!

И снайпер, целящийся в сердце мне,

Ворчит сквозь зубы: думай о войне!

Я пнём переживаю взлёт ракет,

Я от фугасок падаю в кювет,

Со снайпером тягаюсь нарезной…

Но ты – со мной… Но ты – везде со мной!

Снежинка на щеке – ресницы взлёт,

Кровь на сугробе – белозубый рот…

Как разучиться мне тебя любить?

Как ухитриться мне тебя забыть?

В землянке – храп, ребята спят давно.

Палаткой занавешено окно.

Молотит лес немецкий артналёт:

Коптилка гаснет и земля поёт,

И я – один. Я сплю или не сплю?

Я в снежном ветре голос твой ловлю;

Начать письмо? Но как в бумажный лист

Вписать, втемяшить стали рваный свист,

Огонь в печи и мёрзлых брёвен дрожь —

Простую смерть, в которой ты живёшь?

Да. Именно. Не я, а ты. Лишь ты!

Как льдинки, тают в темноте листы —

Зачем письмо? Ну, тяжело – и пусть.

Глухая ночь. Табачный пепел. Грусть…

6 марта 1943,

Мурманские Ворота

«Ты пришла…»

Ты пришла

В ливадийском парке

Светлой песней

В мои края,

На последнем твоём подарке

Запекается кровь моя.

Предатели

«В кругах Сражающейся Франции получены сообщения о том, что власти Виши составляют списки всей молодёжи призыва 1939–1940 годов с целью насильственной отправки этих молодых французов в Германию».

(ТАСС)

У всей Европы на глазах,

Как в лучшей ресторации,

Лакеи немцам на весах

Отвешивают Францию.

Лакеи зря копят в столах

Немецкие квитанции:

Не на весах, а на столбах

Их будет вешать Франция!

23 марта 1943

Наша земля

Низко над лесами – даль сырая,

Дождик с февраля до февраля.

Но для нас она светлее рая —

Отчая, родимая земля.

Были руки жилисты и грубы,

Сила непоклонна и горда —

Пращуры в лесах вязали срубы,

К небу возносили города.

Слава, богатея год от года,

За Царьград до Индии несла

Волхова бобровые охоты,

Куньи да собольи промысла.

Горностай седой – охапка в лыке,

А полцарства стоит на торгу!

Город-сказка Новгород Великий

Испокон мерещился врагу.

Крались морем свеи и варяги

К горним новгородским теремам,

Рыцарей немецких злые стяги

Шли огнём по тихим деревням.

Шли-то шли – назад не возвращались:

В вотчинах собольих и иных

Лопухи лесные, не печалясь,

Прорастали сквозь скелеты их.

Годы, прошумевшие былиной,

Былью возвращаются назад.

Снова в меловых ночах Берлина

Жадные волчицы голосят.

Мы им скажем: «Поздно, не вернутся!

Ни с полей не ждите, ни с морей!

Вам, проклятым, кровью отольются

Слёзы русских жён и матерей!»

Наша хватка мёртвая – всё та же:

Гибни, пощады не моля!

Это – наше поле,

Это – наша

Русская, родимая земля.

Гибни, немец,

Тут тебе найдётся

Место —

На болота посмотри! —

Вороньё лесное, как придётся,

Отпоёт тебя, а ты – умри!

Спрятался?

По-крысьи в землю врылся?

Не уйдёшь – с костями втопчем в грязь!

Шквал артиллерийский прокатился,

Русская атака началась.

24 марта 1943,

Мурманские ворота

Жена приехала на фронт

Елене Лунц

Гуляла стужа-именинница

По одиночкам-номерам,

Тюрьмоподобная гостиница

Без ламп сдавалась вечерам.

Шли сапоги, шуршали валенцы,

В кромешной тьме стучали лбы,

Дрались неведомые пьяницы,

Летела сажа из трубы.

Толпилась очередь у ну́жника,

Ворчали краны без воды,

И хвост крысиный из отдушника

Свисал с сознаньем правоты.

Но бог свидетель – я не сетую,

Благословляя в сотый раз

Окно, закрытое газетою,

Кровати ржавый тарантас;

И стол с базарною закускою,

И – в заоконочье – ледок,

Зимой просёлочною, русскою

Заполонённый городок…

На спинке стула платье синее

Всю ледяную ночь цвело

Той васильковою Россиею,

Где нам с тобой всегда светло!

1943

Жене

Я не друг, не жених,

И признаний не надо.

Средь подруг и без них

Ты одна – ненагляда.

И во всех мелочах

Ты ясна мне доселе,

Хоть в окопных ночах

Мы дугой окосели.

Скоро тысячи дней

Ни просторов, ни комнат,

Ни вечерних огней

Наши души не помнят.

Русский солдат

За дом, за семью,

За свои края

Бился с врагом Шалунов Илья.

А был он

Простым рядовым бойцом,

Вымыт огнём

И крещён свинцом.

Под безымянною высотой

Пошёл он в атаку.

Мгновенье, стой!

Стой!

Запечатлей на века

Славу солдата-большевика.

Вот он

Ворвался в немецкий ров,

Вот он

Один посреди врагов;

Гибелен каждый его удар,

Каждый укус штыком.

Крови немецкой

Пресный пар

Курится над снежком.

Но не отбиться —

Свои далеки,

Меркнет в глазах небосвод, —

По два осколка —

В обе руки,

Пятый – попал в живот.

Немцы решили: убит.

Но мы

Видим его сейчас,

Как он

Ползёт среди смертной тьмы,

По снегу волочась.

Так

Он вернулся к своим, назад, —

Всё выносящий

Русский солдат.

Встал

И увидел в последний миг

Землю свою

И друзей своих.

И, как подрезанный,

Падая с ног,

Тихо успел сказать:

– Во имя твоё,

Родина-мать,

Всё, что сумел… и смог…

…А было ему только двадцать лет.

Но смерти цена – пятак.

Жизни

И славе – забвения нет,

Когда умирают так!

31 марта 1943

Госпитальная весна

1

Сто «юнкерсов» над городком;

Устав молить об отдыхе,

Земля, скуля, слепым щенком

Подвёртывалась под ноги.

Казалось, что Война сама

Пошла гулять мертвецкими,

Когда сходила ночь с ума

Над трупиками детскими.

С двенадцати и до шести

Гудело мрака логово,

Чтобы к рассвету наскрести

Минутку сна для Волхова.

Катился ветер от реки,

Заря вставала дальняя,

И слушала грузовики

Палата госпитальная.

Но сон пришёл – и храп горой.

…Забыв о самой малости,

Ты думаешь, что я – герой?

Я – нищий от усталости.

31 марта 1943,

Мурманские Ворота

2

Опять начнут зенитки грохать

И рупор захрипит к беде,

И я прижму к себе твой локоть

В насторожённой темноте.

И робко, как бывало в детстве,

Когда темно и дом притих,

Мы посидим с тобою вместе,

Самих себя забыв на миг.

И я о том посожалею,

Что, возродясь из давней тьмы,

Всё это чище и светлее,

Чем всамоделишние мы,

И что военная дорога

Нас разведёт во тьме, в дыму,

И мне опять орудий грохот

И гибель слушать одному.

20 апреля 1943,

Волховстрой II

3

Этих тихих разговоров,

Промелькнувших без следа,

Этих длинных коридоров

Не забуду никогда.

Зря молился в окна месяц,

Шарили прожектора,

Фонари в пролётах лестниц

Зря чадили до утра.

Нам и так хватало света,

Если веяли весной

Капли, падавшие с веток

До рассвета за стеной;

Нам и так тепла хватало,

И до счастья, до тоски

Кровь стучаться не устала

В опалённые виски.

Что же я ещё запомню?

Руки жадные, и в них —

Не ровесницу, а ровню

Смутных чаяний моих.

И ещё – средь туч холстинных

Заревую акварель,

В бубенцах ручьёв и льдинок

Вербой веявший апрель.

21 апреля 1943,

Мурманские Ворота

Послание в Германию

…По набору тотальному,

После речи министра,

К фронту этому дальнему

Нас доставили быстро.

Я пишу тебе, Лотта,

С Восточного фронта:

Всей дивизией с хода

Мы попали в болото…

Где дорога обратно?

Кто её нам укажет?

Ничего не понятно,

Даже Геббельс не скажет;

Ни шоссе обязательных,

Ни колонок с бензином,

Никаких указателей

Не прибито к осинам…

В этих дебрях теряется

Наша бедная рота,

Скоро в ней не останется

Никакого народа.

Потеряли в болоте – сто,

Потеряем и триста:

Здесь не только болотисто,

Но ещё и лесисто!..

А от русских, мне кажется,

Не найдём мы спасения, —

Им, по-моему, нравится

Водополье весеннее…

Как туман, появляются,

Как туман, исчезают —

Даже кочки – взрываются,

Даже лужи – стреляют!

Лотта, лучше заранее

Обо мне помолиться —

Запиши в поминание,

Может, мне пригодится…

Примечание:

Послание

Адресовано в Германию.

Обнаружено на трупе

Гренадёра фон Пуппе.

4 апреля 1943

Бревно

В настиле сломано бревно

Одно.

Торчит среди пути оно

Давно.

Вчера на нём, кабиной вниз, —

На бис —

Четвёртый в эти сутки ЗИС

Повис.

Сказал водителю сапёр

В упор:

– Куда же ты машину пёр,

Шофёр?!

Я тут сижу и жду давно,

Но

Срубить не в силах всё равно

Бревно…

Лишь обойду его кругом —

Р-раз! —

То Эмка на бревно верхом,

То – ГАЗ.

…Ушёл сапёр Петров опять

Спать.

Устал водитель вспоминать

Мать.

Ему попутный танк помог…

Но…

Поныне там торчит, как рог,

Бревно.

11 апреля 1943

«Месяц – подковой серебряной…»

Месяц – подковой серебряной

В тёплом и тёмном небе.

Над стороной задебренной

Звёзд изумлённый трепет.

Ночь – словно свечка – теплится

Молодо и счастли́во.

Праздничным вербам дремлется

В сонной воде разлива.

Бредится это, помнится:

С небом высоким вместе

Сад засыпан в оконнице —

Тихий, ви́шневый в детстве.

И вы!.. На сверстниц с завистью

Смотрит седой ребёнок, —

Радостны прежней радостью

В мёртвой воде воронок:

Разглядывают – примерили

Дымчатые серёжки…

В детстве они не верили,

Так же как я, в бомбёжки.

12 апреля 1943,

Мурманские ворота

«Если вкус у фрица тонкий…»

Если вкус у фрица тонкий,

Как у фрицев говорится,

Почему же чай с «лимонкой»

Не устраивает фрица?

1 мая 1943

Наш Первомай

Снова, снова он с нами рядом —

Праздник солнца и птичьих стай…

В гуле боя под Ленинградом

Мы встречаем свой Первомай.

Пусть разрывы взлетают круто,

Оседая, трещит блиндаж,

Всё равно – лучезарно утро,

Всё равно этот праздник – наш!

За лесок, что огнём иссечен,

За берёзку вот эту вот,

За любимую, что в неметчине

У баварца в хлеву живёт, —

Грянь, советская всех калибров,

Встань стеною из-под земли;

Снайпер, немца прицелом выбрав,

Насмерть гадину повали!

И в немецкий окоп врываясь,

Кончи фрица любой ценой!

Солнце русского Первомая,

Наше солнце, боец, с тобой.

2 мая 1943

Бессарабия

Небом, что ли,

весеннего ситца,

Придолинной

травою-кострой, —

Чем могла ты ещё

похвалиться

Пред своей

заднестровской

сестрой?

Ни молиться тебе,

ни смеяться:

Злые ночи

для горя

малы,

И за каждым углом

сигуранца,

И на смуглых руках

кандалы.

А чтоб

чванный

румынский боярин

Богател,

от напастей храним,

Был острог королевский

подарен

Сыновьям непокорным твоим.

Но Котовский

из старой Ганчешты

Не затем

поднимался на бой,

Чтоб твои

вековые надежды

Увенчалися

рабской

судьбой;

Чтоб днестровские волны

и вза́боль

Шли границею,

пели навзрыд,

Чтоб глядел

Кишинёв

на Тирасполь

Так,

как смертник

на волю глядит.

И запомнят

бараки и клуни —

Бессарабский народ трудовой —

Полдень,

двадцать восьмое июня,

Год

стремительный

сороковой.

Как на помощь

сестре-полонянке

Заднестровская

шла сторона,

Краснозвёздные

грозные танки

Грохотали

весь день

дотемна.

С песней,

с радостью,

лучшей на свете,

На фуражки бойцов,

на штыки

Надевали девчата и дети

Из степной повилики

венки.

Вот когда твоё время настало,

Бессарабия,

край голубой,

Воля

крылья свои распластала,

Как орёл степовой,

над тобой!

Но опять налетают бандиты

От германских, румынских границ.

Снова зори навылет пробиты

Чередой орудийных зарниц.

Только вместе с тобою,

Бок о бок,

Весь двухсотмиллионный народ —

От камчатских заснеженных сопок

До морей, уходящих на Норд.

Наши кони степные машисты,

И надёжен огонь батарей,

Не погасят вовеки фашисты,

Бессарабия,

воли твоей!

Весна 1943

Над Ладогой

Сверкай весёлой радугой,

Певучий мой баян, —

Шумит под ветром Ладога

Как море-океан.

Играют волны дымные,

Бегут за рядом ряд

На сторону родимую

В далёкий Ленинград.

За Охтою у бережка,

Где баржи на волне,

Зарёй весенней девушка

Горюет обо мне.

На ветер песню брошу я,

Нажму на все лады:

– О чём, моя хорошая,

Скучаешь у воды? —

Сторонка ленинградская

Вся солнцем залита,

А наша жизнь рыбацкая —

Вода да невода.

Я тоже жду свидания,

А встреча – впереди,

У волн мои страдания,

Немножко обожди.

16 мая 1943

Что угодно для души

Шёл над Руром бомбовоз

Англосакской марки,

Бросил Руру – чтоб не мёрз —

Бомбы-зажигалки:

– Пусть вам будет жарко.

Грейтесь, мне не жалко!

Рур горел немало дней,

Наконец взмолился:

– От такой жары, ей-ей,

Я бы утопился!

Шёл над Руром бомбовоз

Той же самой марки,

Слышит – Рур вопит всерьёз,

Значит – Руру жарко.

– Ладно, – молвил англосакс, —

Лезь, бродяги, в тину! —

И на Эдере тотчас

Раздолбал плотину:

– Не скулите, фрицы,

Можете топиться!

6 июня 1943

О пяти «юнкерсах»

Пять «Юнкерсов» с лётного поля взлетели,

Пять «Юнкерсов» крыльями тучу задели,

Пять «Юнкерсов», воя моторами резко,

Направились к станции нашей под Севском.

Зажгли четырёх истребители наши,

А пятый за тучею скрылся тотчас же;

Но очень хотелось гвардейцам-ребятам

Попробовать пушки на этом – на пятом.

Они отыскали широкую тучу,

По тёмным углам посмотрели получше

И вытащили на свободу из лунки

Дрожащий и синий от ужаса «Юнкерс».

И три истребителя радостным хором

Хлестнули по пузу его и моторам,

Немедленно крылья ему ощипали,

Немедленно начисто хвост оторвали,

Колёса отняли, вконец доконали,

По жабры по самые в землю вогнали…

Пять «Юнкерсов» думать забыли о Севске,

Пять «Юнкерсов» мирно дымят в перелеске.

На русской земле расположены кучно,

Они догорают: тепло и нескучно.

15 июня 1943

Лампедуза

«Все под бомбой ходим!»

(Поговорка итальянца)

Нацелившись получше

И побомбив для вкуса,

Союзники у дуче

Отгрызли Лампедузу.

Ай-яй, ай-яй, какой скандал!

Без Лампедузы дуче стал.

Пощупав дуче пузо,

Промолвил врач сердито:

– Бурчит без Лампедузы

Желудок ваш, Бенито…

Ай-яй, ай-яй, какой скандал!

Бенито за ночь исхудал.

В убежище бессонно

Бенито изнывает,

Запасные кальсоны

Стирать не успевают…

Ай-яй, ай-яй, какой скандал!

Штаны Бенито про… страдал.

На Рим от Лампедузы

Моторный рёв несётся,

От бомбового груза

Италия трясётся.

Пропал в Италии покой…

Ай-яй, ай-яй – скандал какой!

20 июня 1943

Сержант с бантиком

Расскажите, что за цаца

С модной сумочкой в руках

Вышла в город прогуляться

На высоких каблучках —

Юбка синяя – плиссе,

Бантик – бабочкой в косе?

Это, может быть, артистка?

Балерина, может? Нет,

Это – штаба машинистка,

Посмотрите на берет:

Сам-то он туда-сюда,

Но на нём горит звезда!

Маркизетовая блузка

Подпоясана ремнём,

То ль бельгийский, то ль французский

Пистолет висит на нём;

И оплечь ремни лежат:

Машинистка-то – сержант!

Почему ж сержанту в шляпе

Ни уставы не важны,

Ни взысканья не страшны?

Потому, что в этом штабе

Нет – по штату – старшины.

11 июля 1943

Увы, лошадкино меню навоз сгубило на корню

«В Германии конфискуется конский навоз, который будет собираться у владельцев лошадей, не занимающихся сельским хозяйством. В связи с этим гласит распоряжение – всякие запродажные и иные сделки по конскому навозу запрещены».

(Из газет)

Эрзац-овёс из кирпича

Покушала кобылка.

Под хвост кобылки, грохоча,

Подставлена копилка:

– Ты ела фюрерский овёс?

Гони для фюрера навоз!

От бабок до затылка,

Трудясь, дрожит кобылка.

Но злобно в животе рыча,

С упорностью эрзаца,

В навоз овёс из кирпича

Не хочет превращаться…

25 июля 1943

Полезный совет

Фрица очередью срезать —

Это очень хорошо;

Между глаз прикладом треснуть —

Это тоже хорошо;

Продырявить сталью гада —

Ну, конечно ж, хорошо!

Посадить на мину задом…

Это даже ещё лучше!

1943

«Так что же такое граница…»

Так что же такое граница —

Окопчик, подобный меже,

Иль то, что навеки хранится

Как образ Отчизны в душе?

Озёрная светлая чаша,

С ласковой тучкой на дне;

Вот эта вот разница – наша,

А та – на чужой стороне?

И небо там кажется узким,

И поле – сплошной буерак,

И птицы поют не по-русски,

И солнышко греет не так.

Пробитые в битвах знамёна —

У края родимой земли,

Железных полков батальоны

К заветной черте подошли.

Три года об этом грустили,

Как только о доме грустят,

Железом дорогу мостили

И мстили, как воины мстят.

Болотце в лесу одичалом,

Заросший окоп через лог —

Великий конец и начало

Военных дорог и тревог.

Нет, нет, не болотце взглянулось,

А счастье былое – сполна,

И сердце легко колыхнулось,

Как после тяжёлого сна.

Граница – за дымкою сизой —

Ни знака её, ни следа…

Штандартами свергших дивизий

Означена эта черта.

Елена

Не под шеломами взлелеяна

И вскормлена не с копия,

Зачем же ты со мной, Елена,

Любовь моя, судьба моя?

Здесь не пески. Здесь бьются русичи.

Московия – не Ханаан, —

Над дебрями – седые тучи,

Долинный медленный туман;

Орлы, да воля наша ратная,

Да поступь тяжкая солдат.

И нам не повернуть обратно

С путей, открытых на закат.

И вновь, и вновь со мной, как смолоду,

И как во все века была, —

Елена, проливное золото

Полночных звёзд и полдней мгла.

Ты не звездой, паденью отданной,

Сверкнёшь на миг в чете друзей,

Ты за плечами – встанешь Родиной,

Землёю необъятной всей;

Родительской лихою старостью,

Святою верою детей,

Клинков казачьих синей яростью

Над косяками лошадей.

И женской силой обернёшься ты,

Берёзкой той, речонкой той,

Где Родина совсем не просто

Живёт в подробности простой, —

Быть может, в той луне рождественской,

В огнях морозного стекла,

В сверчке за печкой, в сказке дедовской,

Откуда ты ко мне пришла.

27 июля 1943,

Пельчало

О единственной

Когда навстречу бомбам сброшенным,

Напрасно пытаны свинцом,

Встаём со злобой перекошенным,

Неумирающим лицом;

Когда на дула пулемётные,

Хлебая кровь, огонь и газ,

Хрипя, ложимся грудью потною,

Не закрывая гордых глаз;

Когда стотонным, бронированным

Путь преграждаем до конца —

Каким заклятьем заколдованы —

Не холодеют в нас сердца?

Мы не привыкли к суевериям

И, смерть встречая как жену,

Гремучею секундой меряем

Всей нашей жизни тишину.

И в этот миг, судьбою венчана

На право нас на гибель слать,

Нам видится иная женщина —

Невеста. Девочка. И мать.

И мне, как всем, слезой омытыми

Глазами улыбалась ты,

Когда с ногами перебитыми

К тебе я полз из темноты,

И умирал, и вновь выглядывал

Тебя средь чёрного огня,

Покамест санитар укладывал

Назад, на простыни меня.

И ты, единственная, дальняя,

Не знала, что, сгорев дотла,

В бреду палаты госпитальная

Одной тобой всю ночь светла.

16 августа 1943,

Поречье

«Своей любовью хвастая…»

Своей любовью хвастая,

Иль не скрывая попросту,

Красивая, глазастая, —

Любила впрямь иль попусту?

А он, хлебнувши досыта

Всего, чем крепко мужество,

Шептал в бреду про косы те,

До твоего замужества.

В том не было бессилия —

Одна мечта заветная.

А над его могилою —

Фанерка незаметная.

Не знаю мужа нового,

Но помню друга старого,

Нет ни упрёка строгого

И ни прощенья малого.

Те письма – я их читывал —

Писала ты по совести?

Теперь сама рассчитывай

Всю цену этой повести:

Любовь? – Сто лет прождёшь его,

Не видя света белого,

А коль не будет ничего,

То ничего и не было.

«Я люблю тебя тою любовью…»

Я люблю тебя тою любовью,

Для которой все меры малы —

Дыба,

Плаха ли,

Пуля в межбровье,

На ногах —

До костей —

Кандалы.

И во имя ликующей муки —

На поруки? —

Не надо! Назад —

В ад,

За тихий твой,

За близорукий,

Словно только приснившийся

Взгляд.

Что мне делать

Без этой неволи,

Где и чем

Свою душу согреть? —

Нет, когти моё сердце

До боли,

Прикажи,

Повели умереть!

Так и лягу,

Не муж и не мальчик,

Отщепенец,

Простак и мудрец,

Помыканием

Тысячи мачех

Изуродованный вконец.

Но тебя,

Как Спаситель – Иуду

За терновый венец и за кровь,

Никогда, никогда не забуду,

Моя злая,

Земная любовь!

Групповой портрет редакции газеты «Фронтовая правда».

Среди присутствующих: поэт П. Шубин, корреспонденты А. Чаковский и М. Эдель

Первая конференция уральских писателей. Декабрь 1948 г.

В гостях у Павла Петровича Бажова

Декада казахской литературы. 1949 г. Москва

У гроба Павла Шубина в почётном карауле: Анатолий Софронов и Алексей Сурков

Выходила на берег «Катюша»

«Катюши» Днепр на много вёрст

Перекрывают вперекрёст.

В Днепре, у Киева-столицы,

Кипит вода, шумит волна.

И пузыри пускают фрицы,

Пытаясь выпрыгнуть со дна.

Как говорится, на мази

Купанье фрицев на Руси.

3 октября 1943

Поможем!

Сегодня стукнул ровно год,

Как Геббельс день и ночь орёт:

«Мы не бежим – наоборот,

Мы сокращаемся… частично.

Тикая задом наперёд,

Солдаты, мы сжимаем фронт,

И ноги сотни наших рот

Протягивают… эластично».

Чтоб Геббельсу не обижаться,

Поможем, братцы, брехуну

И всем полкам немецким вжаться

В могилу. В общую. В одну!

17 октября 1943

Сталинский закон

Мы не правом железа и стали,

Восстающим над прахом племён, —

Кровью сердца в веках начертали

Человеческой Правды Закон,

Чтобы в братстве великих и равных

Всех наречий народы слились;

Гордый честью земель наших славных

Мы стоять за него поклялись.

И послушные слову Закона,

В грозный час небывалой войны

Встали под боевые знамёна

Многоликой державы сыны.

Всевеликого братства во имя,

Пуще жизни свободу любя,

Мать-Отчизна, сердцами своими

Мы закрыли от смерти тебя.

4 декабря 1943

«Ночами на заснеженном разъезде…»

Ночами на заснеженном разъезде

Тысячевёрстной шири тишина,

И в тусклом свете северных созвездий

Лишь сердцем даль дремучая слышна;

Мне грезится тогда моя страна —

Из скифской тьмы до питерских предместий —

Века веков… И ты – со мною вместе —

На жизнь и смерть подруга и жена.

4 января 1944,

Разъезд № 9 под ст. Неболчи,

Волховский фронт

«Мне не дано удела страстотерпца…»

Мне не дано удела страстотерпца,

Ни злым, ни гордым быть не суждено,

Но стих звенит стрелой пернатой в сердце

И, радуясь, кровоточит оно;

И, вслушиваясь в собственную муку,

Встаёт на бой перед вселенной всей,

Жестоким го́дам отдано в поруку

За всех живых – друзей и не друзей.

А дни бегут игрой далёких зарев,

Начни считать – концов не соберёшь,

За чьи грехи полжизни разбазарил,

Прохожим людям отдал ни за грош.

Всё было, всё! И юность не искала

Ни славы про запас, ни барыша,

И в сумерки ночей на дне бокала

Заглядывала пристально душа.

Там пе́тлю мастерил самоубийца,

В табачном пепле старились цветы.

Чужих невест заплаканные лица

Бледнели от предчувствия беды.

Тоскливые, холодные рассветы

И скатерти, залитые вином,

И скрипки доигравшие… И где-то —

Твой день, твой свет в краю совсем ином.

И в тех ночах, где жизнь моя скудела,

Он не погас, зажжённый для меня,

Лишь ты, моя, под утро поседела

От тихого и жаркого огня.

Лишь платьице – то, де́вичье, истлело,

Что грезилось в ромашковом краю…

Нет, не манила, не кляла – жалела

Мою плохую юность – не свою.

Я как слепой, на ощупь, наудачу

Вернусь к тебе по горькому пути

И обниму колени, и заплачу —

Прости меня, укрой и защити.

Всё раздарил я. Всё – как сон далече.

И – ночь кругом. Но если ты со мной —

Нельзя поверить праведней и крепче,

Что ты – одна. И нет судьбы иной.

11 января 1944

Вперёд!

Новгород за нами —

Мы гостили в нём.

Вейся, наше знамя,

Над святым Кремлём,

Алою гвоздикой

На ветру цвети!..

Новгород Великий

Тает позади.

А пред нами – маки

На бело́м снегу,

А пред нами танки —

Не уйти врагу;

Это наши танки,

Это наш свинец,

От такой атаки

Пруссаку конец!

Мы его умоем

Кровью и огнём

Отпоём-укроем

Граем-вороньём.

Под землёй отыщем —

Врёт, не удерёт —

Мы с бандита взыщем

За сто лет вперёд.

Пруссия-волчица,

Не зови волчат:

Пленные – не птицы,

Мёртвые – молчат.

А у нас работы —

Некогда вздохнуть;

Хлещут пулемёты

В заревую муть.

Третий год воюем,

Жизни не щадя,

От тоски целуем

Ноздри лошадям —

Третий год не видим

Милых-дорогих,

Но к Берлину выйдем —

Отомстим за них!

Пули свищут мимо,

Мы вперёд спешим,

Кроют тучи дыма

Приозёрный Шимск.

Бьют орудья глухо

В дымке грозовой,

За рекою Лугой

Закипает бой.

24 января 1944,

М. Вишера

Русская женщина

Ты нас на войну провожала,

К груди прижималась щекой,

Ты рядом с теплушкой бежала,

Крестила дрожащей рукой.

Ты нас об одном лишь просила —

Врагу отомстить до конца.

И слов твоих гневная сила

Обуглила наши сердца.

Ты с нами, родная, ты с нами, —

Мы шепчем в кровавом бою, —

Мы держим высо́ко, как знамя,

Святую надежду твою.

В окопе, в атаке ли жаркой,

Где гибель стоит на пути, —

Ты с нами – бойцом, санитаркой,

Заветным письмом на груди.

Глядишь с зацелованных снимков

Сиянием ласковых глаз,

Стоишь под огнём невидимкой —

Защитой за каждым из нас;

Испившая полную чашу

Солдатских потерь и побед,

Ты – женщина русская наша,

Которой и имени нет,

Кого только мысль-великанша

В походе сумеет обнять…

Так славься ж вовеки ты, наша

Жена, героиня и мать!

5 марта 1944,

Мурманские Ворота

«Кошка-Яар…»

Кошка-Яар

Да река Титовка,

Да за неё —

Километров десять,

И увидали:

Артподготовка,

Сзади

Большой Кариквайвишь месит,

И заспешили:

И гул далёкий,

Свистнув,

Пурга закрутила, стёрла.

На третьи сутки

Петсамо-йоки

Переходили,

В воде по горло.

Злыми слезами

На стуже плача,

Шли на тяжёлых ногах,

Качаясь,

В шапки огни самокрутой пряча,

На ровном падая и спотыкаясь.

Часы пролетали

Длинней столетий

И в сон уводили,

Как рыбу в воду.

Но тут батальоны —

Первый и третий —

С немецкой силой

Схлестнулись с ходу.

Затем

И тащили мы

По непогоде.

По бездорожью

Чугунные ноги,

Чтобы

Перехватить на отходе

Германцам

Последние их дороги.

Кто был в этом рейде,

Запомнит надолго

Тот бой за развилку,

Тот подвиг великий:

Дорога

Другая была

Из Петсамо – на Никель.

На нас навалились

Бегущие фрицы

Всей силой,

Которой они обладали,

Но мы им не дали

К Петсамо пробиться,

На Луостари

Пробиться не дали.

Три дня и три ночи

Без продыха бились,

Окончились доски и вышли гранаты,

Но дымною кровью германской умылись

Земли нелюдимой ложбинки и скаты…

<1944>

Утренний свет

Горьким мёдом полыни степные закаты полны,

Золотистые дыни, нескорый кораблик луны,

И в дремотной теплыни, как пряжа ленивой волны,

На прибрежной калине – седых паутин галуны.

Но уже табунятся в пылающих зорях грачи,

Всё стеклянней дробятся в камнях известковых ключи,

Словно старообрядцы в огне предыконной свечи, —

Черноклёны толпятся пред тихой звездою в ночи.

1944

«Тёплая вечерняя Одесса…»

Тёплая вечерняя Одесса —

Бормот голубей из-под навеса.

Были звонки голоса рыбачек

И в кофейне золотист мангал,

На корме фелуки смуглый мальчик

Розовый фонарик зажигал…

И плясал над морем тот фонарик,

Словно пёстрый ярмарочный шарик.

Памяти нехитрое наследство,

Он горит на роковой черте.

Дальше – юность,

Ни весны, ни детства, —

Город умирает в темноте.

Где-то у лимана моряки

Молча поднимаются в штыки;

Круглая граната – чем не мячик? —

Доиграем детскую игру! —

Припадает долу смуглый мальчик

И осколки брызжут по бугру:

Из десятка ни один румын

Не уйдёт за проволочный тын.

Руки протянувшие к Одессе —

Это вам не свадьба, скрипачи! —

Десять рядовых,

Дивизий десять —

Трупы, распростёртые в ночи.

А для нас – приказ, начало рейса,

Мы ещё воротимся, Одесса!

– Нет пути домой, – твердит рассудок,

А надежда теплится в душе…

Неумолчный бой на сотни суток,

Краткий сон солдатский в блиндаже.

И во сне горит – далёк, неярок

На фелуке розовый фонарик.

1944

Привидение, которое возвращается

Рваные пути, обломки станций,

Раненый, ползущий большаком…

Мы клялись не уходить, остаться,

Слёзы вытирали кулаком.

И дрались, пока хватало силы;

Пятились, похоронив друзей —

Мать-земля, ты знаешь их могилы

По России горестной по всей.

Обгорали на блокпо́стах клёны,

Мёртвые молили – не забыть!

О, как мы умели исступлённо

Эту землю бедную любить;

Как хотели сквозь огонь вглядеться

В светлые обратные пути!..

Жить смогло обугленное сердце

И любую боль перенести.

Мы прошли от Волги до Дуная,

Позади ещё горит страна…

Что же ты дрожишь, земля чужая?

Ведь к тебе пришла твоя война.

Прах Берлина, дымная Констанца, —

Разве этот вид вам не знаком:

Рваные пути, обломки станций,

Раненый, ползущий большаком?..

16 апреля 1944

Мои герои

Только книжку старую открою —

Смутная надвинется пора,

Вороных коней осадят трое

На высоком берегу Днепра.

Гулко грянет пушка сечевая,

Вылетят челны из камышей,

Степь сверкнёт от края и до края

Молниями белых палашей.

И проляжет кровью мать-Россия

Волею железного Бульбы́,

На пути Остапа и Андрия —

Их неодинаковой судьбы.

Мне опять

по праву и по чести

Править сабли острого острей,

Пытку выносить

с Остапом вместе

И гореть

с Тарасом на костре.

День встречать

средь топота и храпа

Дикой лавы бешеных коней,

Жизнь свою прожить,

Как жизнь Остапа,

Умереть, не пожалев о ней.

…Только книжку старую открою —

Мир широк и воля не слаба,

И опять со мной мои герои —

Верность. Вера. Родина. Судьба!

4 июня 1944

Обоз

Ни невесты,

Ни сестры,

Не кончается поход,

Лишь четвёртый год —

Костры,

Пыль дорог —

Четвёртый год.

Свищут пули

По кривой,

Горизонтом

Ходит гром,

Млечный Путь над головой —

Продырявленным шатром.

Дом

Не зря был горожён,

Нам бы

В нём ещё пожить!

Лишь цыганам хорошо

Над кострами ворожить.

Вот сидят они

Кружком,

Гребешки – на поясах,

Трубки

С крепким табаком —

Голубой дымок в усах.

Сено

Лошади хрустят,

Котелок

Кипит ключом,

И цыгане

Ни о чём

По-привычному грустят:

– Гей,

Киргизы-бегунцы,

Ночь,

Да степь во все концы,

Кольца,

Ленты,

Бубенцы,

Эх, да вороные сорванцы!

20 сентября 1944,

Лоймола

У Белого моря

Снова

Дует ветер окаянный,

Тучи —

Потолком над головой.

Коренастый,

низкий,

деревянный

Город пахнет солью и смолой.

Я бы тут

Весь год,

скрипя,

крутился,

Если б был построен ветряком,

Я бы здесь

навеки поселился,

Если бы родился моряком.

Но моя родня —

ручьи да ивы,

И зачем —

не разгадать вовек —

Я живу у хмурого залива —

Смирный,

сухопутный человек.

Вот хожу по берегу

и мокну,

А конца приливу

нет и нет…

Он вчера

подкинул мне под окна

Ялика обглоданный скелет.

Долго он,

ворча,

его ворочал,

Будто мне доказывал в упор:

– Будет, мол, с тобой ещё короче

И определённей разговор!

Ну-ка, сунься, выплыви, попробуй! —

Тихая квартира – донный ил…

Сохнет на колу рыбачья роба:

Кто-то на ночь в море уходил.

А прилив гудит,

валы качая,

Прыгает,

отскакивает вспять…

Я ему пока не отвечаю,

Только мне

не долго осерчать!

Вот возьму

И плюну на угрозы:

Утопать,

так хоть на глубине!

Русские

упрямые матросы,

Верно, были и в моей родне.

А иначе,

по какой причине —

Воду невесёлую спрошу, —

Вроде жениха

по синей тине

Я кругом да около брожу?

Посмотрю

на злую моря морду,

Поскулю тихонько про себя:

– Я к тебе привык,

к седому чёрту,

Что я буду делать без тебя?!

1944

В фиордах

Где дороги повернула

Круто гнутая дуга, —

Под откос летели мулы,

Позвонки переломав,

По крутым гранитным скулам

Кровь багрянила снега,

Миноносцы длинным гулом

Сотрясали берега.

Догорали «фердинанды»

На костре большой зари,

И вязались в небе в банты —

Истребителей следы,

Тучи, словно транспаранты,

Освещались изнутри:

Там крылатые гиганты

Зажигали фонари;

Беспощадным и белесым

Светом било из-за туч,

Скалы падали отвесом

Под ногами егерей,

Тысячепудовым весом

Обрывались «тигры» с круч,

Пламя шло над Киркенесом,

Даже воздух был горюч.

И ещё валились бомбы

На германских беглецов,

А из горной катакомбы

Шли норвежцы по домам…

Сад, что тихим уголком был, —

Стал от копоти свинцов,

Чёрных стен углы и ромбы

Позабыли про жильцов.

Помню звёздочки шрапнели

В предрассветной синеве,

Девочку – норвежку Нелли

С рыжей куклой за спиной,

Что заснула на шинели,

Под запевку о Москве,

В самой крепкой колыбели —

Между гусениц «КаВэ».

1944

Немец

Ты валяешься в канаве,

Немчик с кукольным лицом,

Ты к земле приштопан на́век

Русским сумрачным свинцом.

Пусть бежит ещё на гравий

Крови чёрная струя, —

Пачка блёклых фотографий —

Повесть прошлая твоя:

Ты в Ростове пьёшь абрау,

В Курске жаришь петуха,

Мать твоя, седая фрау,

Носит русские меха.

Трое братьев с неизбежной

Пулей встретились в бою,

Ты последний, самый нежный,

Свято помнишь мать свою:

Шлёшь посылки, шлёшь подарки —

С дамских ножек башмаки,

Полотно смоленской марки,

Ленинградские чулки.

Ходит старая, скучая,

Половицами скрипя,

Плачет старая ночами,

Бога молит за тебя.

Но судьбу твою означил

Не германский бог, не бес,

А рязанец-автоматчик

По дороге в Киркинес.

Ты, к земле припавши ухом,

Слышишь? В Пруссии твоей

Одинокая старуха

Кличет мёртвых сыновей;

Для неё ты всех милее,

Всех добычливее был…

Ох, как я сейчас жалею,

Что не я тебя убил!

Ноябрь 1944,

Киркинес, Норвегия

Замок в северной Норвегии

Стоять ему без износа,

Гранитному и седому,

Балкончики горбоносо

Ему – нежилому – к дому.

На стенах прямого роста,

В сеченье снегов раскосых,

Они – как пингвиньи гнёзда

На выслоенных утёсах.

Вьюнок из горшков не брызнет

По выщербленным перилам, —

Их профиль безукоризнен

И родствен ловцам бескрылым.

И каменное терпенье

Пингвина – морского гнома —

Камням в ледовитой пене

С рожденья ещё знакомо.

Ложились они в строенье

Нетёсаными венцами,

И стали веков струеньем

И жизней чужих ловцами.

История – их жилица —

Давно уже отлетела

Но всё их засада длится

Безмолвно и оголтело:

Из чёрных камней камина,

Из праха в стенном изгибе,

Сапёр вынимает мины —

Германской работы гибель.

Не но́рманнов ли Валгалла

В гнезде их пустом и голом

Сегодня подстерегала

Следящим секунды толом?

Мы выдрали из фугасов

Часы с боевым заводом:

Кто жизнь нашу мерил часом,

Тот гнев наш измерит годом!

Снег идёт

Это было в снегах и вьюгах,

В нестерпимые холода,

В волчьих далях,

В лесных яругах,

В незапамятные года…

На оси замерзает компас —

Ногтем в стёклышко барабань!

Прорубается конный корпус

Из-под Вишеры на Любань.

Без обозов не пропадая,

Без орудий летят полки,

К гривам спутанным припадая,

Пулемётчики бьют с луки.

Бездорожный разбег метелиц

Водит конников по тылам,

И разваливается немец,

Перерубленный пополам;

И слыхать уже вечерами:

В глухих далях лесной зари

Отзываются им громами

Ленинградские пушкари.

Стонут раненые на вьюках,

Торфяная дымит вода…

Это было в снегах и вьюгах

В незапамятные года.

Кони бешеные летели

Стороною моей льняной,

Лес в серебряной канители

Стыл под розовою луной…

Заживились рубцы на теле,

Только памяти нет иной.

Ей сегодня опять не спится,

И не знает она сама,

Сколько зим ещё будет длиться

Бесконечная та зима.

Начала

И всю ночь валится

Снега сонная кутерьма…

Вот и снова мы – постояльцы

Седоусого декабря,

В горностаевом одеяльце

Спит за сосенками заря.

1944

На Воян-Вааре

Здесь солнце с холодом бок о бок:

Ещё капель звенит с сосны,

А уж в низины с лысых сопок

Буранные сползают сны.

Клубится снег над головою,

Как вытряхнутый из мешка,

И ветер ноет в чёрной хвое,

Как в частых зубьях гребешка.

Ползи, ругаясь, вверх по склону,

Туда, где лес сошёл на нет,

И в звёздном небе бродит сонно

Мерцающий зелёный свет.

Он вдруг сверкнёт калёной сталью,

И скроется за облака,

И развернёт над смутной далью

Седые, дымные шелка;

Сквозь них – валы аквамарина,

Светящиеся изнутри…

Ты узкой лыжни белофинна

За той игрой не просмотри.

Чёрное пламя

(цикл)

1

Утешителям не поверишь,

А молиться ты не умеешь;

Горе горем до дна измеришь.

Не заплачешь – окаменеешь.

Злее старости, горше дыма,

Горячее пустынь горячих

Ночь и две проклубятся мимо

Глаз распахнутых и незрячих.

Всё – как прежде: стена стеною,

Лампа лампою, как бывало…

Здесь ты радовалась со мною,

Молодела и горевала.

А отныне всё по-иному:

День дотлеет и год промчится,

Постоялец прибьётся к дому,

Да хозяин не постучится.

24 ноября 1944

2

Вино ночами пью не я,

Со мной, как дуло у виска,

Неотвратимая твоя

Тысячевёрстная тоска;

Твой бесприютный непокой,

Твоя тревога и мольба,

За полудетскою строкой —

Жены и матери судьба…

Что я могу? Что мне дано? —

Огня и смерти через край,

И если есть вино – вино,

Минутный бог, солдатский рай.

20 марта 1944,

Воян-Ваара

<3. «Я за то тебе благодарен…»>

4

Я не предмет воспоминаний,

Я – плоть и кровь, я – наяву,

Я исполнением желаний,

А не желаньями живу.

И если я в разлуке лютой

Три года тело ждал твоё,

То жизнь – вот эта вот минута,

Всё прочее – небытиё.

21 апреля 1944,

Мурманские Ворота

<5. «Как хорошо, прижавшись тесно…»>

6

Окно затянуто парчой,

И смутным сном пурги

Сама зима через плечо

Глядит в мои стихи.

Как я шепчу, глухонемой,

Наедине с тоской,

С такой тоской, с такою тьмой,

С бессонницей такой!

Как медленно горит табак

И никнет голова,

И остывают на губах

Неслышные слова.

Они, как мёртвая земля,

Как ночь, как вихри с крыш,

Взывают, всей тщетой моля,

Всей тишиной: услышь!

– Услышь! Я жив ещё пока!

Зачем мне быть травой,

Землёю, тленьем… Что – века,

Когда сейчас я – твой!

Умру – тебя не уступлю,

Не в песне – наяву,

Я так – живу, пока люблю,

Люблю, пока живу!

20 декабря 1944,

Ярославль

7

Нет, я не верю в то, что ты была.

Ты – музыка, а я глухого глуше,

И даже память выжжена дотла,

И тупостью перекосило душу.

И всё-таки живу. Ещё живу.

Меня зовёт конец моей дороги,

Когда я тенью встану наяву

В последний раз на дорогом пороге.

О, как он был желанен и далёк —

Заветный сон мой, угол полунищий,

На коврике стенном, где спит сынок,

Изба, лиса и серый волк-волчище.

И ты. И всё. Мой дальний путь в ночи.

А я ещё молюсь простому чуду —

Тебе, чужой… А ты молчи, молчи,

Не говори!.. Я только на минуту.

Сентябрь 1944,

Лаймола

8. Чакона

…А где-то передёрнулись педали

И клавишей прозрачный ручеёк,

Как ветерок, прощебетал у щёк.

И по-цыгански струны зарыдали.

По нашей, кровью залитой траншее

Лягушкой скачет мутная луна,

Но нас не слышит радиоволна,

И скрипка скорбной болью хорошеет.

И верой изуверской, темнолицей,

Она меня из тишины зовёт,

И я молчу не потому, что мёртв,

А чтоб тебе не помешать молиться.

1944,

Самбатукса

9

Есть у каждого в жизни

Такая черта,

За которою, кажется,

Нет ни черта,

Ни знакомых богов,

Ни запретных границ,

Окаянного сызмальства

Окрика: «Цыц!»

Только есть человек,

Словно ива, простой…

Это – грёза,

А мир не бывает пустой.

Я однажды шагнул

За проклятый порог

И тебя потерял,

И себя не сберёг.

1944,

Вяртсиля

10

Е. Лунц

Из ящиков и бочек,

Изверженных со дна,

Мой тихий гроб сколочен

На камне Кильдина.

В нём можно распрямиться

В полроста как-нибудь,

Заснуть или напиться

И ноги протянуть.

Не пьётся и не спится —

Шепчись с окном пустым,

Здесь трудно стать убийцей,

Но можно стать святым.

Вода долбит, как дятел,

По камню-голышу,

Пока ещё не спятил —

Сижу, стихи пишу.

А скалы мылит ветер

Пургою добела…

Как странно, что на свете

Когда-то ты была.

И детство. И салазки.

И предрассветный бор.

Нет, я печальней сказки

Не слышал до сих пор!

Я этих слов недобрых

Обличие забыл:

В пустых китовых рёбрах

От века ветер выл!

И мёртвый пепел снега,

И молчаливый бред

Камней и туч – от века,

Иного мира – нет!

Не памятью-подачкой,

А бурями дыша,

Жива медвежьей спячкой

Косматая душа.

Но и во сне тревожа

Случившимся в былом,

Летит та бровь, что схожа

С распахнутым крылом…

О, как горька калина

Твоих лукавых губ!

…И вновь рассвет, как льдина,

Как море – пуст и скуп.

Справляют чайки свадьбы,

С утра стоит галдёж…

Собаку приласкать бы,

Да где её найдёшь!

Всю жизнь встречал – не встретил,

Искал – не отыскал.

Остался только ветер

На чёрных зубьях скал,

Да родственный Икару

Тоскою об ином —

Волны зелёный парус,

Бегущий за окном.

2 ноября 1944,

Кола

11

В серебряный мой переулок

Приходят, когда им не спится,

Царевны с палехских шкатулок,

Ручные драконы и птицы.

Крылец осторожные скрипы

Рождаются в сумраке лунном,

Стареют столетние липы

В цветении росном и юном.

И сон, как нестрогий наставник,

И сам засидевшись с соседкой,

В резные прозрачные ставни

Стучится мохнатою веткой.

В моей деревянной светёлке

От травного запаха горько,

Трубой лебединою с Волги

Плывёт и плывёт темнозорька.

И мне с тишиною земною

Молчать хорошо и тревожно, —

Ты слушаешь вместе со мною

Всё, нами забытое ложно.

Давай же придумаем вместе

Названия звёздам и тварям,

Земле – златокудрой невесте —

Своё удивленье подарим;

Простим суесловие мудрым,

И мудрости их не поверим:

Таким, как грядущее, утром

Мы всю свою будущность мерим.

5 января 1945,

Ярославль

<12. «Я думал, что, в атаках выжив…»>

13. Родина

Ходит седеющий мальчик,

Синими смотрит глазами:

В розовом инее замер

Город, похожий на ларчик.

Дом над рекой перекрёстка —

Детская сказка простая,

Тихо струясь, вырастает

Дым над трубой, как берёзка.

Мальчика тянет под сводом

Старая гулкая площадь,

Мальчику добрая лошадь

Кланяется мимоходом;

И воробьишка лукавый —

Катится серым комочком,

И от домов в одиночку

Старится храм пятиглавый.

Мальчику в городе этом,

Помнится, снились когда-то

Джунгли, моря и солдаты:

Мир был широк и неведом.

Думалось – долгие годы,

А обернулись часами,

А пронеслись парусами

В шквальной игре непогоды.

Тигров не встретил он в джунглях,

Понял: моря мелковаты,

Жёсткие руки солдата

Грел на пылающих углях.

Снился ему издалёка

Город, похожий на ларчик,

Город мечтаний ребячьих,

Сказка любви синеокой.

8 января 1945,

Ярославль

Солдат

Зелёной ракетой

Мы начали ту

Атаку

На дьявольскую высоту.

Над сумрачной Лицей

Огонь закипел,

И ты распрямиться

Не смог, не успел.

Но взглядом неробким

Следил, неживой,

Как бился на сопке

Отряд штурмовой,

Как трижды катились

С вершины кривой,

Как трижды сходились

Опять в штыковой:

Удар

и прыжок —

На вершок,

на аршины,

И рваный флажок

Заалел над вершиной.

В гранитной могиле,

Сухой и крутой,

Тебя мы зарыли

Под той высотой.

На той высоте

До небес взнесена

Во всей красоте

Вековая сосна.

Ей жить – охранять

Твой неначатый бой,

Иголки ронять,

Горевать над тобой.

А мне не избыть,

Не забыть до конца

Твою

не убитую

Ярость бойца.

В окопе холодном,

Безмолвный уже,

Ты всё на исходном

Лежишь рубеже.

И, сжатый в пружину,

Мгновенья,

Года

Готов – на вершину,

В атаку, туда,

Где в пламя рассвета,

Легка и грустна,

Зелёной ракетой

Взлетает сосна.

1945

«Где вода весенняя буровит…»

Где вода весенняя буровит

По оврагам глинистым, крутым,

Не забудет о своей любови

Мать,

С глазами

Грустными, как дым.

И хоть скажут письма ей:

«Наверно —

Умер сын,

Не жди,

Не стоит ждать», —

Всей своей тоскою непомерной

Не поверит извещенью мать.

Принеси ей, ворон,

Череп дикий,

Вымытых глазниц

Раскосый взгляд,

От бровей —

В любце и повилике

По-казачьи

Сдвинутых назад, —

Может, это буду и не я —

Кровь непримиримая моя.

Будет день,

И сын светловолосый,

Сероглазый,

Тонкий, как клинок,

Так же сложит

Череп свой раскосый

Пред любовью первою

У ног;

Нам не суждено любить иначе.

Сердце – в сердце,

Жизнь идёт в придачу!

1945

«Ты думаешь, что я – простак…»

Ты думаешь, что я – простак,

И жизнь поэта – трын-трава…

Наверное, всё это так,

И ты по-своему права.

Есть ярость женская в тебе,

А я уже устал, – прости,

Мне нечем хвастаться в судьбе

И защищаться на пути.

Хотелось просто видеть дом,

Тебя и сына, и сказать:

– Всё, что добуду я трудом,

Бери и правь семьёю, мать!

Вот ты и сын,

Расти его,

А мне не надо ничего.

«Извини…»

Извини,

Я жесток немного,

Перед смертью —

Прости меня.

Как ракета,

Моя дорога

Прошипела среди огня.

Ох и хитрым я был,

И смелым,

И задумчивым,

И родным —

На снегу

На крещенском, белом,

В чёрном штурме —

Одетым в дым.

Всё затем,

Что тебя я помнил,

Нянчил в памяти все года…

В день последний

Не повезло мне

Окончательно, навсегда!

Неразряженный пистолет —

Мысль,

Что нет тебя рядом! Нет!!!

1945

«Или сердце твоё мне солгало…»

Или сердце твоё мне солгало,

Иль налгали тебе обо мне,

Всё равно —

Погибаю,

И мало

Толку в чьей-то вине, невине.

Хоть бы,

Женский справляя обычай,

Трижды ты обманула меня,

Всё равно —

До конца, —

Беатриче,

Ты для смертника чище огня.

И не надо, не надо, не надо

Ни винить, ни щадить никого,

Коли кровь твоя

Крови не рада

Сердца грешного моего.

Я не ангел,

Оправдан не буду,

Чёрный – нечего в ризы рядить,

Но за то, что тебя не забуду,

Лишь тебе меня можно судить.

«Мне не приносят писем…»

Мне не приносят писем,

Вот и живу вчерашним.

Март по деревьям лысым

Катится ветром влажным.

«Мы первого сна…»

Мы первого сна

не успели ещё досмотреть

И в свадебном кубке

измученных губ не мочили,

Когда покачнулся наш дом,

как рудничная клеть,

И молнии врезались в камень,

и нас разлучили.

И понял я вечность в ту ночь,

когда мёртвый сосед,

Лицо запрокинувший

в звёздное небо России,

Молчаньем своим указал мне

твой призрачный след

От взорванных звонниц

и стен новгородской Софии.

Ты вёсны любила,

а я не сберёг их, прости…

Калёная вьюга нас встретила

сразу за дверью,

Цветами железными

выстланы наши пути.

Но я ещё крепче

в живую любовь твою верю.

Как в лунные ночи

черёмух настой серебрист,

Как реки степные

на плёсах ленивы и плавны,

И вновь на земле

золотых соловьёв пересвист,

И топот похода,

и сонная грусть Ярославны.

И ты ей сейчас

по тревожному сердцу сестра,

Ведь нам только грезились

тайные милые дали —

В купальскую ночь

мы не жгли колдовского костра,

Над светлой рекой

на заветных венках не гадали.

И столько на свете

цветёт заповедных долин,

И столько у зорь красоты,

не увиденной нами,

Что снова и снова

со смертью один на один

Я, трижды убитый,

тянусь к её горлу руками.

Я должен услышать

последний клокочущий всхлип,

И вольное небо

увидеть далече-далече,

И в бархатных мальвах

и в белом кипении лип

Твой облик единственный,

взгляд твой, летящий навстречу.

21 февраля 1945

В атаке

Погоди… Дай припомнить… Стой, —

Мы кричали «ура», потом

Я свалился в окоп пустой

С развороченным животом.

Крови красные петушки

Выбегали навстречу дню,

Сине-розовые кишки

Выползали на пятерню.

И с плеча на плечо башка

Перекидывалась, трясясь,

Как у бонзы или божка,

Занесённого в эту грязь.

Где-то стонущий крик «ура».

Но сошёл и отхлынул бой…

Здравствуй, матерь-земля, пора:

Возвращаюсь к тебе – тобой.

Ты кровавого праха горсть

От груди своей не отринь,

Не как странник и не как гость —

Шёл я в громе твоих пустынь.

Я хозяином шёл на смерть,

Сам приученный убивать,

Для того чтобы жить и сметь,

Чтобы лучшить и открывать.

Над рассветной твоей рекой

Встанет завтра цветком огня

Мальчик бронзовый – вот такой,

Как задумала ты меня.

И за то, что последним днём

Не умели мы дорожить,

Воскреси меня завтра в нём,

Я его научу, как жить!

23 марта 1945,

Хобей

«Унося к Магнитогорску…»

Унося к Магнитогорску

Жалостный дымок берёз,

Углей розовую горстку

В ночь просыпал паровоз.

Это мне дымок и пепел,

Стадом пахнущий вокзал:

Губ твоих дыханья не пил,

Не прощался и не звал.

Пред тобою птичьи дали,

Звёзд бессонные посты,

За тобой прохохотали

Одинокие мосты.

Только пепел мне остался,

Да и тот похолодел:

Не знакомился, не знался,

Только издали глядел.

С полки скорого вагона

Ты родному, своему,

Так беспомощно и сонно

Улыбаешься во тьму.

Я во сне летучем не был,

И отныне мне близка

Поседевшая, как пепел,

Непонятная тоска.

15 апреля 1945,

Яр

«Видит Бог – не я вас опечалил…»

Видит Бог – не я вас опечалил,

Это – ваша молодость в начале,

Дали под луною тонкорогой,

Мучившие смутною тревогой.

Это – сон шиповника. По парку

В сумерках сквозных водил вас за́ руку,

Это ветер целовал лицо вам

Белой ночью на мосту Дворцовом.

13 июля 1945,

Уссури

Наши моряки

Становятся пеною волны,

Солёные брызги – как пар,

Когда наш эсминец – на полном

Идёт на торпедный удар.

Мы многое в жизни видали —

И «юнкерсов» чёрных налёт,

И моря Японского дали,

И северных айсбергов лёд.

Но мы на воде, под водою, —

Лишь только б прошли корабли, —

Все силой своей молодою

Границу свою берегли!

Границу свою берегли мы,

В сраженьях презревшие смерть,

Стояли мы, неодолимы,

И будем беречь её впредь!

Сыны трудового народа —

В тайфунах, в солёной пыли,

Матросы…

«Над минными…»

Над минными

Не проносились

полями:

Юнцы,

Они пахнут ещё стапелями!

И глядя

В зовущие дали залива,

Охотник у стенки

Грустит молчаливо.

Но скоро

Придут молодые ребята,

На верность стране

Присягнувшие свято,

И всё,

Что расскажет журнал корабельный,

Запомнят,

Как детства напев колыбельный.

Их старого судна почётные шрамы

Научат

Со штормом бороться упрямо.

Полюбят они его

Крепкой любовью

И волны

Положат ему в изголовье,

Душой и делами

Сольются с ним вместе,

И честь его

Станет их собственной честью!

Передышка

У стенки,

Где лечит корму ему плотник,

Стоит номерной

Безымянный охотник.

Весёлые, тёплые

тонкие стружки

Повисли

На автоматической пушке,

А справа по борту,

На солнце не ярки,

Цветут васильки

Электрической сварки…

Охотник —

В ремонте от клюзов до трюма,

Но смотрит он

в дали морские

угрюмо;

Он так равнодушен

К рецептам лечебным, —

Ведь был боевым он,

А станет учебным!..

Бывало,

как смерч,

Белопенной равниной

Он гнался на слух

За чужой субмариной,

Чертил над подлодкой

Квадраты и ромбы,

И глухо взрывались

Глубинные бомбы;

Над лодкой

Навеки смыкалося море,

И жизнь умирала

В последнем моторе.

Бывало, он сам

Огрызался сердито

На воющих «юнекерсов» и «мессершмитов»,

Да так,

Что в волну зарывались в бессилье

Гремучим огнём

Перебитые крылья.

Морских караванов

Пути охраняя,

Сражался он,

Чести свей не теряя,

Недаром

Броню искорёжили раны —

Свидетельство

Славных боёв ветерана.

По рейду

Скользят его младшие братья,

Его повторяя

Ухваткой и статью;

Они не бывали

В смертельных походах,

В свирепых фиордах,

В клокочущих водах,

Над минными

Не проносились

полями:

Юнцы,

Они пахнут ещё стапелями!

И глядя

В зовущие дали залива,

Охотник у стенки

Грустит молчаливо.

Но скоро

Придут молодые ребята,

На верность стране

Присягнувшие свято,

И всё,

Что расскажет журнал корабельный,

Запомнят,

Как детства напев колыбельный.

Их строго судна почётные шрамы

Научат

Со штормом бороться упрямо.

Полюбят они его

Крепкой любовью

И волны

Положат ему в изголовье,

Душой и делами

Сольются с ним вместе,

И честь его

Станет их собственной честью!

«Пока не допито вино…»

Пока не допито вино,

Пока табак горит,

Пока звезда через окно

Со мною говорит, —

Мне, захмелев едва-едва,

Легко глядеть во тьму,

Шептать забытые слова

И думать одному.

О чём?

Зарницы в перекрёст

Перечеркнули даль.

О ком?

За десять тысяч вёрст

Ты спишь, моя печаль.

И только росного шитья

Покровы на кустах,

И только ночь… И тень твоя

На всех моих мечтах.

Мы по-бывалому вдвоём,

Нам хорошо молчать,

О самом тайном, о своём,

И тайн не замечать.

В сплетенье рук, в двойном кольце —

Двойное забытьё,

Я слышу на своём лице

Дыхание твоё,

И звоны сердца своего

Ловлю в твоей груди, —

Спаси от нежности его,

От счастья огради!

Пусть будет крепким и, любя,

Как шло на гибель в бой,

Весь мир мой светлый, всю тебя

Легко прикрыв собой.

14 июля 1945,

Никольск-Уссурийск

Посылка

Кому – вино,

Кому – табак,

А мне – перчатки пуховы́е!

Нагорий запахи живые

И вкус полыни на губах.

Вином пригнутая лоза,

На гребне скал – тропинка козья,

Струящаяся из предгрозья

В мои закрытые глаза.

И смуглая фигурка рядом,

В блея́нье коз,

В венке из роз,

Ресницы, мокрые от слёз,

И губы пахнут виноградом.

Зачем же трепет твой остыл,

Ведь это

Только молний пламя

И гром…

О чёрт! Опять над нами

Проклятый кружится «костыль»!

27 июля 1945

Ворошилов Уссурийский

В походе

Океан кипит от злобы,

Мы и сами злы,

Парусиновые робы

Стали нам малы:

Обтянули, в тело въелись,

В них ни встать, ни сесть,

От воды тяжёлой сселись

И гремят, как жесть.

Нам навстречу две недели

Только ветра визг,

Даже мачты поседели

От солёных брызг.

Вон, пытаясь не впервые

Долг исполнить свой,

Петли хитрые, кривые,

Пишет бачковой:

Пронести в руках посуду,

Полную борща,

В эту качку было б чудом

И для циркача!

Волны тяжкие, как горы,

Катятся из мглы;

Расчехлили командоры

Длинные стволы;

И противника-соседа

Чуя издали,

Маслянистые торпеды

В гнёзда залегли.

Бестревожными едва ли

Были мы хоть час:

Нас

Пять раз атаковали,

Мы —

Двенадцать раз!

Вот учёба так учёба,

Интересно жить!

Только б солнышка ещё бы —

Робу просушить…

…А меж тем подходит вечер,

Кончился поход.

Заревой чертой отмечен

Чистый небосвод;

Даже волны присмирели,

В мире тишь и гладь…

Мы крепимся еле-еле,

Нам бы спать да спать!..

Но с улыбкой безмятежной

Боцман-грубиян

На колене нежно-нежно

Развернул баян.

Голоса да подголоски,

Частый перебор, —

И уже ногам матросским

Надо на простор,

И танцор порхнул воздушно,

Словно бабочка:

– Нам без берега не скучно,

С нами – яблочко!

16 августа 1945

Владивосток

Мне хочется писать стихи

О том, как улицы тихи,

Как выряженные в закат

Стареют клёны у оград,

И светлы линзы луж литых,

И дно – в пластинах золотых.

И городок до самых крыш

Опущен в голубую тишь,

Где, небо постелив на дно,

Бездонно каждое окно,

И дремлет тихая заря

В хрустальном кубке октября.

Как бы струясь из-под воды —

Бесшумны лёгкие сады,

И, зажжены́ неярким днём,

Кипят огнём и серебром,

Вплывая лопуху под ласт,

Кудрявые кораллы астр.

Пойди туда, где берег прост

И море видно во весь рост,

В библейской простоте песка —

Пространств бездомная тоска,

И каменные лишаи

В копейках рыбьей чешуи.

Там вечный бой и древний зов

Летящих в бездну парусов,

Скитальцев грозная купель —

Могила их и колыбель,

И Млечного Пути покров

Над лёгкой Розою Ветров.

И сердце обожжёт тоской

Безродной вольницы морской,

У мыса Горн кровавый вал

Расколется на зубьях скал

И дюны Огненной Земли

Тебе покажутся вдали.

Тысячелетний бой – не сон:

Ты – Одиссей, и ты – Язон,

Всех парусов свистящий бег

Тебе знаком, ты – человек,

Ты всё стерпел, чтоб жить в дому,

Там, где велел ты быть ему.

Пойдём! Твой дом перед тобой —

Оранжевый и голубой,

В осенних, гаснущих огнях,

В проспектах, парках, пристанях,

С листвой по лестницам крутым,

С луной над Рогом Золотым.

8 октября 1945–1946

Двадцатая верста

(Из владивостокских стихов)

Товарищ! Я так начинаю про это, —

Обычное дело, и строчки просты.

Ты помнишь, конечно, то самое лето,

Крутые фиорды двадцатой версты.

На серую бухту туманы ложились

От Чуркина мыса до самой губы,

С полно́чи росли, поднимаясь, приливы

И ветер солёный вставал на дыбы.

Казалось, что он никогда не устанет

Крутить своё чёртово колесо.

Скрипели внизу на причалах сампаны,

Треща от кормы до косых парусов.

Мы думали вместе, дымя папиросы,

Покамест туман шелестел по кустам,

На маленькой карте – далёкие вёрсты,

До Русского острова – верных полста.

Там ждут нас уже пятидневку-другую,

С провизией – амба, и голод на стол.

Ветер, как видишь, по-прежнему дует

Полсотни кило́метров – хуже, чем сто!

Но надо, ты знаешь, во что б то ни стало,

И я предлагаю – идти напролом.

…А ветер, конечно, одиннадцать баллов,

И серый туман с четырёх сторон.

Там ночи, до крови продрав себе руки,

По старой тропе, что ведёт на пролив,

Мы молча таскали в скрипучие шлюпки

Огромные связки сухой камбалы.

Корейцы из ближней ловецкой артели —

Швартовы отдали, баграми толкнув, —

Приподняты мачты, и мы полетели

В туман, в неизвестность, в кромешную тьму.

До самого края хватили мы горя.

Нас били и ветер, и волн штабеля;

Треска уплывала копчёная в море,

Как будто живая, хвостом шевеля.

Куда она, к чёрту, подобная радость.

– Я быть никогда не хотел моряком.

Ломались шпангауты, банки ломались,

Рвалась парусина на сотни клоков.

Мотало без отдыха, без промежутков,

Кружилася в пляске живая вода.

Я вывернул всё, что имелось в желудке,

И проклял судьбину свою навсегда.

Немало про это. Не помню, когда там

Утих ураган, и в какой это час

Добрались до острова. Вышли ребята

Из дальних бараков на пристань встречать.

Но я заявил им, ответом на ласку,

Ругаясь и злясь, не стесняясь ничуть, —

Что я человек сухопутный и баста,

И больше по морю ходить не хочу!..

И тут же подумал, что этим ответом,

Не скрасишь и не оправдаешь дела́.

По-прежнему – голод. Продуктов-то – нету…

Копчёная рыба – и та уплыла.

…А в море моряна опять поднимала

Воды просолёной зелёную грязь…

…Тогда я поехал… Ты сам понимаешь…

Ребята кончали ударный запас.

Слово солдата

О нас не соврёшь:

Мы сами

За пушками шли вперёд —

От Крыма и до Петсамо

Тянулся огромный фронт;

Тогда

Лавиной металла,

Сплошною стеной огня

В упор

на нас напирала

Фашистских машин броня.

Но силою

силу меряя —

Пусть ростепель,

Пусть пурга —

Советская артиллерия

Крушила

броню врага!

Любой

из солдат пехоты

Запомнил

снарядный свист,

Когда по «пантерам»

с хода

Бил русский артиллерист!

Цепи манчжурских сопок,

одерские леса —

Слышали

трёхдюймовок

Резкие голоса;

Слышали

всех калибров

Многоголосый хор:

Били за километры,

Доты прицелом выбрав,

Били

С учётом ветра,

И – не картечь, в упор!

Оружие —

высшего класса!

С нами дрались за мир

Доменщики

Кузбасса,

Караганда,

Памир…

И мир этот,

твёрдо верю я,

Пройдя сквозь любую даль,

Вновь отстоит артиллерии —

СТАЛИНСКОЙ артиллерии

Несокрушимая сталь!

Дорога

Пролётные стаи

Всё реже,

И туч парусина

Всё туже,

И зори темнее…

А мне бы

Навстречу метелям,

Туда,

Где в мех завернулось медвежий

Полночное княжество стужи

И врезаны в чёрное небо

Созвездья из чистого льда.

Не виден

В последнем наслеге

Дымок

С поворота крутого, —

Скрипучи

Летящие нарты

И сумрак

Тусклее слюды…

Дорогою «Фрама» и «Веги»,

Последней дорогой Седова,

Спеши: не составлены карты,

И снег заметает следы.

О, сердце,

Ведущее к цели,

И медленной крови упорство, —

Вам насмерть стоять в поединке

Не ради хвалы и наград,

И длится часы и недели

С буранами единоборство,

И слёзы смерзаются в льдинки,

И нету дороги назад.

Над нею

Зарёй развернётся —

Взойдёт

Незакатное солнце, —

Заплачут бельки у порога

В своё ледяное жильё,

И если она оборвётся —

Другой твоим следом пробьётся,

И будет

Другого дорога —

Как песня во имя твоё!

1946

В лапландских снегах

Сон,

Никогда не снившийся,

Всё тот же, —

Ползёт, скрипит, в небытие скользя:

В потёмках воют «виллисы» и «доджи»,

Идти нельзя. И отдохнуть нельзя.

До горла снежный коридор напихан

Колоннами солдат полуживых,

И тёплого бурана облепиха

До позвонков уже промыла их;

Уже в кисель раскисли полушубки

И стали стопудовыми пимы́,

И грузных ног разбухшие обрубки

Передвигать уже не в силах мы.

Седьмые сутки длится эта мука.

У лошадей иссякла сила вся,

Они в сугробы падают без звука,

А мы идём. Ползём. Лежать нельзя!

Когда мороз ударил на рассвете,

И нестерпимо вызвездило высь,

И призраком неотвратимой смерти

В медвежьих далях сполохи зажглись,

И злые слёзы на ресницах наших

Гремели, как бубенчики, вися, —

То понял каждый из ещё шагавших,

Что жить нельзя. Но умереть нельзя!

И, по-лошажьи ноздри раздувая,

Замёрзшими губами матерясь,

Почти без звука часть передовая

До немцев в штыковую добралась.

Мгновенными укусами, по-волчьи,

Вгрызалась в рёбра злая сталь штыков.

И, даже повалив, душили молча

Руками ледяными пруссаков.

Капут героям Нарвика и «Крита»,

Вовек оттуда не вернуться им!..

Как густо сопка трупами покрыта…

Но мы о них не думаем. Мы спим.

26 апреля 1946

Пограничники

Там, где пингвины не рыбачат,

Рыбачий полуостров лёг,

Там,

На морской границе начат

Рассказа нашего пролог.

Над буревой водой

Зарницы,

При бледном отблеске планет,

Чертят

Изломы той границы,

Которой измеренья нет.

Приют

Поморских шняв старинный,

Раскачиваемый водой,

Прикрытый тихой субмариной,

Эсминцев быстрой чередой.

Рыбачьи сейнеры

И боты,

И гавани

У той черты,

Где онемели от заботы

Безмолвствующие форты;

Где побережья нелюдимы,

Где в дымке ледяных полей

Не смеют показаться ды́мы

Чужих,

Не наших кораблей!

Где свищет ледяное просо,

Просеянное сквозь ветра,

Где в бивнях

Белого тороса

Пурга – как искры от костра!

Там пограничные заставы

До самых крыш занесены,

Там тишина.

Там край державы.

Передовой рубеж страны.

Жара.

Как дромадер двугорбый —

Бархан перекосился в лог.

Там крылья новые обрёл бы

Рассказа нашего пролог.

Тогда бы,

Пламенем багримы,

Сквозь вихри пыли и золы

Неслись бы банды Ибрагима,

Головорезы Файзулы,

И глинобитные дувалы —

Не батиком,

Не кетменем, —

Разбоем начисто сдувало

И выжигало сплошь огнём.

Но – тишь.

С берегового склонца

Бесшумно падают пески.

И лишь стоградусное солнце

Стучит,

стучит,

стучит в виски.

И вдруг —

песчинок лёгкий танец

Идёт,

Свивается в жгуты:

Слепящий,

Бешеный «афганец»

В лицо ударил с высоты.

И это – на границе,

В Кушке!

Но не пройдёт

Врагов отряд:

У Кушки – ушки на макушке,

Здесь —

пограничники стоят!

Поёт песок сухой и ржавый,

Как звук истёршейся струны.

Здесь тишина.

Здесь край державы.

Передовой рубеж страны!

Тайга.

Расцвеченные сопки,

И лось, жующий сена клок,

Лесного зверя шаг торопкий…

Здесь начинается пролог.

Гранёная корона кедра

И сосен мачтовых стволы,

И жила золота

Сквозь недра —

Как путь мережущей иглы.

Здесь на заре

Трубят маралы,

Летит олений гон в лесах,

На океанском дне кораллы

Горят, как зори в небесах…

Здесь

Без гармошки, без тальянки,

На вешнем празднике земли

На берегу отлогом Ханки

Танцуют утром журавли.

И стаи птиц, перелетая

Чрез заповедную черту,

К нам прибывают из Китая,

Теряя перья на лету.

А там

Летящими ветрами

Под небо вздыблена всегда,

Изрезанная катерами

Дальневосточная вода.

Там – пост.

Там отмели шершавы,

Страшны

Седые валуны…

Там тишина.

Там край державы.

Передовой рубеж страны.

…………………………..

Граница —

Железное слово,

Страница эпохи,

Черта,

Полоска,

С которой сурово

Была и война начата.

Бегут провода полевые,

Взлетают, звеня, в синеву,

Поют на ветру, как живые,

Морзянкой стучатся в Москву, —

Война!

Дотлевает отава.

И в скрещенных трассах свинца

Приказ получает застава

Стоять до конца. До конца!

Огнём

На огонь отвечают

И, первыми падая ниц,

Победою гибель встречают

Солдаты советских границ.

Но в смерти —

Бессмертье таится,

Из пепла и крови восстав,

Опять прикрывают границы

Бессменные вахты застав.

В туманной

Полуночной дымке,

В снегах Заполярья,

В песках

Таятся стрелки-невидимки,

Идёт тишина на носках…

Полмесяца до ледостава

На той неприметной реке,

Где передовая застава

Раскинулась в березняке.

Осенние мытые зори

Плывут из родной стороны.

В кустах индевеют дозоры,

Лежат —

Никому не видны.

Летит над рекой плащ-палатка

Из блёклой, осенней листвы,

И клочья палатки негладко

Ложатся в прибрежные рвы,

Ложатся на берег державы,

На кромку державы,

На край

Листва над казармой заставы

И птиц отлетающих грай.

А сзади —

Просторы, просторы,

Осенней России зерно,

Свобода,

Во имя которой

Бессмертие нам вручено.

Девчонка бежит в Ленинграде,

Спешит на свиданье к Неве.

Свидания этого ради

Дозор притаился в траве.

Осенняя влага над нами

Целебна и жгуча, как йод.

Кремлёвское, сильное знамя

До наших штыков достаёт!

…Сменились посты на границе,

И в блеске падучих зарниц

Всю ночь пограничникам снится

Распахнутый мир – без границ!

Post scriptum

Я раз к губам твоим приник,

И – всё. И, может, так и нужно.

Прими всё это, как дневник,

Во всём открытый прямодушно.

Он – чист. Я в слове не солгал

И строчкою не поступился,

Я лишь тебя оберегал,

Как некий ток, что в сердце бился.

Сегодня я уйду. Совсем.

Опять – война. И дни – как годы.

А дым военный непогоды…

Он – ест глаза. И мне – и всем.

«Кончена юность, дождями увенчана…»

Кончена юность, дождями увенчана,

зорями отражена,

ты моя русая девочка, женщина,

суженая и жена.

Можно ли выдумать в стихотворении

мне без тебя бытиё,

ты моё тихое сердцебиение,

счастье, дыханье моё.

До 5 мая 1946

«Дождик в Сердоболе…»

Дождик в Сердоболе.

Выйду в грязь под него:

Камень – сер, да белей

Неба аспидного.

Серый сумрак иссяк,

Солнце с выси ушло,

Журавлиный косяк

В небе высушило.

И опять для меня

К жизни жадного —

Праздник пёстрого дня

Листопадного!

16 ноября 1946,

Сосновый Бор

Пограничнику

Ты – пограничник.

Армии солдаты,

Прошедшие по всем фронтам страны,

Давным-давно в свои вернулись хаты,

Но ты живёшь мгновеньями войны.

Совсем необязательно – у моста,

На магистрали важной, у портов —

Твой пост сейчас. Он может быть и просто

В песках иль средь болотных омутов.

И, может, тоже ближнее селенье

За сотню вёрст от этих мест лежит,

Но Родины великое веленье

Вот здесь тебя поставило служить.

В черешнях ли нагорного аула

Или на Командорских островах —

Бессонную работу караула

Ни обойти, ни снять не должен враг.

А что там скрыто – в этой дали смутной —

И кто ползёт сейчас в твои края?

Ты на войне всегда, ежеминутно,

Ты – на посту. И в этом честь твоя.

Простая гордость русского солдата —

Любого хитреца перехитрить.

Всё, нами завоёванное, – свято,

Границ никто не смеет преступить.

Мы верили всегда свободной силе

Своей страны, её большим путям.

И мы совсем не дёшево платили

За всё, что ныне покорилось нам.

Пускай – лесок ничем не знаменитый,

Песчаный холм – он нам принадлежит,

Ведь эти перелески и холмы

Своею кровью отстояли мы.

Соседу за стеной

В альбом Л. Фейгельман

…И всё не так, как понимаешь ты.

Ещё живёт дворец моей мечты

На курьих ножках, на собачьих пятках.

В нём жило детство – золото в заплатках,

В нём есть любовь, не в каплях, не в облатках,

А словно солнце, вплоть до слепоты

Не знавшее вовеки нищеты.

Узки в нём окна, и рассвет не долог,

И за стеной колдует венеролог, —

Но всё не так, как понимаешь ты.

Сорви с любви фанерный тонкий полог,

Там дремлет смех ребячьих встреч весёлых,

Там дни разлуки, как родник, чисты.

Плечо в окне, а ноги на пороге,

В шестиметровой и кривой берлоге

Смех до упада, спор до хрипоты;

Здесь ветер странствий и дымок дороги,

Мальчишечьи немудрые тревоги…

И всё не так, как понимаешь ты…

Здесь нет вещей и нету пустоты.

Есть молодость. И книги. И цветы!

Отсюда хоть на Марс, хоть на Медведицу —

Легко простится и легко уедется…

И всё не так, как понимаешь ты.

Он будет жить, дворец моей мечты,

На курьих ножках, на собачьих пятках,

Пока играет солнце в светлых прядках

Её волос, пока слеза дробинкой

Бежит из глаз широких, с голубинкой.

И всё не так, как понимаешь ты…

1940–1946

Ещё в отрядах Дмитрия Донского

I

Ещё в отрядах Дмитрия Донского

Гремели пушки наших пушкарей,

Когда земля Московская сурово

Гнала Мамая от своих дверей.

Царя Петра литые кулеврины,

Сердитыми басами говоря,

Спасли огнём Полтавские равнины,

Балтийское и Белое моря.

И по альпийским кручам, без дороги,

Через провалы, на руках солдат,

Суворовских полков единороги

Прошли, в боях не ведая преград.

Бородина лихие батареи,

Где ядерный крутился ураган,

Сменил Малахов огненный курган —

Живёт их слава, в песнях не старея!

II

Перелетая дальние просторы,

Перекрывая горы и моря,

На целый мир раздался залп «Авроры»

И возвестил рожденье Октября.

Везде, где смерть, где воздух раскалённый —

Сам Сталин был средь войска своего;

В цырицынской кремнёвой обороне

Стояла артиллерия его.

Враги на нас наваливались скопом,

Со всех сторон рвались в советский дом,

Но мы под Львовом и за Перекопом

Добили их снарядом и штыком!

Мы победили, всё в боях изведав,

Взрыхлили вновь полей своих пласты,

И на границах Родины СОВЕТОВ

Артиллеристы стали на посты.

III

Когда фашистов панцирные орды

На нас рванулись в бешенстве своём,

От Крыма и до мурманских фиордов

Мы встретили их пушечным огнём.

Ревущим шквалом яростных снарядов

Смирив удары вражеских лавин,

Мы их разбили в прах под Сталинградом

И начали сраженье за Берлин.

На Будапешт, на Вену, на Сувалки

Кати́т свой гром могучий бог войны —

Артиллеристы сталинской закалки,

Непобедимой родины сыны.

И на горах, и на морях, и в поле

Они дрались средь вихрей огневых.

И сколько славы пало им на долю!

И сколько песен сложено о них!

IV

И день настал: дымясь и догорая,

Рейхстаг увидел свой последний час;

Мы разгромили наглых самураев,

И солнце мира озарило нас.

Вновь у границ, стволы пробанив чисто,

Одев на них холщовые чехлы,

Бессонный пост несут артиллеристы,

Чтоб были дни Отечества светлы.

И новые расчёты, сев за парты,

Разыгрывают старые бои

Огнём кромешным на квадратах карты,

Определяя знания свои.

Когда в работе будет день закончен,

Прижат на батарее каждый винт, —

Боец пройдётся в синий сумрак ночи

И о своём родном заговорит.

Мы никому ничем не угрожаем,

Нам хорошо в отечестве своём,

Богаты мы несметным урожаем,

Солдатами и доменным литьём.

Мы люди мира. Мы стоим на страже,

Оберегая шахты и поля,

И нет земли счастливее и краше,

Чем сталинская светлая земля!

Сталину

Великий вождь,

Побед творец,

Ты вёл нас сквозь лихие годы,

От всей своей души, отец,

Тебя благодарят народы!

Весь беспощадный гнев страны

Был на врага тобой направлен,

По яростным

путям

войны

Ты нас привёл к победе, Сталин!

И в самый тяжкий,

Смертный час

Твоё отеческое слово

В огне поддерживало нас,

И мы в штыки бросались снова!

Стяг Ленина

стремился ввысь,

Над батальонами алея,

И насмерть с врагом дрались,

Ни сил,

Ни жизни не жалея!

Я видел,

Как упал матрос,

Подкошенный осколком стали, —

Он, словно клятву, произнёс

В последний раз: «Товарищ… Сталин…».

Колхозник, с засухой в борьбе,

И в цехе каждая бригада —

Все ощущали на себе

Тепло отеческого взгляда.

Преображая бытиё,

С тобой растём мы год от года,

Сердцебиение твоё —

Сердцебиение народа.

Ты всех людей советских слил

В один поток с одним движеньем,

И меры нет для наших сил,

И нет предела достиженьям!

Мы все, тебе благодаря,

Живём всё лучше, веселее, —

Светла весенняя заря,

Но ты для нас зари светлее!

Растут в пустынях города,

Встают заводов новых ды́мы,

Плоды колхозного труда

Воистину неисчислимы!

И даль ясна, и жизнь легка,

И с каждым днём она всё краше.

Любимый вождь, живи века

На радость и на счастье наше!

1947

В лесном колхозе

Поперёк тихоструйной Мсты

Голубые легли мосты.

Лунный обруч

зеленоватый

На мохнатой

висит сосне;

Ветерок,

одурённый мятой,

По-ребячьи

сопит во сне…

А в колхозе

всю ночь не спят,

А колёса

поют-скрипят.

А капуста у нас,

а ржи-то,

Как стена

поднялись в лесах!

На возах

засыпает жито

В пирамидах

и ярусах.

Вы, наверно, у нас видали

Редьки,

светлые, как медали,

Кочаны

в полосе надречной.

Да такие,

что каждый в пуд!

Перед насыпью

огуречной

Вы подумайте:

вот он труд!

Нет,

не само собой,

не просто

Вышли тыквы

большого роста.

Мы пололи

и поливали,

Былку каждую

берегли…

Вы не раз

ведь

у нас бывали

На жестоком

пиру земли?!

Каждый листик,

росточек каждый

Был наполнен

гремучей жаждой.

Всех мы досыта

напоили,

И созрел урожай,

гляди:

Золотой

от цветочной пыли,

Свежий,

крепкий:

его умыли

Молодые, как он, дожди!

1947

Товарищам

Друзья, друзья!

Для вас и в поле, под зарницей рыжей,

Тюрьмой родимые края,

Свод неба – звёздной крышей.

С небес сентябрьских метеоры

Летят, летят в края ночные —

То звёздами в просторы

Вы сеетесь, родные.

Ведь это ваши очи,

Чтоб осветить небесный свод безмолвный,

Горят и гаснут там, во мгле

сентябрьской ночи,

Как будто льётся дождь из молний.

Чтоб светлой крышей небо стало людям,

Земля для всех была свободным домом,

Чтобы под небом на земле свободной

Жила народов вольная семья,

Вы звёздами летите в мрак холодный,

С восходом солнца гибнете, друзья.

«Кипящая хлябь Данигала…»

Кипящая хлябь Данигала,

Атлантики бешеный рёв,

Где юность моя пробегала

Дорогою белых ветров —

Опять вы на гребнях отвесных

Меня вознесли до звезды,

И мачты на гневную бездну

Кладут за крестами кресты.

Напрасно: не будет спасенья,

Молчи, не моли, не зови!..

Так вот она, повесть осенней,

Последней и горькой любви!

Как просто и страшно, как близко

Конец под ночною волной!

Но всё ж упоение риска

Ещё на мгновенье – со мной,

И всё же в моей ещё власти

Любить, ничего не тая,

И ты, моя песня о счастье,

Последняя мука моя!

5 апреля 1947

Самолёт над Москвой

Когда,

по сини

белый росчерк

Перекрутив

петлёй кривой,

Двухкилевый

бомбардировщик

Идёт

высоко

над Москвой, —

Я сердцем,

сердцем,

а не взглядом

с ним

расстаться

не хочу,

Его крыло —

со мною,

рядом,

Как будто

это я

лечу.

Мне

слишком хорошо

знакомо,

Как,

отрываясь от земли,

С гремящего

аэродрома

В зенит

уходят

корабли.

А мы,

бескрылы

и не шатки,

Покой недавний

потеряв,

Стоим,

придерживая шапки

И кверху

головы задрав:

Вон

в построенье

журавлином

Прошли товарищи,

сквозя

Серебряным,

певучим клином,

И больше

видеть их

нельзя.

И кто из них

домой вернётся,

И в чьём крыле,

и в сердце чьём

Снаряд

германский

разорвётся,

Огонь

и кровь

забьют ключом?

А нам

шагами

землю мерять,

Грустить о тех,

кто в небесах,

Скрывать тревогу,

ждать

и верить,

Считать

минуты

на часах,

И всю

безмерность

ожиданья

Скупою

лаской

оправдать,

Когда вернутся

все

с заданья,

И никого

не надо

ждать!

Прекрасный

миг Победы

прожит,

Плуг

заровнял

сражений след,

Но сердце

позабыть

не может

Того,

чем жило

столько лет,

И не умеет

биться проще,

Когда

спокойной синевой

Двухкилевый

бомбардировщик

Идёт

высоко

над Москвой.

1947

«Петя Винтиков – у кассы…»

Петя Винтиков – у кассы

Заработал денег массу.

Получил. Идёт, надеясь,

На себя. Но у кино

Закупает восемь, десять,

Сорок палок… «Эскимо».

День не светел и не жарок,

Но, учтя свои труды,

Он купил воздушный шарик,

Выпил содовой воды.

Дескать,

Сколько ни трудился,

Не гулял ещё досель…

Вынул деньги, прокатился,

Оседлавши карусель.

Накатался.

Что ж? Пойду, мол, —

Он решил, желанью в лад, —

И куплю я всё, что думал:

Дивный торт и шоколад.

Что ж, купил, и без обмана,

Радости полна душа,

А потом полез в карманы,

А в карманах – ни гроша.

5 сентября 1947

Слава советской армии

Когда в ракетном зыбком свете

Мы шли на штурм – стройны, сильны —

Нам открывал пути к победе

Громкоголосый бог войны.

И кто не помнит из пехоты,

Как полковых орудий хор

Ревел,

Размалывая доты

Прямой наводкою, в упор!

Артиллеристы наши бились

Среди таких трущоб и ям,

Какие и во сне не снились

Немецким горе-пушкарям!

В снега, в болота, на верхушки

Безлюдных гор,

В жару, в пургу,

Гремя, въезжали наши пушки

На удивление врагу.

И броневые самоходки

Громили на пути своём

«Пантер» и «тигров».

Пушек глотки

Дышали яростным огнём.

Они в Берлин в боях суровых

Вошли —

От сорокапяти —

До двеститрёхмиллиметровых,

Железом вымостив пути!

Под серебристый зов горнистов

Мы славим —

в сомкнутом строю —

Своих бойцов-артиллеристов

И артиллерию свою!

Такой

Доныне не видали:

Трудился для неё Урал,

Она из самой крепкой стали,

Её сам Сталин создавал!

Утро мира

Как Площадь Красная чиста!

Она пока ещё пуста,

Но утро —

всё алей,

Гранитные трибуны ждут,

Что скоро Сталин встанет тут,

Взойдя на Мавзолей.

И волей сталинской сильна,

Прошедшая

огонь

и дым,

Вся наша сила,

вся страна

Предстанет перед ним!

Победной славою горды,

Пройдут ряды полков,

Пройдут

железные ряды

Советских моряков;

Мы все пройдём – и я, и ты —

Ткачи,

разведчики руды,

Шахтёры,

слесаря,

За миллионом – миллион,

И пламя ленинских знамён

Осветит

ясный небосклон,

Как майская заря.

И с нами вместе встретят Май —

Великий трудовой Китай,

Болгария, Вьетнам,

Все люди МИРА и ТРУДА,

Все устремят свой взор сюда —

На эту ПЛОЩАДЬ, К НАМ!

22 октября 1947

Будь же счастлив, родной народ!

В развороте больших работ

Начинается

Новый год.

За громадой встаёт громада —

Средь горючих песков

И льда:

Меди звонкого Коунрада

Отзывается Воркута;

И померяться с Ухтой рад

Знаменитый

Биби-Эйбат.

Серебристые слитки стали

Тянет в ленту прокатный стан,

Нынче сталью гордиться стали

Казахстан и Узбекистан;

Помогают им в добрый час

И Урал,

и седой Донбасс.

Новый год

принимает пост,

Пламя домен летит до звёзд;

Снеговыми пройди полями —

Там, во сне становясь сильней,

Под сугробами дремлет пламя

Притаившихся зеленей,

Чтобы летом

Над всей страной

Поднялись хлеба стеной.

Мы разведываем и строим,

Конструируем и растим,

Под Москвою идём забоем

И в полярных ночах гостим.

Нашей силе —

предела нет,

Нам всего только тридцать лет!

Все несчастья войны изведав,

Не согнувшаяся в беде,

Молодая страна Советов

Напряглась в боевом труде;

Он – у наших границ на страже,

В нём —

грядущее скрыто наше!

К коммунизму дороги круты,

Но под силу их нам пройти,

На подъёме ни на минуту

Не задерживаясь в пути.

Будь же счастлив,

родной народ,

В наступающий Новый год!

31 декабря 1947

«Краснобровый тетерев токует…»

Дорогому, самому дорогому Михаилу Михайловичу Пришвину

Краснобровый тетерев токует.

Я забыть об этом не могу:

Ведь встречали ж мы зарю такую

– И не раз, на мартовском снегу.

Ну, а если не сходились вместе,

Если по следам я не кружил, —

В том краю, в тетеревином месте,

С Вами я всегда душою жил!

Апрель

Михаилу Пришвину

Были вьюги —

и стаяли,

А посмотришь повыше-то:

Журавлиными стаями

Чётко

облако вышито.

За метелей сединами,

Январей

горностаями, —

Лёд

плывёт

лебедиными

Караванами-стаями.

И опять

начинается

Молодая бессонница,

И опять

сочиняется

То, что после – не вспомнится.

Что мне скука вчерашняя,

Городская распутица? —

Воля вешняя,

бражная

В чашах облачных крутится.

До свидания,

улицы,

До свидания,

площади!

Перелётные утицы,

Где вы крылья полощете?

Проберуся чащобою

На озёрные мели я,

Вдоволь

воли попробую

На пиру новоселия!

Я ветрами матёрыми

Чисто вымел застолицу,

Я ковровыми зорями

Застелил свою горницу,

Подневестницей-вербою

Синь озёрную черпаю

Не рискованной чаркою,

Среброкованой

чайкою!

Демократическому правительству Греции

Вольного народа депутаты —

Маркоса отважные солдаты,

Виноделы, пахари, стрелки;

Созданные словно из гранита

Горцы и каменотёсы Крита,

Голубых Салоник моряки!

Ваше дело правое, святое,

Мы вам салютуем, люди боя,

Ваш огонь не потушить в золе!

Дело мира – дело нашей чести,

Хорошо, что движемся мы вместе

К самой светлой правде на земле!

10 января 1948

Шумиха у станции Шумиха

Стыковая станция Шумиха Южно-Уральской дороги (начальник станции т. Волков) систематически задерживает поезда у входных светофоров по полтора-два часа. Мы не помним случая, чтобы транзитный поезд обработали в Шумихе своевременно: то движенцы задержат его, провозившись со сцепкой или прицепкой, то вагонники затянут ремонт.

(Из письма главных кондукторов тт. Берсенева и Постникова)

Ураганным темпом, лихо

Поезд мчится на Курган,

Но на станции Шумиха

Ловят этот ураган:

– Погоди! Куда так скоро?

Видишь – красные огни?

У входного светофора

Отдышись и отдохни;

А компания – найдётся:

Рядом – с углем эшелон,

Вон ещё какой-то прётся, —

Остановится и он!

Ты страви побольше пара:

Для таких гостей у нас

Есть обеды и с пылу с жару

Кипятилки, самовары,

Ресторации, базары,

Три лектория и джаз.

Разберись в неразберихе,

На подъезде погоди:

Это – подступы к Шумихе,

А Шумиха – впереди.

Пусть бригада развлечётся,

Тут в буфете подаётся

Из соседнего колодца

Чай, прозрачный, как роса.

В зимний день не греет солнце,

Для сугреву пей, коль пьётся, —

Битый час стоять придётся

(Это значит – три часа!).

Надо исподволь и тихо

Жёсткий график соблюдать…

Ай да станция Шумиха!

Не житьё, а благодать!

9 февраля 1948

«Где ты будешь…»

Где ты будешь —

Буду я,

Лебедь

Белая моя

21 февраля 1948

Моей родной газете

Листок за листком – беспокойные годы

Прошли, шелестя, и развеялись в дым,

И много видавшие стены завода

Ни слова не скажут о них молодым;

О том, как, гремя,

В заповедную область

Секретов Британии фирм вековых,

Врывалась работы высокая доблесть

И слава полюстровских па́рней простых;

Не скажут… Но если ты хочешь ответа

Добиться —

Пройдись в коридорах кривых,

Где тихо лежит заводская газета,

Желтея в подшивках своих годовых.

Как будто бы двадцатилетье – немного.

Дотронься рукой до шершавых страниц,

И в памяти встанут – победы, тревога

Прорывов, черты позабывшихся лиц;

Припомнятся ночи сурового риска,

Турбины на стенде,

В цехах – полумгла.

И снова былое придвинется близко:

Волнения, трудности, люди, дела…

Завода задания, планы и сметы,

И жизнь незаметной бригады любой,

Все цели, к каким заводская газета

Звала, подымала, вела за собой.

И там, где дрожит электрический сполох —

В снегах Заполярья, в Кавказских горах, —

Газетные строчки взрывались, как порох,

И слово хрустело, как соль на зубах.

И я бы хотел, чтоб путями иными

Теперь проходя сквозь упорные дни,

Не гасло высокое «Сталинца» имя,

И славных традиций не меркли огни.

28 февраля 1948

Слава

Советской Армии —

слава!

Великой, сталинской —

слава!

Солдатам и полководцам!

Людям стального сплава!

Не лавровыми венками

Их подвиг увековечен —

Грядущими коммун веками

Каждый из них увенчан!

В память Земли

врубились

Те города и даты,

Где за Отчизну бились

Сталинские солдаты.

Азия и Европа

Слышали канонаду

Спасска и Перекопа,

Пешта и Сталинграда!

Встретим

заздравной чашей,

Кованой

трубной медью

Армии нашей —

нашей

Славы —

тридцатилетье!

1948

У гроба

На смерть А. А. Жданова

Глаза не вспыхнут,

Сердце не забьётся…

О, как нам трудно горе перенесть!

Но кто там шепчет:

«был»… – о полководце?

Все воины вокруг него,

Он – есть!

Поэты,

горняки

и хлеборобы,

Все те,

Кто с ним одной дорогой шёл, —

Огромная страна стоит у гроба…

Гляди:

Над ним —

знамён бессмертных шёлк.

По-сталински

непримирим и стоек,

По-сталински

простой народ любя, —

Он в громе ленинградских новостроек

В хибинских шахтах воплотил себя.

Мы плачем.

Но прощание – не тризна:

Его надежды,

помыслы,

дела —

Как движущая сила Коммунизма —

Живут в живых. И наша скорбь светла.

4 сентября 1948

Полковая пушка

Из горного злого металла,

Хоть ростом как будто мала, —

Она и Берлин повидала,

И в дымном Хобее была!

Ходила с пехотою рядом

И танки немецкие жгла,

В атаках дралась с «фердинандом».

А всё ж до сих пор дожила!

Я видел её на вершинах

Лапландских угрюмых высот,

Когда на резиновых шинах

Она вылетала вперёд.

Я видел её под Мулином,

Где, пятясь, легли навсегда

Под нашим ударом орлиным

Войска генерала Хата.

Немало и там довелось ей

Работать вблизи на картечь,

Маньчжурской пшеницы колосья

Её укрывали до плеч.

Сигналы ракеты зелёной

Я помню ещё до сих пор —

И сполохи дивизионной,

Гремящей по дотам в упор.

И трассу «катюши» кривую,

Как выгнутых сабель клинки,

Но славлю свою полковую,

Ходившую с нами в штыки!

Я славлю наводчиков смелых,

Что нас выручали не раз,

Уральских рабочих умелых,

Создавших оружье для нас!

20 ноября 1948

Историческая справка

(Для поджигателей войны и фальсификаторов истории)

Поработить страну Советов —

Давно мечту лелеют эту

Капиталисты всех мастей,

Но все их планы биты были, —

Мы неизбежно хоронили

В земле непрошеных гостей.

Пришли четырнадцать держав:

Японцы, немцы, янки, бритты…

И снова были в пух разбиты,

И прах земли над ними ржав.

Потом рванулись немцы-волки

Попить из Волги поскорей,

Ну, и хлебнули… и не Волги,

А крови собственной своей!

Японцы в планах рассчитали:

Владеть и править на Урале,

На землях Дальнего Востока,

Да просчиталися жестоко!

Вновь интервенты ищут тропки,

Чтоб влезть с войной в страну труда,

И слышат голос наш неробкий:

Остерегитесь, господа!

Кремлёвская звезда

Давайте выпьем в добрый час

За Родину, за нас,

За нашу дружную семью,

За блеск любимых глаз!

Пускай баян поёт-звенит,

О счастье говорит,

О том, что светит нам всегда

Кремлёвская звезда.

Под Новый год, в кругу своём

Бокалы вновь нальём,

И вспомним не один поход,

И песню запоём.

О том, как нам во всех краях,

Где мы прошли в боях,

Светила всюду и всегда

Кремлёвская звезда!

А завтра многим – дальний путь,

Ударит ветер в грудь, —

О новой встрече в Новый год,

Товарищ, не забудь!

Плодами нашего труда

Пускай цветут года,

Нам светит всюду и всегда

Кремлёвская звезда!

1 января 1949

Сталинский солдат

Не мною

Разговор о войнах начат,

Хоть мне

Все войны были по плечу,

Я – сталинский солдат,

И это значит,

Что только мира

В мире я хочу.

Я жёг

Громады танков многотонных,

Но слову дружбы

Всюду был я рад,

Не мстителем,

А другом угнетённых

Входил я в Вену,

Прагу

и Белград.

Я, представитель Сталинской державы,

Помог

Опять подняться из руин

Домам Софии,

Улицам Варшавы

И хижинам дурмиторских равнин.

Страна моя

Мужает с каждым годом,

И, чтоб ничто не угрожало ей,

Я – часовой,

Поставленный народом

На страже мира Родины моей.

23 февраля 1949

«В ремесленных училищах…»

В ремесленных училищах

Учеников не счесть,

Большая, братцы, силища

В ребятах наших есть!

Весёлые работники —

Танцоры и певцы —

Лекальщики и плотники,

Гравёры, кузнецы;

Ремонтники, монтажники,

Краснодеревщики́,

Умельцы-такелажники,

Орлы-крановщики!

Вот верфи ленинградские,

Закладки кораблей —

Здесь сходят океанские

Суда со стапелей;

В стремительной красе, на рыб

Похожие, плывут —

Фрегаты, боты, сейнеры —

Ремесленников труд.

А там хлеба обильные

Стригут, плывя вдали,

Комбайны многосильные —

Степные корабли.

И эшелоны грузные

Спешат, полны зерном,

Навалами арбузными,

Мукою и пшеном;

И это правда, а не лесть —

Ремесленнику честь,

Что труд его в комбайне есть

И в паровозе есть!

Весна в классе

На экзаменах у нас

Просто битва – класс на класс,

У доски решаем, стоя,

Кто сильней на этот раз?

И в решительной борьбе

Мы добыли «ПЯТЬ» себе, —

Все отличниками стали

Пионеры класса Б.

Покидая этот класс,

Не спуская с класса глаз,

Наш весёлый, дружный отдых

Так и вижу я сейчас:

Встала летняя заря,

Мы собрались в лагеря,

И над нами вьётся знамя,

Алым пламенем горя.

Между гор, среди лесов —

Звуки наших голосов:

Пионерские палатки

Не закрыты на засов!

Юность, смейся и кружись,

Тишиной не дорожись,

Мы в такой стране, ребята,

Нам дана такая жизнь!

Барабаны, бейте все!

Песня, лейся над шоссе!

Покажите, командиры,

Свой отряд во всей красе!

В лагеря, свой новый дом,

Мы под музыку идём,

Будем жариться на солнце,

Будем мокнуть под дождём,

Пить из горного ручья,

Будем все – и ты, и я…

Во всё горло запевает

Наша дружная семья!

1949 <?>

Серебряные птицы

Когда,

спокойные высоты

Перечеркнув

петлёй кривой,

Серебряные

самолёты

Идут

высо́ко

над Москвой,

Я сердцем,

сердцем,

а не взглядом

Расстаться с ними

не хочу,

Как будто —

сам я с ними

рядом,

Как будто —

это я лечу!

В стране

труда и изобилья

Народ

растит своих орлят —

Ведь это

сталинские крылья

Его спокойствие

хранят!

Не может сердце

не забиться

С особой радостью

живой,

Когда

серебряные птицы

Летят

высо́ко над Москвой!

16 июля 1949

Сталинские соколы

С подмосковных аэродромов

Поднимаясь в условленный час,

Самолёты вели через полюс,

С лютой стужей буранов боролись

Наши соколы – Чкалов и Громов —

Открыватели сталинских трасс.

И когда на огромном просторе,

От тайги и до южных широт,

В смертной схватке с фашистскою сворой

Встал великий советский народ, —

Сталин думал о каждом моторе,

Сталин думал о каждом пилоте,

Что ведёт на врага самолёт.

Как мы радовались,

пехотинцы,

В штыковую

с фашистом сходясь,

Если лётчиков наших «гостинцы»

Зарывали захватчиков в грязь!

Как мы радуемся,

садоводы,

Сталевары,

бойцы,

мореходы,

Как любовно светлеет наш взгляд,

Если в мирной тиши небосвода

Краснозвёздные птицы летят!

Никого не хотим мы обидеть,

Не затем мы учились летать —

Мы хотим в безопасности видеть

Нашу славную Родину-мать.

Ну а если придётся сразиться,

То с врагами в жестоком бою

Наши соколы – гордые птицы —

Постоят за Отчизну свою!

Где б ни шла нашей Армии лава —

На земле,

на воде,

в облаках —

Авиации СТАЛИНСКОЙ слава

Никогда не померкнет в веках!

17 июля 1949

Советские матросы

Город

выстлали розы,

И шаги от них —

глуше;

Мореходы-матросы

Появились на суше.

Встала

твёрже железа

Этой силы громада —

На бульварах

Одессы,

На торцах Ленинграда.

Кто они?

Командоры,

Пушки их знамениты,

И родные

просторы

Их громами

прикрыты!

Кто они?

В наши воды

Наглый хищник

не суйся!

Голубей небосвода

Белых форменок гюйсы.

Кто они?

Дискоболы,

Люди грозной отваги:

Виртуозы

футбола,

Баскетбола

и шпаги.

Вот идут они рядом

Строем

твёрже железа —

По торцам

Ленинграда,

По бульварам

Одессы,

В дальнем

Владивостоке

И у гирла

Дуная,

Знамя

нашей Отчизны

Над собой

поднимая.

Пусть —

ни солнца,

ни света,

Ходят волны,

как горы, —

Побережья Советов

Берегут военморы!

23 июля 1949

Музыка

В мерцании лунного спектра

Я слушал

Всю ночь напролёт,

Как в тихом дыхании ветра

Пшеничное поле поёт;

Как бронзовый колос

О колос

Тугими усами задев,

Рождает таинственный голос —

Счастливого лета напев;

И в музыку

Звонкой пшеницы,

В бесхитростный этот мотив,

Вплетается

Голос столицы,

Запев на лету подхватив.

Им вторят

Гудки новостроек,

Сирены советских судов,

Гармоники

Свадебных троек —

Побаски певучих ладов.

Я песенок слышал немало,

Не ведая,

Кто их творец…

Но вот предо мной – запевала,

Их чистый исток

И певец.

Молчали бы скрипки чугунно,

Навек онемел соловей,

Когда бы не звонкие струны

Упругих

Пшеничных стеблей!

Советские люди,

Мы знаем,

Как весело с песней дружить,

Когда

На столе

Караваем

Крупитчатый август лежит.

В нём то,

Что чудес почудесней,

Что мы для страны сберегли:

Наш труд,

Обернувшийся песней —

Весёлым богатством земли.

1949,

дер. Сытьково Рузского района

Дело мира

Волжане,

Днепровцы

И вахшцы,

Небес не просили о чуде —

Мы,

воины и хлебопашцы,

Простые

советские люди:

Мы насмерть

с фашистами бились,

Мы навек

с друзьями братались, —

Чтоб наши поля

колосились,

И наши сады

разрастались!

В забое,

В полях,

На затоне,

В лесах пограничных

на страже —

Рабочие наши ладони,

Сердца

справедливые

наши.

Нам любо

цветение сада

И снежные сказки зимы, —

Но в грозных боях Сталинграда

Сражались

без отступа

мы

Затем,

чтоб нефтяник Плоешти

Любил свою родину-мать,

Чтоб Тито

не мог в Будапеште

Борцов за народ убивать.

Наскучили

Бевины людям,

И Трумэны

лезут в наш дом…

Мы

этих молодчиков будем

Судить

всенародным судом!

Пускай

затаят они ныне

На дне своих чёрных сердец

И гнусный конец Муссолини,

И Гитлера

подлый конец!

Прошедшие смертные дали,

Советской державы сыны,

Мы только

затем воевали,

Чтоб не было

больше войны,

Чтоб

вольно дышали народы,

Свободного мира творцы…

Мы —

пахари и садоводы,

Шахтёры, поэты, бойцы!

13 октября 1949

Рассвет

Горела заря

Как полотнище нашего флага,

Эльбрус через море

Увидел хребет Аю-Дага.

Горбатый крымчанин,

Как кит, занесённый на берег,

Дремал, словно в пене,

В серебряных облачных перьях;

И ветер Ливадии

В гости бежал к осетинам,

И волны спешили

К широким кавказским долинам:

Они у форштевня

Вздувались тугими крылами,

В которых играло

Осеннего золота пламя,

И гасли вдали,

Бормоча упоённо и сладко,

Лениво вползая

Шуршащею складкой на складку.

А палуба пела,

Звенели упругие тали,

И тонны кефали

На стрелах подъёмных

Взлетали.

И в груде добычи,

У ног голосистых рыбачек,

Играл загорелый,

Совсем ещё маленький мальчик.

И ветер Кавказа

Стремился к Ливадии в гости,

И гладил в корзинах

Вина бархатистые грозди,

В возах – помидоры,

Как алого пламени слитки,

И ворохи яблок

У каждой садовой калитки.

В то утро открыли

Счастливых колхозов угодья

Свой радостный праздник,

Невиданный пир плодородья.

И щедрой хозяйкой

На празднике

Родина наша

Во славу труда

Поднимала заздравную чашу!

24 ноября 1949

Комсомолу

Всем

крепким

и юным,

Как не́ жил под плетью,

Сегодня

Исполнилось тридцатилетье.

Не в мирной семье,

А в неравном бою

Они начинали работу свою;

И память доныне наполнена болью:

Бойцы Краснодона,

Ребята Триполья!

Умели работу за шиворот брать,

Умели —

как долг повелел

умирать,

Да так,

Словно в теле

Не жилы, а тросы:

Без слова,

Как Зоя,

Как Саша Матросов…

Мы вспомним, мы знаем

В Отчизне родимой —

Огни Комсомольска

В тайге нелюдимой:

Где холод косил,

Где гуляла цинга,

Где

ныне —

Как парк —

На проспектах тайга.

На будущность

Все комсомольцы похожи —

Отчизна народов

Всего им дороже.

Вершат комсомольцы

Спокойно и смело

На благо Отчизны

Великое дело.

Лети ж

По-сокольи

Сквозь бури,

сквозь годы —

Бессмертная,

Гордая

Юность народа!

Мы голосуем

КОНСТИТУЦИЯ – светлое слово,

Наше солнце над мраком былого!

Мы не правом железа и стали,

Восстающим над прахом племён, —

Кровью сердца в веках начертали

Человеческой правды закон,

Чтобы в братстве великих и равных

Всех наречий народы слились;

Гордой честью земель наших славных

Мы стоять за неё поклялись.

И послушные зову Закона,

В грозный час небывалой войны

Встали под боевые знамёна

Монолитной державы сыны.

Всевеликого братства во имя,

Пуще жизни свободу любя,

Мать-Отчизна, сердцами своими

Мы закрыли от смерти тебя!

И сегодня по праву, солдаты,

Выбираем Советы свои;

Первый наш кандидат в депутаты

Тот, кто всюду водил нас в бои;

Тот, с кем шли мы по дымному следу

До рейхстага – врага добивать,

Тот, кто нашу провидел победу

И учил нас её добывать:

Сталин – солнце среди небосвода,

Сталин – жизнь зацветает, как сад.

Вождь народа, учитель народа,

Полководец его и солдат.

И пребудут навеки родными

В наших верных сердцах до конца

Имя Родины – матери имя,

Имя Сталина – имя отца!

Наш праздник

Сегодня свой путь

Отмечают поля и заводы,

Пройденный советским народом

За тридцать три года.

Мы строили домны,

Поля под посев расчищали,

В сраженьях невиданных

Мирный свой труд защищали;

Мы солнечный мир,

О котором мечтали веками, —

Страну коммунизма

Возводим своими руками!

Спешат эшелоны,

Протяжно кричат паровозы,

На стройку плотины

Поволжские вышли колхозы;

Бетон и железо,

И дерево

Без остановки

Подвозят платформы

К седому Днепру у Каховки.

Впряжётся в турбины

Мощь

аму-дарьинского вала…

Таких гидростанций

На свете ещё не бывало!

Работаем мы,

Не жалея усилий для дела,

Чтоб Родина в блеске

Электроогней молодела;

Чтоб трассы каналов

Прошли по равнинам бескрайним,

Чтоб хлебных массивов

Хватило электрокомбайнам!

С утра по стране

Запевают электромоторы:

Могучие врубовки

Глухо врезаются в горы;

Послушные краны,

Помощники верные наши,

Несут от мартенов

Металла кипящего чаши;

Бегут на прокат

По рольгангам стальные болванки,

И сталь нам нужна

Не для бомб,

не для войн,

Мы – не янки!

В стране коммунизма

Нам мирно и вольно живётся,

И мы свой Союз

От врага защитим, коль придётся;

И хватит нам стали

Для мощных высотных моторов,

Для пушечных жерл

И тяжёлой брони для линкоров.

Сегодня пройдут

По столице полки за полками,

Вздымая под солнце

Великое Ленина знамя,

И Сталин, водивший

Солдат в боевые походы,

Приветствовать будет

Бессмертную славу народа.

День физкультурника в Москве

Из зелёных июлей

Это —

самый зелёный,

Он поёт,

словно улей,

В сини

незастеклённой.

Ветер

тихий,

стрекозий,

Пробегая Москвою,

Пахнет

свежей берёзой,

Кашкою

полевою.

Но вблизи стадиона,

Он заснёт

обозлённо,

Перехваченный

с ходу

Парусами шверботов.

Вымпела —

словно птицы,

Стонут ванты,

как струны,

Накренившись,

эсминцы

Огибают трибуны.

Бьют

на палубе

склянки,

Смотрит вахтенный

гордо,

Как тяжёлые танки

Проплывают

по борту.

А за ними,

в лучистой

Синеве вырастая, —

Племя

парашютисток,

Смуглых девушек стая;

Бегуны,

дискоболы,

Люди

грозной отваги,

Виртуозы футбола,

Эспадрона и шпаги.

И всё шире,

всё дальше,

Мимо

розовых башен,

Льётся

молодость наша

В замечательном

марше.

Глянь

на реку

с пригорка —

Там

стрелою вогульской

Улетает восьмёрка

В ясный

вечер июльский;

Лишь теперь

перестали

Грохотать

стадионы

Состязаться устали

Бегуны-чемпионы.

Вот —

ушли футболисты,

И трибуны

стихают,

Солнца

мяч золотистый

Опускается

в аут.

Первое мая

Чтоб не пахло угаром пожарищ,

Чтобы жизнь не погасла в бою,

Выноси под знамёна, товарищ,

Боевую готовность свою!

Ты выходишь на Красную Пресню,

А за водами дальних морей

Запевают широкую песню

О великой Отчизне твоей.

Ты послушай:

сплетаются вместе

Голоса

всех,

идущих за мир,

Голос нищих парижских предместий,

Постояльцев вьетнамских квартир…

Это голос рабов Камеруна,

Это Явы пылающий край,

Это армия Мао Цзе Дуна —

Пятисотмиллионный Китай!

Это – Сталин,

ведущий народы

К созидательному труду,

Даже звёзды всего небосвода

На кремлёвскую смотрят звезду!

Первое утро мая

В час,

когда сон крепчает,

За ночь

Москву умаяв,

Владивосток

встречает

Первое

утро

Мая!

Даль

небес

голубая

Шёлком

свисает с веток,

Улицы

умывая

Чистым

и алым светом.

И хорошо

кружиться,

Чувствуя

солнце рядом,

Сереброкрылым

птицам

Над боевым

парадом.

Радости время —

быстро,

Праздник

идёт на убыль,

А в лагерях,

на Истре,

Зорю

играют трубы,

А за Хопром,

в станицах,

Крытых

сухим чаканом,

Солнце

встречают птицы,

Сад —

серебром чеканен.

Каждый курень —

украшен,

В зелени —

подворотня,

В молниях

синих

шашек

Мчатся

казачьи сотни!

Конский

упругий топот

С Дона летит

и Сала:

Азия

и Европа

Силы такой

не знала!

И в перекличку

сотен

Входят

заставы Ханки,

Пулковские высоты,

Площади Красной

танки,

Курские хлеборобы,

Сеятели

Кубани

Люди

в рабочей робе —

В Ейске

и Казахстане.

А надо всем,

взлетая

Жаворонков отвесней,

Первое

утро

Мая

Льётся

весенней песней…

Ну так звени ж,

у славок

Щебет перенимая,

Юное утро славы,

Первое

утро

Мая!

Праздник мира

Ни сорокадюймовые мортиры,

Ни «юнкерсы» не устрашили нас,

Наш ДЕНЬ ПОБЕДЫ —

Это ПРАЗДНИК МИРА

Для всех народов,

всех племён и рас,

И воины Джакарты

и Эпира —

За этот МИР

сражаются сейчас!

Мы боремся за мир на всей планете,

А Уолл-стрит

Нам бомбами грозит,

Но презираем

мы

угрозы эти,

Солдаты мира —

сталинские дети:

Поднявший меч

себя же поразит!

Плывут под солнцем наши самолёты,

Мы рубежей не трогаем ничьих,

Известны нам долготы и широты

Своих просторов,

всех краёв своих!

Летят

во все концы

земли советской

Тюленебои,

химики,

врачи, —

Чтоб

смерть не встала над кроваткой детской,

Чтоб уничтожить стаи саранчи…

И чтоб машина вражья не посмела

Над нашими просторами парить —

Взмывают истребители,

как стрелы,

Чтобы

огнём

с врагом поговорить!

За мир сражались и отцы, и деды,

И мы,

фашизм разбившие в бою,

Клянёмся снова

в светлый День Победы —

Колхозники,

рабочие,

поэты,

Что все стоим за счастье всей планеты,

За Сталина!

За Родину свою!

За кого мы голосуем

Строитель,

Что строит дома на века,

Бетонщик,

Пред кем покорилась река,

Идущий дорогой большевика —

Вот наш кандидат в депутаты.

Учитель,

Что пестовал нас, как отец,

В сраженьях

Страну защитивший боец,

Шахтёр,

ирригатор,

литейщик,

кузнец —

Вот наш кандидат в депутаты.

Трудящийся в поле,

Идущий сквозь штрек,

Свободу и счастье добывший на век,

Советский,

великий,

простой человек,

Он – наш кандидат в депутаты.

На Сталинской вахте

стоял он не раз,

Водил его —

сталинский —

в битву приказ,

За СТАЛИНА

мы голосуем сейчас —

За нашего кандидата!

Январское утро в Москве

Куранты пробили на Спасской.

Порхающий снег. Полумгла.

Московская зимняя сказка,

О, как ты бываешь мила!

Давно опустели театры,

Не светятся окна квартир,

Подёрнулись инеем ядра

Под жерлами древних мортир.

Лишь фар пролетающих блёстки

Уносятся в снежный простор,

Да галки на стенах кремлёвских

Спросонья ведут разговор.

А где-то бидоны и кринки,

В трёхтонках шеренгами встав,

Летят на колхозные рынки

От многих московских застав;

А где-то

Под звёздной порошей

В серебряной этой ночи

Гудят по цехам банкаброши,

Стоят за станками ткачи.

И запахом розовых булок,

Домашним, уютным теплом

Наполнен седой переулок

Направо от них, за углом.

Морозным снежком прохрустели

Один и другой пешеход,

И вот уже людны панели,

Забрезжил туманный восход.

И, как петушиные крики,

По-птичьи чисты и легки,

Летят над Москвою великой

Рабочего утра гудки.

1950

Советский матрос

Над рёвом океанских вод,

Под небосвод

Стрелой

стремительной

утёс

Свой шпиль вознёс.

На нём,

Как грозный монолит,

Стоит матрос,

Он так стоит —

Как бы в гранит

Корнями врос.

Открыта грудь его ветрам,

Она крепка,

Лишь розовеет старый шрам

На ней слегка:

Упрямый след

Недавних лет,

Когда в ночи,

Под новый год

Пророс сквозь лёд

Десант в Керчи.

А после

Алый стлался дым,

И голубой —

Бой на Дунае,

Бой за Крым,

На Шпрее бой!..

Матрос в дозоре, на скале —

Как горный тур,

Под ним огни в туманной мгле,

Там – Порт-Артур.

За ним

На много тысяч вёрст —

Его страна

В летучий сон

Садов и звёзд

Погружена,

Там где-то тянется обоз,

Дымится шлях,

Колёса голосами кобз

Поют в полях,

И видит хмурая тайга:

Луны взамен

Ей светит вольтова дуга

И автоген.

За океан,

На край небес

Глядит матрос,

И зорких глаз его разрез

Чуть-чуть раскос.

Бегут валы

За цепью цепь;

В его глазах —

Не Тихий океан, а степь:

Матрос – казах.

И на постах,

Куда ни кинь —

На зюйд и норд:

Орловцы, сваны, туляки —

Морской народ.

Я славных сверстников своих

Найду всегда —

Они в полках береговых

И на судах.

Всегда на вахте

В снег и в зной —

Труда оплот —

Великий флот страны родной,

Советский флот.

И пусть штормов седая мгла

Летит вразброс, —

На страже мира,

Как скала,

Стоит матрос!

1950

В этот день

Шли

корабли

в морские дали,

Из домен —

шло литьё.

Но в Мурманске

и на Урале

Мы в этот день голосовали:

Мы всенародно избирали

Правительство своё!

Гольд

Из заснеженной юрасы,

Якут из Бухгармы,

Узбекистана хлопководы

И машинист сибирской трассы,

Оленевод,

Шахтёр Кузбасса:

Таджики,

русские,

хакасы —

За лучших сыновей народа

Голосовали мы!

У нас —

одна для всех народов

Советская семья,

Мы избирали

садоводов,

Героев фабрик и заводов,

Забойщиков и мореходов,

Все вместе мы голосовали

За Сталина, друзья!

Он учит каждого из нас,

Как жить нам и дружить,

Как,

если надобно,

в бою

Собой не дорожить,

Чтоб счастлива была всегда

Страна свободы и труда!

13 марта 1950

Вспоминаю…

Вспоминаю:

под небом багровым,

По карнизам крутым,

без вех,

С басовитым

медвежьим рёвом

Самоходные

пёрли вверх.

А за ними

и мы – пехота —

Лезли кверху —

за шагом шаг:

Батальонные миномёты,

Трёхдюймовые —

на руках.

Заполярье Советское

видело

Там,

где тундр вековечная сонь,

Как двенадцать дивизий Дитла

Упокоил наш артогонь!

Самых гнусных

И ярых самых

Поджигателей новой войны

Я отправил бы под Петсамо —

Им такие ж кресты суждены;

Что,

накрыты фашистской каской,

Там,

где только ручьи журчат,

На суровой земле лапландской

До сих пор

из камней торчат!

Я видал их

На склонах тряских,

С кариквайшевской высоты,

Под фашистскою чёрною каской

Покосившиеся кресты!

Мы за мир.

Нам войны не надо.

Но пока нам грозят войной —

Артиллерии нашей громада

Днём и ночью готова в бой.

1950

Заметки, статьи и проза

О себе

Родился в 1914 году в семье рабочего. В 29-м году вступил в комсомол на заводе им. Сталина, где работал слесарем с 29 по 33 год.

В 33 году ушёл учиться в институт им. Герцена.

В этом году кончаю институт.

Печататься начал с 1933 года в периодике Ленинграда.

Павел Шубин

Уверенность

(Сталинец. 1936, 21 апреля)

Было нас человек двадцать. Собирались в технической библиотеке после работы и сидели до полночи. Разбирали стихи, нападали и огрызались. И каждый выдумывал неимоверные «теории» в пику руководителю Сергею Малахову. Переспорить которого, однако, никогда не удавалось. Зато шумели много.

Часто приходил секретарь парткома Семечкин и всё укорял нас в нерадивости, в том, что не пишем о заводе – а «материалу кругом – хоть пруд пруди!..»

Отчаявшись убедить Семечкина в том, что мы – люди современные и, стало быть, «не можем писать вещей аполитичных», решили ему отомстить. Секретарю групп Кузьмину торжественно обещали: писать ежедневно заметки по семь листов – все двадцать человек, чтоб «Полюстровский гигант» запросил пощады!

И все вдруг ехидно объявили: отвечает за всё Кузьмин! Кузьмин немедленно подал в отставку… Но заявление не приняли и, несмотря на слёзные просьбы, секретарём оставили.

С этой шутки и началась моя рабкоровская работа в многотиражке завода.

Писать было нужно много… Это были годы штурмовых ночей и сквозных бригад. Дежурили на стенде, в литейной, в полутёмной, у Шмарина… Материал оформлялся тут же…

Вместо «Полюстровского гиганта» стал «Сталинец». Хотелось оформить новую газету лучше, сделать так, чтобы газету читали, чтобы она была интересна.

Перешли на новый жанр: Миша Воронов рисовал карикатуры, а я давал подписи в стихах. Получалось неплохо. Однако до настоящих стихов было далеко. Сидел ночами, читал Светлова, Багрицкого и всё думал: «Как это у них получаются такие стихи? И слова – те же, что у меня, знакомые, и пишут они о простых вещах – просто. Но почему берут за сердце такие стихи?»

Потом оказалось, что ответить на этот вопрос не так легко… Непонятные тогда для меня замечательные стихи Тихонова ожили вдруг после того, как слушал я Шварца.

С тех пор я начал «открывать» поэтов. Давно знакомые стихи становились вдруг новыми и свежими, раскрывая свой внутренний неожиданный смысл. Это и посейчас так…

Тогда я понял, что для того, чтобы стать поэтом, нужно многое знать и многому учиться.

Решил уйти в университет, но комсомол не отпускал. Дня три ходил и хныкал, пока, наконец, культпроп парткома – Немцова, отчаявшись отделаться от меня иным способом, не сказала: «Ну, иди. Учись! Но помни, что если будешь плохо учиться, – стыдно нам будет за тебя!»

Сначала писал мало. 3–4 стихотворения в год. Пошёл как-то в «Звезду». Поэт Тихонов просмотрел мои стихи и сказал: «Что же Вы мне по два стихотворения приносите? Вы принесите мне стихотворений тридцать; не возьму – Вы через месяц мне ещё тридцать принесите…»

Стало ясно: надо писать систематически, писать много, чтобы на этом учиться.

После того, как напечатал в «Резце» первое своё стихотворение, стал ходить на группу «Резец». Туда ходили Бронислав Кежун, выпустивший недавно книгу стихов «Родина», Борис Костров, Калитин и много других молодых поэтов. Группа эта много помогла мне.

Сейчас я член центральной поэтической группы, работающей при Союзе писателей под руководством тов. Друзина.

Хорошо, когда товарищи знают, что у кого болит; это сильно помогает исправлять сделанные ошибки и позволяет не повторять ошибки других. Мне хочется написать книгу стихов о социалистической деревне, о колхозах… Это трудная задача. Насколько я справляюсь с ней – покажет будущее. Но я твёрдо верю в правильность своего пути, в нужность своей работы. Это главное.

Командир-боец

(Фронтовая правда. 1942, 7 февраля)

Командовать ротой в бою – дело очень ответственное и совсем не простое. По существу, качества хорошего командира – это качества героя. Он должен, выполняя задачу, не теряться в самых трудных положениях, учитывать все возможности противника, чтобы принять контрмеры, и свои – чтобы использовать их до конца.

И красноармеец Александр Анинекий не растерялся, когда рота осталась без руководства. Он принял на себя командование и дважды водил её в беспощадные атаки против фашистов, засевших в деревне Я. Пример командира увлекает бойцов, бесстрашие его становится их бесстрашием. Это не раз ощущал в своём сердце боец Анинекий.

Поэтому в атаку он поднимался первым и шёл впереди всех, сквозь губительный огонь фашистов, презирая смерть. И рота бросалась за ним в штыки, как за испытанным командиром. Рота выполнила боевую задачу. Правительство наградило орденом Красного Знамени командира-бойца, героя Александра Анинекия.

Сын полка

(Фронтовая правда. 1942, 28 февраля)

Деревня занята немцами. Целый взвод их хлопочет, вытаскивая пушку из снега. В стенах изб выпиливаются амбразуры, из некоторых уже торчат пулемёты. Два подростка идут улицей. Один краснощёкий, курносый, в галошах, перевязанных верёвочками, укутанный рваным, грязным платком, не поворачивая головы, шепчет другому:

– Колька, глянь, – мотоцикл-то какой! Вот бы спереть!

– А ну его, застрелят ещё, – говорит Колька, поддёргивая спадающие штаны. – Видишь – часовой ихний за углом стоит… – Трус же ты, Колька, – вздыхает курносый. – Если б я умел, как ты, ездить на велосипеде, – обязательно увёл бы мотоцикл у фрицев… А то я только заводить его умею.

– Что ты всё бубнишь? – сердится Колька. – Опять я со счёта сбился! Ну, сколько подвод, а?

– Иди, иди! – шепчет курносый. – Я знаю – сколько… А тебе – в обоз надо пристраиваться. Какой ты, к хрену, разведчик! Обоз – самое для тебя подходящее место. Точно!

Мальчики выходят за деревню. Узкой тропкой сворачивают на заснеженную просеку и сразу проваливаются по пояс.

– Хальт! – выкрикивает часовой и вскидывает автомат. Но мальчики и так стоят смирно. Немец быстро обыскивает их нищенские лохмотья – ничего… Только у курносого в кармане пустая спичечная коробка. Немец бросает её на снег; он рассержен. Курносый по всему видит, что сейчас немец даст ему «леща», и падает в снег.

– Ви есть бистро ходить, – кричит часовой, – быстро, шнель…

И мальчики, спотыкаясь, выбираются на тропинку. Они бегут всё быстрей и быстрей, и скоро их маленькие фигурки скрываются из глаз часового. Снова тихий белый лес, глубокие пушистые снега, мороз. Немец время от времени приплясывает под сосной, проклиная эрзац-валенки – ботики из войлока на толстой деревянной подошве. Через час приходит смена.

– Всё тихо, – докладывает немец, – ничего не произошло.

А мальчики в это время влезают в низкую землянку.

– Товарищ капитан, – докладывает курносый, – боец Семёнов вернулся из разведки. Задание выполнено.

Капитан Игнатьев достаёт блокнот и карандаш, Семёнов – из кармана пустую спичечную коробку. Близко поднеся её к ночнику, он читает: «Солдат в деревне около трёхсот, две противотанковые пушки установлены на восточной окраине за сараем, возле шоссе…»

Капитан Игнатьев записывает в блокнот количество немецких мотоциклов, подвод, пушек и пулемётов, расположение огневых точек.

– Так, – бурчит он под нос, – так… Ты, Толя, не спеши… Ну, как, всё?

– Всё, товарищ капитан!

– Сколько лет тебе, Толя?

– Шестнадцать, товарищ капитан.

– Как живёшь с товарищами? Освоился? И, скажи, откуда это у тебя парабеллум, а?

– Парабеллум я, товарищ капитан, нашёл в немецкой машине, которую мы взорвали… Офицер его бросил, а сам удрал. Ну, я первый в неё влез и пистолет взял себе… У меня и автомат есть немецкий… А с товарищами я живу хорошо. Вот только Анька!..

– Что Анька, – любопытствует капитан, пытаясь представить мысленно семнадцатилетнюю востроглазую военфельдшера Аню, – чего там с ней у вас?

– Насмешница она, товарищ капитан, – сердито говорит Толя. – Я вот руку обжёг, так к ней и не пошёл… Знаю, скажет: «Ах, вояка, ах, какая рана! Может, Вам переливание крови сделать? Или, может, тирипацию церепа?..» И пойдёт, и пойдёт – прямо непонятно, откуда у неё столько ехидства. Выволочку ей надо дать, товарищ капитан!

– Ну, вот! Такой боевой, а девчонки испугался… Держись, Толя, даст она тебе жару… Да, а говорить надо не тирипация, а трепанация. Повтори.

– Трепанация, – повторяет Толя.

– Хорошо. Иди.

Толя уходит из землянки. Около ближней деревни идёт бой, слышны пулемётные очереди и глухие разрывы мин.

Мальчик подтягивает потуже пояс, берёт автомат и бинокль. – На охоту, – кратко объясняет он Коле, сидящему у костра с воблой в руке, а ты тут… питаешься.

Коля знает, о какой охоте идёт речь. За последние дни Анатолий Семёнов подбирался поближе к немецкой обороне и, выследив в бинокль какого-нибудь зазевавшегося фрица, короткой очередью укладывал его наповал.

Четыре чёрточки провёл он на прикладе своего автомата. Четырьмя гитлеровцами стало меньше на нашей земле.

А вообще – он разведчик. В засады он ходит тайком от капитана, ходит потому, что беспощадная ненависть к немецким грабителям прочно поселилась в его шестнадцатилетнем сердце, и потому, что хочется жить как можно быстрее, воевать как можно отчаяннее, а усидеть на месте – невозможно.

По следам боёв

(Фронтовая правда. 1942, 2 марта)

Командный пункт полка – бревенчатый куб, врытый в землю, – полон горьковатого запаха смолы и хвои. То ли от тусклого золота свежерубленных брёвен, от чистого стола, освещённого настоящей керосиновой лампой, или, может, от того, что всего день тому назад наголову разгромлены два немецких батальона, но ощущение праздничной приподнятости и уюта не покидает нас в этой землянке.

Командир полка, майор Озеров, до странности похожий на Чапаева, только без усов, накручивает патефон.

– Сейчас я вас угощу, – подмигивает он нам, бросив ручку и рассматривая кончик иголки, – сейчас всё будет чин чинарём… – Пропали вы! – говорит нам начальник штаба. – После «Синего платочка» он вас поведёт пушку смотреть. А потом – хромого трофейного коня… Кстати, конишка-то всё-таки русский, по-немецки ни бельмеса не понимает.

– Пускай русский, – упрямо бормочет Озеров. – Пускай. Всё равно – трофей. И почему обязательно – русский? Может, он француз или, например, венгерец? Наши все умеют рысью ходить, а этот только манежным галопом… Эх, и козырьки ж я ему достал – чин чинарём! Сегодня в баню поеду.

Патефон, между тем, выдохся, прошипев в последний раз.

– Где моя шапка? – спросил майор. – Адъютант, дай шапку. Пошли пушку смотреть. Ох, и пушечка – чин чинарём, не знаю только, как её возить буду…

20-миллиметровая немецкая зенитка стоит в 10 шагах от командного пункта. Заложив обойму, Озеров садится на стальное сиденье и нажимает ножную педаль. Поднятый на 90 градусов, тонкий ствол зенитки задёргался. Трассирующие снаряды ушли высоко в ясное небо и там разорвались узким кольцом – не шире решета, как нам показалось с земли.

– Что, чин чинарём? – спросил довольный майор. – То-то! Штук десять таких оставили фрицы. В полной исправности. Да противотанковых столько же… Да полевых – три. Быстро бежали. Сходите посмотреть, тут недалече.

В сопровождении бойца мы идём к занятым пунктам. Узкая лесная дорога забита обозами: везут трофеи. Сбор их начался ещё вчера и до сих пор не закончен. На санях – мотоциклы, велосипеды, снаряды, рации, белые кипы шёлковых парашютов.

Отбитая деревня, в которой уцелел всего один дом, начинается немецким кладбищем. Штук полтораста крестов, наспех сколоченных из сосновых кругляшей, торчат из-под чёрного, усыпанного золой и мерзлой землёй, снега. Немецкие убийцы сентиментальны.

Обычно кладбища свои они украшают венками на хорошо выструганных крестах с трогательными надписями. Но, видно, не до этого было им в этот раз. Блиндажи их, поднятые на воздух нашей артиллерией, зияют чёрными провалами вдоль всей деревни. На каждом шагу – обуглившиеся автомашины. Немцы сожгли их, не успев увезти. Высятся рёбра огромных семитонных грузовиков чехословацкой марки «Шкода». Чёрные кузова пятитонок фирмы «Мерседес-Бенц»…

Здесь, в русских лесах и равнинах, гитлеровцы бросили снаряжение и боеприпасы, награбленные по всей Европе, чтобы замостить нашу землю железом и сталью. Но велика русская земля, могуч и неустрашим народ.

Застряли в сыпучих снегах бельгийские вездеходы с автоматическими зенитками, сделанными на французских заводах «Крёзо», провалились в сугробы крупповские пушки…

Возле полуразбитого сарая – штабеля снарядов, груды разноцветных ракет, горы железных пулемётных лент, тщательно набитых красноватыми патронами. А в самом сарае – полсотни трупов в синих грязных шинелях, с вывороченными рёбрами, раздавленными головами, скрюченные морозом, страшные, как химеры собора Парижской Богоматери.

Им уже ничто не поможет – ни немецкое нахальство, ни французско-чехословацкое вооружение… Девять танков, прорвавшихся на помощь к оборонявшимся, стоят вдоль железной дороги. Их взорвали наши сапёры. Десятый – удрал в лес. Но сапёры окружили его там. Танк встретили бутылками с горючим. Он пятился, огрызаясь пулемётами, как волк от стаи гончих. Кто-то забежал сзади и подложил под гусеницу мину. Взрывом танк положило на бок. Его уже успело запорошить снежком; в тихом лесу он выглядит странно и жутко, как панцирь какого-то гигантского допотопного слизняка.

Трупами немцев усеян лес, из сугробов торчат ноги, полы шинелей, и везде – по кустам, по тропинкам, по следам, разбежавшимся во всех направлениях, – валяются эрзац-валенки – войлочные боты на деревянной подошве, огромные, похожие на обрубленные слоновьи ступни. Сидеть в блиндажах, очевидно, в них ещё было можно. Но когда дело дошло до драпа – это замысловатое, но тихоходное оборудование, присланное заботливой родиной, фрицы без сожаления бросили в русском лесу.

Мы выбираемся на шоссе. Мимо на лёгких санках трусит майор Озеров.

– В баню! – кричит он нам. – Ну, а тут как – чин чинарём? Наша работа! Н-но, трофей, н-но!

«Трофей», припадая на одну ногу, уносит санки всё дальше, и мы уже не слышим, что кричит, повернувшись к нам, майор.

Пулемётчик Александр Гаранин

(Вечерняя Москва. 1942. № 52 (5493), 4 марта)

Он вырос так, как растёт дуб на трудной заволжской земле, – широкий и непокорный, обожжённый калёным прикамским ветром, суровый человек. Вместе с неистребимым желанием всё понять принёс он в армию железное упорство хлебороба. Хитрое устройство зенитного пулемёта недолго было для него секретом. Оно стало ощутимым даже мысленно, и каждая деталь в отдельности жила особой жизнью, как струна под пальцами музыканта.

И однажды, на раннем рассвете, тяжёлый самолёт проплыл над головой Гаранина. Гаранин знал, что за 20 километров от переднего плана границы кончаются пути для любых самолётов. И три ствола его пулемёта загремели, захлёбываясь огнём. Самолёт упал. К «пассажиру» пограничники отнеслись бережно: он был нужен органам НКВД.

1939 год прошёл в долгих походах, в боях под Тернополем, Львовом и Перемышлем, в огне Карельского перешейка, в яростных штурмах под Выборгом. И когда полчища немцев хлынули через границу, Гаранин сунул ложку за голенище, приладил за спину мешок и пошёл воевать.

Он встретился с немцами под станцией Кириши. Часть его прямо с ходу вступила в бой, и Гаранин впервые увидел немецкую пехоту. Она шла в атаку, горланя и ругаясь, непрерывно стреляя из автоматов. Вечером ко всему этому над немецкими цепями взлетали и долго стояли в воздухе зелёные и красные ракеты. Вся эта пиротехника Гаранину понравилась. Теперь он был хозяином отличного «максимки». И он мастерски укладывал ряд за рядом идущих на наши части пьяных германских горлопанов при свете их собственных ракет.

С тех пор бои; сколько их – не упомнить. Только отдельные эпизоды из пёстрого калейдоскопа событий удержались и проявились в памяти.

Под Малой Вишерой немецкий танк подполз к пулемёту. В упор с десяти метров бил он по Гаранину. Свинцовой струёй вынесло приёмник. Гаранин в ярости погрозил танку кулаком. Пулемёт молчал. Номерные вышли из строя. Сильными своими руками вытащил он «максимку» из боя, поставил новый приёмник. И пулемёт ещё поработал.

Под деревней Луга почти семь десятков фашистов свалились в снег, чтобы уже не подняться. Некогда раненный в левый глаз, Гаранин смотрел здоровым правым в прорезь прицела, всё так же беспощадно и зорко, короткими очередями сшибая перебегающих немцев.

За селом Гладь, во вражеском тылу, 50 автоматчиков ринулись на Гаранина. Четыре раза ходили они в атаку, и, может, десяток какой-нибудь из них уцелел.

В бою за деревню Горка отступающие фашисты наткнулись на его пулемёт, и больше полусотни их осталось в тот день на снегу.

Это были испанцы из «Голубой дивизии». Гаранин пошевелил одного сапогом: зачем этот молодчик с дюжиной имён пришёл на русскую землю? Кто его сюда просил?

Гаранин задохнулся от непереносимой ярости и сплюнул:

– Пёс!..

Немецкий обоз вышел из деревни в совхоз. Это был очень большой обоз. Товарищ Гаранина дал отсечный огонь, отжимая обоз от деревни, а сам он встретил его и, расстреляв лошадей, остановил. Из совхоза, накопившись за сараем, немцы по 10–20 человек пытались прорваться на помощь к обозу. Гаранин подпускал их метров на 200 и аккуратно укладывал на шоссе. Так длилось часа три. Пятнадцать раз выбрасывал противник группы по 15–20 человек. Ни одна из них не дошла до обоза. Гаранин успел расстрелять 40 лент.

С начала войны он вёл счёт убитым, потом сбился. Но если спросить его товарищей, они скажут, что много больше пятисот фашистов уложил пулемётчик Гаранин. Вот и вчера под деревней срезал он 25 немцев и трёх лошадей.

Майор Озеров придаёт пулемёт Гаранина то одному, то другому подразделению, идущему в самом ответственном направлении. Придаёт так, как придаются танки или батареи. И великое это доверие своего командира боем оправдывает пулемётчик Александр Гаранин.

Зверства и насилия

(Фронтовая правда. 1942, 9 августа)

Партизаны, действующие в лесах Чудовского района Ленинградской области, принесли страшные вести о зверствах, чинимых немцами над советскими жителями в занятых ими населённых пунктах.

Колхоз «Свободный труд». Немцы расстреляли колхозницу Майорову и двух её сыновей 11-ти и 13-ти лет за то, что они собирали свой картофель. После зверских издевательств убили её дочь 16-ти лет.

Деревня Маслино Городковского сельсовета. Немцы выгнали жителей из домов и принудили их жить в землянках. Однажды девять женщин вышли из землянок, направляясь в деревню. Гитлеровцы выстроили их и расстреляли из пулемёта. Раненых – добили прикладами. Из девяти человек одна колхозница – Балдукова – оказалась в силах уползти в лес. Узнав об этом, немцы расстреляли её мужа, двух сыновей и сестру.

Деревня Весёлая Горка Ольховского сельсовета. Немцами в этой деревне сожжено четыреста человек.

Деревня Шеве Городковского сельсовета. Отступая, немцы дали населению 15 минут на выезд из деревни. За опоздание на две минуты были расстреляны 31 женщина и ребёнок. Всего в этой деревне немцы расстреляли 60 человек.

Он спас тысячи жизней

(Фронтовая правда. 1942, 19 сентября)

Нет, он не прославленный хирург и даже не санитар. И фронт не знает его фамилии в ряду знаменитых снайперов и танкистов. Он, как это ему ни досадно, не убил за всю войну ни одного подлого фрица… И всё-таки у него есть личный счёт мести, и когда-нибудь в одной из рубрик бухгалтерии войны родины прочтёт имя Егора Герасимовича Маслова, красноармейца-шофёра, спасшего тысячи ленинградцев от голодной смерти и тем уничтожившего немцев не меньше, чем многие, на всю страну известные герои.

Трёхтонный ЗИС к тому времени, как Егор Маслов уселся за его баранку, имел 14 000 километров пробега. По-настоящему, машину следовало бы перебрать, почистить, подтянуть. Но война шла уже второй день, и Маслов решил, что сначала надо драться, а необходимый ремонт можно делать и в короткие перерывы между боями.

Так начался путь шофёра и его машины по бесконечным дорогам Великой Отечественной войны. ЗИС-4 безотказно таскал на себе пушки зенитного дивизиона, счетверённые пулемёты, ящики со снарядами для крупнокалиберных гаубиц. И к какому бы подразделению ни прикомандировывали Маслова с его машиной, всюду его считали самым надёжным шофёром и неохотно расставались с ним.

И когда в бою под Невской Дубровкой осколки мины в нескольких местах пробили ему ногу, Маслов не пошёл в госпиталь. Он выковырял с помощью санитара колючие кусочки металла из ран и остался в подразделении.

Ленинград переживал конец осадной осени 1941 года, когда Маслову приказали перебазироваться километров за тридцать от прежнего месторасположения и отпустили на это… пять килограммов бензина. Скажите это любому шофёру, и он только улыбнётся… И Маслов – тоже улыбался, и вёл машину, и довёл до указанного места.

Я не знаю, чего больше в такой работе – искусства или героизма. Маслов водил свою машину по ледовой дороге через Ладогу с самого начала и до конца. И рассказывает он об этих неимоверно трудных рейсах смущённым баском, как бы сомневаясь, стоит ли об этом вспоминать.

– Первый раз поехал я в Сясьстрой за грузом. Дорога была ещё плохая, но я как-то добрался назад до станции Ладожское Озеро и сгрузился. Крепко обстреливали фрицы дорогу, однако ничего – проскочил. И с тех пор 120 суток провёл я на этой дороге и в каждые делал по 3–4 рейса… Какой уж тут сон! Вроде как и не спал вовсе, а так, подремлю, пока грузят на машину, переберусь через озеро – и опять подремлю минут десять, пока сгрузят.

Был я приписан к какому-то автобату, но ни командира его, ни номера, ни где стоял он – не знаю. Некогда было заезжать.

Даже валенок и полушубка не получал, так в шинелишке и сапогах провёл всю зиму. А ведь выедешь, бывало, на ровное поле озера – дует низовой ветер, метёт позёмку, и мороз – градусов пятьдесят. Да тут ещё фрицы станут обстреливать, глядишь – на дороге пробка. Ухватишься руками за баранку и прыгаешь в кабине, пока из сил не выбьешься. Иначе – пропадёшь; мало ли находили мы шофёров: стоит машина, и он в кабине – замёрзший!..

И ведь в чём беда-то, товарищ! И рейсы надо поскорее делать, и горючее бережёшь пуще глаза…

А в Ленинграде детишки с голодухи мрут… И как я вспомню про это, так прямо – сам полуживой. Заворачиваю машину в новый рейс, и всё мерещится мне дочка – три годика ей теперь, осталась где-то с женой в Белоруссии, и ничего я о них не знаю, только снятся…

И хочется пустить машину вовсю, а ползёшь на какую-нибудь горушку на второй скорости, потому – горючее бережёшь.

Сто двадцать суток ездил я так, дорогой товарищ, перевозил продукты для Ленинграда. И если подсчитать, то получается неплохо, больше 60 000 пудов осилил один мой ЗИС.

В последние дни вода стала на крылья заходить, а я всё ездил. Потом Ладога тронулась, и стал я опять возить боеприпасы на передовые. Теперь вот приехали мы с ЗИСом медаль «За боевые заслуги» получать.

За что меня наградили – не скажу, но ЗИС – стоило, потому что сделали мы с ним с начала войны 69 000 километров пробегу. Если к ним прибавить прежние 14 000, то получится солидная сумма, а до капитального ремонта он ещё тысяч двадцать, как я думаю, проколесит. И думаю я, это не зря, а потому, что сам после ледовой дороги перебрал мотор, сменил поршневые кольца и знаю, что машина надёжная, а это в нашем деле – главное.

Солдатское сердце

(Фронтовая правда. 1942, 3 октября)

Ему было 29 лет – военкому мотострелковой роты Ивану Юнкерову. Он прожил их стремительно и напряжённо и погиб, как погибает шаровая молния, ослепляющая самой своей смертью. Он погиб, но в ротах и батальонах о Юнкерове заговорили с любовью и гордостью; он как бы заново возник после смерти в рядах бойцов – по-иному живой и по-прежнему стремительный. Политруки рассказывали вновь прибывшим бойцам о комиссаре Юнкерове, и он, ещё ощутимый в общежитейских и боевых делах части, становился для новичков светлой легендой, честью и славой их подразделения, их самих.

…Лес был топким и тёмным; танки двигались медленно.

Юнкеров с десятком автоматчиков шёл на броне головного танка. Вражеские автоматчики били по десантникам с самых неожиданных направлений – из-под кустов, с высоких елей, из потайных окопов.

Юнкеров со своими бойцами просматривал дорогу; отбиваясь от автоматчиков, прощупывал болотистые поляны: возможен ли проход для танков. Он первый обнаружил пушечные дзоты немцев на пути наших машин и блокировал их. Гранатами разметав вражеские расчёты, он уничтожал 75-миллиметровые пушки немцев, и танки, тяжело наваливаясь на перекрытия дзотов, засыпали металлические обломки деревянным крошевом и землёй.

К вечеру передовые машины вышли к шоссе и остановились, укрывшись на опушке. В полукилометре перед ними виднелся посёлок. По шоссе в посёлок шла колонна немецкой пехоты, тянулись пароконные повозки, ползли самоходные орудия.

Юнкеров вызвал охотников: «Кто со мной?», и все двадцать автоматчиков сказали: «Я!» Он отобрал семь человек. Из немецких окопов было видно всё, что делается на шоссе и за ним. И всё же фрицы не уследили, когда и как выдвинулись смельчаки к шоссе и даже пересекли его.

А колонна шла к посёлку – длинная, тёмная. Военком батальона, стоявший возле танков, посмотрел на часы:

– 22.00, – сказал он водителю, выглянувшему из люка.

И в этот момент ударили пулемёты – два станковых и два ручных. Они гремели с обеих обочин шоссе, и жаркие веера пуль скрещивались на колонне, почти мгновенно обрезав её на десяток рядов в глубину. Немцы заорали от ужаса и неожиданности. Тот, кто шёл далеко от головы колонны, теперь оказался первым, – впереди были только трупы. А самые задние, не понимая, в чём дело, пёрли вперёд, и передние не успевали повернуться, чтобы бежать, – их косили свинцовые струи. Самоходные пушки, волчком крутанувшись на месте, ринулись назад, давя и калеча пехоту. За ними неслись уцелевшие повозки, спотыкаясь и подпрыгивая на завалах из человеческих тел. А пулемёты всё били и били смертельными, жалящими очередями. Пока фрицы в окопах опомнились, – две с половиной сотни трупов устлали дорогу на протяжении двухсот метров.

Было уже темно, и жёлтые острые язычки огня, летевшие из пулемётных стволов, не могли остаться незамеченными. По ним открыли огонь немецкие пулемётчики из окопов. Надо было уходить; уже двое из восьми лежали, плотно прижавшись к земле. Но в это время заговорили немецкие пушки.

– Болванками, гады, садят… по танкам, – вслух подумал Юнкеров и тут же заметил пушечный дзот. – Вот ты где, сволочь!

Он действовал быстро и расчётливо. Трёх десантников он оставил с пулемётами контролировать дорогу. Двух взял с собой: за глаза хватит, чтобы сковырнуть пушку вместе с дзотом! Они поползли, вжимаясь в землю под свирепым пулемётным огнём немцев. Вот уже Юнкеров отвёл правую руку назад и, рванувшись всем телом в направлении броска, всадил гранату в амбразуру. В ту же секунду пуля автоматчика ударила ему подмышку и вышла меж лопаткой и позвоночником. Юнкеров упал лицом в торф, но сейчас же поднялся, опираясь на руки, и кинулся к дзоту. За ним прыгнули бойцы. Один сразу же был убит, но другой – Михеев – ворвался вместе с Юнкеровым в дзот. Расчёт немецкой пушки был мёртв, но сама пушка не пострадала. Юнкеров едва сумел привести её в негодность – он истекал кровью.

– К своим надо, – подумал он и выполз из дзота. Михеев, карабкавшийся за ним, вдруг охнул и упал, придавив Юнкерову ноги: разрывная пуля разворотила ему живот. Другая пуля ранила Юнкерова в руку.

Медленно, тяжко хрипя и сплёвывая сгустки крови, идущей горлом, Юнкеров взвалил на себя ещё живого Михеева и всполз с ним к шоссе. Сколько это длилось – минуту, год?.. С пробитым лёгким, с безжизненно повисшей рукой он выполз к своим и вынес товарища. И у него ещё хватило силы самому направиться в тыл. Немецкая мина накрыла его на пути. Но смерть опоздала – Юнкерова уже нельзя было убить: гремели трёхдюймовки танков, подоспевшая пехота шла в атаку, и Юнкеров рос и множился в этом безудержном порыве биением сотен яростных солдатских сердец.

Старшина василий Мялкин

(Фронтовая правда. 1942, 9 октября)

По лесной дороге шёл танкист. Был он – издали – какой-то тёмный, будто железный: чёрная тужурка, чёрный буграстый шлем на голове; но когда мы остановили его, чтобы расспросить о дороге, из-под хмурого шлема глянуло на нас милое сероглазое лицо, и русая прядь волос, косо упавшая на лоб, показалась ещё светлее от белого бинта под ней.

– Так вам Мялкина? – переспросил он удивлённо. – Я и есть Мялкин. Вот ведь как! Вы меня ищете, а я – навстречу. – И словно прислушиваясь к своим мыслям, засмеялся: – Везучий я какой-то. По всем статьям – погибнуть был должен, а остался жив. И рана тоже зарастает… Видите, свободно своим ходом двигаюсь, а ведь долбанули меня в голову крепко.

– А вы расскажите нам по порядку, как и что, – попросили мы, – может, вместе разберёмся.

И в тёмной землянке, полной дыма и запаха сохнущих шинелей, Мялкин час за часом вспомнил весь восьмидневный бой – жаркий и запутанный, как узор на афганском ковре.

Утром выползли из трясины, объехали болото и по опушке пошли. Добрались до шоссе. За кустами виден населённый пункт – конечный рубеж нашей атаки. Дали мы шесть выстрелов и хотели было дальше двигать, как подбежали наши пехотинцы:

– Дзоты, – кричат, – дзоты! С пушками!

Я развернул машину и раздавил один дзот с 75-миллиметровой пушкой. Соседний танк – два. Пехота закричала «ура», «ура» и пошла на штурм. И сразу же по башне ударили немецкие снаряды. Я развернул танк лбом на огонь, увидел, откуда бьют, и скорректировал командиру танка лейтенанту Раку наводку, он разбил эту пушку с двух снарядов.

В это время по соседнему танку стали стрелять термитными. И опять я увидел, откуда огонь, и Рак снова с трёх выстрелов закопал немецкую пушку вместе с расчётом. Проехали мы полсотни метров и наткнулись на четыре 75-миллиметровые пушки… Честное слово, их там было битком набито! В общем, Рак две пушечки разбил. Потом мы взяли малость поближе к шоссе и по дороге раздавили четыре 150-миллиметровых пушки и одну миномётную батарею. Фрицев я не считал, но стрелок-радист говорит, что он их один штук 80 кокнул…

Простояли мы под кустом ночь. Пехота наша подошла и за ночь нарыла вокруг танка окопы. Ну, раз стрелки закрепились, то мы, конечно, поехали опять вперёд. Когда мы задержались, чтобы расстрелять одну 75-миллиметровую пушку, мимо нас проскочил Тарасенкин танк. Тарасенко опередил меня, и вышло так, что мы с ним выползли на фланги крупнокалиберной немецкой батареи. Это уж я сейчас соображаю – что к чему, а тогда гляжу: пушища стоит на гусеничном ходу – огромная, больше танка. И смотрит её рыло за Неву. Я понял, что била эта батарея по войскам Ленинградского фронта. И был я к пушке настолько близко, что стрелять Раку никак невозможно. Газанул я, повалил её и раздавил. Только выкарабкался из обломков – под носом другая такая же. Я и на эту полез, тоже свалил и раздавил казённую часть, но малость промахнулся – проехал только одной левой гусеницей, и она лопнула под тяжестью танка. Так моя машина и повисла, скособочившись. Рак кричит: «Лезь, Вася, налаживай гусеницу!» Вылез я, а Рак в это время третью пушку разглядел и расстрелял её бронебойными. Как он это сделал, когда танк был перекособочен, кто его знает. А тут немцы зажгли машину термитными и меня ранили в голову. Вся команда выскочила из танка. С другой стороны к нам приполз Тарасенко. Он давил остальные три пушки и как раз с нами встретился. Влезли мы на его машину, и он повёз нас из-под огня в лес. Не отъехали мы и ста метров, как меня сбросило веткой наземь. Огляделся – лежу в кустах, а кругом фрицы у 75-миллиметровых пушек. Стал я считать пушки – насчитал 9. Куда деваться? Пополз обратно к танку. Залёг в кусты. Из оружия у меня – один наган. А умирать мне вовсе не хотелось, особенно после того, как я эти 220-миллиметровые пушки размял, что по ленинградцам били. Рядом Ленинград-то – вот в чём дело! Дойти до него надо, а умирать, по возможности, – после…

Убил я одного фрица, который близко подошёл, взял у него автомат. А скоро наши танки подошли, и я добрался до своего КП. Встретил Рака, рассказал ему о пушках, в расположение которых свалился. Рак на Тарасенкином танке съездил и раздавил их. А я уже действовал пешком, провоевал ещё четыре дня и на восьмые сутки вышел из боя… Эти четыре последних дня мы обедали – в мечтах. Теперь вот меня тут подкармливают, чтобы я не грустил.

Снайпер Фёдор Белов

(Фронтовая правда. 1942, 11 декабря)

Ему всего 21 год. Но он – старый, опытный солдат. Побывал с парашютным десантом в немецком тылу, воевал в лыжном батальоне, где однажды, отправившись за «языком», привёл в расположение части сразу шесть фрицев, за что и был награждён медалью «За отвагу».

Теперь Белов – командир снайперского отделения. О своей работе он рассказывал так:

– Первые десять дней я ползал по переднему краю и тщательно изучал его. Я как бы сфотографировал своей памятью немецкую оборону. Каждая кочка, каждый пенёк у меня отмечены, и стоит одному пеньку пропасть или появиться лишнему, как я уже беру на заметку это место и, в конце концов, разгадываю – почему произошло изменение.

Мне известен распорядок дня у немцев – когда они завтракают, когда обедают, ужинают, где находится кухня, в каких блиндажах живут солдаты и в каких – офицеры, где стоят немецкие посты и куда фрицы ходят по своей нужде.

Придя на позицию, я не жду появления цели, я её ищу, потому что знаю, где искать. И если выбранный участок пуст, я немедленно ухожу на другую позицию.

Конечно, немец – не дурак, он тоже хитрит и маскируется, сразу его не найдёшь, тем более – снайпера. Однажды немецкий снайпер вывел из строя трёх наших снайперов-стажёров. Тогда вышел я на него и два дня искал. На второй день высунул каску в амбразуру, и немец её пробил, да так быстро, что я и не заметил – откуда. Стал я рассматривать поле перед собой. И вдруг вижу – метров за четыреста от меня чуть шевельнулся пень. Я сразу ударил, целясь в центр пня, и немец, очевидно раненый, привстал, а это только и надо было мне. Так и валялся он потом до вечера рядом со своим фанерным пнём.

Очень важно занимать позицию вовремя. А то недавно вышли мы втроём и опоздали: немецкие снайперы уже лежали на огневых. Было их одиннадцать, и были они со всех сторон. Грозный это был переплёт. Целый день гоняли они нас… Я делал так: показывался в одном месте и броском перебирался в другое, и стрелял оттуда по шевелящимся в азарте фрицам. Бой вышел в нашу пользу, пятерых мы убрали: двух – я, трёх – Соня Васильева.

Сейчас на моём счету 24 уничтоженных фрица. Но я не гонюсь за счётом. В моём отделении – молодые снайперы, я вожу их на огневые и предпочитаю отдать верного фрица ученику, чем убить самому…

Учу я молодых снайперов прежде всего правильному определению расстояния до цели, это очень важно. Я намечаю для стажёра ориентиры и говорю: до этого 200 метров, до этого – 300 и т. д. Учу, как распознавать – убит фриц или притворяется убитым. Это непросто, но при тренировке – узнать можно безошибочно, потому что, если фриц не убит, а только напуган свистом пули, он падает быстро, пластом, и лежит неподвижно, выбирая момент, чтобы удрать. Убитый или смертельно раненый фриц падает медленно, пуля как бы подсекает его, и он мягко оседает наземь. На всякий случай за убитым надо следить ещё некоторое время. Учу я также после выстрела немедленно перезаряжать винтовку, не отрываясь от прицела. Это движение должно быть абсолютно автоматическим, быстрая стрельба невозможна без отличной отработки этого движения.

Для маскировки постоянных правил нет, всё дело во времени года и в расположении огневых, а также в некотором психологическом, так сказать, расчёте. Одна моя позиция, например, была как раз против двери офицерского блиндажа – на самом видном месте. Офицеры не успевали открыть дверь, как валились назад, сражённые в грудь. И, может быть, именно потому, что я сидел на хорошо просматриваемом месте, немцы долго меня не замечали…

Гвардейцы побеждают

(Фронтовая правда. 1943, 1 февраля) [в соавт. с М. Эделем]

В эту ночь никто из командиров и бойцов полковника Полякова не мог уснуть. Завтра – наступление. Комбат старший лейтенант Юняев приказывал беречь силы и отдыхать. Командиры взводов проверяли готовность снаряжения и вооружения.

Командиры посматривали друг другу в глаза, в них можно было прочесть – сегодня наш экзамен, сегодняшний день покажет, хорошо ли мы воспитали своих бойцов, хорошо ли сколотили свои подразделения, хорошо ли владеют наши солдаты своим оружием, достаточно ли мы изучили оборону врага и точны ли наши расчёты. Об этом думали пехотинцы, миномётчики, артиллеристы, пулемётчики.

Не отрываясь от карты, ещё раз проверял план наступления на знаменитую Рощу «Круглую» подполковник Яиров.

Наконец заговорила артиллерия. Это была лучшая музыка, которую когда-либо слышали бойцы полковника Полякова. Командиры не решались вернуть бойцов, взобравшихся на брустверы и с жадностью вглядывавшихся в сторону рощи, в сторону этого мощного опорного пункта врага. Все бойцы знали, что перед ними минные поля, толстые дерево-земляные валы, снеговые заборы, десятки дзотов, что по ним откроют огонь сотни миномётов, пулемётов, автоматов. Но ещё лучше знали бойцы, что за этой рощей лежит путь на Ленинград и что этот путь должен быть свободен. Таков приказ Родины, Сталина.

Артиллерийский гул достиг своей высшей ноты. Бойцы не выдержали и в едином порыве запели столь родную песню о родине: «Широка страна моя родная…» Пели все, во всех блиндажах, траншеях. Энтузиазм достиг наивысшего напряжения. И когда был дан сигнал «Вперёд, на штурм врага!», все, как один, поднялись и ринулись, как могучий вал. Рёв моторов танков ещё больше воодушевил бойцов, и они бежали впереди машин.

Батарея лейтенанта Прицепы катила свои пушки, стараясь не отставать от пехоты. Сержант Чемарев в тридцати метрах от дзота ударил бронебойным снарядом в амбразуру, и дзот замолчал навсегда. Огненные струи пулемёта Колчина ударили по врагу, притаившемуся за валом, и прочистили путь нашим стрелкам. Пулемётчик комсомолец Марохин был ранен, но не уходил с поля боя. Он даже не чувствовал своей раны и скосил из пулемёта 16 немцев.

Комбат Юняев ворвался со своими бойцами в рощу. Бой кипел в траншеях. Натиск на врага нарастал. Связь с командным пунктом не нарушалась ни на одну минуту.

Гордость за свою дивизию охватывала всех, когда политработники сообщали об успехах соседних подразделений и тем самым увлекали своих бойцов всё дальше вглубь рощи.

Это был подлинный штурм. Это был неудержимый натиск. Батальоны шли точно по своим направлениям, и командир дивизии знал в любую минуту положение каждого подразделения. Разведчики были начеку. Они охраняли фланги и всё время осведомляли командира дивизии о противнике.

Бойцы и командиры дивизии товарища Полякова нанесли немцам сокрушительный удар. В несколько часов они овладели самым мощным узлом сопротивления, на который немцы возлагали столько надежд.

Заслуги дивизии товарища Полякова перед Родиной оценены – ей присвоено звание гвардейской. Эта высокая честь завоёвана в боях за Ленинград.

В захваченном посёлке

(Фронтовая правда. 1943, 2 февраля) [в соавт. с М. Эделем]

Здесь были немцы. Мощные дзоты защищались смертниками. Никто из них не спасся. В посёлке уцелело несколько полуразрушенных домов.

Ревут мощные грузовики, гружённые мотками колючей проволоки, красными катушками трофейного кабеля. Многозвучный шум перекрывают голоса старшин, сзывающих своих бойцов к котлам с горячей кашей. На воющие вокруг мины не обращают внимания, и только утробный рёв тяжёлого немецкого снаряда вызывает на минуту тишину.

Бой, ночной, жестокий бой за высоту кипит всего в двух километрах.

Расправив чёрные усы, командир отдаёт приказ выдать бойцам консервы, водку, горячую пищу.

– Через два часа – атака, все должны поесть и отдохнуть.

Выходим из дома. Чуть светает. Вдали синеет высота. Бойцы стягиваются на исходный рубеж. Заметив это, немцы открывают бешеный огонь. Из-за укрытий высовываются шестиствольные миномёты и, проревев, снова скрываются.

Немецким «ишакам» немедленно отвечают наши «катюши». Полотнища пламени летят под крутым углом вверх, и грохот разрывов заглушает все другие звуки.

– Дают фрицам жизни! – говорят бойцы.

Гребень высоты и скаты её в огне и дыму. На сотни немецких пулемётов отзываются сотни наших; грязно-серый снег шевелится, кипит под неистовой силой свинца и осколков.

Бойцы молча поднимаются в атаку, сосредоточенно, грозно рвутся вперёд. Вот они уже заняли немецкие блиндажи на скатах высоты. Ещё яростнее начинают бить немецкие пулемёты. И снова подаёт свой мощный голос наша артиллерия, огнём и сталью разворачивая укрепления гитлеровцев.

На улице посёлка появляется на велосипеде могучий боец – в длиннополой фрицевской шубе поверх полушубка, в каске величиной с умывальный таз. Лицо его сосредоточенно и блаженно: трофеи занимают его. Тяжёлый немецкий снаряд рвётся рядом. Боец выпрямляет ноги, становится на землю, и велосипед под ним кажется игрушечным. Он бросает машину в сторону, снимает шубу и, машинально свернув её, поддаёт валенком, как футбольный мяч. Затем он поворачивается лицом к дороге и долго смотрит вдаль, на обозы, на подходящих бойцов. Теперь лицо его выражает нетерпение: он ждёт своих; он – как мог – убивал время до атаки, но развлечения под огнём исчерпаны, а приказа всё нет. Ему хочется уйти в бой, и только воинская дисциплина заставляет его дожидаться своего подразделения.

Через полчаса он, расстегнув гранатную сумку, с винтовкой наперевес ринулся туда, к высоте, и всю свою богатырскую русскую силу, всю ненависть и презрение к немцам вложил в свой удар по врагу.

Галина Петровна

(Фронтовая правда. 1943, 7 февраля) [в соавт. с М. Эделем]

Трое суток шёл бой. Трое суток прошло с тех пор, как Галина Петровна склонилась над первым раненым, прибывшим в её шоковую палату.

Раненых становилось всё больше, и нельзя было покинуть их, чтобы хоть на минуту закрыть глаза, отдохнуть. Шоковая палата! В неё попадают раненые, у которых почти нет шансов выжить. Их нельзя оперировать – они слишком слабы, их нельзя эвакуировать в госпиталь – они не вынесут дороги. Их кладут в эту палату в надежде, что неусыпная ежеминутная помощь врача вернёт их к жизни.

Надо иметь в сердце очень много любви к человеку, много сил и мужественного терпения, чтобы воевать со смертью сутки за сутками без отдыха, неотступно отстаивая драгоценную жизнь бойца, уже переставшего бороться с гибелью.

Мы говорили обо всём этом, когда Галина Петровна вошла в землянку и впервые за трое суток присела на свою койку. Она боялась помешать нашему разговору и всё же не выдержала.

– Вы знаете, моему самому трудному раненому стало чуточку лучше. – И смутилась: – Вы говорите, а я посижу немножко, я – тихо…

Закрыла глаза и, моментально уснув, упала с койки на пол. Мы бросились поднимать её. Она виновато улыбнулась:

– Простите, простите… Я пойду…

Вскоре она уже была в хирургической и молчаливым, страдающим взглядом вызвала оттуда врача Мгалоблишвили.

– Понимаете… Я всё сделала. Четыреста кубиков крови, физиологический раствор, впрыскивала сердечное… Всё сделала, но он, кажется, умирает…

Врач Мгалоблишвили пользуется в санбате огромным авторитетом. Это замечательный хирург и прекрасный товарищ. У Галины Петровны на глазах были слёзы. Мгалоблишвили знает: сколько бы лет она ни работала – всё равно для неё каждый скончавшийся боец и командир – кусочек её сердца, её совести.

Хирург пошёл к больному. Черноволосый лейтенант лежал на спине и безразлично смотрел в одну точку. Из горла раненого вырывался клокочущий хрип. Галина Петровна стояла возле, крепко сжав пальцы.

Мгалоблишвили тоже не спал трое суток. Его выносливости удивлялись все. Раненые, эвакуируясь в госпиталь, спрашивали благодарно:

– Доктор, как ваша фамилия?

– О, ты всё равно не запомнишь. Ну, если тебе хочется – повтори: Мга-лоб-ли-швили. Ну, будь здоров. Бей врага! Теперь мы – знакомые. Приезжай ко мне в гости в Грузию…

Оба врача, посоветовавшись, приходят к одному решению. Галина Петровна остаётся возле черноволосого лейтенанта и миномётчика-казаха, который всё время повторяет: «Сестра, милая… Я буду помирать… Не надо, ничего не надо мне делать».

В эту, четвёртую, ночь Галина Петровна только один раз появилась в землянке, чтобы выпить стакан крепкого чая. Когда она вышла, её товарищи нам рассказали, что Галина Шиндяпина – молодой врач-хирург, в прошлом году добровольно приехала на фронт. Муж её, тоже врач, находился в части, которая была отрезана от своих тылов. Ей рекомендовали подождать, но Галина Петровна с разведчиками пробралась к мужу, а через несколько дней немцы замкнули кольцо.

Часть с боями прорвалась к своим. Галина Петровна как рядовой боец участвовала в атаке. Она шла рядом со своим мужем, сжимая в руке наган…

Под утро, радостная, Галина Петровна появилась в землянке:

– Мои больные чувствуют себя лучше. Ах, какие молодцы! Я отдохну полчасика и пойду…

Но скоро она проснулась и, надев халат, побежала по морозу в свою палату.

– Ну, как? – спросила она сестру, свою верную и опытную помощницу – Розалию Ильиничну Канторер.

– Всё в порядке! Лейтенанта и миномётчика можно эвакуировать.

Обе женщины счастливыми глазами посмотрели на своих больных.

Комбат Колышкин

(Фронтовая правда. 1943, 12 февраля) [в соавт. с М. Эделем]

Начальник штаба прижимался ухом к телефонной трубке и устало переспрашивал:

– Вышел… Куда вышел? К озеру. А кто справа? Нифонтов справа. Ага! А что немцы? Так… ранен… Кто ранен? Как же так, что ты плетёшь: то Колышкин к озеру вышел, то ранен?

Трубка заурчала как живая. Должно быть, ожидающий на том конце провода стал рассказывать о чём-то, горячась и жестикулируя, потому что начальник штаба сказал в трубку:

– А ты не махай руками-то, и так ничего не слышно.

– Кто это – Колышкин? – спросили мы.

– Да командир батальона, – сказал начальник штаба и, вспомнив, что мы только что прибыли в часть, объясняюще добавил: – Впрочем, сейчас он командует двумя батальонами… Вона куда выскочил! – И показал нам на карте две дужки со стрелками наверху. Потом нарисовал красным карандашом третью дужку и направил от неё стрелку на железнодорожную станцию.

– А это – Нифонтов. Он теперь тут.

Мы вышли из землянки в морозную ночь, полную глухого гула наступления. Нам нужно было многое сделать, и мы только через сутки смогли завернуть к начальнику штаба.

– Станцию взяли, – сообщил он нам, – а Колышкина – ранило, второй раз в ту же самую ногу. Осколком… Он теперь к высоте подбирается, а Нифонтов держит станцию.

– Послушайте, – сказали мы, – нельзя ли нам повидать Колышкина?

Начальник штаба покачал головой.

– Вам не пробраться – такой огонь!

И мы снова ушли в подразделения. Часть наступала на трудном направлении. Немцы сопротивлялись с упорством смертников, ещё надеясь остановить нашу пехоту перед высотами и удержать рубеж. Но наши передовые группы уже прижались к подножию высот, в пространстве, не простреливаемом немцами, и настойчиво ползли вверх, расстреливая контратакующих гитлеровцев почти в упор. Где-то там, среди чёрных фонтанов земли и дыма, в мёрзлой воронке сидел Колышкин и руководил боем. Мы потеряли всякую надежду увидеть его.

И всё же мы встретились с ним. Через двое суток мы заглянули в медсанбат. Елена Николаевна Сорокина, некогда – певица Михайловского театра в Ленинграде, а ныне – санитарка, сообщила нам взволнованно:

– Капитан Колышкин приехал!

– Не может быть! Неужели его опять ранило?

– Ранило. В руку… Но почему – опять?

– Потому что он уже был ранен дважды – в ногу. Что? Вам, небось, не сказал? По глазам видно, что не сказал. Ну, где же он?

Оказалось, что Колышкин прибыл сюда вчера. Но, услыхав, что ему придётся эвакуироваться в госпиталь, потихоньку ушёл в соседнюю деревню, где находилась команда выздоравливающих.

Там мы его и нашли. Он лежал на койке – одетый, прижав забинтованную, безжизненную руку к груди.

– Поздравляем вас с орденом Красной Звезды, капитан, – сказали мы, протягивая ему газету со списком награждённых. Он приподнялся, осматривая нас тёмными, по-мальчишечьи хитроватыми глазами; поблагодарил и, видимо взволнованный, заковылял по комнате:

– Спасибо, товарищи, спасибо…

Левой рукой, быстро, отказавшись от нашей помощи, скрутил папиросу и, затянувшись, сказал:

– Вот ведь беда какая – ногу больно. Рука – неважно; и бок – неважно, в нём штук шесть осколков – малюсеньких, как дробинки. Это всё зарастёт. Но вот ногу тренировать надо. Вчера уж в баню сходил. Метров за четыреста. Дней через пять – в полк.

И пока мы записывали, что он – москвич, что учился он в Ленинградском военно-инженерном училище и что ему 22 года от роду, Колышкин смотрел за окно, где от близких залпов стлался иней с тополевых веток. И когда резкому лаю немецких шестиствольных миномётов ответил грозный, похожий на горный обвал, голос наших тяжёлых батарей, он сказал резко и неулыбчиво:

– Правильно! Мы их, гадов, заставим шёпотом говорить…

И все поняли, что он всё время думал о бое.

Лидер штурмовиков

(Фронтовая правда. 1943, 19 февраля)

Алексей Зинченко пришёл в штурмовую авиацию из гражданского воздушного флота. Он знал и умел многое такое, чего не знали его товарищи – молодые лётчики. Немногословный, он своей боевой работой, чёткостью выполнения задач, внутренней собранностью и подтянутостью был живым образцом, которому невольно стремились подражать окружающие.

Став командиром, он добился того, что звено его стало лучшим в части. Его любили за мастерство пилотажа, за отзывчивость, жёсткую требовательность к себе и к своим подчинённым.

Часть была молодая. Не хватало ведущих. Зинченко от вылета к вылету совершенствовал работу своего звена, поучая и строго взыскивая с каждого. И скоро его ведомые – Дядькин, Румянцев, Мяндин – сами стали ведущими. Зинченко лидировал 160 боевых вылетов молодых, у него было чему поучиться.

Сейчас он – командир подразделения, лучшего из лучших. В его практике не было ни одного случая невыполнения заданий, ни одного возврата с пути, ни одного отказа материальной части. Он водит группы штурмовиков в 8–10 машин, и никто не помнит, чтобы хоть один самолёт вернулся на аэродром, оторвавшись от строя.

Нормально подготовка к повторному вылету занимала 1,5 часа. Сейчас группа Зинченко уходит в повторный вылет через 35 минут. За это время он успевает разобрать с ведомыми только что проведённую штурмовку, каждого проинструктировать и подытожить опыт. Технический персонал, им же организованный и сколоченный, с поразительной быстротой исправляет повреждения и снаряжает машины к вылету.

Сам Зинченко 60 раз уходил на боевые задания, провёл более 200 штурмовок. Беден язык цифр. Но если сказать, что пехотинец, двести раз ходивший в атаку, – небывалый герой, то с таким же правом это можно сказать и о Зинченко.

Штурмовик, делающий 4–5 заходов на цель, каждый раз проходит сквозь массированный огонь всех видов оружия наземных войск, вплоть до автоматов и винтовок, ибо штурмует он с высоты в 200, 100 и в 30 метров от земли.

Нужно иметь несгибаемую волю и отважное сердце, чтобы не растеряться в море огня. Был случай, когда, отштурмовавшись, Зинченко провёл над полем боя 25 минут на подбитом самолёте. Он не уходил, потому что его ведомые ушли бы за ним, не выполнив задания. И он дождался их. И привёл машину на аэродром, посадил на три точки, впритирку. Эту машину стоило бы выставить в музее как чудо. У неё были перебиты тяги элерона, разбит задний лонжерон крыла, сорвано два квадратных метра обшивки плоскости. Прорванные осколками, шипы обоих колёс сморщились.

У него на счету, по строго проверенным данным, свыше 300 убитых немцев, эшелон в 49 вагонов, взорванный им ночью, 40 зениток и 40 автомашин и ещё 16 орудий и 19 домов.

Двести раз прошёл Алексей Зинченко мимо смерти, громя врага. Орден Красного Знамени – орден храбрых – горит на его груди.

Заслуги подполковника Второва

(Фронтовая правда. 1943, 23 февраля) [в соавт. с М. Эделем]

Мы стояли чуть ли не у сотого перекрёстка бесчисленных фронтовых дорог и дорожек, безнадёжно пытаясь угадать, по какой из них следует нам теперь двигаться. Какая-то замурзанная полуторатонка вынырнула из-за поворота, дребезжа и чихая, влезла на пригорок и скрылась по ту сторону, мелькнув облезлой кормой. И тотчас на том месте, где только что промаячила машина, сердито рявкнул немецкий снаряд.

Когда мы взобрались на пригорок, полуторатонка стояла у обочины, и человек в полушубке ходил вокруг неё, стукая по скатам и бормоча:

– По ногам сволочи бьют… А на чём я ездить буду?

Мы хотели расспросить его о дороге, но он неожиданно прыгнул на подножку, крикнув:

– Поехали!

И полуторка скрылась в снежной пыли.

Познакомились мы с ним уже на КП части.

– Подполковник Второв, – представился он, пожимая нам руки. – Где это я вас видел?

Как потом выяснилось, в части едва ли нашёлся бы хоть один человек, которого подполковник не видал. Мы пробыли в ней пять дней и каждый день встречались с ним.

Его можно было видеть занятым назиданием мастеров, чинивших телеги, и вразумлявшим их, что телеги эти надо делать зимой, а не в распутицу.

От тележников он уносился на своей полуторке на хлебозавод: вчера хлеб был плохо пропечён… А через час его видели на передовых, где он, остановив кухню, пробовал щи.

– Хорошие щи, – определял подполковник. – Вы из какого подразделения?..

Получив ответ, он называл повара и хвалил его за заботу о бойце. С передовых грузовик Второва возвращался нагруженный трофейным оружием, которое Сергей Алексеевич «прихватил по пути». Когда мы познакомились с его работой, Второв, вовсе не пытаясь прибавить чего-нибудь, просто перечислил нам свои обязанности начальника тыла.

– Поймите, людей – тысячи. Все они – в бою. Нужно их накормить горячей пищей два раза в день. Это – раз. – Второв загнул палец на левой руке. – Чтобы они воевали – нужно им доставить боеприпасы. Это – два. Автотяге требуется бензин. Конскому составу артиллерии, обозов, хозвзводов – овёс, сено. С ПИМ надо срочно вывезти в санбат раненых, из санбата доставить в госпиталь. На полевых складах необходимо ежедневно пополнять запасы продовольствия. Хлебозаводу нужны дрова, мука, вода…

Уже подполковник загнул все пальцы на обеих руках, а обязанности вспоминались всё новые и новые:

– Трофеи нужно собрать и вывезти. А санбату – добыть ещё одну палатку кто должен – я или не я? А сани чинить? А сбрую? – И, наконец, со вздохом: – А кого полковник ругает за то, что на термосах крышки неплотно закрываются? Тоже меня.

Глаза у Второва – чистые, синие, и говорит он очень убедительно.

– Как же вы справляетесь со всем этим? – спрашиваем мы.

Сергей Алексеевич смеётся:

– Вот послужите в армии, как я, – с восемнадцатого года, и вы будете справляться. А люди-то у меня какие? Орлы!

И снова полуторка уносит подполковника куда-нибудь в ДОП или ПАХ, подпрыгивая на снежных ухабах. И живёт чёткой и напряжённой жизнью большое хозяйство части, подчиняясь умной воле своего начальника.

Результаты: в любой обстановке на поле боя бойцы и командиры части, где работает подполковник Второв, обеспечены обильной и вкусной горячей пищей, боеприпасами, раненые – должным уходом и вниманием.

Заслуги подполковника Второва оценены – он награждён орденом Красной Звезды.

Тяжёлый дивизион

(Фронтовая правда. 1943, 2 сентября)

1. По неподвижным целям

Отлогая лощина, с краями, отстоящими друг от друга на 6–8 километров. Западный склон её, отчёркнутый внизу жёлтой полоской болотной речонки, – позиции немцев. Кое-где они вдаются и на наш берег: чёрные килы траншей извиваются по топкому разлужью, скрещиваются на еле заметных высотках, образуя хитросплетённые узлы. Там, в центре этих узлов, – дзоты, многонакатные, покрытые толстым слоем земли поверх стальных и бетонных колпаков.

Всё это можно разобрать сейчас, когда артиллерийский металл выкорчевал и изрубил в чёрную кашу мелкий осинник, заросли лозняка и болотных трав.

Но когда капитан Глинберг, выбрав позиции для своих батарей, стал рассматривать передний край противника, в линзах артиллерийского бинокля заколыхалась однообразная медно-зелёная листва кустарников и буйного разнотравья.

Немцы давно, полтора года назад, построили здесь свою оборону. Дожди и весенние воды сгладили, зализали склоны искусственных насыпей, и густая щётка узколистого ивняка и трав, перепутанных повителью и черничником, наглухо скрыла следы немецкой работы на бесчисленных крохотных высотках и островках.

Но Глинберг – опытный артиллерист – знал, что немцы не выносят ночи. Порой днём они молчат, но болотная ночь заставит их снять щиты и сетки с амбразур и стрелять, стрелять бесцельно и яростно, в тщетной надежде отогнать пулемётными очередями бессонную тревогу и страх.

И он выдвинул два подвижных наблюдательных пункта далеко вперёд, вплотную к немецким траншеям. Смелые до дерзости разведчики ползали под самым носом у фрицев, с разных направлений просматривая подозрительные высотки. Кроме того, каждая батарея оборудовала по одному основному створному НП и по одному боковому. Двуглазые объективы стереотруб с великим тщанием ощупывали свои участки, от кустика к кустику, от кочки к кочке, пристально и сторожко всматриваясь в каждый метр занятой немцем земли.

Ночная жизнь дзотов поминутно регистрировалась в журналах наблюдений. По следу трассирующих пуль, по стуку крупнокалиберных пулемётов, по тёмным пятнам амбразур, скорее угадываемым, чем видимым сквозь частую траву, засекались цели, достойные огня тяжёлого дивизиона.

Скоро на разведсхеме, группируясь у высоток, появились целые гнёзда вражеских укреплений, тщательно проверенных и пронумерованных. Увеличенные квадраты масштабной сетки, как тюремная решётка, накрыли их и сковали. Цели были неподвижны. По неподвижным работает большой калибр.

О том, как батарейцы дождались, наконец, команды «Огонь!» и как были подняты на воздух и смешаны с кровавой грязью полуторалетние труды германских военных инженеров, – можно написать поэму. Можно и просто сказать, что здесь, на земле нашей, нет больше ни дзотов этих, ни блиндажей. С ними покончили могучие многопудовые снаряды, с неумолимой точностью направленные в точечные цели трудным искусством разведчиков и огневиков тяжёлого дивизиона.

2. Разведчики

В блиндажик этот, врытый в бурую глину среди унылых болотных осинок, разведчик Соколовский ссыпался откуда-то сверху и вытянулся перед командиром дивизиона, хитро ухмыляясь.

Глядя на его улыбающуюся физиономию, капитан Глинберг сказал:

– Тут вот тобой товарищ майор интересуется.

Потом они – Соколовский и другой разведчик, ефрейтор Киселёв, только что прибывший с батарейного НП, – рассказывали.

Панорамснимок, с нарисованными на нём кривобокими, искалеченными деревьями, бугорками и странным, щербатым домиком, очевидно, не сразу скоординировался своими деталями с действительной местностью, зафиксированной пристальной памятью разведчика.

Соколовский закрыл глаза, как бы переводя жёлтые воронки и безрукие чёрные сосны в карандашный рисунок. Потом он уверенно показал на снимке бледно-зелёный бугорок, перечёркнутый красным крестом:

– Этот. Теперь-то он скапутился: три прямых попадания. А тогда жил. И как хитро! Работаю я на стереотрубе, вижу – дорога, мостик. Левее – бугорок. Это что за бугорок? Час смотрю, два – мёртвый, и только. Однако больно уж уютно расположен. Сзади – лес, по бокам – поляны, а впереди – лощина голая.

Ну, великолепный обстрел, а подход с тыла скрыт лесом. И я так рассудил, что, доведись мне, я бы на этом месте обязательно дзот соорудил, с парой пулемётов…

А немец – он какой?! Он – хитрый. А раз так, то бугорок этот непременно – дзот. Только подозревать – мало. Цель надо доказать. А как – вопрос. Думал я об этом два дня, и тут пришлось мне дежурить у стереотрубы вечером, когда солнечные лучи косые. Освещение для нас – великое дело. Бывает – облачко прикроет солнце, и увидишь то, чего при самом щедром свете не заметишь. Вот и тут так. Вечернее это солнце так осветило бугорок, что я на одно мгновение чётко увидел в нём амбразуру. Однако может ведь и померещиться, особенно когда два часа, не моргая, пялишься в одну точку.

Помогла мне какая-то пушка. У пехотинцев там была. Пушка эта поковыряла бугорок, снесла маскировку. И тут ясно дзот обозначился. А дальше – что ж, раз увидели, значит разбили.

– Всё дело в том, чтобы увидеть, – сказал Киселёв, – точно засечь цель – значит уничтожить её. Только это трудно. И я так думаю, что основная трудность для разведчика состоит в преодолении самого себя. Это не просто – с двухчасовыми перерывами сутками выстраивать вахту, ни на секунду не отрываясь от стереотрубы. И всё надо помнить.

Был однажды просто бурый кустарник. Я на него и не глядел. И вдруг, утром как-то, показалось мне, что он позеленел. Ну, совсем немного. А с чем его сравнить – прежний он или новый?.. Только с тем, что в памяти. Потом-то я разгадал, что это блиндаж, но для этого нужно было дождаться, чтобы кусты ещё раз чуть поблёкли и за ночь стали свежими, то есть чтобы фрицы ещё раз сменили маскировку. Тут нужно чёртово терпенье. А ведь это – не день, не два, а иной раз месяцами следишь за одним участком. Поленись на минуту, и пропустишь цель.

Мне как-то пришлось две вахты продежурить. Сам упросил сменщика. Ветер был, и заметил я, что в одном месте дымится песок. Вижу – место всё темней и темней становится: сносит ветер песок- то. Что бы это могло быть? Ночь настала, и до света ничего я не придумал. А утром смотрю – жёлтый ровный песок, и тёмного пятна как не было. Пошёл я на передний край, ползал от пехотинца к пехотинцу: «Не примечали, мол, вы чего-нибудь за этим песком?» – «Нет, – говорят, – ничего не видели». Наконец, один, повар, что ли, сказал: «Пушка там маленькая должна быть. Позавчера щи мне разлила, по нашему блиндажику ни с того ни с сего палила…»

Когда по этому песку грохнула наша батарея, я на левом боковом НП был. Толстеннейший двойной сруб оказался. До сих пор брёвна дыбором торчат. А то – песок и песок.

Или вот ещё – куст был. И просто он мне не нравится. Поведение его было нормальное. Посмотришь на него – плюнешь и станешь другие цели обрабатывать. А тут какой-то циклон зашёл, холодно стало. Проворачиваю я объективы ходом мимо куста, и что-то мне показалось, ещё сам не пойму. Навёл – куст как куст и туман вечерний, белёсый. Хотел уж бросить его, только вижу – в одном месте туман этот как будто поголубее, чем везде. Протёр глаза, присмотрелся – дымок. Ага, мать честная, фрицы! Замёрзли, стало быть. Ну, так я вас огоньком обеспечу. Угробили, в общем, кустик вместе с фрицами.

…Сердито зажужжал зуммер. Телефонист оторвался от трубки.

– Товарищ капитан, «Тайга» спрашивает, когда Киселёв и Соколовский освободятся.

– Скажи, вышли.

Разведчики встали и, чётко повернувшись, исчезли в смутном проёме блиндажного лаза. И за свирепым рёвом артиллерийского огня шагов их не было слышно.

Если тебе девятнадцать лет

(Фронтовая правда. 1943, 25 сентября)

Если тебе девятнадцать лет, а за окном – белая ночь, трава в сизых росяных бусинках и низкие звёзды над Волховом, то очень трудно зубрить скучную алгебру фармакопеи или отыскивать шестую слюнную железку в анатомическом атласе. Но ведь это – экзамены; разве можно не выдержать испытаний в девятнадцать лет?

И Сима Тарасова с замиранием сердца направилась завоёвывать последнюю пятёрку, равносильную получению диплома медсестры.

Весть о войне застала её на пути. Сима свернула к военкомату. Последний экзамен ей пришлось сдавать под огнём немецких миномётов, вытаскивая раненых танкистов с поля боя. Второй батальон дрался с великою злостью до последней машины, до последнего человека, и всё-таки в какое-то утро мутно-зелёная плесень немецких мундиров вползла на его позиции и заполонила их.

Трудно это, товарищи, – отступать по родной земле, перед лютым врагом. Ещё и повоевать не успела Сима, а немцы уже у родного Волхова, и «юнкерсы» разносят в щепы сосновые избы родной деревушки. «Юнкерсы», будь они прокляты! Сима глядела в рокочущее небо, всеми силами своего сердца желая им гибели. Но бомбы неслись, визжа, к истерзанной земле, и вот осколок входит в Симину грудь, против сердца, и обломки каменного сарая засыпают её.

…Если тебе девятнадцать лет, и сердце обуглилось от нестерпимой ненависти к врагу, можно ли хоть на минуту привыкнуть к госпитальной тишине? Плохо работает левая рука, ноют еле сросшиеся кости раздробленной ноги. А Сима спорит с врачами, настаивающими на эвакуации в тыл:

– Я уже могу работать, я останусь здесь!

И осталась. И, проработав в госпитале несколько дней, ушла на передовую командиром санвзвода. Шли бои за Ленинград, жестокие, затяжные. Батальону, с которым была Сима, приказали перерезать железную дорогу. Два дня шквальным огнём отбрасывал немец наших бойцов от дороги. На третий день, в семь часов утра, упрямый батальон снова пошёл в атаку. Сима металась в полосе наступления от воронки к воронке, перевязывая раненых и вытаскивая их на плащ-палатке в тыл.

Одна рота броском одолела полоску земли, кипящей от минных разрывов, и залегла метрах в пятидесяти от насыпи. Командир её – младший лейтенант – совсем ещё мальчик, отдышавшись, взмахнул красным флагом и вскочил, поднимая людей в атаку. Он пробежал мимо Симы, и она, отрываясь от земли, увидела, как немецкий офицер поднял автомат навстречу юноше с красным флагом. Командир роты упал лицом вперёд: две пули пробили ему голову.

А замполита Сима ещё раньше перевязала и эвакуировала в тыл… И снова залегла рота. Но только на одну минуту.

…Если тебе девятнадцать лет – можно ли думать о смерти? Сима поднялась в рост, подхватив алое полотнище из рук убитого командира роты, и кинулась вперёд – к насыпи, изрытой дзотами, опоясанной жуткими синими язычками пулемётов. Туда же бежали бойцы, крича «Ура!» хриплыми от злобы голосами.

И они дошли до «железки». И выбили немцев из узких нор. И алое знамя на коротком древке заполыхало над насыпью.

…И когда Симе прикрепили к гимнастёрке орден Красного Знамени, чистая его эмаль легла как раз против сердца, прикрыв собой на груди рубец от осколка немецкой бомбы.

Повесть в стихах о советской деревне

(Литературная газета. 1947. № 56, 19 ноября)

На очередном собрании поэтической секции Союза писателей была прочитана повесть в стихах Александра Яшина «После войны».

А. Яшин поднял обычную, казалось бы, тему: возвращение советских воинов с войны домой, в родной колхоз. За последнее время три крупные поэмы написаны об этом: «Флаг над сельсоветом» А. Недогонова, «Колхоз “Большевик”» Н. Грибачёва и «Весна землеробов» В. Замятина. Однако повесть А. Яшина только внешне напоминает названные произведения. В самобытности его стиха, в сложности психологических характеристик героев, в жизненной правдивости их конфликтов, в показе руководящей роли партии, ярком отображении силы колхозного коллектива заключается, с моей точки зрения, преимущество новой повести.

Мнения товарищей, выступивших на обсуждении, в общем, сошлись. Они отметили большое художественное и политическое значение произведения. Ю. Либединский, положительно оценивший повесть в целом, указал на несколько нечёткую характеристику одного из её персонажей. М. Алигер и А. Коваленков говорили об особенностях стиха А. Яшина, о живой речевой интонации в диалогах.

Почти все указывали автору на вялость, затянутость первой главы, на то, что повесть нуждается в доработке. С. Васильев подчеркнул, что автором не использовано всё богатство поэтических красок, которыми он владеет. П. Антокольский считает, что вся вещь должна быть доведена до наиболее удачных её частей, где поэт достигает почти виртуозного владения стихом.

Прорыв (1943)

(рассказ)

«… Я не знаю, как мы прожили год. Умер с голоду Турба, умерли Арсений Насекан и Никифор Шевченко. Мы съели фикусы, сварили и съели твои сапоги, и я уже не мог ходить, но тут посчастливилось достать немножко столярного клея. Этим пробивались с неделю. Потом Нюра потеряла продуктовую карточку, сделала петлю из провода и повесилась. Я её вытащил уже всю синюю, кое-как отходил… Сейчас она сидит рядом и плачет… А немец опять шарит с дальнобойных. Но мы надеемся, что в сорок третьем вы прогоните эту сволочь. Поздравляем тебя с Новым годом. И прости, что плохо написал, глаза почти не видят и коптилка еле горит…»

Это письмо, написанное детскими каракулями, прислал Прохор Бондзик, старший мастер литейного цеха завода № 7 в Ленинграде.

Шла вторая неделя января. Я разбирал опоздавшие новогодние письма, и в каждом было столько горя и надежды, что перехватывало дыхание. Кандидат филологических наук Ирина Питляр, подруга по университету, спокойно перечисляла:

«Умер профессор Андреев, профессор Троицкий, Калецкий… Из герценовцев почти никого не осталось. Я сама схоронила маму и свою златокудрую дочку.

Мать лежала на диване, дочка – в бельевой корзине; я закрыла её глазки пятачком и серебряным пятиалтынным. Я варила на железной печурке суп из тридцати граммов муки и с тупой жадностью поедала его тут же, возле мёртвой матери и дочки. Потом пришла подруга, мы зашили их в простыни и спустили по лестнице с помощью гладильной доски… Я теперь уже не знаю, что страшно, а что не страшно…»

Ленинград! О нём говорили в теплушках и в столовых, в заснеженных блиндажах, хвойных шалашиках, у костра… С думой о нём засыпали и просыпались, шли в разведку, умирали на снегу.

Израненный, окровавленный и несказанно прекрасный в своей гордой непреклонности, этот город с дивной силой объединил и связал со своей судьбой судьбы десятков тысяч солдат, целый год, изо дня в день, стремившихся к нему с берегов Волхова. Он стал сердцем волховцев, их заветной мечтой, другом и соучастником дел их и помышлений.

Шла вторая неделя января сорок третьего года. Снегопады засыпали дороги. Разбитые прифронтовые станции. Но неутомимые трактора день и ночь таскали по дорогам тяжёлые бревенчатые треугольники, распихивая на стороны заносы, и армия дорожников лопатами и ломами воевала со снегом, сохраняя в полном порядке фронтовые коммуникации. Ночами на тёмные станции прибывали тихие поезда, гружённые снарядами, пушками, горючим. По шоссе и грейдерным трассам глухо ворчали танки, шли батальоны, полки и дивизии. В район Войбокало – Путилово стягивались силы, способные размолоть мощные узлы немецкой обороны, раздробить и прорвать стальное кольцо блокады.

Работники Политического управления фронта встречали части ещё на марше. На коротких привалах проводились митинги; немногословно и страстно говорили бойцы о своей решимости во что бы то ни стало освободить Ленинград. Инспектора выясняли обеспеченность частей одеждой, продуктами, оружием. Выступали бригады артистов фронтового ансамбля песни и пляски, из подразделения в подразделение кочевали лекторы и книгопередвижки Дома Красной Армии.

В маленькой деревушке, где находилось Политуправление фронта, в какой-то вечер становилось вдруг шумно. Прибывали с докладами инструкторы, инспекторы, съезжались артисты. В битком набитых избах шли несмолкаемые разговоры о предстоящем наступлении, составлялись отчёты и рапорты, планы на завтрашний день.

Ночью немцы бомбили Войбокало. Глухо охала земля, дрожали бревенчатые избушки, жалобно звенели заиндевелые стёкла.

Солист ансамбля Василий Кишко, растирая отмороженное ухо, говорил мне удивлённо и радостно:

– Четыре концерта в день, а? Думал: как моему баритончику на морозе… Так нет же! Поёт и прямо-таки колоссально… А баян, например, у Соловьёва простудился и охрип.

Каждое утро начиналось артиллерийской канонадой; части, получив боевую задачу, отрабатывали её на местности. Дивизии первого эшелона воспроизвели в ближнем тылу те участки немецкой обороны, которые им предстояло штурмовать, и учились с каким-то яростным подъёмом. Артиллерия катила перед атакующими настоящий огневой вал, в дымном воздухе жужжали осколки, и бойцы слышали их сердитые взвизги и прижимались вплотную к разрывам, как в настоящей штыковой, горя желанием вот здесь, вот сейчас сойтись в упор с ненавистным врагом.

Полк майора Казакова построил целый городок, возвёл перед ним снежную стену и до седьмого пота ходил на него в атаку. Батареи полковой артиллерии под огнём вылетали на прямую на водку. Подпрыгивая на резиновых шинах, короткоствольные пушки били беглым огнём по снежному забору; целя в проломы, летели тяжёлые танки полка прорыва, поддерживать пехоту Казакова.

Генерал-майор Овчинников тренировал свои полки в форсированных маршах. Поротно, в колонну по четыре – полки делали бросок на 3–5 километров, с ходу разворачивались в цепи и кидались в атаку. Командир танковой бригады внушал экипажам:

– Я от вас требую готовности не в тридцать минут, а в ноль- ноль секунд. Сказал – и поехали. Ясно?

Чумазые танкисты обедали в машинах. Ночью по тревоге бригада срывалась с места и шла на исходные. И никто не знал – учёба это или уже бой.

Позднее, в наступлении, выяснилось, насколько тщательно и умно командование готовило операцию. Развитие боя было предусмотрено заранее во всех деталях, и каждому подразделению в ходе его требовалось именно то, чему училось оно в последние дни.

Всё реже рокотал орудийный гром, всё тише плакали ротные рожки в лесу. Потом настал день ясного покоя: часть ушла на передний край.

Кончились снегопады. Подсвеченные низкой багровой луной, смутно и таинственно дремали серебряные леса под тёмным звёздным небом.

А по дорогам всё шли и шли батальоны и роты. Певуче скрипели лыжи по морозному снегу, в белых вихрях проносились грузовики.

В этом неустанном целеустремлённом движении сотен и тысяч людей была какая-то особая, непередаваемо торжественная праздничность. Медленно и неотвратимо назревающая сила штурма наполнила новым, волнующим радостным смыслом каждый огонёк придорожного обогревательного пункта, каждую летящую в ночь машину, каждого регулировщика, подающего команды то красным, то зелёным фонариком.

В ночь с 11 на 12 января окончательно установился и заматерел мороз. Дивизия полковника Полякова вжалась в передовые траншеи и вся, как взведённая пружина, была напряжена. Начальник Политического управления фронта генерал-майор Калашников ещё с вечера начал обходить боевые порядки батальонов и рот. Высокий, в черно-дублёном полушубке, он до утра лазал по окопам, тихо беседовал с бойцами. И может потому, что где-то совсем близко предстоял бой не на живот, а на смерть, солдаты говорили с ним душевно и просто, как со старшим, давно знакомым товарищем. – Ну что, не заскучали в обороне? – спросил генерал.

– Да ведь как сказать, – неторопливо ответил за всех пожилой боец. – Мы ведь всё понимаем. Подготовка – это чтоб всё было крепко: и сила, и характер… И почва под ногами. И мы знаем – как только всё затвердеет, и вы и скажете: «Ну, пора!»

– Так, так, – кивал генерал головой. – А кормят вас хорошо? Одеты тепло?

– Ну, одеты – дай Бог! – весело сказал высоченный пехотинец и расстегнул полушубок. Под полушубком оказался ватник, под ватником и гимнастёркой – тёплое бельё. Пехотинец ловил загрубевшими пальцами пуговки, расстёгивался и всё приговаривал: «А вот как одеты… вот как!..»

В четыре часа ночи по подразделениям был зачитан приказ Военного совета фронта. Он был сжат и ясен и говорил только о самом важном.

«Отважные воины Волховского фронта, красноармейцы и командиры! Восемнадцать месяцев Красная Армия бьётся смертным боем с немецко-фашистскими захватчиками, героически отстаивая каждую пядь родной земли, защищая жизнь и честь своих отцов и матерей, жён и детей». Командир, читавший приказ, вдохнул морозный воздух и перевёл дыхание. Было так тихо, что слабый треск веточки, расколотой морозом, прозвучал как щелчок курка. Читавший присветил получше фонариком листовку с приказом и продолжал негромко и взволнованно: «На всех фронтах Великой Отечественной войны инициатива вырвана из рук противника. За последние полтора месяца части Красной Армии лишь на подступах к Сталинграду разгромили 36 вражеских дивизий, из них 6 танковых, и нанесли тяжёлые потери 7 дивизиям противника. 22 немецкие дивизии окружены плотным кольцом советских войск в районе Сталинграда и беспощадно истребляются нашими частями.

В октябре-ноябре 1941 года немецкое командование, убедившись в безнадёжности взять Ленинград штурмом, решило окружить его вторым кольцом блокады, чтобы задушить костлявой рукой голода. Наглый враг подходил уже к Волхову, захватил Тихвин. Наши ленинградские братья, полуголодные, истощённые, с честью и мужеством защищали великий город-герой, город Ленина.

По приказу Верховного Главнокомандующего Красной Армией товарища Сталина войска Волховского фронта в жестоких боях разгромили тогда немецкую армию в районах Тихвин, Будогощь, Малая Вишера, сорвали планы немецкого командования, отбросили немецкие войска далеко за реку Волхов.

…Но кольцо блокады до сих пор не сорвано, город русской гордости и славы Ленинград ждёт своего освобождения!»

…И снова читавший оторвал глаза от приказа. В смутном сумраке лица бойцов казались угрюмо суровыми. Листок задрожал в руке командира. Тихо и торжественно он произнёс:

«Сегодня нам, воинам Волховского фронта, Верховный Главнокомандующий Красной Армией, великий вождь и полководец товарищ Сталин приказал: решительным, смелым, дружным ударом, совместно с войсками Ленинградского фронта окружить и уничтожить ненавистного врага, разбить вокруг Ленинграда, города-героя, колыбели нашей свободы и независимости».

Какое-то мгновение люди ещё молчали, словно продолжали вслушиваться в отзвучавшие слова приказа. Потом рты их открылись, и командир приглушённо крикнул:

– Тихо, орлы, тихо!

И бойцы закричали «ура» шёпотом, потрясая автоматами над головой.

Землянка командира полка была битком набита людьми. Они спали, подложив под голову противогазы, подняв лохматые воротники полушубков. Начальник штаба смирно сидел в уголке, что-то обдумывал, вышагивая по карте жестяным школьным циркулем.

Майор Казаков ходил между спящими, перебрасываясь короткими фразами со своим заместителем. Ходить было неудобно, но сесть и отдохнуть он не мог. Внутреннее волнение срывало его с места, и он всё шагал и шагал из угла в угол, бессонный, озабоченный.

Последними в землянку влезли корреспонденты фронтовой газеты. Казаков хмуро посмотрел на них и спросил коротко:

– Ели?

– Да!

– Ну, ложитесь отдыхать, сейчас делать ещё нечего.

И снова потекла длинная эта ночь, тихая и от того по-особому тревожная. Люди спали и не спали, полные беспокойства и ожидания. Все были уверены, что в шесть часов начнётся артиллерийское наступление, и слушали ночь. Иногда кто-нибудь, только что сладко похрапывавший, вдруг вскакивал, торопливо доставал часы и, разглядев стрелки, недоумённо и молча переводил глаза на усталое, небритое лицо Казакова. Оно было сосредоточенно и спокойно, а между тем было уже шесть. До семи ещё ждали, потом решили, что боевой приказ как-то изменён, и заснули уже по-настоящему. А Казаков всё ходил, сутуля широкие плечи, открывал дверь, смотрел на белые январские звёзды, на заиндевелые сосны – такие родные, русские, понятные с детства.

Совсем рядом, за кольцами минных полей, за глинобитными стенами и земляными валами, за колючей проволокой и надолбами сидели в Круглой Роще немцы, уверенные в своей безопасности. Глубокие траншеи, многонакатные пушечные дзоты закрывали к ним путь.

Дивизия полковника Полякова была нацелена на Рощу Круглую. Казаковский полк прорыва бил в центр этой крепости.

Ещё в августовско-сентябрьских боях 1942 года роль Рощи Круглой в системе вражеской обороны была выяснена в полной мере. Размещаясь на возвышенности, эта роща северной своей опушкой выходит на ровную низменность синявинских торфоразработок, лишённую какой бы то ни было растительности. Восточный край её проходит по топкому болоту, окаймляющему речку Чёрную, западный прикрыт болотами и укреплениями рабочего посёлка № 7. От основного лесного массива она отделена трактом, идущим из Синявино на Путилово и являющимся ближайшей рокадой немецкой обороны.

Хорошо укреплённая, прикрытая минными полями, эта роща в августо-сентябрьской операции 1942 года стала камнем преткновения на пути 3-й гвардейской дивизии, ударившей по ней в лоб. Полк подполковника Юлдашева, поддерживавший тогда 3-ю гвардейскую, вышиб немцев из Восьмого посёлка, но дальше продвинуться не смог.

Вся иссечённая нашей артиллерией и гвардейскими миномётами, усеянная трупами гитлеровцев, Роща Круглая тогда всё-таки устояла. Подполковник Венглер, отъявленный эсэсовец, командовавший гарнизоном Круглой, за эту оборону получил рыцарский крест и был произведён приказом Гитлера в полковники. Как ключевая позиция, имеющая исключительное значение в системе немецких укреплений, сама Роща Круглая получила в немецких бумагах официальное название Первого бастиона.

Потеряв в сентябрьских боях более 50 000 отборных войск, немцы решили застраховать себя на будущее. Они развили сильную и без того оборону, возвели новые стены такой толщины, что в них размещались целые блиндажи; за стенами шли проволочные заграждения в четыре кола, за ними – траншея полного профиля с земляным валом в нашу сторону. Почти сразу же за этим валом расположились дзоты, соединённые между собой траншеями. Дальше в глубину рощи расположились жилые блиндажи, стоящие любого дзота по своим укреплениям. Врытые в землю, они прикрывались сверху пятью-шестью накатами брёвен, на которых были уложены камни и броневые плиты. Всё это покрывал полуметровый слой земли.

Из двух амбразурных дзотов глядели пушки, на открытых площадках стояли крупнокалиберные пулемёты, батареи шестиствольных миномётов притаились в центре рощи.

Наученные горьким опытом, немцы располагали пулемётные амбразуры вровень с землёй, спасаясь от наших орудий прямой наводки.

Командир 227-й немецкой пехотной дивизии генерал-лейтенант фон Скотти держал в Роще Круглой свой лучший 366-й гренадерский полк под командованием полковника Венглера. С немецкой скрупулёзной педантичностью Венглер укрепил и защитил огнём и всеми мыслимыми препятствиями каждый вершок «Первого бастиона». Он очень не хотел терять ни рыцарского креста, добытого ценой кровавых потерь полка, ни тем более своей жизни. А Гитлер приказал «держаться до последнего солдата, но Первый бастион не сдавать ни при каких обстоятельствах». Поэтому Венглер всё предвидел и всё учёл. И был спокоен.

А майор Казаков так и не заснул в эту ночь. Он думал о многом – о своих батальонах, о немецких укреплениях, о том, что на голый наст торфяника людей надо выпускать в белых комбинезонах, а не в полушубках; думал он и о Венглере, который был спокоен. Командующий фронтом генерал армии Мерецков, пожалуй, думал тоже об этом. Часовая стрелка подходила к девяти, и по немецким понятиям время для начала наступления уже прошло, а с русской стороны доносились только хлопки одиночных выстрелов, обычные во всякое время.

В семь часов по берлинскому времени, когда стрелки наших часов показали девять ноль-ноль, унтер-офицер 10-й роты 366-го гренадерского полка Иоганнес Теннессен сел пить свой утренний эрзац-кофе и уже поднёс было ко рту хлеб, намазанный маргарином, как от страшного удара крякнул и расселся на стороны крепкий блиндаж, и с потолка, сквозь брёвна всех пяти накатов, потекла земля. Оглушённый унтер пополз было на карачках к выходу, но новый чудовищной силы взрыв своротил на сторону толстые перекрытия и отбросил его в угол. Дальше уже Иоганнес Теннессен перестал соображать. Чёрные вихри земли и древесной трухи гуляли над Рощей Круглой, закрывая небо, бешеный свист осколков прорезал натужный яростный вой снарядов. Русская артиллерия била беглым огнём.

…И ржавых высоток горбы

До самой Невы шевельнулись

От артиллерийской пальбы.

Взревели над Рощею Круглой

И свистнули сталью столбы

И траурным парусом вспухла

Земля, становясь на дыбы,

И низкое солнце потухло.

Ровно в девять ноль-ноль батарея старшего лейтенанта Хроменкова, кавалера ордена Отечественной войны I степени, открыла огонь поорудийно. Первый выстрел гаубицы, возвестивший начало нашего наступления, прогремел по команде старшего сержанта Шило, лучшего в подразделении командира орудия. Батарея выпустила 60 снарядов, когда в немецком тылу глухо громыхнули орудия Ленинградского фронта. Канонада нарастала с минуты на минуту. В пушечный рёв ворвались резкие звуки миномётов и пронзительные голоса орудий сопровождения.

В 9.30 не было ни одной пушки, ни одного миномёта, которые бы не стреляли. Грозно и жалобно стонала земля, иней облетел с сосен, и они почернели. Пороховой дым низко стлался от напряжения, били по Роще Круглой, растирая, размалывая в прах немецкую оборону.

Генерал Калашников пробирался к КП полка, его шатало горячим воздухом, летящим из пушечных жерл. Орудия били буквально из-за каждого дерева, снаряды, влажно шелестя, шли над головой; жёлто-синие буревые языки пламени проскакивали впереди, поперёк тропинки, справа и слева от неё. Ещё вчера здесь ничего не было, а сейчас на самой дорожке устроилась гаубичная батарея. Расчёты работали, сняв полушубки. Пар шёл от пропотевших гимнастёрок. Здоровенный батареец стоял в стороне и плакал, размазывая копоть и слёзы по красному потному лицу. Шапка его съехала на ухо, полушубок – нараспашку. Никто не обращал на него внимания. Генерал поинтересовался: это что за фигура? Командир орудия был занят и потому доложил сердито:

– Отставленный, товарищ генерал. Все люди как люди, выпили по сто грамм, а этот успел триста тяпнуть. По этому случаю я его к стрельбе не допустил, недостоин он стрелять в такой день. – Вон оно что! – сказал генерал. – Ну, вы ему через полчасика разрешите всё-таки…

Услышав про полчасика, батареец перестал плакать и сказал жалостно:

– Да они ж всё расстреляют, товарищ генерал, разве ж эти черти что-нибудь мне оставят!

– А вы не торопитесь, – ответил генерал, уходя, – с водкой поспешили, и вышло плохо.

А огонь всё свирепел. Оседая на накатник тысячепудовой тяжестью, рявкали жерла двеститрёхмиллиметровых пушек-гаубиц. Вздыхала, и охала, и тряслась мелкой дрожью земля, и хвойные иголки сеялись на опалённый снег.

Захлёстнутые огненным вихрем, немецкие пушки гибли молча, не успев выстрелить, а те, что были ещё целы, бросали снаряды наугад, ослеплённые вздыбленной землёй, оседающей пылью и дымом разрывов.

От командного пункта полка в боевые порядки рот спокойно шли люди по дороге, на которой в обычные дни нельзя было показаться и на минуту. Синий воздух гудел над их головами. Казалось, тысячи невидимых птиц населили небо и плескались, и шелестели в нём, и кричали трубными голосами.

Стометровой высоты стена кипящего праха стояла над Рощей Круглой. Иногда, взнесённая немыслимой силой взрыва, прямо, как свеча, вершиной вверх поднималась над ней безрукая чёрная сосна и, ложась набок, словно кланяясь земле, снова уходила в клокочущие чёрные клубы дыма и пыли.

Солдаты в окопах забыли, что это война, зачарованные грозной ликующей силой своей артиллерии. Они повылезали на брустверы, смеялись, кричали какие-то слова по адресу немцев. Неожиданно родилась песня. Кто-то начал её, и в страшном гуле только близкий сосед услышал слова. И он подхватил. И песня выросла из грохота канонады, поднятая сотнями голосов.

Широка страна моя родная, Много в ней полей, лесов и рек…

Пели редкостно, как поют, может, только раз в жизни, с просветлёнными лицами, нестыдными слезами на глазах; пели о родине, милой и неповторимой, понятной до восторга, до боли в сердце, от детского лепета до трудного смертного часа.

Рыжие полотнища пламени с воем прошли над их головами. Словно тысячи гигантских цепов враз ударили по земле. Там, в Роще Круглой, жутко заметался низкий багровый огонь, и стена дыма поднялась ещё выше. Раз и ещё раз сыграли гвардейские миномёты, и ноющая тишина на минуту оглушила солдат. И, словно цветы этой тишины, бесшумно развернулись в воздухе голубоватые зонтики ракет, качаясь на тонких стеблях белого дыма.

Артиллерийский вал

Окопы разметал,

Гвардейские сыграли миномёты,

И дрогнули враги,

И ринулась в штыки

Упрямая советская пехота.

Сначала молча, а потом с нарастающим криком «ура!» пошёл в атаку 1098-й пехотный. Приземистые танки вырвались откуда- то из кустов. Размолотый снег сыпался с гусениц, как мука из-под жёрнова. За ними поспевал 2-й батальон старшего лейтенанта Юняева. Он не остановился и тогда, когда танки застряли в проклятом болоте.

Сам Юняев бежал впереди без шапки, размахивая пистолетом. На фланге его заместитель по политчасти капитан Ерофеев кричал хрипло и страшно:

– Вперё-о-од! Смерть гадам!

Спотыкаясь на кочках, перепрыгивая воронки, цепи второго батальона уже добирались вплотную до немцев, оставив за собой изуродованное артиллерией предполье. Перед этой лавиной заикались и умолкали пулемёты, бившие из передовых траншей. Вот, словно стая крыс, сыпанули из окопов серые фрицы.

Комсомолец Морокин, ослабевший от потери крови, припал к пулемёту. Бешено колотилось сердце, губы жадно ловили воздух, но железные руки не дрожали и горячие от бешенства глаза смотрели жестоко и зорко. Длинная запойная очередь слева направо повела пулемёт.

Останавливались и выпрямлялись в рост бегущие фрицы, и падали навзничь, и впервые, не мигая, глядели на русское солнце.

Морокин считал про себя: «Два, да ещё три, да этих десять. Пятнадцать – и больше нет. Ну, поехали дальше!»

Обгоняя его, пробежали миномётчики лейтенанта Алексеенко. В кольце горелых пней они расположили свои миномёты. Вражеский снаряд треснул рядом, разбросал расчёт в стороны. Падает на колени Алексеенко, на кровавый снег.

– Эх, браты, браты! – шепчет он, выправляя скособоченный миномёт. – Орёлики мои милые…

И один открывает беглый огонь по немецким траншеям.

А траншеи свирепо огрызаются. Перед ними ещё остались минные поля, ещё уцелел снежный забор… Но уже вырвались вперёд сапёры первого отряда 195-го батальона. Быстро орудуя кинжалами, как щупами, вылавливают они мины; самые шустрые, волоча за собой привязанные к ноге ящики с толом, как ящерицы, проскользнули к снежному валу. Ахает взрывчатка, вихрится и оседает снежная пыль, открывая широкие проломы.

Танки, всё-таки пролезшие сквозь болото, с рёвом устремляются вглубь рощи. Пехотинцы Юняева сошлись в рукопашную с гренадерами Венглера, и гибнут гренадеры под ударами русских штыков, и бегут, и поднимают руки, вопя: «Капут! Капут! О, майн гот, капут!»

Первая линия немецкой обороны – за нами.

– Вперёд, орлы! – кричит Юняев и падает, захлёбываясь кровью.

– Вперёд! – кричит своей роте Бутнер. На огонь пушечных дзотов, на рёв шестиствольных «ишаков» вглубь Рощи Круглой устремляются цепи русской пехоты.

Вместе с ними бежит командир взвода Управления младший лейтенант Панфилов. Успевая корректировать огонь своего подразделения, он дерётся как пехотинец – зло и напористо. Он первым врывается в дзот, набитый одуревшими от артогня фрицами, и под дулом его автомата поднимают дрожащие руки восемь гитлеровских гренадеров – весь гарнизон дзота.

Не отставая от передовых цепей, тянет свою нитку сержант Зайцев. Нелегко ему с его катушкой поспевать за быстрыми автоматчиками. Но Зайцев, сращивая на ходу десятки обрывов, упрямо держится в их рядах, и его батарея бьёт почти прицельным огнём, потому что тонкая эта нитка связи, проложенная мужеством и умением Зайцева сквозь смерть и огонь, несёт указания наблюдателей.

Немцы сопротивляются из последних сил. Яростный пулемётный огонь из узких амбразур глинобитной стены прижимает нашу пехоту к земле. Пулемётные стволы фиолетовы от нагрева, но фрицы бьют не переставая.

А батарейцы сержанта Злобина уже потащили свою пушку через болото. Плечо к плечу с ними катит гаубицу расчёт младшего сержанта Шаньгина. На глазах у немцев русские артиллеристы устанавливают свои орудия. С дистанции в 400 метров они пробивают в стене два прохода. В проломе видны два дзота. Стопятидесятимиллиметровые пушки уставились из амбразур на героев. Но фрицы не успевают сообразить что к чему, – фугасные снаряды орудий прямой наводки разворачивают толстостенные дзоты, засыпая немецкие пушки и их расчёты деревянным крошевом и землёй.

От Рощи Круглой до Ладоги, на голом снегу синявинских торфяников, в низкорослых болотных осинниках бушует ярость нашего штурма.

Уже по-вечернему розовело низкое солнце, а бой становился всё злее. Из Рощи Круглой на Апраксин городок брели раненые. Под мостиком на реке Назия какая-то санрота перехватывала их и, оказав первую помощь, грузила в машины. Брезентовые палатки стояли прямо на льду. В стойлах, врытых в крутой берег, мирно дремали лошади. Снег кругом был опалён разрывами немецких снарядов. Очумевшие фрицы бросали снаряды куда попало. То они били по тракту на выезде из Путилово, то ни с того ни с сего начинали молотить пустой лесок за дорогой.

Фронтовой хирург профессор Вишневский вытряхивал землю из шапки. Он только что вылез из артналёта. Сквозь роговые окуляры глаза его смотрели удивлённо и меланхолично, словно он задним числом хотел разгадать, как это всё вышло, и не мог. С заката, низко, будто обнюхивая сосны, выскочили длинноносые «илы» и потянули куда-то на Горную Шальдиху. Над ними, играя в морозном воздухе, легко скользила тройка истребителей. Два «фокке-вульфа», рассмотрев прикрытие, прянули из-за леса в угон за «илами». Наши истребители сверху пошли в атаку. И закружилось колесо! Сердитое гудение, прерываемое иногда пушечными очередями, никого не беспокоило на земле.

И только татарин-санитар, вышедший из палатки с целым тазом кровавых бинтов, прищурил узкие глаза, вглядываясь в небо. Он с минуту стоял неподвижно и вдруг выронил таз и закричал, приседая:

– Ая-яй! Хвоста отломайла! Ай, мать твою!

С нарастающим воем, переходящим в вой, самолёт – не понять, чей – отвесно шёл к земле. Отчётливо был слышен удар, будто о землю хрястнула пачка листового железа, и белое пламя взметнулось за бугром.

Санитар как присел, так и остался сидеть, насторожённо следя за воздухом. Томяще гудели самолёты, будто потревоженные шершни. И вдруг один отвалил и пошёл бреющим в сторону немцев. За ним погнались три остальных, и санитар понял, что наши сбили одного немца и гонятся за другим. Лицо его просветлело, он выпрямился и погрозил удирающему «фокке» смуглым кулаком. – Ой-ой, чушка! Хош, хош!

По тракту летели полуторатонки с бочками, шли маршевые роты – от Путилово на Апраксин городок. Брызги снега и сломанные кусты летели в воздух, правее Крутого ручья; там бушевал немецкий артналёт, старательно вымолачивая пустое место.

В землянке начальника разведки Поляковской дивизии шёл допрос пленных. Два молодых фрица наперебой рассказывали обо всём, что интересовало нас. Судя по имеющимся сведениям, они не особенно врали. Но надо было выяснить, где немцы прячут свои танки; за день боя было подбито всего несколько штук. Заместитель начальника разведки капитан Лопырёв угощал фрицев их же сигаретами, удивлялся: «Ну как вы их курите? Трава и трава…»

Фрицы тянули никотинизированную травку, успокоенно смотрели вокруг. Тогда Лопырёв спрашивал в упор:

– Так где же танки?

– Какие танки, – слезливо кричал белёсый немчик, – это у вас танки. А нам Гитлер бункероваться приказал, в ямах спасаться, чтобы он подох, дерьмо собачье…

Пленных всё вели и вели. Все показывали, что русский артогонь решил их судьбу. Когда он кончился, драться оказалось нечем. Пулемёты и пушки были разбиты. Унтер-офицер Берхард заявил, что он вообще ничего не понимает до сих пор. День прошёл для него, как страшный сон. Помнит только, что после первых разрывов командир его II роты Штраубе поспешно смылся и управление сразу же было потеряно.

– Эта сволочь Штраубе, – жаловался Берхард, – хоть бы предупредил… Может, я бы теперь не был в плену.

Австриец Франц Помнер в Роще Круглой не был. Его 85-й полк был брошен в помощь 227-й дивизии на её южный фланг. Но ещё на подходе он был накрыт русским артогнём, и Помнер побежал куда глаза глядят. Попав в нашу землянку для пленных, он успокоился, но когда его вызвали на допрос, упал на пол и завыл от ужаса.

Дрожащим голосом, вытянувшись в струнку, он докладывал капитану Лопырёву, что служба у него была каторжная и что фельдфебель Вейс каждый день норовил набить ему морду за то, что он австриец. Но он наплевал на Вейса и на самого Гитлера. Что такое Гитлер? Пришёл в Австрию и первым делом заменил добрые старые шиллинги дерьмовыми марками. Хорошо, что ему скоро крышка, а то бы австрийцам быстро пришёл капут.

Дрожащий Помнер был жалок и противен. Обмороженные уши торчали из-под пилотки, как лопухи, жёлтые глаза слезились. Когда его уводили с допроса, он опять упал на пол и заревел во всё горло. Тогда Лопырёв серьёзно сказал ему:

– Утри сопли! Вот мы тебе сейчас дадим винтовку и отправим назад к Вейсу; воюй до конца.

Помнер затих и, всхлипывая, заявил, что к Вейсу ни за что не пойдёт и лучше останется здесь.

Пришёл начальник разведки, пожилой усатый капитан. Он сказал, что наши уже пробились кое-где на западную опушку Круглой, но огонь там такой, что в темноте не поймёшь, кто куда стреляет, и живые фрицы ещё попадаются почему-то в середине рощи. То ли они откуда-то от Гонтовой Липки пролазят, то ли от Седьмого посёлка. Но факт, что это уже не венглеровские гренадеры, а какие-то другие.

– А самого Венглера не поймали? – спросил Лопырёв. – Бежать-то ему некуда было.

– Кой чёрт некуда, – сказал начальник, – он и не ночевал, должно быть, в роще-то. Фрицы вон говорят, что он, наверно, что- то пронюхал и ещё 11-го смотал удочки.

Ночью в землянке стоял шум. Говорило сразу несколько голосов всё о Роще Круглой и о том, что её взяли. Но 13-го днём стали приходить разные командиры; все они были в роще и все говорили по-разному, и нельзя было понять: то ли есть немцы в роще, то ли их вышибли. Начальник разведки плюнул и сказал:

– Что вы мне голову морочите? Вот схожу сам, всё узнаю и всыплю вам потом. Тоже мне – разведчики!

И ушёл. Вернулся поздно вечером, положил на стол маузерскую винтовку со снайперским прицелом и победно расправил усы:

– Какие там немцы? Из конца в конец прошёл – кроме мертвяков, никаких там немцев нет. Она и роща-то – одни ошмётки и крючки. Скажи, хоть бы снег был, а то всё черно, пеньки да колдобины.

И капитан сел ужинать. Но ему не дали. Пришёл офицер из армии с приказанием точно установить, взята роща или нет.

– Да честно ж слово, взята! – шёпотом сказал капитан и стукнул себя в грудь кулаком. Но, увидев каменное лицо представителя армии, махнул рукой и вытер усы полой полушубка. – Ну, пойдём, покажу, господи ты мой боже. Только ведь опять не поверите!.. На вот – карта – глядите: от передовых наших окопов до западной опушки – два квадрата. Два километра, значит. Вот мы и пойдём, и станем мерить дорогу. Точно у меня есть отрезок кабеля – ровно 50 метров. Можете проверить. За один конец вы будете держаться, за другой – я. От окопов и начнём откладывать. Я вам дам пулемётный диск, как отметим кусок, так вышибайте один патрон и кладите в карман. Потом пересчитаем – сколько.

Вооружённые мотком проволоки и диском, они ушли в лунную ночь. Утром я спросил капитана: «Ну, сколько?» И капитан ответил точно: «Сорок пять с половиной… Ну, половину в уме держали, а сорок пять патронов в карманах принесли».

Полковник Поляков всё время сидел на наблюдательном пункте, вынесенном столь близко к передовой, что на подходе к нему ещё за полкилометра приходилось ложиться от пулемётных очередей. – Чёрт! – сказал мой спутник. – Откуда же бьёт, если Круглую взяли?

– Узнаем, – ответил я. – Вот придём и узнаем.

Высокая землянка наблюдательного пункта была полна деловитой и, видно, хорошо налаженной жизнью. Адъютант сидел в коридорчике, отделённом плащ-палаткой от комнаты Полякова. Он был подтянут и вежлив. И – главное – полушубок его висел на гвоздике, как бы говоря, что хозяин его тут дома и никуда уходить не собирается.

У Полякова два стола, на одном – бумаги, на другом – маленьком – рация и телефон. На стене под парусиновой занавеской карта боя.

На этой карте Поляков и показал нам, как развивается операция.

– Рощу мы заняли, – сказал он жёстко. – Но немцы всё время просачиваются в неё мелкими группками. В горячке боя, когда главное было в продвижении, не сразу можно было понять, откуда в некоторых дзотах появились немцы. Думали сначала, что это притаившиеся дзоты. Оказалось, неверно. Дело идёт так, что немцы оказываются в мешке. Их шлиссельбургский гарнизон с востока заперт нашими частями. А с юго-запада его поджимают ленинградцы, переправившиеся через Неву в районе Марьино. Поэтому немцы пытаются всеми силами сохранить проход на юго-восток, в район Синявино. Круглая Роща им нужна позарез, и они всё время пачками засылают в неё автоматчиков, которые просачиваются где-то с западного её угла. Их бьют всё время, но они лезут, как клопы, из всех щелей. Сейчас мне с ними справиться легче, бой ведёт 314-я пехотная, а я осел в роще. Порядок навожу…..Ночью мы пошли в рощу. Торфяное поле, всё чёрное от воронок, вызывало странное чувство тревоги и жалости, словно пепелище родного дома. Изуродованная сиротливая узкоколейка, мостик. Под мостиком штабеля немецких трупов. Тут же наши раненые, пережидающие очередной артналёт. Мы пробежали метров пятьдесят от мостика и спрыгнули в траншею. С нами был заместитель командира 314-й по политчасти полковник Федин и незнакомый нам пожилой генерал. Ему было трудно. В траншее он сел, вытащил из кармана бутылку коньяка, хлебнул и молча протянул остальное Федину.

– Это вещь! – сказал Федин, но пить не стал.

Траншея вилась по изуродованному полю, зигзагами подходя к чёрному массиву – Роще Круглой. Когда-то она была глубокой, но наш артогонь завалил её глыбами торфа, снегом и немецкими трупами. Противно было шагать по ней, то и дело наступая на мертвецов.

Наконец, почти у самой рощи, связной остановился, пропуская нас вперёд. В низкой землянке помещался КП одного из полков 314-й дивизии. Наверно, здесь был командный пункт какой-нибудь немецкой роты. Землянка была устроена в самом глинобитном заборе, почти стёртом нашей артиллерией. Теперь в ней было так тесно, что два полушубковых зада и две пары валенок просто торчали наружу, владельцы их смогли просунуть внутрь только головы. Всю ночь валенки не шевелились, люди спали мёртвым сном.

Командир полка пытался нас угощать обедом. Он был совсем измотан, но радушен так, как только бывают радушны одни люди боя. Тут же выяснилось, что он больше суток ничего не ел, подносчики с термосами не могли к нему добраться.

…Перед рассветом он вежливо, но твёрдо сказал генералу:

– Вам с полковником пора уходить, сейчас тут начнётся каша… – и, видя, что генерал собрался протестовать, добавил извиняющимся тоном: – Простите, товарищ генерал, но вы будете меня стеснять…

Генерал повернулся к полковнику, но тот развёл руками, как бы говоря: придётся подчиниться. И связной увёл их по траншее. Часов в семь утра первый немецкий снаряд рявкнул возле землянки. Два других, провизжав, зарылись в торф и не взорвались. – Началось, – сказал командир полка.

И враз дрогнула и заныла земля вокруг. Горячий ветер разрывов хлестал по лицам автоматчиков, сидевших в проходе. Немцы били по своим оставленным позициям и клали снаряды точно. Командир полка снял ватник и, положив его на стол, приник к нему щекой.

– Божжже, какой подлец! – плачущим голосом сказал он. – Прямо не зуб, а что-то непонятное. Третий день так дёргает, что, кажись, скоро голову оторвёт к чертям собачьим.

И только тут мы заметили, что одна щека у него значительно больше другой и полузакрывшийся глаз смотрит страдальчески и недоумённо. И этот большой тихий человек с тремя орденами Красного Знамени на гимнастёрке вдруг стал похож на мальчика, кем-то несправедливо обиженного. Дребезжало на столе блюдце с окурками, в землянку всё время вползали раненые; в ходу сообщения лежали автоматчики, вжимая головы в плечи.

Наконец отбушевал немецкий огонь, и мы пошли в Рощу Круглую. Никакой рощи не было. Вывороченные с корнем, срезанные на высоте человеческого роста, измельчённые в ножовые черенки сосны. Обугленная земля. И траншеи, траншеи… Я сроду не видел такого количества траншей.

Друзья-ленинградцы! После войны придите сюда, на эту истерзанную, обожжённую землю и снимите шапки: здесь дрались полки Полякова, здесь прошли их железные ряды сквозь огонь и смерть навстречу победе.

Будут в преданьях навеки прославлены

Под пулемётной пургой —

Наши штыки на высотах Синявино,

Наши полки подо Мгой.

В полосе нашего прорыва противник имел два сильно укреплённых оборонительных рубежа. Первый проходил от Ладоги до Путиловского тракта и имел в качестве основных опорных пунктов деревню Липка на севере, Рощу Круглую на юге и рабочий посёлок № 8 – в центре. Примерно в пяти километрах за первым рубежом располагался второй, на линии опорных пунктов рабочий посёлок № 1, рабочий посёлок № 5, Синявино. Между основными рубежами располагались вспомогательные опорные пункты. На ровной, открытой низине синявинских торфоразработок каждый бугорок, доминирующий над местностью, представляет исключительную тактическую ценность. Поэтому такие точки, как кладбище у деревни Липка или трансформаторная будка севернее Седьмого посёлка, были превращены немцем в маленькие крепости, и за них шли кровопролитные бои. Синявинские холмы позволяли немцам контролировать всю местность в полосе нашего наступления.

Но штурмовая ярость волховцев ломала все преграды. На левом фланге 128-я дивизия наносила удар по вражеским укреплениям в деревне Липка и вокруг неё. Лыжная бригада обошла Липку с севера по льду Ладожского озера. За Липку немцы дрались исключительно зло, отступать им было некуда.

На третьи сутки удалось уничтожить вражеский гарнизон опорного пункта, расположенного левее Липки в районе кладбища. Полк Юлдашева пробился сквозь снежную стену и колючую проволоку к Четвёртому посёлку, истребил его гарнизон и навис над Липкой с юга.

В центре прорыва шла 372-я пехотная дивизия. Она наносила удар по Восьмому посёлку – основному узлу немецкой обороны на синявинских торфяниках. Ещё осенью 1942 года здания посёлка были сметены с лица земли. Но немцы приспособили кирпичные подвалы под дзоты, врыли толстые срубы в землю и поставили в них пушки. Колючая проволока в шесть колов, минные поля, глубокие траншеи – от дзота к дзоту – изрезали возвышенность, на которой располагался Восьмой посёлок. Эта возвышенность, единственная на всём болоте, позволяла врагу просматривать глубину нашего расположения и контролировать даже пулемётным огнём ближайшие пути подхода.

Вот почему в первые два дня 372-я непрерывными ударами изматывала немцев и наконец блокировала Восьмой посёлок. Но огневое сопротивление было ещё велико, и наши артиллеристы, вступившие в бой 12 января, на рассвете, третьи сутки не смыкали глаз, прямой наводкой гася вражеские дзоты. Как могли, им помогали наши танки, лишённые какой бы то ни было возможности маневрировать на зыбком трясучем торфе, вдоль и поперёк изрезанном глубокими дренажными канавами.

Дивизия полковника Фетисова, собранная в кулак севернее Апраксина городка на топких берегах речки Чёрной, устремилась в узкий промежуток, подпирая своим левым флангом Рощу Круглую с севера, а правым находясь в соприкосновении с подразделениями 372-й пехотной дивизии.

Её ударный полк, ринувшийся вслед за огневым валом, сначала не встречал сопротивления. Отряды заграждения и штурма успели проделать проходы в минных полях и проволочных заграждениях. Но тут немцы опомнились. Буря свистящих осколков ударила по проходам, навстречу атакующим батальонам Нифонтова и Колышкина. Бойцы, выбившие гитлеровцев из траншей первой линии, попав под перекрёстный огонь, залегли перед второй линией проволочных заграждений и траншей.

Капитаны Нифонтов и Колышкин пустили в ход все приданные им пушки, но их огонь был недостаточен. Сохранив ещё взаимодействие, немцы били по этому коридору с трёх направлений – из Восьмого посёлка, из Рощи Круглой и – в лоб – из Седьмого посёлка.

Тогда получила задачу группа автоматчиков лейтенанта Валерцева – просочиться в боевые порядки врага и поднять там переполох. И автоматчики ушли, исчезли в снегу. Полчаса, а может быть, и час ещё лежали наши цепи в сугробах, на ровном поле, свирепо огрызаясь огнём от свинца и стали, летящей из амбразур немецких дзотов, когда в расположении врага раздались частые очереди русских автоматов, уханье гранат и вопли фрицев.

Словно взметённые ветром, поднялись батальоны и хлынули цепь за цепью на вторую линию немецких траншей. Яростный рукопашный бой закипел в блиндажах и ходах сообщения.

За второй день боя часть углубилась на пять километров в расположение противника. Справа и слева от неё оставались не ликвидированными крупные узлы сопротивления врага. Они находились в полосе наступления других частей, но сейчас насквозь простреливали фланирующим огнём боевые порядки Нифонтова и Колышкина. Специальные подразделения, усиленные приданными орудиями, группами автоматчиков, станковыми пулемётами, миномётами и противотанковыми пушками, шли на флангах, прикрывая свои батальоны. Ближайшие огневые точки расстреливались прямой наводкой. Но их было много, они возникали то там, то тут, хлеща свинцовыми бичами по наступающим.

Уже вечером 14-го 934-й пехотный полк вплотную подошёл к Седьмому посёлку и в 20.00 занял его и закрепился в нём до утра. А 930-й полк майора Подлесного продолжал двигаться, огибая Седьмой посёлок, и на рассвете 15-го вышел на ближние подступы к станции Подгорная всё теми же двумя батальонами – капитанов Нифонтова и Колышкина. И тут сопротивление врага достигло крайнего ожесточения: шквальный огонь с двух направлений прижал к земле наши цепи.

Нифонтов вызвал майора Подлесного к телефону, но осколок обрезал провод и оборвал фразу на полуслове. Заработала рация. Уполз офицер связи. Обстановка требовала быстрого и смелого манёвра. Подлесный понимал, что вести артиллерийскую дуэль в двух направлениях – долгое дело. А станцию нужно было брать немедленно. И тогда он спросил Нифонтова:

– Откуда ветер?

– Северо-восточный, – ответил Нифонтов, недоумевая.

– Поставить завесу дымовыми снарядами!..

Стена серого дыма встала на правом фланге наступающих. Под её прикрытием артиллерийские орудия быстро перебросились на левый фланг, и огонь удвоенной мощности обрушился на станцию. Перешедшая в атаку пехота завязала бой на сплетениях рельсовых путей. Немцы всё ещё жестоко сопротивлялись. Но Подлесный, уловив решающий момент боя, бросил в обход резерв под командованием капитана Иванова и тем определил судьбу немецкого гарнизона, защищавшего Подгорную. Иванов ударил в спину гитлеровцам и смял их. В короткое время на станции не осталось ни одного живого немца.

Одновременно с батальонами Подлесного 934-й полк обрушился из Седьмого посёлка на станцию Синявино и с помощью Нифонтова и Колышкина очистил её от врага.

В тот же день 372-я вышибла немцев из Восьмого посёлка и, несколько отклонившись на северо-запад, стала развивать удар в направлении Первого и Второго посёлков. А там, где только что располагались её боевые порядки, под покровом темноты подтянулись и заняли исходные позиции свежие полки 18-й пехотной дивизии генерал-майора Овчинникова. В центре их полосы наступления лежали озеро Глухое и Пятый посёлок – основной опорный пункт второй линии немецкой обороны.

…И отмечая нашу дату

На перекличке многих рот,

Мы говорим: «Вперёд, ребята!»

Да славится во веки тот,

Кто ледяной январской ночью,

Проход готовя для других,

Полз, оставляя мяса клочья

В колючках проволок тугих;

Кто шёл в атаках – в первой, в сотой,

Под Шлиссельбургом или Мгой,

Иль на Синявинских высотах,

Под пулемётною пургой;

Кто штык сквозь грудь вгонял до ранца,

Врага достав и за бронёй,

Кто шею свёртывал германцу

Железной русской пятернёй,

И кто, как высшую награду,

Хранил в душе, в свой смертный час,

Благословенье Ленинграда,

Который он от смерти спас!!!

Подполковник Масленников чинил цветные карандаши. Хрупкие грифели крошились, подполковник ругался шёпотом. Карта боя, вся исчерченная красными и синими дужками со стрелами, лежала перед ним на столе. Целая стопка свёрнутых карт служила ему для каких-то справок. Он то и дело раскрывал их, что-то прикидывал миллиметровой линейкой и переносил на общую карту. Всё время приходили и уходили офицеры связи; как живой, урчал телефон.

Три дня подряд по несколько часов высиживали мы в его блиндаже. Нам нужно было добраться как-нибудь к Колышкину. Но батальон его пятые сутки не выходил ни на час из боя. И подполковник Масленников мог указать нам только очередную красную дужку на карте – место, где, по донесению, два часа тому назад Колышкин был, но где сейчас его уже нет.

Сочувствуя нам, подполковник угощал нас чаем:

– Выпейте, выпейте! Это не какой-нибудь чайник, а настоящий самовар. Даже, кажется, поповский. Совершенно восхитительный самоварчик… А Колышкина вы сегодня обязательно увидите, его ранило в ногу, и он должен прибыть в наш медсанбат.

Мы раз и два пили чай из «восхитительного самоварчика» – до тех пор, покамест адъютант не внёс его однажды с улицы, продырявленный в десяти местах осколками немецкого снаряда. А упрямый Колышкин продолжал сидеть где-то в мёрзлой воронке, в сотый раз, может, поднимая свои роты в штыковую атаку.

И мы снова и снова уходили в ночь, полную неясного гула наступления, перекочёвывая на КП 18-й пехотной дивизии в надежде получить там сведения о полке Шкеля, сегодня с утра ввязавшегося в бой за Пятый посёлок. Но другой начальник штаба – подполковник Стрябков – ещё радушнее, чем Масленников, угощал нас чаем и теми же дужками и стрелами на карте. О бое же говорил осторожно:

– Ползём помаленьку, ползём. И вы не спешите – газету тоже с умом надо делать. Вот вы к Шкелю хотите пройти, а это и не надо совсем. Посудите – он сейчас дерётся за трансформаторную будку. Сложный бой. Огня – пропасть! Ну что он вам скажет, а? Разве ему до вас!?

Шкелю действительно было не до нас. Утром генерал Овчинников из-под дивизионного знамени выпустил свои полки на штурм Пятого посёлка. Майор Шкель, шедший в центре, заметил, что немцы ведут артогонь по площадям. И он решился на смелый манёвр. На глазах у немцев он построил свой полк в колонну по четыре и поротно, бегом, повёл его сквозь полосу немецкого заградительного огня. Вот когда пригодилась его бойцам выучка, полученная на тактических учениях, привычка к быстрым коротким броскам, чёткость развёртывания боевых порядков.

Полк без потерь проскочил опасную зону, с изумительной быстротой развернулся в цепи, с ходу смял три линии немецкой обороны и вцепился в немецкие траншеи перед Пятым посёлком. Два других полка, Бурлаки и Антонова, подпирали его с флангов. К этому времени части 256-й пехотной дивизии с севера и востока устремились к высоте с отметкой 43,3, ураганным фланкирующим огнём прикрывавшей подступы к Пятому посёлку. Антонову и Шкелю стало легче. Но Бурлака, обходивший Пятый посёлок с севера, натолкнулся на необыкновенно упорное сопротивление немцев, засевших в роще, примыкающей к заводу ВИМТа. Все основные опорные пункты второй линии немецкой обороны были живы и сохраняли огневое взаимодействие. В ночь на семнадцатое бойцы Шкеля выбили гитлеровцев из нескольких зданий в центре посёлка, автоматчики Антонова пробились на южную его окраину и засели в отвоёванных домах. Но укреплённая роща, прикрывающая посёлок с севера, дышала огнём. К двум усиленным батальонам, защищавшим её, немцы подбросили на помощь свежий полк 61-й дивизии, только что прибывший из Штеттина.

Семнадцатое января началось дробным рокотом «максимов» и сухими резкими ударами орудий сопровождения. Пунцовое, как пасхальная писанка, солнце встало над острым гребнем лесных далей. И снег зачервонел, и кровь на сугробах казалась чёрной.

Выскакивая из низкого осинника, со стороны речки Чёрной к Восьмому посёлку, спешили полуторки, волоча за собой пушки. Укрытые белыми брезентами, с ухаба на ухаб ныряли машины с гвардейскими миномётами, смонтированными на них.

Два золотых крыла блеснули на миг высоко над дорогой: немецкие артиллеристы, прикрываясь, дали журавля. Мохнатые лошадки везли в тыл раненых. Раненые лежали в крытых фанерных ящиках, поставленных на полозья. Над ящиками вился дымок:

в них топились печки. Под лошадиными хвостами отворялись дверцы, санитары на ходу подкладывали чурки. Иные раненые ехали в лодочках. Заиндевелые барбосы с хвостами, закрученными бубликом, тащили эти лодочки по трое. Было что-то домашнее, обжитое, давнее, как детство, в этих собачках, впряжённых в лодочки, как в салазки, и автоматчики, идущие на передовую, улыбались им – германская шрапнель, смертно свистящая над головой, никого не интересовала.

Целый день клокотали огнём Синявинские высоты. Немцы били по полкам Антонова и Шкеля, вновь и вновь подымавшимся в атаку на Пятый посёлок. От озера Глухого, из-за чёрных штабелей торфа багровыми, воющими параболами вырывались залпы гвардейских миномётов и с вулканическим грохотом обрушивались на немецкие укрепления, врытые в обратные скаты холмов, запрятанные в каменных подвалах посёлка и многоэтажных зданиях ВИМТа.

Враг истекал кровью, но дрался жестоко. Немцам некуда было уходить, они были окружены в Пятом и в Первом посёлках, и конвульсивное упорство смертников ещё заставляло их держаться и гибнуть под страшными ударами наших атакующих частей.

Пикирующие бомбардировщики десятками приходили со стороны Путилово. Они сваливались из-под солнца на Синявино, и чёрные султаны земли взмывали над вражескими окопами. Следом, заглушая грохот канонады, страшным железным гулом проносились наши штурмовики, кромсая бомбами бетонированные дзоты, выжигая траншеи кипящим огнём.

И опять с почерневшего снега вставала пехота. Было видно, как маленькие фигурки бегут навстречу разрывам германских мин, и припадают к земле, и вновь встают.

– Ра-а-а! – слышалось оттуда в редкие интервалы меж пулемётными очередями и взрывами. Белые и зелёные ракеты прорезали дымный воздух, волховцы били и били в немецкую оборону с настойчивостью штормового прибоя.

Наступившая ночь почти не ослабила ярости штурма. Кое в кого она даже вселила надежду. Повара, оседлав пылающие кухни, гнали лошадей, не щадя осиновых палок. Обгоняя идущие пополнения, они умудрялись добираться до батальонов со щами и свежим хлебом. Бойцы, кто мог, ели под огнём, набираясь сил для следующей атаки.

В районе двух мостов над Чёрной речкой летучим блеском озарялся сумрак, чернильные пятна шрапнельных разрывов долго держались в лунном морозном воздухе. В осиннике, на подтаявшем снегу, стояли маленькие палатки штаба и политотдела 18-й дивизии. Осинник был пятнист от потухших кострищ и свежих воронок. Пробираясь к начальнику штаба, мы второй раз в этом районе встретили командующего фронтом генерала армии Мерецкова. С ним был член Военного совета и адъютант, подполковник Николай Панов, знакомый мне ещё по осенним боям 1942 года. О чём-то тихо разговаривая, они вошли в сруб КП и, стоя на морозе, я вспомнил, что за время операции я видел командующего везде, где мне пришлось побывать по своей корреспондентской должности. И в первый раз – 12 января, в лесу, за командным пунктом 327-й дивизии.

То, что в этом месте я увидел его снова, почему-то уверило меня, что главное, завершающее произойдёт на участке 18-й дивизии. Как-то сразу стало тревожно и жарко, и захотелось вернуться к озеру Глухому, бежать туда немедленно… Но я знал, что время ещё не настало, и побрёл по дороге туда, где огненными стрижами кружились и таяли вспышки немецкой шрапнели над сосновыми берегами Чёрной речки.

Корреспондент нашей газеты капитан Саксонов встретился мне на полпути.

– Ну, что там? – спросил он.

– Пойдём назад, – сказал я. – Сейчас там делать нечего.

– Нет, – мотнул головой Саксонов, – есть что. Мне надо к Стребкову.

– Пойдём-пойдём, брат. У него Мерецков… Может, тебе интервью с командующим устроить? А то я могу, только что откозырял ему.

Высыпав полпачки махорки в газету, Саксонов задумчиво свернул нечто, похожее на гранату РГД, и, запалив этот снаряд, молча зашагал за мной.

И вот как бывает, что большое и важное, потрясающее сердце и душу, промелькнёт, как лента в кино, и помнится смутно, а простое и ничем словно бы не замечательное застрянет в памяти и годами живёт, ясное до малейшей подробности.

Так и этот короткий путь памятен мне особой радостью, которой, казалось, веяло в самом воздухе. Вся дорога и придорожный осинник были полны деловитой и какой-то праздничной жизнью. Было тесно, но никто никому не мешал. Помню, стороной, чтоб не загромождать пути, ползли по осиннику тяжёлые танки. На обочине стояли бойцы – человек двадцать. Они тихо слушали, как один из них наигрывал на губной немецкой гармонике па-д’эспань. И тонкие, ветровые звуки медных голосов были хорошо слышны и не терялись в смутном гуле идущих обозов и машин, и недалёкого боя. Какая-то санрота устроилась в кустарнике на повороте дороги. Медленно бредущие раненые собирались у палатки, просвечивающей красноватым светом фонаря. Их было много; санитарка вразумительно уговаривала их пройти немного дальше, где есть другие роты и медсанбаты. И хоть нелегко было многим, ослабевшим от ран, уходить от тепла, никто не спорил и не кричал, и все послушно уходили в жёлтые лунные сумерки.

Неподалёку, на берегу речки, стояла маршевая рота; без шапок слушала негромкий голос командира.

– …И ничего, что ты, дорогой наш товарищ, не дожил до того часа, когда смог бы сам грудь с грудью встретиться с подлым врагом. Всё равно ты погиб в бою от немецкого снаряда. Всё равно ты погиб за наш Ленинград. Спи спокойно, друг, мы отомстим за тебя.

И бойцы молча нагнулись, и каждый бросил комок мёрзлой глины в могильную яму.

Около мостов мы нагнали автоматчика, ведущего пленного. Немец ничем не выделялся из десятков других пленных, которых мы видели за этот день. Но Саксонова поразила краюха хлеба, которую немец нёс под мышкой.

– Спроси, откуда у него хлеб, – попросил меня Саксонов.

– Ты что же, со своим хлебом, что ль, к нам пришёл? – спросил я по-немецки.

Пленный вздрогнул от неожиданности и ещё крепче прижал к себе краюшку.

– Нет, нет… Мне это дали русские артиллеристы.

Слово «артиллеристы» понял и автоматчик – и разъясняюще сказал:

– Он, товарищ майор, боялся сильно, когда у нас на огневых сидел. Ну, наши разведчики дали ему хлеба, потому что когда человек ест, то он не боится.

– Видал психологов? – удивился Саксонов. – И зачем это им надо было, чтобы он не боялся? Ведь ненавидят же немца лютой ненавистью… А в плен возьмут и по плечу хлопают… Россия!

– Ну и правильно – Россия. А ты чего хотел, чтоб они его обработали по-немецки? – обозлился я. – Никогда русские солдаты такими не будут!

– Я не к тому, – сказал Саксонов. – Но я видел, как взрывали плотину Днепростроя. Как горела Россия… Одни головешки от деревень… Как это забыть?

– В Ленинграде от голода по тринадцать тысяч в день народу умирало. Сестра вон у меня потеряла хлебную карточку и повесилась… А на карточку и давали-то 120 граммов, – сказал я. – А этому гусю, из-за которого она петлю на себя надела, нашли солдаты – краюха хлеба. Всё это так. Но ты пойми момент: у людей сегодня в сердце победа, они сейчас добрые…

Так мы шли и говорили меж собой, пока автоматчик не привёл пленного к какой-то палатке. Человек пять пленных стояли в кругу наших бойцов. Какой-то лейтенант, весело сверкая косыми восточными глазами, разговаривал с фрицем в зелёном мундирчике. Разговор шёл на русском языке. Фриц объяснял, что он вовсе не фриц, а поляк из Познани. А на войну пошёл потому, что немцы обещали Польше отдать Данцигский коридор.

– И очень тебе нужен этот коридор? – спросил лейтенант.

Фриц ошалело посмотрел на него.

Бойцы кругом засмеялись.

– Вон как тебя немцы к зиме приодели, – снова сказал лейтенант, дёрнув фрица за полу замызганного френча. – А вот унтер твой и по морде тебя каждый день лупил, и шубу новую – не в пример – имеет.

И лейтенант повёл рукой в сторону рослого немца, одетого в шинель, из-под которой выбивался мех какого-то спорка, приспособленного немцем вместо подкладки.

– Ох, Езус Мария! – всхлипнул вдруг фриц-поляк и, развернувшись, треснул немца по уху. Бормоча и охая, он расстегнул пуговицы на шинели и вытряхнул из неё немца. Потом надел её на себя и удовлетворённо засопел.

– Правильно! – сказал лейтенант. – Коридор коридором, а шуба на морозе – вещь необходимая. Не смейтесь, товарищи, человек свою мечту осуществил… Теперь ему тепло… И воевать незачем. Сволочь!

…Всю ночь подтягивались пушки в район Глухого озера, всю ночь ворчали танки, выбираясь на ровное поле синявинских торфяников. Утро 18 января было тихим. В стеклянном воздухе стоял тонкий скрип саней. Недалеко от Восьмого посёлка два провалившихся танка высовывали из ям хоботы пушек. Они были похожи на мамонтов, попавшихся в ловушку. Под их железными днищами танкисты варили кашу.

В 10:00 наша артиллерия обрушилась на Пятый посёлок страшной мощью тридцати с лишним батарей. В бинокль было видно, как высеченная стена одного из зданий ВИМТа вдруг просветилась насквозь, превратившись в арку: снаряды проломили толстую кладку, вынесли и искрошили целый сектор стены.

Полчаса дрожало и ходуном ходило зыбучее поле, потом в висящей тишине снова послышалось знакомое «Ра-а-а!». Полки Антонова и Шкеля пошли на последний приступ.

Ещё ночью стало известно, что ленинградцы тоже подошли к роще, что севернее Пятого посёлка.

Радисты-волховцы переговаривались с ленинградцами на тайном языке шифра.

Теперь наша пехота штурмом прошла рощу и вышла с южной её опушки на северную окраину посёлка.

Бойцы 414-го и 424-го стрелковых полков 18-й дивизии ворвались в посёлок первыми. Сквозь рощу не пробивались пехотинцы 249-го стрелкового полка 136-й СД Ленинградского фронта.

Подразделение лейтенанта Носкова первым увидело ленинградцев. В первую минуту встречи обе стороны растерялись.

– Вы кто? – кричали ленинградцы.

– Мы – волховцы. А вы кто?

– А мы – ленинградцы, разведчики, – с небывалой радостью отвечали вопрошавшие. – Ну что ж стоите, братцы?

И кинулись друг к другу бойцы, целуясь, плача от радости и счастья. Вырываясь из крепких объятий волховцев, ленинградцы кричали:

– Постойте, сейчас своих приведём, ведь мы только разведчики, а там – наши ждут не дождутся нашего возвращения.

Их отпустили не всех. Волховцы с торжеством повели к командованию трёх разведчиков, пришедших к ним навстречу из-за Невы, из города Ленина. Им совали в руки шоколад, подносили сразу десяток фляг с пайковой водкой, наперебой угощали солдатскими своими гостинцами и говорили, говорили без конца…

Старший лейтенант Братышко, могучий полтавчанин-батареец, шёл среди толпы волховцев без шапки. В чёрных волосах его оседал иней, и тонкие усики трепетали над белозубой улыбкой. Рядом с ним вертелся, размахивая руками, маленький, юркий красноармеец Чугунов, удивляясь, что именно ему, разведчику Чугунову, выпало такое счастье – первым из бойцов Ленинградского фронта встретить волховцев. Третий ленинградец – старший сержант Трегубов – молчал и только улыбался широко и светло.

И пока шли они по отвоёванной у немцев земле, по чёрному от разрывов снегу, там, позади их, в рабочем посёлке уже двигались цепи войск Ленинградского фронта.

Немногим позднее полки 128-й дивизии, уничтожившие немцев в Липке, соединились с ленинградцами в Первом посёлке.

Прошли короткие митинги, отзвучали радостные речи. День клонился к вечеру. Войска повернулись фронтом на юг, в сторону Синявино и Мги. Начался бой за расширение прорыва.

…Я хотел было сходить и в Пятый посёлок, но надо было спешить передать материал о встрече в редакцию «Фронтовой правды», и я свернул с полдороги. И тут я натолкнулся на немецкий танк таких размеров, что даже настоятельная необходимость спешить за 30 километров на телефон не сразу сдвинула меня с места. Видал я подбитые и лёгкие, и тяжёлые танки врага, но эта грязно-серая громадина попалась мне на глаза впервые. Длинная пушка с дырчатым надульником была калибра значительного большего, чем семидесятишестимиллиметровки наших КВ. Широкие траки гусениц слегка вдавились в землю под многотонной тяжестью корпуса.

И тут я вспомнил недавний разговор с одним пленным. Немец нёс околесицу про какие-то колоссальные самолёты, которые будто бы выстроены в Германии для нападения на Англию, и про стотонные бронированные машины, названные истребителями танков. – Не есть ли это истребитель танков? – думал я, обходя грязную машину. – Действительно, велик. И, однако, его остановили бронебойщики-волховцы, истребили «истребителя»…

Позднее я узнал, что это был первый «тигр», появившийся на советско-германском фронте и убитый нашими бронебойщиками. Кажется, именно он стоит сейчас на выставке трофейного вооружения в Москве.

…Спасаясь от «ишаков», я колесил от канавы к канаве и, наконец, добрался до КП Овчинникова. Обнесённый снежными валами блиндаж был так низок, что в него можно было только вползти. Прямо на полу, устланном плетёными упаковками от немецких снарядов, сидел генерал – седой, худощавый, с живыми мальчишескими глазами. Кругом всё было забито народом. Все были веселы, угощали трофейным шоколадом, водкой.

– Вот завтра поверну все сто стволов на Синявино, – сказал генерал, – и дам фрицам жизни!

Я понял эту фразу, когда ночью ехал с Овчинниковым на его командный пункт. Справа от дороги вытянулись в линию пушки разных калибров. Они пересекали всё поле и терялись в снежных сумерках. Я, несомненно, видел уже их, но тут, на лунном снегу, они мне показались чем-то необыкновенным, будто пушкари Бородино сошли с Верещагинских полотен и встали с фитилями у своих единорогов. И всё – и жёлтая луна, и снежное поле, озарённое красным маслянистым пламенем горящего торфа, и эти пушки, по-старинному выстроенные в ряд, и трупы немцев, валяющиеся в снегу, – всё было эпически величаво и странно связывалось в памяти с давними битвами России, рассказами и легендами и само уже становилось легендой.

– Такой день! – сказал я генералу. – А мне ещё 30 километров на попутных до телефона. А как бы хотелось, чтобы материал попал в завтрашний номер!

– Мой день, – ответил генерал, – наш ленинградский день… Я ведь – ленинградец… Я в этих болотах ещё в Гражданскую воевал. По этому случаю дам я вам свою эмку, чтобы не голосовали. Что вы на это скажете?

– Благодарю, товарищ генерал!

Он каждого из нас благодарит

За то, что там мы не заледенели,

Где гаснет солнце в ледяной метели,

И не сгорели там, где снег горит.

Он каждого из нас благодарит

За то, что сквозь атаки штыковые

Мы по телам врагов прошли – живые,

Косым свинцом оплаканы навзрыд.

За то, что завтра солнце озарит

Великий день победы, а не тризны,

За мужество от имени Отчизны

Он каждого из нас благодарит.

В сердцах своих, забывших про покой,

Мы пронесём до Рейна и Мааса

Сухой огонь короткого приказа,

Подписанного сталинской рукой.

Я и фотокорреспондент Чемко шли целиной к лесу, увязая по пояс в снегу. Жгучий ветер гнал позёмку; она, шипя, вилась по кустам и кусала лицо, как брызги муравьиного спирта. Лес дымился, огромный ледяной закат тускло горел за ним. И в этот мерцающий полукруг, прижимаясь к острым вершинам чёрных елей, с гулом врывались и исчезали горбатые штурмовики. Мы шли отыскивать их аэродром.

Под мышкой я нёс пачку свежей «Фронтовой правды» с опубликованным в ней приказом Верховного Главнокомандующего. Этот приказ отличал и нас, волховцев, осуществивших совместно с войсками Ленинградского фронта прорыв блокады Ленинграда.

Уже было сумеречно, а митинг всё ещё не начинался. Многие из его участников проносились в это время в ураганном огне немецких зениток над высотами 43,3 и 50,1, стальной метлой прочёсывая узкие щели вражеских траншей.

По одному, по два проплывали штурмовики над лесом, похожие на огромных океанических рыб с чёрными плавниками. Огромное белое поле вдруг вскипало дымными бурунами, и с затихающим рёвом из них выползали могучие машины, погасившие скорость.

Наконец пришёл последний самолёт; личный состав полка штурмовиков выстроился в две шеренги. Капитан Ващенко подал команду: «Смирно!» и громко прочитал:

– Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Юго- Западного, Южного, Донского, Северо-Кавказского, Воронежского, Волховского и Ленинградского фронтов.

И по мере того, как Ващенко перечислял фронты, огромная, напрягшаяся в наступлении страна вставала перед глазами. Мы стояли на одном крыле небывалой битвы, а другое летело, опрокидывая германские орды, за тысячи километров отсюда – у вершин Кавказа, в низовьях Волги, на крутых берегах Дона.

– Объявляю благодарность командованию и доблестным войскам, разгромившим гитлеровские армии на подступах Сталинграда, прорвавшим блокаду Ленинграда… – читал Ващенко слова сталинского приказа.

Трудно выгребая против ветра, откуда-то с Волхова приплёлся связной самолётик У-2. Лётчик покружил над полем, приноровясь, кинул под ноги строю пакет, помахал рукавицей, и самолёт, задрав хвост, перевалил через крышу аэродромного домика и скрылся в косых вихрях закипающей пурги.

После зачтения приказа выступали лётчики. Говорили коротко:

– Благодарность Сталина – благодарность Отчизны. Бой идёт. Мы снова клянёмся своему вождю и своей Родине до последнего вздоха, до последней капли крови драться с ненавистным врагом…Расходились с митинга в темноте. Знаменитый штурмовик лейтенант Зинченко спросил Ващенко, державшего в руках пакет, привезённый У-2:

– Это что, приказ на завтра?

– Точно, – ответил капитан. – Только вот как бы погодка не подвела…

– Ну, на это у неё совести не хватит, – усмехнулся Зинченко.

В первых числах февраля я возвращался из полка; вышибли тогда наши немцев с высоты 43,3. Вечернее небо было по- весеннему ясным. В сквозной прореди лесов уже стояла лёгкая синева снеготала. Я выбрался на бугор к Путиловскому тракту и остановился закурить. Длинный гул возник где-то в низине и перекатами ушёл за горизонт. Я оглянулся: белый конь дыма летел над чёрными зубцами вечерних елей. Я снял шапку и помахал ей вслед первому поезду, уходящему с Большой Земли в Ленинград.

Из записных книжек разных лет

«Это не сиси…»

Что сейчас происходит в поэзии:

1) эпос: Сельвинский, Кирсанов, Асеев, Твардовский, Жаров, Алтаузен;

2) лирика: Алигер, Матусовский, Симонов, Коваленков, Смеляков, Щипачёв.

* * *

Работая воспитателем и руководителем поэтических семинаров старшей группы Дома литературного воспитания школьников, я внутренне убедился в том, что труднейшие вопросы методики этих занятий разрешимы только в плане самого близкого соединения теории с непосредственной практикой ребят.

Безусловно, возможен и такой вариант, когда ребятам планомерно, от занятия к занятию, сообщаются сведения по теории литературы, например. Но и тогда, если хотят достигнуть хоть какого-то успеха, необходимо закрепление этих сведений, опять- таки возможных только при разборе творчества самих ребят.

Ведение же занятий только теоретических бывает крайне нерезультативно, ибо ученик запомнит навсегда допущенную им в стихе и разъяснённую ему ошибку и почти наверняка забудет то же объяснение, сделанное абстрактно, теоретически. А если и не забудет, то в своей непосредственной практике не сможет применить своих знаний. Ибо, я уверен, что прекрасно знающий поэзию человек может делать явные ляпусы, работая сам. Мне кажется, что усвоение всех законов стиха, например, должно быть внутренним, в большей степени и в первую очередь – практическим и только потом уж – теоретическим.

Пишущий стихи может и вовсе не знать, что он начал строфу строчкой ямбической – в четыре стопы, но он обязательно должен внутренне чувствовать размер, чтобы не сбиться.

Если размер, ритм внутренне не осознаются, не чувствуются, то тогда каждую строку пишущий должен будет скандировать, отмечая количество ударений, и всё равно, в конце концов, собьётся.

Непосредственно методика занятий должна строиться из расчёта устранения ошибок, допускаемых ребятами в их творчестве. Для этого надо знать основные болезни литературного роста ребят; в основном они одинаковы у всех.

По стиху, например, они упираются прежде всего в незнание материала, на котором строится произведение; причём я имею в виду не фактическое незнание, которого может и не быть, а незнание творческое. Что это такое? Начинающий поэт сплошь и рядом в факте, явлении, предмете, поразившем его и ставшем темой стихотворения, не умеет выделить главные, конкретные черты этого факта, явления, предмета, которые, собственно, и покорили его. Он опишет и выделит как раз те второстепенные детали, которые не несут в себе смысла и значения, и, таким образом, читатель не поймёт и не представит себе со всей необходимой полнотой описываемого.

Именно отсюда вытекают ошибки, на первый взгляд, как будто бы теоретического свойства… Как то: непонимание роли всех элементов поэзии в стихе: размера, рифмы, образа (эпитет – сложный троп), звучания, композиции и т. п. Для устранения этого непонимания, кроме фактических разъяснений, необходимы примеры, которые я лично беру и в классической, и в современной литературе. Попутно это знакомит ребят с творчеством различных поэтов и заставляет их зачастую по-иному читать уже читанное, находить новое – в известном уже… Это очень важно. Правда, при этом руководители обязаны быть во всеоружии и знать поэзию прямо- таки наизусть. Потому что примеры не должны пристёгиваться за хвост, а и тематически лежать где-то рядом с разбираемым стихотворением, а лучше и разрабатывать ту же тему.

Семинар ведётся так: читает автор свои стихи. Я обычно заставляю прочитывать второй раз те же стихи кого-нибудь другого, чтобы другой голос позволил слушающим лучше понять недостатки произведений. После этого я даю возможность всем высказаться по прочитанному. Если желающих нет, ставлю наводящие вопросы. Потом уж сам разбираю детально стихи, стараясь, чтобы все поняли, чем страдают эти стихи, чего им не хватает. И обязательно каждое утверждение подкрепляю примером из литературы.

Причём я не стараюсь и не стремлюсь к тому, чтобы ребята запомнили, скажем, определение того, что такое рифма. Но обязательно стремлюсь к тому, чтобы они поняли это явление, чётко и безошибочно воспринимали на слух.

1) То же – об эпитете

2) учиться отбору, скупости (Пушкин, Бунин)

3) об обязательном и необязательном в стихе

4) зоркость глаза (деталь)

5) [нрзб.]

6) находить поэзию в жизни, а не выдумывать!

* * *

Надо сделать книгу о родине с эпиграфом: «Что полюбил я в твоей красоте лебединой…» (А. Блок).

* * *

Мы сто раз пытались написать о Ленинграде, и ничего из этого не получалось. Но вот началась война, и Ленинград стал темой.

* * *

Если я за других, то кто же за меня? Если же я только за себя, то зачем я?

* * *

и гол, как

иголка

* * *

15 февраля 1944 г.

В 24:00 перестал существовать Волховский фронт, а с ним и наша газета «Фронтовая правда».

В тот же день, в 22:00, командующий подписал приказ за № 020-Н, которым я награждён орденом Отечественной войны II степени, а также Эдель, Чаковский, Дёмин, Козков – орденами Красной Звезды; и Сопов, Новиков, Голованов – орденом Отечественной войны II степени.

2 года и 2 месяца пробыл я на этом фронте (с 15 декабря 1941 г.). Много друзей я потерял здесь.

Теперь – новый фронт. Какой?

16 февраля 1944 г.

М. Вишера.

17 мая 1945 г.

Вечер. Стали съезжаться жёны. А N. свою провожает. Делает ей «липу». К Плющу – по «липе» приехала (вдруг!) жена – тощая и некрасивая. Он удручён. К Дыму – жена; он недавно женился, славная, только рот велик. Тоже – по «липе». Рубинштейн сказал: «Жёны шествуют в Ярославль unter den Linden».

18 мая 1945 г.

Вчера нас вытолкали из тупика, стоим на четвёртом пути Московского вокзала. Эшелон осаждён разнокалиберными <бранное слово>: пришли прощаться (военная тайна соблюдена!).

Пришла белоглазая, соломенная, низко- и толстозадая Бектемисова… Пришла длинная, с переломленным носом Зана – к Лады- зову. Софа – к Козлову. Я. принесла ему на дорогу 1000 р. Зря! Всё равно не удержит. В общем – много. Вечером потянулись на выход. Все бабы – следом. К темноте все напились (напровожались).

Мне это было любопытно, меня провожать некому. Саксонов сказал: «Пойдём, трахнем!»

– Пошли.

Выпили в пустой столовой по 400. Я ушёл спать. А утром увидел, что Лёва ещё пососал и ушёл на заключительный пистон. На Градусову!

Вместо 10 ч. поезд пошёл в 7:30. Отстали – Саксонов и Катков. Ну, этот хоть по делу. Но у обоих нет ни аттестата, ни денег. Догонят, но – когда?

Мы идём неплохо: Данилов, Любим, Буй. Сейчас – проехали Галич, городок тихий, на голых холмах. Великолепное озеро – большое, светлое в ногах. Здесь ещё кое-где, по склонам, снег. В Буе Фурманов вдруг: «В Буй за родину!» – все засмеялись. А когда же Сакс.[онов] догонит? Скорый будет только ночью; пожалуй, завтра к вечеру…

20 мая 1945 г.

Рыжакс догнал сегодня утром. Рад!

Мы всю ночь простояли на ст. Николо-Полома, шёл дождь и хорошо спалось. Там-то Рыжакс нас и нашёл. Но вот и Шарья, а до неё – Мантурово.

Природа здесь – как будто снова в Карелии, болотца по дорогам, чахлый лес на болотцах. А небо в дождевых облаках. Так мы и будем уходить от весны до Иркутска. Потом все переломится и пойдёт уссурийский пейзаж, более хорошо знакомый и особенный. Что делаем? Карты, шахматы. Ну, я хочу научиться в шахматы. Уже кое-что могу. А карты не увлекают. Азарта нет. Вот и писать сейчас плохо. О чём? Такое средоточие: мы вне событий, и нет у меня права об этом писать, хотя мог бы. И – лучше, чем побывав ещё там. Это – без сомнения.

22 мая 1945 г.

6 утра. Едем долиной реки Сылва. Красота редкостная: по обе стороны – крутые холмы в щётке елей и берёз, ещё безлистых и жалостных, будто их ощипали. А река полная и быстрая, и летят по ней вниз деловые брёвна. Ещё холодно.

* * *

Фиш надел трусы. На такое все: гип-гип, ура!

Эдель из кустов: «Ох, сколько здесь фронтов проехало!»

Фиш пробует перевернуться через голову со спины. Эдель, наблюдая, пошутил: «Вьюночек: сейчас лопнут! Обязательно лопнут трусы!»

31 мая 1945 г.

Станция Берикульская – 350 км от Новосибирска, вся в старых берёзах и осинах. Дёшево – яйца, молоко, варенец, пшеничные пышки (50 р. десяток, 15 р. – литр).

Это всё бывшие трактовые станицы: вот мы проезжали Анжеро- Судженскую – то же самое. А скоро – Красноярск. Места, видно, богатые, леса большие, много берёзы – весёлые.

Ребятишки на блокпосте кидали в окна букетами оранжевых огоньков и бадана. Лёва резюмировал: «Учительница буровила работу» (sic!).

Все пьют и едят молочное; оно и полезно: водка дорога́, да и нет её.

Водокачка на Теркульской красная, кирпичная, из двух сросшихся башен, в плане: 8. И множество узких, как бойницы, окон – в три этажа. Славный лежит зелёный день. И только по отсутствию мужчин видна война.

3 июня 1945 г.

Ст. Сустиха. Река Бирюса, с песчаными косами, лесом – берёзами, соснами, черёмухой, подступили к самому зеркалу. Посредине – паром, игрушечный, с маленькими овцами и коровой, задумается на носу.

Ст. Тайшет, р.[ека] Тайшетка. На станции чудо: она вся в осинах. До Москвы 4400, до Владивостока – 4800, до Иркутска – 660. А Тайшетка – [в] Иркутской области! Погода тихая, утром – жара. Рядом, обгоняя и кичась, за нами идёт эшелон с Ла-7. Примерно – Павел Ник.! Или какие: и крылышки под себя сложили.

Второй день пишем «Гаврилиаду»:

Служил молочницей Гаврила, Дали Гавриле Млечный Путь.

Служил Гаврила спирохетой, Гаврила многих возбуждал…

4 июня 1945 г.

Черемхово. Станция большая, шумная, как и все донбасские: здесь тоже шахты. Прошёл дождик, сыро, бумажно, темно. Мутно-мутно плывут огни семафоров. Как-то по-особому тревожно, словно перед атакой. Почему? Как там мои маленькие? 5000 км легло меж нами… На рассвете – Иркутск. Я обязательно хочу увидеть его, плохо – темно.

5 июня 1945 г.

Иркутск. Ангара – бойкая. Деревня в черёмухе и берёзах. Пасмурно. Сопки тёмно-синие, далёкие, и облака цепляются за лес. Стало беднее в народе.

6 июня 1945 г.

Утро – Улан-Удэ. Здесь перезвон по телефону. Но его уже забыли, не узнают. День сухой, жаркий. Песок, сопки каменисты, в рыжих… [нрзб.]… Проехали станцию Илька. До Читы 450 км.

* * *

Сволочь ты, а не денёк!

8 октября 1945 г.

* * *

Это не сиси,

Это – экзерерсиси!

* * *

…бекаса что!

Я вот Пегаса едал…

* * *

Зачем говорить: больной нос?

Проще сказать: хобот.

* * *

Коль не ходить им в автобат,

То кто же будет их *бат?

Заготовки

1

Вот и снова мы постояльцы

Седоусого декабря —

В горностаевом одеяльце

Спит за сосенками заря.

2

Я не друг, не жених,

И признаний не надо:

Средь подруг, и без них —

Ты одна ненагляда…

3

Я, глядя в синеву морскую,

У чёрной пристани тоскую…

(Буксир)

4

Теперь над твоей могилой

Токуют тетерева,

Теперь над тобою, милый,

Весенних берёз листва…

(Поэма)

5

Ты раз коснулась моего огня…

Я буду жить всегда в твоём лице,

В твоём кольце…

6

А белое море шумит…

7

К нам сюда, в невероятные края,

Где ревёт в запойных штормах океан,

Где фазаны, словно куры, от жилья

Убегают в трёхаршинный гаолян…

8

Надо мною встала ночь востока

В трепете созвездий голубых…

(Атилла)

9

В хлебах доцветающих, в небе ль,

В таинственной речке лесной,

Где всякая невидаль, небыль

Ютится под ряской резной;

Где прячет ухмылку лешачью

Укрытое мхом зимовьё —

Найду я тебя и заплачу,

Забытое детство моё…

10

Елена! Я так говорю о тебе…

11

Было озеро слепое…

Раннее и незаконченное

В РГАЛИ хранится студенческая записная книжка Павла Шубина (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 45). В ней есть семь ученических стихотворений, которые мы решили привести в комментариях.

Семь стихотворений из студенческой записной книжки

«Здесь записана небольшая часть моих стихотворений за 1929–31 год».

1 января 1932 г. Ленинград.

Душно! Без счастья и воли

Ночь бесконечно длинна,

Буря бы грянула – что ли,

Чаша с краями полна!

[Н. А.] Некрасов

1. Товарищу

М. Хавнину

Я приду, а ты мне приготовь —

Тёплый хлеб и тёплую любовь;

Мы опять увидимся с тобой,

Мы закурим вместе, дорогой,

Мы поговорим о том, о сём,

Что мужаем, крепнем и растём…

…Наши души выложим сполна…

Когда встанет звонкая луна,

Утопая в голубой ночи, —

Мы тогда с тобою замолчим…

Просидим до утренней зари, —

Нечего нам будет говорить,

Даже я забуду ремесло

Знатока и делателя слов…

А рассвет придёт упрям и кос

На окурки наших папирос,

На красиво начатую речь,

На обычную концовку встреч…

Я сказал: любимый, приготовь

Тёплый хлеб и тёплую любовь,

Тёплый хлеб к полуночи остыл,

А любовь… молчу я, если ты,

Отдал тем, кто, может, красивей,

Так уходит нежность у друзей.

2. Любимой

Солёный вкус ненужных слёз,

Канву простую слов,

Я через молодость пронёс

Сквозь ночь и ремесло.

Я пил тебя, густая явь,

Глотая впопыхах,

Свою работу настояв

На водке и стихах.

Семнадцать лет… и хорошо…

Легко и неуклонно,

Я прямо их везде прошёл,

По уличным законам.

Я пил вино и знал игру,

Я знал любви осколок,

Я понял, что такое труд

И что такое голод…

Я не дошёл до всех концов,

Но в трезвенном угаре —

Я принимал удар в лицо,

И сам умел ударить, —

Ну что ж такого?.. Эта явь

Обычна и легка,

Как запах йода и твоя

Хорошая рука.

Я, говоривший невпопад

И вверивший случайно —

Всё сердце ставлю на попа,

Обычно и отчаянно,

И появляясь в твой покой,

В уют простого дома,

Я говорю: «Я весь – такой,

Высокий и знакомый…»

Что я не плакал никогда,

Не спорил о цене,

Что принимаю только «да»

И отрицаю «нет».

Люблю я запах дня густой,

И груз руки любящей, —

Возьми ж меня, я весь простой,

Живой и настоящий…

…И ту, что для меня легка,

Целуя впопыхах, —

Я пронесу в моих руках,

В работе и стихах!..

3. Разговор с матерью

Мама! Я так начинаю снова,

Любовь без отдачи кладу на весы,

Я, влюблённый в звонкое слово,

Твой нехороший упрямый сын.

Ты знаешь – на улице дождь и сырость

Идут по следам осеннего дня,

Но ты не знаешь, что сын твой вырос,

Этого ты… не желаешь понять.

Молодость – это проходит мимо,

Мимо наших седых матерей,

Точно клочья лилового дыма,

Точно поступь любых декабрей…

Я для тебя ещё прежний ребёнок,

Ты хочешь, чтоб был я спокоен и тих,

Но… сын твой встречает хороших девчонок

И на прощанье – целует их,

Что сын твой растёт и растёт неплохо,

Разорвав твоих дней золотое кольцо,

Что наша почётнейшая эпоха —

Меня называет своим бойцом.

Ты ждёшь меня ночью, в постели ворочаясь,

Волнуясь, что мальчик домой не придёт,

А он принимает высокую почесть,

Почётную строгость тяжёлых работ.

Тебе не понять, не осилить сразу,

Что я могу не явиться домой,

Хотя б… из-за девушки сероглазой,

Которую я зову дорогой;

Из-за срочной работы, которую надо,

Работы, которую к сроку сдают,

Из-за собранья ударной бригады,

В которой я уже год состою…

Тебе не понять… а я понимаю,

И чтоб легче тебе твою горечь нести,

Я просто скажу: «Моя дорогая —

Упрямого сына прости…

Пройдут эти годы, как синие тучи,

И нам не скрестить своего пути,

А поэтому будет самое лучшее —

Своими путями идти».

4. В поисках темы

Посвящается Н. И. Канаеву

Любую жизнь рассматривая в лупу,

Расценивая тяжесть и закал —

Опять роняешь коротко и скупо

Созвучия чужого языка.

В твоём стакане остывает кофе,

За окнами назойливость дождя,

А в голове упорность философии,

Всходящей на испытанных дрожжах.

Размеченная строгость категорий

Абзацами ложится на листы,

Пока тебя никто не переспорил,

Пока ещё владычествуешь ты…

…О логика проверенного века,

Ты вновь встаёшь от гобеленов-стен

От головы седого человека,

Обычною трагедией систем.

Поднятая на пуговке рапиры,

На выступах готических домов, —

Ты завтра же отправишься по миру

В теснении классических томов,

В химическую сушь аудиторий,

В романтику потрескавшихся стен,

Чтоб задыхался в бесполезном споре

На кафедре дубовый оппонент,

Чтобы с тобою не могли расстаться

Философы, нахмурившие лоб,

Чтоб магистерскую защиту диссертации

Под именем твоим несло…

Всё это в будущем намеченные сроки

Кладёт на карту выверенный век,

И думает об этом невысокий,

Три дня небритый, старый человек…

И эта ночь прокатится бессонно,

Томительно и странно горяча,

Чтоб утром вспыхнули звонки у телефона

И горничная вызвала врача,

И полицейский опечатал дверцы,

С сознанием чиновной высоты,

Определив разрыв большого сердца

И подобрав широкие листы…

…В стакане будет позабыто кофе,

Уйдёт луна от гобеленов стен,

От мертвеца и мощи философии, —

Трагической обычности систем.

5. Братва

Через горечь боевого дыма,

Сквозь простые крепкие слова

Чёртом-дьяволом пройдутся побратимы —

Выборгская крупная братва.

Это ложь, товарищ обвинитель,

Выпарены старые деньки,

Вы теперь на это посмотрите,

Каковыми стали пареньки:

Выходили парни из завода,

Постояли парни в стороне,

Поглядев на славную погоду,

Побратимы двигали ко мне,

И шатались мы до полуночи,

Где кому – ударить привелось —

Падал первый, подходили прочие,

Ударяли с выносу и вкось…

Побратимы, верные до гроба,

Пролетел вчерашний перегон,

Много вас уходит на учёбу,

Много вас идёт на стадион.

Через горечь боевого дыма,

Сквозь простые, крепкие слова,

Мы проходим со значками К.И.Ма —

Выборгская крупная братва.

И кастеты выброшены нами,

Гирьки переплавлены дотла,

Только… Старых переулков память

Не совсем по клубам разошлась…

Если может паренёк широкий…

…Отобьёт девчонку паренёк, —

В переулке нашем одиноком

Подойду я – тоже одинок,

И ударю крепко и на славу,

Чтобы гнева чувствовалась дрожь,

Размахнусь налево и направо,

Засажу по рукоятку нож,

Это правда будет, обвинитель,

«Не ходи чрез старые пеньки,

За моей девчонкой не ходите,

С Невского завода пареньки…»

Бандюками прослывать несладко,

Парни мы как парни и на ять,

Только старую фасонную повадку

Никаким людям не отобрать.

Мы не фраеры, чистюли куцые,

Кровь в работе, в драке – горяча.

Будем драться мы за революцию,

И за наших молодых девчат!!!

6. В гостях у прогульщика

Раскинулся стол полуденной Африкой,

В сахаре крах молекул:

Чаи гоняет штурман Гавриков

При галстуке и в крахмале́

Шпарит зноем пустыня Сахара,

Прости господи, это чай!..

За такое лицо, за довольную харю

Ты мне, Гавриков, отвечай!

Пирог разметался, как сон королевы

(Попробуй на ноготь этот товар),

Качает зензибер направо-налево,

К белым слонам и чертям в Занзибар;

Прогул расцветает, как роза в петлице,

Пароходы стоят на мели, —

В БОГА И МАТЬ!!! На тебя помолиться

Молодость мне велит.

Но я ударяю мамашу наотмашь,

Пришёл я обследовать вредный факт,

Как поживает жена и кот ваш,

И ВАШ ПАРОХОД «РУДЗУТАК»?!

7. Наше время

Прежде вставал оскорблённый рыцарь,

Меч переламывал над головой

И говорил: «Как кускам не слиться,

Так и мне не сойтись с тобой…»

И уходил, покидая любимую,

Сутуля жёсткую силу плеч,

К большим бастионам Иерусалима

…И ржавел в земле переломленный меч…

И сталь не сливалась. И люди гибли…

Но память прошла через чернь веков,

Сквозь жёлтый пергамент монашеской библии

И напевность ронсаровских слов…

Но наше время не очень ярко,

И наша любовь, как железо, проста,

На наших заводах электросваркой

Скрепляют самую лучшую сталь…

Прямые полоски наваренных кромок —

И в один превращаются два куска,

Но эта сталь, в местах перелома,

Не так упруга, не так крепка.

И может случиться, что лопнет сразу,

И снова станет пара кусков,

Из-за какой-нибудь глупой фразы,

Из-за какой-нибудь пары слов…

Я уж сказал по этому поводу,

Что наша любовь, как железо, проста,

Но как её сделать живой и твёрдой,

Если ломается лучшая сталь!?

* * *

Помимо этих семи стихотворений из студенческой тетради, есть ещё ряд незаконченных текстов:

История

«За Сибiром сонце сходить…

Хлопцi, не зiвайте:

Ви на мене, Кармалюка,

Всю надiю майте!»

(песня)

Был дождь. Перестал. И орешник узоря,

Под тучей закат августовский зачах,

Увешав литыми серёжками зорю

И радугой тонкой качнувшись в ручьях.

В раздолье бурьяном заросших урочищ —

Остатки фундамента дома и служб.

Когда-то, в грозовые летние ночи,

Здесь плошки, дымясь, вырывались из луж,

И падали капли на бальные платья,

И женщин до лодок несли на руках,

И музыка шла над озёрною гладью,

Чуть слышное эхо будя в берегах.

Когда-то (в степи отцветали тюльпаны,

Бесшумные падали звёзды в кугу),

Когда-то из де́вичьей ясного пана

Три пленницы встретились на берегу.

О чём говорили, кого проклинали,

Чьи прихоти были помянуты злом?

Тяжёлые чёрные косы связали

Рабыни одним неразрывным узлом,

И – волны ударили в корни осины,

И донный песок закрутился, клубясь…

А в доме рыдали ещё клавесины

И пел по-французски задумчивый бас.

А через неделю – усадьба горела.

Холопы крушили дубьём сундуки.

Вельможного пана дебелое тело

В бучило по пням волокли гайдуки.

И шёл над подворьем призыв Кармалюка:

– Браты́! В одиночку возьмёт вас любой!

Куда вы теперь? – На расправу, на муку,

В Сибирь?

Или – пеплом седым за собой

Развеем, тряхнём столбовую округу!

И гукал народ: «До тебе! За тобой!»

Когда-то…

…За озером солнце садится

В чащобу глухих купырей и осок.

Волов понукая, мальчишка-возница

Подвозит с реки отбелённый песок.

Один – он поёт беззаботно, как птица:

– Як той Кармалюк всiх небог оделяв…

Я вспомнил: над озером – строят больницу.

Девушке из Костромы

Ты легла. И, быть может, сейчас потому

Я встречаю чужое небо

И Волгу твою. И твою Кострому,

В которой ни разу не был.

У нас хорошо, но и там хорошо.

Там у девушек светлые волосы,

Но я знаю, что там бы я не подошёл

Со своим неприкаянным голосом.

Там в десять часов закрывают окно,

Там учатся жизни по книжкам,

Там негде любить и хлестать вино

Двадцатилетним мальчишкам.

Традиций мир угрозой стоят

Упористые не сдвинуть,

Но всё-таки прячется прелесть своя

По ягодам горькой рябины.

Но солью солей не мне дорожить,

Не смотреть на чужие полосы

Я бы не…

Тридцатилетние

Уже ледяной синевою

Сверкающий воздух прошит,

Уже над октябрьской Москвою

Осенний снежок порошит.

На площади, у Мавзолея,

В предутренней дымке сырой —

Серебряных елей аллея,

Стволов несгибаемый строй.

Распахнуты сизые створки

Ещё не взошедшей заре,

Могучие тридцатьчетвёрки

Поротно застыли в каре.

От сумрака кажутся площе

Машины, и в смене теней

Колышется Красная площадь,

И стяги полощут над ней.

Чеканно за ротою рота

В единый поток сведены,

И вождь трудового народа

Идёт вдоль Кремлёвской стены.

Он видит заставы на Ханке,

Льняные обозы у Мги,

Полмира прошедшие танки

И взрывшие землю плуги,

И в рёве полярных метелей,

В распутице южных дождей —

Героев

в работе,

на деле,

Обычных советских людей.

Мужами становятся дети

В сраженьях за Родину-мать,

И силы не сыщешь на свете….

В машинописи под этим стихотворением стоит ещё фамилия Александра Межирова, что позволяет предположить совместное написание. У Межирова же в свою очередь есть стихотворение «Надпись на книге П. Шубина “Парус”»:

Сегодня в магазине книжном

Я встретил молодость твою,

Она стояла в неподвижном

Букинистическом строю.

Я встретил молодость поэта.

В обложку плотную она

Была обута и одета

И кем-то переплетена.

Обложка светло-голубая,

Где парусник в голубизне

Скользит, воды не прогибая,

Давным-давно известна мне.

Но мне сегодня нужно очень,

Чтобы над титульным листом

Склонился ты, сосредоточен

В раздумье кратком и простом.

И чтоб рукою сильной, Павел,

Как в годы памятные те,

Ты подпись твёрдую поставил

Вверху на титульном листе.

Тебя искать хочу повсюду,

Догнать, ударить по плечу, —

Не потому, что верю чуду,

А потому, что так хочу!

Столкнуться на Волхонке в чайной

И слушать, не скрывая слёз,

Твой вымысел необычайный,

Где всё не в шутку, а всерьёз, —

Твою фантазию, художник,

Твою бессонницу, поэт.

А тот, кто заподозрит ложь в них,

В том правды не было и нет.

Но я тебе поверил, Павел,

Ты, как и всем друзьям живым,

В наследство парус мне оставил,

Набитый ветром штормовым.

Монолог 45 года

(Тихо, как бы вглядываясь в рассказ.)

Гибнет город на рассвете,

Тлеет домик деревенский,

Плачут маленькие дети

По-французски, по-словенски,

В Польше, под дырявой крышей,

Всюду, где палач немецкий,

А когда никто не слышит…

Плачут попросту, по-детски…

(Пауза. Громко, приподнято.)

Дед мой славно потрудился,

Я горжусь великим дедом,

Он грозою прокатился

По германским людоедам.

Он их гнал с днепровских кручей,

Накрывал водой Дуная,

Шла за ним волной могучей

Наша армия родная.

От победы до победы,

Он дошёл походкой твёрдой

До берлоги людоеда —

Дед мой, год сорок четвёртый.

Я – наследник, Сорок Пятый,

Я возник из снежной пыли,

Чтоб по всей земля ребята

О слезах своих забыли.

Чтоб игрушки с этой ёлки

Навсегда их жизнь согрели,

Чтоб трущоб немецких волки

На морозе околели.

(Пауза)

Я всего на свете прожил

Три минуты и секунды,

Но своё хозяйство всё же

Оглядеть успел повсюду.

Побывал в саамских чумах,

В молдаванских белых хатах,

В сопках северных угрюмых,

В Венгрии и на Карпатах.

Всюду, где солдаты наши

Пронесли свои знамёна,

Люди праздничные чаши

Подняли за них влюблённо.

И хоть я на свете прожил

В то мгновенье маловато —

За меня там пили тоже,

Как за храброго солдата.

(Пауза. Лирически, проникновенно.)

Хорошо, когда на свете

Всё живёт для человека,

Звёзды с неба,

Иней с веток,

Цвет садов и кипень снега,

Когда ходят в мире сказки

От избушки до избушки,

Есть у мальчиков салазки

И весёлые игрушки.

И воздвигнутое нами

Над берлогой людоеда,

Солнцем вспыхнет наше знамя,

Это будет День Победы!

Комментарии

Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах

«Пока профессор не касался…»

«А “Вещь в себе”, студентам на́зло, / Вдруг стала “Вещью для себя”». «Вещь в себе» – философский термин, вещь как таковая, вне зависимости от нашего восприятия. Понятие вещи в себе тесно связано у Иммануила Канта с понятием ноу́мен, обозначающим объекты умопостигаемые, в отличие от чувственно воспринимаемых феноменов.

«Редут, который звался Кантом». Иммануил Кант (1724–1804) – немецкий философ и один из центральных мыслителей эпохи Просвещения.

«Эскиз [из стихов о Владивостоке]» («Будто уж если ветер не хлёсткий…»)

Напечатано в журнале «Резец» (1933. № 14).

«Натолкнувшись волною на пристань, / Охранявшую мыс Басаргин». Мыс Басаргина – это высокая скала, которую соединяет с берегом низкий каменистый перешеек. В сильный шторм он скрывается под водой. В 1937 г. на мысе был установлен маяк. Мыс получило своё имя в честь офицера корвета лейтенанта Владимира Григорьевича Басаргина (1838–1893) – исследователя залива Петра Великого и участника кругосветного плавания от Кронштадта до Владивостока. Помимо этого, Басаргин дослужился до звания вице-адмирала, исследовал Русскую Америку, преподавал цесаревичу Николаю Александровичу курс военно-морского дела. А ещё он – дядя художника Михаила Врубеля.

«И натянуто шкоты дрожали…» Шкот – снасть бегучего такелажа, предназначенная для растягивания нижних (шкотовых) углов парусов по рею или гику.

«От причалов Гнилого угла…» Гнилой угол – один из районов Владивостока. В исторической перспективе этот район преобразовывался и менялся. Местные жители рассказывают следующее: «Гнилой угол начинался сразу за морским госпиталем, в районе нынешней Луговой. До конца XIX века Луговая оправдывала свое имя, представляя собой заливные луга с богатейшей охотой на уток и фазанов. Затем, когда в начале ХХ века Луговую осушили и Владивосток продвинул свои кварталы в район Спортивной (там построили ипподром), Гнилым углом стали звать долину речки Объяснения, по которой клочья той самой сырой ваты надвигались на город. В 1940–1950-е годы, после застройки долины Объяснения, Гнилой угол “отодвинулся” еще дальше, и его границу локализовали где-то в районе нынешней улицы Сахалинской. И уже в 1970-е Гнилым углом стали называть всю бухту Тихую, хотя еще за полвека до того она никак не идентифицировалась с этим районом и о ее существовании многие владивостокцы даже не подозревали».

«Нынче в море качка высока… / Не жалей, морячка, моряка…» – это строчки из старой советской песни «Качка» на музыку Мариана Викторовича Коваля (1907–1971) и слова Якова Захаровича Шведова (19051984):

Флаги, мачты, за кормою пенится вода.

Чайки плачут, но моряк не плачет никогда.

Помнишь девятнадцатый годок —

Как дрались с махновцами, браток?

А теперь иная вышла стать —

Снова над морями распевать.

Нынче в море качка высока,

Не жалей, морячка, моряка.

Флаги, мачты, за кормою пенится вода.

Чайки плачут, но моряк не плачет никогда.

«Курс возьмёт на Татарский пролив». Татарский пролив – пролив между материком Евразия и островом Сахалин, соединяет Японское и Охотское моря через пролив Невельского, Амурский лиман и Сахалинский залив.

«Неделя» («Заглушат моторы свои голоса…»)

Напечатано в журнале «Резец» (1934. № 6).

«Протянет запевочку про оксфо́рд / Полюстровская шпана». Полюстрово (от лат. paluster – болотистый) – исторический район Санкт-Петербурга на правом берегу Невы.

Что же касается «запевочки про оксфорд», то тут возникает вопрос: с чем мы имеем дело? Речь идёт о какой-то старой и забытой песне – это понятно. Непонятно другое: что понимает Павел Шубин под «оксфордом»? Помимо английского города и университета, это может быть и особый вид ткани, и особый фасон широких мужских брюк (особенно модных на рубеже 1920-х – 1930-х годов), и – почему бы и нет? – корабль Балтийского флота «Оксфорд» (1712–1717).

Максим Кравчинский, исследователь русского шансона, в своей книге «Песни и развлечения эпохи НЭПа» (Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2015) обращается к работам фольклориста Владимира Бахтина («Рассказы краснобая») и приводит воспоминания коренной ленинградки Т. В. Карповой: «Жила я в 20-е годы на Садовой улице, 120, рядом церковь Покровская, ну и рынок Покровский, сейчас площадь Тургенева. И все наши развлечения – это был рынок. Там играли на гитаре и гармошке и пели песни, и даже печатали их на серой бумаге длинными полосами и продавали по 10 копеек. А какие песни были на злобу дня! Например, “За Обводным каналом столицы дом ночлега на Курской стоит” и много других. Как у нас что-нибудь случилось, ну, убили, отравили, задушили и так далее, на другой день готова песня. За эти песни попадало проводом по мягкому месту… Многие песни запомнились… То время тоже было тяжелое, пели частушки на злобу дня».

Видимо, одной из таких сиюминутных песен и была «Запевочка про оксфорд».

«Ему полагается в этот год / Себя привести в века – / Осьмушкою хлеба, десятком подвод / Берёзового швырка». Швырк – короткие дрова для топки печей.

«Потому что в укоме подписан приказ / “Для ликвидации банд”»… Уком – уездный комитет.

«О песнях» («Мир наполнен песнями. Их много…»)

Напечатано в журнале «Резец» (1934. № 11).

«Девушке из провинции» («Буфера грохотали и дыбился пар…»)

«Во Францию два гренадера / Из русского плена брели…» – строчки из стихотворения «Гренадеры» (1846) Генриха Гейне (1797–1856) в переводе Михаила Ларионовича Михайлова (1829–1865). Приведём стихотворение полностью:

Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до немецкой земли.

Придётся им – слышать – увидеть

В позоре родную страну…

И храброе войско разбито,

И сам император в плену!

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил: «Брат!

Болит моё скорбное сердце,

И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ,

И мне умереть бы пора;

Но дома жена, малолетки:

У них ни кола, ни двора.

Да что мне? Просить Христа ради?

Пущу и детей, и жену…

Иная на сердце забота:

В плену император, в плену!

Исполни завет мой: коль здесь я

Окончу солдатские дни,

Возьми моё тело, товарищ,

Во Францию! Там схорони!

Ты орден на ленточке красной

Положишь на сердце моё,

И шпагой меня опояшешь,

И в руки мне вложишь ружьё.

И смирно, и чутко я буду

Лежать, как на страже, в гробу.

Заслышу я конское ржанье,

И пушечный гром, и трубу.

То он над могилою едет!

Знамёна победно шумят…

Тут выйдет к тебе, император,

Из гроба твой верный солдат!»

«Начало шторма» («Тополей сухие обелиски…»)

Встречается в записных книжках и с иной первой строчкой: «Тонкие сухие кипарисы…»

«Песня» («В первый раз эта песня не робкая…»)

Посвящается Сергею Мироновичу Кирову (1886–1934), с 1926 года до гибели возглавлявшего Ленинградский обком и горком ВКП (б).

Встречается в черновиках и без посвящения Кирову.

После строки «Как костёр на снегу – горяча…» идёт вычеркнутая строфа:

По далёким, не северным займищам —

Ветер нёс, как прибой голубой,

Незнакомое слово «Товарищи»

И «Последний решительный бой».

«Возвращение» («Ока, разогнавшись, ударит о ряжи…»)

Встречается также под названием «Васильковый цвет», с иной строфикой и датировкой: 1936 г. Ещё вариант датировки и места написания: «с. Чернавск, август 1935 г.»

«Кажется, и двух-то слов не скажешь…»

Встречается также в иной версии:

Ты скажи мне, за какую милость,

За какое зло в твоей судьбе —

По стране широко раскатилась

Грозовая слава о тебе?

Кажется – и пары слов не скажешь

О такой суровой и простой —

Вот ты вся здесь – меловые кряжи,

Дальний лог, забытый и пустой,

Тихие купальницы-ракиты,

Ковыли, шуршащие как шёлк, —

Всё, что здесь бездомным и забытым

В босоногом детстве я прошёл,

Всё, что нёс, как дорогую память, —

Вынянчив и выстрадав сполна:

Поле с лебедой и васильками,

Летняя багровая луна,

Плывуны… Покой – глухой, извечный —

Стало быть, не с радости угрюм —

Может, в первый раз по-человечьи

С вами я сегодня говорю.

Что я видел здесь? Кривую хату,

Животы, набухшие водой,

Голод, злобу… И над всем распятый —

Грозный крест – на церкви золотой!

«Слово в защиту» («О чём сказать. Мне двадцать лет. И это…»)

Изначальное название – «Слово в оправдание».

«Анкета» («Сквозь клятвы все, сквозь уверенья…»)

Печатается по вырезке из газеты «Молодой рабочий», хранящейся в РГАЛИ (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 25). Написано 19 августа 1934 г. в Буйнакске (Дагестан), в записной книжке того периода идёт под названием «Так входим в жизнь» и с посвящением поэту Михаилу Васильевичу Троицкому (1904–1941), а также имеет несколько строф, идущих после строфы «Тогда (опять доносит память) / Я, листьев разгребая медь, / Впервые научился плакать / Затем, чтоб после не уметь»:

Я рос и жизнь руками трогал,

Покамест мир из тишины

Не лёг широкою дорогой

На все четыре стороны.

Но даль грозила тёмной жутью…

Не проклиная ль подлый мир,

Грустит на каменном распутье

У Васнецова богатырь?..

Я не был им, я был паяцем

И долго думал, отчего

Я осуждён всего бояться,

Ещё не сделав ничего?

Зачем в огромных дебрях века,

Итогом молодости всей —

Иметь дерзаний на копейку,

Без явной силы, без друзей?..

* * *

В газете «Молодой рабочий» стихотворение сопровождается редакторским предисловием: «Печатаемые сегодня стихи ленинградской группы “Резец” являются одним из звеньев широко задуманной смычки молодых писателей Закавказья с молодыми ленинградскими писателями. Группа “Резец” вырастила таких писателей, как Черненко (“Расстрелянные годы”), Лаврухин (“По следам героя”), Уксусов (“XX век”), новеллист Д. Остров, поэты А. Прокофьев, А. Решетов. В настоящий момент литгруппа “Резец” состоит из 36 человек, имеет секции прозаическую, поэтическую, кино, критическую.

Группа объединяет таких уже выявившихся поэтов, как Шубин, Калитин, Яккер, Троицкий, Позднышев, Костров, новеллистов Цирельсона, Холопова, Лифшицкого, Сапира и работающих над большими произведениями Крутецкого, Суслова и др.

“Резовцы”, кроме своей литературной, ведут большую консультационную и культурно-просветительскую работу. Устройство вечеров в рабочих клубах Ленинграда, встречи с читателями в библиотеках и читальнях, выступления по радио, во время обеденных перерывов на предприятиях и поездки бригад по области – широко применяются в практике работы литгруппы “Резец”.

Опыт группы “Резец” в области выращивания молодых творческих кадров и массово-литературной работы среди читателей – должен быть перенят молодёжными литгруппами, существующими при литжурналах Грузии, Азербайджана и Армении.

Начало положено. Заключён договор между молодыми писателями Ленинграда и Грузии. Необходимо с самого же начала серьёзно взяться за дело и наладить крепкую, дружную, творческую связь в общей борьбе за овладение литературным мастерством, повышение общекультурного уровня молодых писателей и качества их продукции в соответствии с решениями исторического съезда писателей Советского Союза».

Коротко даётся и характеристика Шубина (с ошибкой в годе рождения): «Шубин Павел – член литгруппы “Резец”. Родился в 1911 г. Комсомолец (бывший беспризорный). Печатается с 1933 г.».

В той же записной книжке, которую Шубин вёл в Буйнакске, есть ещё одно стихотворение, которое, скорее всего, задумано, а может, и написано раньше и выбивается из дагестанских странствий, поэтому мы помещаем его здесь – в комментариях:

РАЗГОВОР С ДЕВУШКОЙ

Это всё хорошо… И деревья в бреду,

И большая луна, и серебряный сад;

И мне так хорошо говорить невпопад

И смотреть на тебя без печали, без дум.

Это всё хорошо. Я немного поэт…

Расскажи мне сейчас без вранья и без зла,

Где такая большая дорога прошла

Для твоих молодых восемнадцати лет.

Ты не мучай платок и не комкай ответ —

Это всё хорошо, что идём мы вперёд,

Что во всём у тебя первым делом завод —

Словно дом для твоих восемнадцати лет.

Это всё хорошо, что растёт Ленинград,

Что плавильная печь зацветает огнём,

И звенят в вашем цехе и ночью, и днём

Непокорные песни ударных бригад.

Но в одном я с тобой не согласен никак,

Почему для тебя – всё равно, расскажи,

И другие дела, на которые жизнь

Вся идёт и идёт миллионом атак?

Безволосый писатель сидел целый год.

Он сквозь книгу всю жизнь проискал для тебя,

Он не спал по ночам для тебя, для ребят —

Почему ж ты не рада работе его?

Новый вуз, по болотам прошедшая гать,

Новый клуб, новый фильм в вашем новом кино —

Почему это всё для тебя «всё равно»?

Я никак не могу до сих пор разобрать…

Ты послушай гудки в напряжённой дали,

Как трамваи идут, как дрожат гаражи…

Это наша, такая огромная жизнь

Прорастает в работе, в дыму и пыли…

Почему твой станок – центром всего должен быть?

Посмотри – пробиваясь сквозь заросль помех

Вся страна – это твой колоссальнейший цех,

Цех, который и нужно, и должно любить.

Выходи ж за околицу планов и чувств,

К перекрёсткам далёких дорог выходи…

Чтоб не только твой цех – вся страна – впереди,

Для которой я тоже живу и учусь.

Чтобы жизнь широко развела берега,

Чтобы зори работы вставали алей,

Чтобы смех раскатился по нашей земле,

Как по цеху – упорные песни бригад.

5 сентября 1934, Буйнакск, Дагестан

«Лётчик, пролетающий над лесом…»

(Сталинец. 1936, 5 мая)

Сопровождается послесловием: «Это стихотворение Павлом Шубиным написано специально для тысячного номера нашей газеты “Сталинец”. Павел Шубин, рабочий 4-го отделения, один из активнейших рабкоров-сталинцев. Он рос вместе с газетой, и теперь его стихи с любовью и гордостью читают сталинцы. Стихотворения Шубина печатаются в “толстых” журналах “Звезда”, “Современник” и т. д. О подготовил к печати книжку лирических стихов, о которой хорошо отзываются поэт Николай Тихонов и московский критик Д. Мирский».

«Студенты» (II. «Снегопад: дверь откроешь, и в низкий…»;

III. «Так мы встретимся: город заглохнет…»)

Напечатано в газете «За большевистские педкадры» (1936. 7 ноября. № 39 (212)). Публикуем без первой части – «Это – сумерки сразу за шторой…», потому что она впоследствии вошла отдельным стихотворением в книгу «Ветер в лицо» (1937).

У этой публикации в газете было предисловие авторитетного литературоведа Александра Львовича Дымшица, которое шло под заголовком «Дорогой борьбы за реализм»:

«Павла Шубина я повстречал впервые года три тому назад – в одной из ленинградских редакций. Это была одна из тех редакций, где в изобилии “пасутся” начинающие поэты, подавляющее число которых оказывается затем “случайными литераторами”. Шубин был тогда тоже в точном смысле этих слов – поэтом начинающим. Он только начинал ещё сотрудничать на страницах наших литературных журналов. И когда нас познакомили, оговорив, что Шубин – студент, первокурсник нашего института, и он принялся говорить о литературе, я сразу почувствовал, что этот – не “случайный”, что он от советской поэзии не “отпадёт”, что он в литературу идёт надолго, насовсем.

С тех пор прошло три года, и я рад констатировать, что в своих ожиданиях я не обманулся. Шубин крепко вошёл в ленинградскую молодую поэзию. Он уже больше не начинающий. Проба сделана. У Шубина есть своё место в нашей молодой поэзии. И место, надо сказать, хорошее.

Стихи, во множестве напечатанные П. Шубиным за эти три года в журналах “Звезда”, “Литературный современник”, “Резец”, вполне позволяют говорить об их авторе как о молодом растущем советском поэте, чьё творчество движется дорогой борьбы за реализм. Шубин не отдал дани модной среди ряда молодых ленинградских поэтов болезни формалистического “новаторства”. В его стихах нет дешёвой и опустошающей поэзию погони за “эффектным” приёмом, за “самоценным” словом. Его стихи идут от жизни, от подлинного, большого и неподдельного лирического переживания нашей радостной действительности, в которой он не “гость”, пришедший из “заморских стран поэзии”, как некоторые “молодые” эпигоны формалистов, а хозяин, строитель, молодой и подлинно советский поэт. Иногда Шубин не находит достаточно завершённых поэтических образов, чтобы выразить волнующие его мысли и чувства, но он не сглаживает в силу этого социальную проблематику своих стихов, не подчиняет её “готовой форме”, традиционному “приёму”. И именно поэтому, именно потому, что Шубин упорно борется за социально насыщенную поэзию глубоких мыслей и ярких чувств, художественные достоинства его стихов обретают всё большую и большую отчётливость, именно поэтому так ощутим и его творческий рост как поэта.

Читая Шубина, думая о нём, я часто спрашивал себя, почему он, студент педвуза, почти ничего не пишет из студенческой жизни, о своей и своих товарищей работе? Печатаемые здесь отрывки из цикла стихов “Студенты” показывают, что Шубин пришёл и к этой, столь близкой ему теме. Об этом его цикле трудно судить, ибо он ещё не закончен. Но и в нём, как и в других стихах Шубина, чувствуется подлинная лиричность, видно серьёзное и глубокое отношение к материалу.

Как и другие стихи Шубина, этот цикл внушает чувство уверенности в отношении к его автору. Для меня несомненно, что Шубин будет расти и дальше, упорно работая над стихом, упорно овладевая принципами социалистической лирики».

«Ресторан» («По небу рассыпана звёздная соль…»)

Внутри художественного пространства играет джаз-банд, и, может, именно поэтому Павел Шубин переходит с четырёхстопного амфибрахия на трёхстопный. С другой стороны, если внимательно следить за нарративом, можно заметить, что переход происходит в тот момент, когда к лирическому герою подсаживается девушка в красном жакете, – значит, можно сделать вывод, что он ею ошеломлён, и именно поэтому происходит переход с одного стихотворного размера на другой. Или такой переход можно объяснить иначе: человек во время долгого и обильного застолья начинает говорить всё меньше и меньше (экономит силы) – так и здесь запечатлён подобный процесс.

И ещё один момент: четырёхстопный амфибрахий – это всегда очень официальная и/или патриотическая лирика. Например, этим размером написаны гимны СССР и, соответственно, России. Когда было написано стихотворение «Ресторан», на данный момент установить не удалось. Если после 1943 г., то вполне можно предположить, что Павел Шубин в такой игровой и игривой манере показывает, как можно писать о личном, переходя с официальной и легко узнаваемой интонации на более простую и развязную.

«Деревня» («По-прежнему тихо, по-прежнему просто…»)

Курсивом даны вычеркнутые из машинописи строфы.

«Суд» («Ты о чём молчишь мне, полночь?..»)

«Мимо – оберст, словно идол, / На гнедом коне…» Оберст – воинское звание старшего офицерского состава в вооружённых силах Германии, Австрии, Швейцарии, Дании, Норвегии, а также в армии Австро-Венгрии. Звание оберста находится по старшинству между воинскими званиями оберст-лейтенанта и бригадного генерала. Соответствует званию полковника.

«Милую мою в неволе / В прусской стороне?» – это пророческие строчки про Галину Аграновскую, вторую жену Павла Шубина. Она действительно в годы Великой Отечественной войны была вместе с семьёй угнана на работу в Германию. Вернулась только в 1945 г. и как репатриантка была поражена в правах. Работала секретарём в Литературном институте.

«Реквием» («Сколько неизбывной муки…»)

Также встречается в рукописях под названием «Двадцатая осень земли».

«Фронтовая» («Править Польше не придётся…»)

Существует в недатированных черновиках в другом варианте и под названием «Я к тебе вернусь»:

В бой уходят комсомольцы —

Протрубил трубач.

Скоро ль свидимся, не знаю,

Обними меня, родная,

Обними – не плачь.

Перед нами Украина,

Днепр и Беларусь.

Верность – наше обещанье,

Ты махни мне на прощанье —

Может, не вернусь.

Упаду ли, пропаду ли —

Не грусти, не трусь,

Собирай подруг с Полесья,

Да седлай коня, Олеся,

Если не вернусь.

На клинках сверкнёт победа,

И тогда, клянусь,

В сотне тех, кто не был трусом,

В каждом смелом, в каждом русом —

Я к тебе вернусь.

А в записных книжках военных лет встречается под названием «Перед боем» и с другими первыми двумя строфами:

В смертный бой идут лавиной

Туркестан и Украина,

Дон и Беларусь.

Скоро ль свидимся – не знаю,

Обними меня, родная,

Может, не вернусь.

Скажет слово эскадронный,

Развернёмся лавой конной

В бой за наш Союз.

Верность – наше обещанье,

Ты махни мне на прощанье,

Может, не вернусь.

Записано на пластинку в 1943 г. ансамблем Волховского фронта под названием «Я к тебе вернусь» и в следующем виде:

В страшный бой идут лавиной

И Москва, и Украина,

Дон и Беларусь.

Скоро ль свидимся – не знаю.

Обними меня, родная,

Может, не вернусь.

Скажет слово эскадронный,

Развернёмся лавой конной

В бой за наш Союз.

Верность – наше обещанье.

Улыбнись мне на прощанье,

Может, не вернусь.

Скажет близкому далече,

Вражью пулю грудью встречу,

Только ты не трусь!

Собирайся, друг, поедем,

Да седлай коня порезче,

Если не вернусь.

Ты врага найдёшь по следу,

На клинках сверкнёт победа,

И тогда, клянусь,

В сотнях тех, кто не был трусом,

С каждом смелым, с каждым русым

Я к тебе вернусь.

«Мгновение» («Пока тебя cлепят снега оленьи…»)

Это стихотворение вместе с другими – «Помолчим. Пускай тебе припомнится…», «Цветут сады. Прозрачней акварели…» и «Ещё в Козлове…» (оно же «Мичурин» («В кремневые тучи врубалось кресало…»)) – было написано во время войны, в обычной тетради в клеточку, направлено в газету (в какую именно, не установлено). Оттуда вернулось с краткой резолюцией от редактора: «В условиях войны напечатать не сможем». В книге «Стихотворения» (М.: Художественная литература, 1982) даётся под названием «Мгновение» и разбивкой на три части: I. «Пока тебя cлепят снега оленьи…»; II. «Помолчим. Пускай тебе припомнится…»; III. «Цветут сады. Прозрачней акварели…» В черновиках, хранящихся в ГЛМ им. В. И. Даля (ф. 463, оп. 1, ед. хр. 6), это стихотворение входит в цикл «В окрестностях сердца» – наряду со стихотворениями «Из сердца в сердце» («Шепчу не имя: есть оно – и пусть…») и «Скрипка» («Ты правишь. Ты так захотела…»).

«Апрель» («Земля – словно дымная шкура – в застывших морщинах…»)

«Вчера – агитатор. А нынче, как будто молиться, / Он пал на колени на пашне сырой и нера́вной, / И руки трясутся, и губы бормочут: “Землица… / Тобою живём… Заревая… Родимая… Кровная…”» – в ещё одном варианте эта строфа выглядит так:

Он слушает землю, за ним закреплённую на́век,

И дышит земля беспокойно, тепло и неровно, —

Вся – новая, вся – до щетинистой травки в канаве —

Его безраздельно, родная, понятная, кровная.

«Про любимую» («I. «Я знаю: влюблялись в тебя города…»,

II. «Ты от меня живёшь за сотни вёрст…», III. «Ты правишь.

Ты так захотела…»)

Впервые напечатано в журнале «Ленинград» (1941. № 6); в качестве четвёртой части шло стихотворение «Розовые свечи на каштанах…».

«Ты правишь. Ты так захотела…» встречается в черновиках под названием «Скрипка».

«Другу» («Эх, если б стал я ветром…»)

Стихотворение посвящено Михаилу Степановичу Калашникову (19121979) – советскому марийскому писателю, переводчику, журналисту, редактору, научному сотруднику, члену Союза писателей СССР (с 1935 г.). В феврале 1942 г. был призван в РККА. Сражался на фронте, был командиром роты автоматчиков в звании младшего лейтенанта, которая в короткое время стала образцовой по полку, выполняла сложные штурмовые задачи. Был принят в ВКП(б). В ноябре 1944 г. в звании гвардии капитана переведён ответственным секретарём редакции фронтовой газеты «За Родину». Участвовал в боях за освобождение Орла, отважно сражался на Сандомирском плацдарме. Прошёл боевой путь от Москвы до Праги и Берлина, был дважды ранен, контужен. Награждён орденами Красной Звезды (1943, 1945), Отечественной войны II степени (1944) и боевыми медалями.

«На северной реке» («Туда, где перешёл откос…»)

«Где полк немецкий в мерзлый лёсс / Зарылся с головой…» Лёсс – осадочная горная порода, неслоистая, суглинисто-супесчаная, имеет светло-жёлтый или палевый цвет, сложена преимущественно пылеватыми зёрнами. Залегает в виде покрова от нескольких метров до 50–100 м – на водоразделах, склонах и древних террасах долин.

«Повел бойцов своих в штыки / Полковник Комаров». Вероятно, речь идёт о Петре Яковлевиче Комарове (1896–1942). В наградных документах на орден Красного Знамени коротко говорится о его подвиге: «Полковник Комаров был в дивизии с начала формирования и уделял много сил и энергии по сформированию и обучению 1098-го стрелкового полка, командиром которого являлся с первого дня организации полка. Тов. Комаров хорошо подготовил полк в боевом отношении. Пользовался любовью бойцов и командиров как хороший командир и товарищ. 14 января 1942 г., получив боевой приказ о прорыве укреплённой полосы противника на участке Бор – Арефино на р. Волхов (Волховский фронт), выдвинулся значительно вперёд для личной рекогносцировки участка и был сражён фашистской пулей».

«Память! Всей своей далью и ширью…»

Стихотворение солдата «Тротуара широкие плиты…» встречалось в черновиках как отдельное стихотворение под названиями «Разговор в темноту» и «Когда в землянке спят».

«Полянка» («Эта полянка совсем простая…»)

Встречается в нескольких черновиках. В одном дата «22.III.1942 г.» зачёркнута, в другом ставится другая дата: «22 декабря 1942 г.»

«Под гармонь» (частушки)

Полковник Ким Александрович Дёмин в своих мемуарах «На четырёх фронтах (Поэт Павел Николаевич Шубин на фронтах в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов)» (1982) вспоминает, что к поэту были и претензии – насчёт частушек, однако тот претензий не принимал:

«Как-то раз один маститый ленинградский писатель (не буду называть его фамилию, он ушёл из жизни несколько лет назад), посетив редакцию “Фронтовой правды”, сказал в упрёк Шубину:

– Что это вы, Павел Николаевич, такой превосходный поэт, стали размениваться, разменивать свой талант на частушки?

Шубин с достоинством ответил:

– Так ведь частушки – это вид художественного творчества народа. Да и нужны они, очень нужны солдатам, я это знаю, слышал от солдат и вот выполняю их “социальный заказ”, и считаю это для себя делом чести.

Можно сказать, что Павел Николаевич был истинным гвардейцем пера, поэтом, чьё перо было по достоинству приравнено к солдатскому штыку. Он не щадил себя в бою и доблестно трудился, посвятив своё творчество солдатам Отечества».

«Жена приехала на фронт» («Гуляла стужа-именинница…»)

Встречается в записной книжке под названием «Листья» (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 31). Но с небольшой правкой: строчки «Зимой просёлочною, русскою / Заполонённый городок» даются как «Тоской просёлочною, русскою / Заполонённый городок…». И датируется 26 февраля 1945 г.

В 1950-е годы, по свидетельству литературоведа Ромэна Гафановича Назирова (1934–2004), это стихотворение гуляло в самиздате, но в иной редакции:

Гуляла вьюга-именинница

По всем задворкам и дворам.

С утра полночная гостиница

Сдавалась хмурым вечерам.

Толкалась очередь у нужника,

Хрипели краны без воды,

Крысиный хвост из-за отдушника

Свисал с сознаньем правоты.

А всё ж я ни на что не сетую,

Благословляя в сотый раз

Окно, закрытое газетою,

Кровати ржавый тарантас.

А на кровати платье синее

Всю ледяную ночь цвело

Той необъятною Россиею,

В которой нам не повезло.

Просмотрев весь архив Павла Шубина и сравнив варианты публикации этого стихотворения в посмертных книгах избранных стихов, мы можем сказать, что не встретили данного варианта, упоминаемого Ромэном Назировым.

При этом надо сказать, что все перегибы, касающиеся литературы, Шубин очень тяжело переживал. Сохранились воспоминания его второй жены Галины Фёдоровны Аграновской, где даётся эпизод встречи с Анной Андреевной Ахматовой (1889–1966): в нём-то хорошо видны переживания поэта. Процитируем: «Павел подвёл меня к красивой немолодой женщине. Поцеловал ей руку, представил меня. Она скользнула по мне равнодушным взглядом, сказала несколько приветливых слов Павлу, и мы отошли. “Кто это, такая гордая?” – спросила я. “Она не гордая, она – Ахматова! Я читал тебе её стихи…” “Стихи замечательные, но уж больно гордая”, – упрямо подумала я. После постановления о журнале “Звезда” Шубин послал Анне Андреевне письмо, в котором написал такие слова: “… Пройдёт немного времени, и несчастная эта страна будет на коленях просить у Вас прощения…”. Ошибся он в убеждении “пройдет немного времени” на сорок с лишним лет! Во время космополитской кампании еще раз услышала я от него: “несчастная страна, несчастная страна!”…» (Подробнее см.: Аграновская Г. Ф. Сопричастность (Воспоминания о П. Шубине и Я. Смелякове) // Вопросы литературы. 1991. № 10.)

И ещё один показательный эпизод с той же Анной Ахматовой. Рассказывает Яков Александрович Хелемский (поэт, прозаик, переводчик; 1914–2003) (в книге «В поезде дальнего следования. Проза. Воспоминания. Заметки на полях» Галины Аграновской): «Познакомился я с Шубиным вот как: 46 год, стоим у окошка кассы Гослита за гонораром. Первым у кассы – широкоплечий, красивый молодец. Входит Ахматова. Красавец, оборачиваясь к очереди: “Господа! [Это в сорок шестом-то году!] Уступим первое место у кассы королеве!” И сам перешёл в хвост очереди. Из окошка: “Ахматова, распишитесь за переводы Квитко – 16 рублей 47 копеек”. Королева расписалась и ушла. Шубин тоже получил гонорар за переводы Квитко и Маркиша».

Какой вывод можно сделать? В самиздате такой вариант, конечно, мог ходить, но имел ли он непосредственное отношение к поэту – большой вопрос.

«Русский солдат» («За дом, за семью, за свои края…»)

Напечатано в газете «Фронтовая правда» (1943. 31 марта). Вся первая страница посвящена материалам о солдате Илье Шалунове под общей шапкой: «Илья Шалунов! Из рода в род имя твоё пронесёт народ».

Стихотворение Шубина закачивается строчкой «Всё, что сумел и смог…» Остальные строчки, видимо, были добавлены позже. Мы публикуем стихотворение по машинописи, найденной в РГАЛИ.

Приведём отрывок из одного из редакторских материалов «Фронтовой правды», чтобы было понятно, почему газета открывается рассказами, заметками и стихами об Илье Шалунове:

«Вот записка, найденная бойцами среди его документов: “Идя на боевое задание, я не думаю о смерти. Я горжусь тем, что я сын великой советской Родины, стоящей за моей спиной… и все мои мысли направлены к ней – к Родине и к моему отцу – Сталину”.

Эти слова написаны комсомольцем Ильёй Шалуновым. Каждое слово этих строк горячо, как огонь, и ярко, как знамя победы.

В тяжёлом бою за высоту Безымянную Шалунов вырвался вперёд. Его ранило. Но Шалунов не повернул обратно. В его сердце стучали им же написанные слова: “За спиной у меня Родина”. И сын русской земли, сын ленинско-сталинского комсомола остался на поле боя. Винтовка – в правой руке. Он дерётся как сокол, до последнего вздоха. Шалунову оторвало левую и раздробило правую руку. Но он по-прежнему идёт вперёд и зовёт за собой бойцов.

Третье ранение было смертельным. Комсомолец понимал это и сказал:

– Умираю. Передайте родным, что я, комсомолец, честно выполнил свой долг.

Пусть как боевой сигнал прогремят эти слова героя.

Память о Шалунове не умрёт! Родина, за которую он отдал жизнь, его не забудет».

«Над Ладогой» («Сверкай весёлой радугой…»)

В рукописи первая строчка выглядит иначе: «Раскинься ясной радугой…»

Встречается также в газете «Фронтовая правда», но в чуть иной редакции.

Первая строчка выглядит так: «Сверкай зелёной радугой…»

А после четвёртой строфы идут совсем другие строфы:

Утри глаза, пожалуйста,

Тревогу затаи:

Мы немцев бьём без жалости

За горести твои,

За волю ленинградскую,

За встречу впереди…

А наша жизнь – солдатская:

Умри, а победи!

Не жди меня, красавица,

Не надобно тужить,

Мне как-то больше нравится

И победить, и жить.

В одной из версий была положена на музыку Никитой Владимировичем Богословским (1913–2004). Исполнил Ансамбль песни и пляски Карельского фронта под управлением А. Ф. Вынежева. 1941 г.

И в завершении там поётся следующим образом:

На ветер песню брошу я,

Нажму на все лады:

– О чём, моя хорошая,

Скучаешь у воды? —

Утри глаза, пожалуйста,

Тревоги затаи:

Мы немцев бьём без жалости

За горести свои.

За волю ленинградскую,

За встречу впереди,

А наша жизнь солдатская —

Умри, но победи.

Однако есть версия, что финал песни для этого варианта написал поэт Алексей Иванович Фатьянов (1919–1959):

Раскрылся, точно радуга,

Певучий мой баян,

Шумит под ветром Ладога,

Как море-океан.

Играют волны дымные,

Бегут за рядом ряд

На сторону родимую,

В далёкий Ленинград.

За Охтою у бережка,

Где чайки на волне,

На ясной зорьке девушка

Горюет обо мне.

Те встречи ленинградские,

Те встречи впереди,

А наша жизнь солдатская —

Умри, но победи.

Но не грусти, красавица,

Не надобно тужить:

Мне как-то больше нравится

И победить, и жить.

«Русская женщина» («Ты нас на войну провожала…»)

В фондах ОБУК «Липецкий областной краеведческий музей» хранится рукопись (ОФ 7271/31, ПИ 6907, ед. хр. 31), в которой это стихотворение имеет ещё одну строфу, она следует после первой строфы и зачёркнута рукой автора:

Мы в горькие дни отступленья

Тебя оставляли одну

На пытки, на муки гоненья,

На рабство в немецком плену.

«Кошка-Яар да река Титовка…»

Стихотворение публикуется по газетным вырезкам, хранящимся в домашнем архиве Алексея Аграновского.

«У Белого моря» («Снова дует ветер окаянный…»)

Встречается также под названием «Сорока» и с иной строфикой. Сорока – упразднённое село, вошедшее в 1938 г. в состав города Беломорска (Республика Карелия). Там же Павел Шубин в апреле 1944 г. написал такие стихотворения, как «У самого моря» («Здесь облака до пояса не достают сосне…») и «Карелия» («Ни луга, ни синего вира…»).

«На Воян-Вааре» («Здесь солнце с холодом бок о бок…»)

Встречается также под названием «На Вермане» и чуть в иной редакции. Первые четыре строчки даются в следующем виде:

Здесь солнце с холодом бок о бок:

Ещё капель звенит с сосны,

А уж в низины с лысых сопок

Туманные сползают сны.

«Чёрное пламя» (цикл)

Три стихотворения из этого цикла встречаются в прижизненных книгах Павла Шубина и помещены в первый том данного издания: «Я за то тебе благодарен…», «Как хорошо, прижавшись тесно…», «Я думал, что, в атаках выжив…». «Я не предмет воспоминаний…» напечатано в альманахе «День поэзии» (М.: Московский рабочий, 1957).

«В атаке» («Погоди… Дай припомнить… Стой…»)

Встречается в записной книжке под названием «Листья» (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 31), но с небольшой правкой.

Строчка «Погоди… Дай припомнить… Стой…» даётся как «Нас хлестало огнём… Постой…»

«Наши моряки» («Становятся пеною волны…»)

Видимо, стихотворение не завершено. Хотя последнюю строчку «Матросы…» можно трактовать и как подавленный возглас лирического героя.

«Пока не допито вино…»

Стихотворение написано в Никольске-Уссурийске. В 1935–1957 гг. город назывался Ворошилов; зачем Шубин использовал старое название – вопрос.

«В походе» («Океан кипит от злобы…»)

«Петли хитрые, кривые, / Пишет бачковой…» Бачковой – матрос, накрывающий бак для приема пищи.

«Владивосток» («Мне хочется писать стихи…»)

Встречается также под названием «Осень».

«Дорога» («Пролётные стаи всё реже…»)

«Не виден / В последнем наслеге / Дымок…» Наслег – якутское поселение.

«Заплачут бельки у порога / В своё ледяное жильё». Бельки – тюлени в возрасте до двух недель.

«Дорогою “Фрама” и “Веги”, / Последний дорогой Седова, / Спеши…» В конце XIX в. появилась гипотеза, согласно которой лёд, покрывающий Северный Ледовитый океан, должен перемещаться с востока на запад. Норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен решил проверить эту гипотезу и использовать движение льда для достижения Северного полюса. На корабле «Фрам» он отправился в июне 1893 г. из Норвегии вдоль северного побережья Сибири так называемым Северо-восточным проходом, который несколько лет назад преодолел Норденшёльд на корабле «Вега».

Георгий Яковлевич Седов (1877–1914) – русский гидрограф, полярный исследователь, старший лейтенант. Организатор неудачной экспедиции к Северному полюсу, во время которой умер, не достигнув заявленной цели, пройдя примерно 200 километров.

«Кончена юность, дождями увенчана…»

Печатается по воспоминаниям Галины Аграновской. Фотографию с этим стихотворением Шубин преподнёс ей 5 мая 1946 г. в качестве подарка на свадьбу вместе с подснежниками и колечком с хризолитом (Аграновская Г. Ф. Сопричастность (Воспоминания о П. Шубине и Я. Смелякове) // Вопросы литературы. 1991. № 10.)

«Пограничнику» («Ты – пограничник…»)

Публикуется по рукописи, которая хранится в фондах ОБУК «Липецкий областной краеведческий музей» (ОФ 7271/32, ПИ 6908, ед. хр. 32).

«Соседу за стеной» [в альбом Л. Фейгельман] («… И всё не так, как понимаешь ты…»)

Любовь Фейгельман (настоящее имя – Любовь Саввишна Руднева; 1914–2003) – писательница, литературовед, театровед, мемуарист. Выступала с чтением стихотворений поэтов Серебряного века: Блока, Маяковского, Есенина, Хлебникова и пр. Однако наибольшую известность получила как героиня знакового стихотворения Ярослава Смелякова – «Любка» («Посредине лета высыхают губы…», 1934). Всех троих связывали тесные дружеские отношения. Ярослав Смеляков отметился стихотворением с незамысловатым названием «Павел Шубин» (1968):

Словно поздняя в поле запашка меж осенним леском и лужком, черный волос у Шубина Пашки, припорошенный первым снежком.

Не однажды, Россию спасая, в бой ходила большая рука. Плечи крепкие – сажень косая, и отчаянный лоб батрака.

Для вернейшего сходства портрета, чтоб не вышло, что тот, да не тот, это русское буйство одето в заграничный дрянной коверкот.

Это в наши салоны и залы для ледащих страстей городских из Кубани станица прислала закопёрщика песен своих.

И сейчас, как не раз уже было, подходя и с бочков, и с лица, мимоходом столица сгубила перелесков и пашен певца.

Доконала искусством и водкой. Поздно, поздно, хотя второпях, вы приехали, сёстры и тётки, хоронить его в чёрных платках.

«Апрель» («Были вьюги – и стаяли…»)

Посвящено русскому писателю Михаилу Михайловичу Пришвину (1873–1954). Предлагалось в журнал «Огонёк». Есть ещё один вариант этого стихотворения, с названием «Весна» и без посвящения. Пришвину также посвящены стихотворение «Краснобровый тетерев токует…» и вторая часть стихотворения «Осень» – «Да здравствует осени промельк утиный…» (том I настоящего издания). Интерес Павла Шубина к Михаилу Пришвину обусловлен не только очарованием литературным талантом, но и тем, что они земляки – оба из Елецкого уезда Липецкой области: Шубин – из Чернавы, Пришвин – из Хрущёво-Лёвшино. Личное знакомство Павла Шубина и Михаила Пришвина произошло в ноябре 1947 г. В дневниках Пришвина сохранилось несколько записей, но мы приведём только две принципиально важные и показывающие отношение прозаика к поэту.

Запись от 6 ноября 1947 г.: «Галя Каманина вышла за поэта Шубина. Шубин – поэт талантливый и, кажется, образованный. Он говорил Ляле, что Каверин, автор “Двух капитанов”, говорил ему, что за одну страницу – написать бы, как Пришвин, – он отдал бы и все свои сочинения, и все свои доходы. И ещё он говорил, что будто бы поэты его круга почитают Пришвина как единственного во всем мире. Ляля поверила искренности Шубина, я же думаю, что какое-то зерно правды таится в этих словах и оно в том: первое, что я, как создатель литературного жанра поэтической географии, действительно в своем роде первый, как всё равно каждый настоящий мастер есть в своем роде первый; второе, что при общем моральном упадке в литературе на меня начинают где- то обращать внимание…»

Здесь надо сказать, что Галина Каманина – дочь Фёдора Георгиевича Васюнина (1891–1979), который выступал в печати под псевдонимом Каманин, посещал Высший литературно-художественный институт им. В. Я. Брюсова, был близок к литературной группе «Кузница» и тесно общался с М. М. Пришвиным.

Запись 9 ноября 1947 г.: «К моей праздничной тоске прибавился визит молодого поэта Шубина, профессора развязного слова и всякого мыкания (он женился на Гале Каманиной). Это он напел Ляле, что я первый в мире писатель (“а кого вы еще назовёте?”), и она этим была покорена и позволила ему прийти ко мне».

Отношение Пришвина к Шубину, как можно предположить по этим двум записям, не самое тёплое. Также в черновиках Шубина (РГАЛИ. Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 26) есть такой набросок:

Что сказать о Пришвине?

Юность не прошла:

Он – как вишня – вишь, она

Молода, бела —

Лёгкая, цветущая,

Радость нам несущая…

«Шумиха у станции Шумиха» («Ураганным темпом, лихо…»)

Напечатано в одном из номеров газеты «Гудок» (1948). Публикуется по машинописи, хранящейся в РГАЛИ, – в ней было ещё несколько строф:

Пусть бригада развлечётся,

В ресторане – на червонцы —

Больше, чем воды в колодце,

Водки, чистой, как роса

Не житьё, а благодать!

Хорошо б на эту пору,

Чтоб подслушать разговор,

У входного семафора

Задержался б прокурор!

«Сталинский солдат» («Не мною разговор о войнах начат…»)

В газете «Марийская правда» (1949. 18 марта) была помещена заметка «Вечер поэта П. Шубина». В ней упоминается это стихотворение и даётся историко-культурный контекст, в котором жил и работал поэт:

«В Йошкар-Оле состоялось несколько встреч московского поэта Павла Шубина с местными писателями, журналистами и литкружковцами. П. Н. Шубин консультировал поэтов-переводчиков, подготовляющих юбилейное издание стихов А. С. Пушкина на марийском языке.

В Марийском педагогическом институте проведён литературный вечер, на котором т. Шубин прочитал свои стихи. П. Н. Шубин – автор шестнадцати книжек стихов. Особенно хорошо прозвучало его стихотворение “Сталинский солдат”, недавно напечатанное в “Литературной газете”. Вот одна из строф этого стихотворения:

Не мною

Разговор о войнах начат,

Хоть мне

Все войны были по плечу.

Я – сталинский солдат,

И это значит,

Что только мира

В мире я хочу.

На встрече в редакции “Марийской правды” Павел Шубин рассказал о большой работе, проводимой советской общественностью по очищению литературы и искусства от безродных космополитов».

«В ремесленных училищах…» (отрывок)

В силу особенностей почерка Павла Шубина до конца расшифровать стихотворение не представляется возможным. Иных рукописей и машинописей не найдено.

«Музыка» («В мерцании лунного спектра…»)

Встречается также под названием «Урожай».

Заметки, статьи и проза

«О себе»

Автобиография публикуется по документу, хранящемуся в РГАЛИ (Ф. 2162, оп. 1, ед. хр. 1).

«Гвардейцы побеждают»

Написано, как и многие другие материалы, в соавторстве с майором Михаилом Владимировичем Эделем. Сын Эделя Эрнест опубликовал рассказ отца о совместной работе с Шубиным – через филолога Александра Васильевича Западова. Мы републикуем его для дополнения историко-культурного контекста (Западов А. В. Первый день войны // Relga: научно-культурологический журнал. – 2023. № 5 (407):

«В годы войны на страницах “Крокодила” печатались рассказы и фельетоны, подписанные: “Майор М. Эдель. Действующая армия”. Мой отец, ныне покойный писатель Михаил Владимирович Эдель, служил в газете Волховского фронта, но связи с родным журналом не порывал. Разбирая архив отца, я нашел в записной книжке тех лет короткую запись: “П. Шубин и А. Западов. Ефрейтор Черных сбегал в атаку”. Позднее я нашел и неопубликованный рассказ, расшифровывающий эту лаконичную запись.

Эр. Эдель.

Волховский фронт. Лесисто-болотистая местность. Район Поречья близ Мги.

Только что закончился бой “местного значения”, вот-вот наступит ночь. Месим ногами мокрый снег. С белёсого мартовского неба падает то ли снег, то ли дождь.

Мы – писатели фронтовой газеты Павел Шубин и я – мучительно решаем вечную для всех фронтовых корреспондентов задачу, где бы подзакусить и переночевать. Усталые, тащимся по лесу, превращённому снарядами в щепки.

Шубин предлагает искать литературоведа Александра Западова, начальника штаба артполка. По непроверенным сведениям, он уже вернулся после ранения из госпиталя.

О радость: натыкаемся на связистов!

– Где землянка начштаба?

– А тут недалеко. Метров триста по оврагу. И там ступеньки увидите…

Так просто объяснили, будто указали дорогу до ближайшего “Гастронома”. Но как эти ступеньки увидеть, когда вообще ни черта не видать?!

Овраг невиданно широкий и глубокий, настоящее горное ущелье. Ничего себе, триста метров! Да тут верных полтора километра! Хоть, слава богу, тихо. Вражеский обстрел не подгоняет.

Я присел на пенёк, огляделся и – о чудо! – они, ступеньки! Теперь последнее испытание – надо их преодолеть. Фу-у! Вот и крошечная площадка перед входом. Мистика! Глазам своим не поверил. Мятый, побитый, но самовар! Настоящий, пузатый, медный! Ай да профессор! Самовар домовито пыхтел и дымил на весь фронт. Около этого непревзойдённого творения человеческого гения солдат-связной орудовал сапогом, раздувая огонь, но сырые еловые шишки лишь дымили.

Вваливаемся в землянку. Всё как следует. Что-то вроде стола. Что-то вроде кровати. Что-то вроде лампы – из снарядной гильзы. А главное, Александр Васильевич собственной персоной. Голова его забинтована.

– Чёрт-те что! Рана открылась. В госпиталь не поеду, здесь долечусь… Располагайтесь, будем пить чай.

Прошло полчаса, чая не видно. Шубин с Западовым предались воспоминаниям. Я вышел из землянки. Меня очень занимало: справился ли солдат- связной с самоваром? Увы, сапог ещё был в деле.

Вдруг вижу, кто-то поднимается по ступенькам. Вглядываюсь – не иначе, к нам топает какой-то монумент, сошедший с постамента. Огромная фигура в гигантской плащ-палатке, в каске. Подходит. Великан с автоматом на шее. Робко склоняется к связному.

– Майор приказал явиться… Не знаешь, зачем, а?

– Не знаю. Ты ничего такого… не натворил?

Богатырь-артиллерист немного подумал.

– Да вроде бы нет… На рассвете подал связь на новый НП – раз… Потом немец начал обстрел, сперва миномётный, потом батарейный. Лейтенанта ранило. Ну, я его вынес из-под огня, санитарам сдал – это два… Лейтенанта ранил ихний снайпер. Я с НП глянул – видно, он, гад, за завалом притаился. Прополз я до горелого мостика, знаешь? Дал несколько коротких. А тут наша атака. Ну, сбегал с ребятами в атаку… Троих фашистов положил… Добежал до завала. Так и есть: ихний снайпер валяется. Я его винтовку с оптическим сдал командиру. Потом по приказу отошли к болоту, немец стал напирать, автоматчиков подбросил… Ну, мы трое, то есть Афанасьев, Хабиб и я, прикрыли отход. Меня чуть по руке царапнуло. Перевязку мне сделали. А так… ничего больше такого и не было…

– Значит, не из-за этого тебя вызвали, – компетентно заявил связной.

Артиллерист вошёл в землянку. Выпрямиться во весь свой двухметровый рост он не смог. Видно, на него не рассчитывали, когда сооружали землянку. Пришлось ему представляться в полусогнутом виде.

– Снимите каску, – разрешил Западов, затем встал и вручил богатырю орден Славы III степени.

Солдат опешил. Чего-чего, а награды он не ожидал. Растерявшись, выкрикнул невероятным фальцетом: “Служу Советскому Союзу!”

– Садитесь, товарищ Черных, – сказал майор. – Знакомьтесь. Это вот писатели из нашей фронтовой газеты. Стихи читаете?

– А как же?! – отвечал солдат. – Вот недавно читал про скворца. Который прилетел и стал чинить пробитый пулями скворечник. Вроде про птицу, а вроде и про нас. Вернётся солдат – снова жизнь наладит… Хорошие стихи.

– Хорошие? А вот автор этих стихов, поэт Павел Шубин, – сказал Западов.

– Очень приятно! – улыбнулся солдат.

– Паша, прочитай “Скворца”, – потребовал начштаба.

И Шубин с подъёмом прочёл, добавив: “Такому орлу я бы все свои стихи прочитал”.

Солдат вежливо поблагодарил за внимание и, откозыряв, вышел из землянки. Я выбрался следом. Интересно, что скажет связной.

– Чего вызывали? – спросил командующий самоваром.

Черных потоптался на месте. Он чувствовал себя явно неловко.

– Да вот… орденом наградили, – ответил он как-то виновато, очевидно, не желая конфузить “консультанта”.

Связной в сердцах швырнул сапог в сторону.

– Орденом?! И за что только людям ордена дают?»

Библиография

Прижизненные издания

Шубин П. Н. Ветер в лицо. – Л.: Гослитиздат, 1937.

Шубин П. Н. Парус. – Л.: Гослитиздат, 1940.

Шубин П. Н. Во имя жизни. – Л.: Гослитиздат, 1943.

Шубин П. Н. Люди боя. – Беломорск: Гос. изд-во Карело-Финской ССР, 1944.

Шубин П. Н. Герои нашего фронта. – [Б. м.]: Полит. упр. 1-го Дальневосточного фронта, 1945.

Шубин П. Н. Моя звезда. – М.: Советский писатель, 1947.

Шубин П. Н. Солдаты. – М.: Молодая гвардия, 1948.

Шубин П. Н. Дороги, годы, города. – М.: Московский рабочий, 1949.

Коллективные сборники и альманахи

Шубин П. Н. Тема («Не в выдумке, нет…»); «Что же это? Песнею сумной…»; Свежий ветер («С разбегу срываясь с ковыльных вихров…»); «Степь пашут» («С потока привыкли закаты…»); Степная сказка («Не туман стоял высоко…»); Песня («У него рубашка…»); Песня («Выйдем, моя доню…»); «Здесь льдины как едкая щёлочь…»; Орёл («Площадь за водонапорной башней…»; Зависть («Идти- брести просторами…»); Мадьярская песня («Ночная песня соловья…») // Молодой Ленинград. – Л.: Гослитиздат, 1937.

Шубин П. Н. «Высоко идут облаков паруса…»; Желание («Дни такие бывают под осень…»); Город («Пусть форточка моя узка…»); Свадьба («Плыл сад в сиреневой оправе») // Альманах: Стихи и проза. – Л.: Гослитиздат, 1937.

Шубин П. Н. Казахстан («От волжских седых камышей до Китая…») // Родине: Стихи и переводы ленинградских поэтов. – Л.: Советский писатель, 1937.

Шубин П. Н. Партизанская («Высоки моста пролёты…»); Мария («Когда уходил – заглянул в глаза…») // Песни ленинградских партизан. – Л., 1944.

Шубин П. Н. Мария («Когда уходил – заглянул в глаза…») // Чтец- декламатор. – М., 1944.

Шубин П. Н. Битва на Свири; На рубеже // Альманах ССП Карело-Финской ССР. 1945. – Кн. 1.

Публикации в периодике

Поэзия

Шубин П. Н. Птичья ночь («В ночь ты провожала Сулеймана…»); «Посыпалась с тополя белая вата…» // Звезда. 1935. № 11.

Шубин П. Н. Мать («…Как-то сразу стало тяжело мне…»); Раздумье // Литературный современник. 1935. № 8.

Шубин П. Н. Высота (I. «Мне было недоступно даже звёздной…»; II. «Вот тебе со мной бывает скучно…»; III. «Ты пришла вчера нежданно новой…»; IV. «Призрачной мечты моей страна…») // Звезда. 1936. № 2.

Шубин П. Н. Уверенность («Всё, что смог доныне уберечь я…») // Литературный современник. 1936. № 4.

Шубин П. Н. «Ну – любили. Ну – ходили вместе»; Дон («Тянулись баржи…» // Литературный современник. 1936. № 8.

Шубин П. Н. «Где-то за Окой бродило лето…»; «И тогда навек проклясть отраву…», «Я нигде не мог ужиться долго…»; «Опять предо мною…» // Звезда. 1936. № 12.

Шубин П. Н. «Памятник, полки страниц нетленных…» // В наши дни. 1937. № 3–4.

Шубин П. Н. «Степь пашут» («C потопа привыкли закаты…»); Кони («Коней седлали за полночь…»); Тема («Неправда, не здесь…») // Литературный современник. 1937. № 4.

Шубин П. Н. Слово об Иоване Зрини // Звезда. 1937. № 7.

Шубин П. Н. Две песни (I. «У него рубашка…»; II. «Выйди, моя доню…») // Литературный современник. 1937. № 9.

Шубин П. Н. Казахстан («От волжских седых камышей до Китая…») // Звезда. 1937. № 12.

Шубин П. Н. «Ты говоришь, Ленинград» // Молодая гвардия. 1938. № 1.

Шубин П. Н. Над Донцом («Проплачет кулик-веретенник…») // Резец. 1938. № 2.

Шубин П. Н. Расставание («Это волны идут обратно…»); Капель («Вот будто мех в руках у гармониста…») // Звезда. 1938. № 4.

Шубин П. Н. Дружба («Нет, не трубы поют…») // Звезда. 1938. № 5.

Шубин П. Н. «Ты защищена, земля родная!» («Не словоблудий лёгкая полова…») // Звезда. 1938. № 6.

Шубин П. Н. Котовцы (I. «Подтянувши пояса…»; II. «Трое спят без задних ног…»; III. «Сквозь туман едва-едва…»; IV. «Как земля в лесу влажна!..»), «И сколько дней…» // Звезда. 1938. № 12.

Шубин П. Н. Над Донцом («Проплачет кулик-веретенник…»); Тишина («Двенадцать. Привод замирает со стоном…») // Резец. 1938. № 24.

Шубин П. Н. «Ещё октябрь…»; «Так вот она – Охта!..»; «Здесь на диво смеркается рано…», «Мы там эту ночь повстречали…»; «Распев петушиный…»; «Стоял сентябрь в аллеях Петергофа…»; «Всё те же львы из темноты…»; «И снова зима…» // Звезда. 1939. № 1.

Шубин П. Н. Реквием («Сколько неизбывной муки…») // Резец. 1939. № 2.

Шубин П. Н. Три песни; Наигрыш («Прикатил незваным гостем в тихий край…»); Скучная («Не тоскуй ты, горлица…») // Литературный современник. 1939. № 2.

Шубин П. Н. Песня строителей новых дорог («Где накрылся пургою косматой…»); Бронепоезд «Чекист» («Из польских дивизий, под грохот и свист…»); Романс («Гасли-меркли звёзды ясные вдали…») // Звезда. 1939. № 5–6.

Шубин П. Н. Стихи // Литературный современник. 1939. № 5–6.

Шубин П. Н. Товарищ (Вступление («Такое детство…»); Основа («Над озером – гора…»), Примечание 1 («Свирепый зной из почвы выжал сок…»), Примечание 2 («Пришёл товарищ. Вместе с ним когда-то…»)) // Звезда. 1939. № 7–8.

Шубин П. Н. Надпись на книге; Портрет; «Тихие ветры гуляют над степью…» // Литературный современник. 1939. № 10–11.

Шубин П. Н. Елена («Этой ночью белёсой…»); О большом и малом («Что ни говори, а нам с тобою…»); Утренний свет («В том городе, где жили мы с тобой…»); Сын («Гамак, ему служивший колыбелью») // Звезда. 1940. № 1.

Шубин П. Н. Двое («Непонятна ли, проста ли…»); Сага; Окно; Дом; «Что в душу западает? – Не года…»; Санная дорога до Чернавска // Ленинград. 1940. № 11–12.

Шубин П. Н. Сверстница («Ты здесь жила…») // Московский комсомолец. 1941. 26 января.

Шубин П. Н. Сверстница («Ты здесь жила…») // Молодая гвардия. 1941. № 3.

Шубин П. Н. Прииртышье («Ох и полночь хороша…») // Литературный современник. 1941. № 3.

Шубин П. Н. Первое утро мая («В час, когда сон крепчает…») // Социалистическое земледелие. 1941. № 4.

Шубин П. Н. Танец девушки-невесты («Ты летучий розовый листок…») // Московский комсомолец. 1941. 10 апреля.

Шубин П. Н. Апрель («Земля…») // Московский комсомолец. 1941. 20 апреля.

Шубин П. Н. Строители («Он всё тянулся, берег тощий…») // Огонёк. 1941. № 16.

Шубин П. Н. Бессарабия («Небом, что ли, весеннего ситца…») // Огонёк. 1941. № 18.

Шубин П. Н. Девушка Советского Союза («Всё равно, Воронеж или Руза…») // Огонёк. 1941. № 19.

Шубин П. Н. Партизаны («Сад отшумел. Рогатые обрубки…») // Известия. 1941. 16 июля.

Шубин П. Н. Капитан Гастелло («Я не знаю, где начало силе…») // Огонёк. 1941. № 21.

Шубин П. Н. Нет пощады («Наконец-то ты, ночной разбойник…») // Огонёк. 1941. № 22.

Шубин П. Н. За Ленинград («Чётким шагам отряда…») // Огонёк. 1941. № 27.

Шубин П. Н. «Ой, шуми ты, куст ракитовый» // Огонёк. 1941. № 28.

Шубин П. Н. «Я знаю…»; «Ты от меня живёшь за сотни вёрст…»; «Ты правишь. Ты так захотела…»; «Розовые свечи на каштанах…» // Ленинград. 1941. № 6.

Шубин П. Н. Азовская весна («Летит казара, тараторя») // Октябрь. 1941. № 6.

Шубин П. Н. В степи («Навстречу стремнине, бредущие в брод…») // Ленинград. 1941. № 10.

Шубин П. Н. Война // Литература и искусство. 1942. 19 января.

Шубин П. Н. Нет пощады; Гордый город; Партизаны; «Ой, шуми ты, куст ракитовый»; Москва // Красная новь. 1942. № 1–2.

Шубин П. Н. Трое («Когда бойцы прорвались к сердцу боя…») // Фронтовая правда. 1942. 7 февраля.

Шубин П. Н. «Навстречу стремнине, бредущие в брод…»; Прииртышье («Было весело и жутко…») // Уральский рабочий. 1941. № 27.

Шубин П. Н. Смелее, товарищ! («Дай руку, товарищ! Сегодня великая дата…») // Фронтовая правда. 1942. 23 февраля.

Шубин П. Н. Провожальная («Завтра молодому ехать на войну…») // Литература и искусство. 1942. № 12 (21 марта).

Шубин П. Н. На северной реке («Туда, где перешёл откос…») // Фронтовая правда. 1942. 28 марта.

Шубин П. Н. Город над Невой («В бурке снегов, в ледяной пыли…») // Фронтовая правда. 1942. 1 апреля.

Шубин П. Н. Наследники («Семь столетий не зная покоя…») // Фронтовая правда. 1942. 5 апреля.

Шубин П. Н. Фронтовая дорога («Как нитка ровного пробора…») // Фронтовая правда. 1942. 11 апреля.

Шубин П. Н. В землянке // Фронтовая правда. 1942. 21 апреля.

Шубин П. Н. Честь полка («Туда, где перешёл откос…») // Огонёк. 1942. № 19.

Шубин П. Н. Наша правда («Знакомой газеты страницы…») // Фронтовая правда. 1942. 5 мая.

Шубин П. Н. На своей земле // Фронтовая правда. 1942. 14 мая.

Шубин П. Н. Воинам Волхова («На прибрежном снегу расцветали пунцовые маки…») // Фронтовая правда. 1942. 20 мая.

Шубин П. Н. Наша правда («Знакомой газеты страницы…») // Знамя. 1942. № 5–6.

Шубин П. Н. Партизанская («Высоки моста пролёты…») // Вечерняя Москва. 1942. № 130 (5571). 5 июня.

Шубин П. Н. Большой калибр («Там, за рекой, противник где-то…») // Фронтовая правда. 1942. 10 июля.

Шубин П. Н. Битва на Дону («Тянет ветер с понизовья тучи…») // Фронтовая правда. 1942. 21 июля.

Шубин П. Н. Единственному сыну («Вот и любовь, что была – прошла…») // Фронтовая правда. 1942. 26 июля.

Шубин П. Н. На батарее («Тишину лесную, ломкую…») // Огонёк. 1942. № 32.

Шубин П. Н. Ненависть («Простор, запелёнутый в дикую стужу…») // Комсомольская правда. 1942. 11 августа.

Шубин П. Н. Целься, товарищ, верней!; Единственному сыну («Вот и любовь, что была – прошла…»); Песня («Словно пух лебедей с поднебесья…») // Октябрь. 1942. № 9.

Шубин П. Н. Битва («Тянет ветер с понизовья тучи…») // Комсомольская правда. 1942. № 221 (5316). 19 сентября.

Шубин П. Н. В атаке («Бросается снова за ротою рота…») // Фронтовая правда. 1942. 21 октября.

Шубин П. Н. Окоп («На перекрёстке волчьих троп…») // Фронтовая правда. 1942. 22 октября.

Шубин П. Н. Под гармонь («Влюбился в двух нещадно я…») // Фронтовая правда. 1942. 19 ноября.

Шубин П. Н. Под гармонь («Развернись, моя трёхрядка…») // Фронтовая правда. 1942. 22 ноября.

Шубин П. Н. Под гармонь («Гитлер хвастал за минуту…») // Фронтовая правда. 1942. 25 ноября.

Шубин П. Н. Наша оборона («Сосен оснежённые короны…») // Фронтовая правда. 1942. 6 декабря.

Шубин П. Н. Под гармонь («Пой, трёхрядная, у сердца…») // Фронтовая правда. 1942. 9 декабря.

Шубин П. Н. Маленькие руки («Слёзы – как разведчики…») // Фронтовая правда. 1942. 10 декабря.

Шубин П. Н. Под гармонь («На морозе лихо пляшут…») // Фронтовая правда. 1942. 11 декабря.

Шубин П. Н. В эту полночь («В эту полночь, когда пред нами…») // Фронтовая правда. 1942. 12 декабря.

Шубин П. Н. Под гармонь («Мы фашистам услужили…») // Фронтовая правда. 1942. 13 декабря.

Шубин П. Н. Верность («Был зелен лес, и ясный день – безмерен…») // Фронтовая правда. 1942. 18 декабря.

Шубин П. Н. Под гармонь («Сыпь, трёхрядка, для порядка…») // Фронтовая правда. 1942. 19 декабря.

Шубин П. Н. Рассказ разведчика («Было это всё недавно…») // Фронтовая правда. 1942. 20 декабря.

Шубин П. Н. Клятва («Хоронил детей – не плакал…») // Фронтовая правда. 1942. 25 декабря.

Шубин П. Н. Под гармонь («Звени, моя, играй, моя…») // Фронтовая правда. 1942. 27 декабря.

Шубин П. Н. «Чтоб фриц сумел, загнув салазки…» // Фронтовая правда. 1943. 1 января.

Шубин П. Н. «Идёт на родину солдат…» // Фронтовая правда. 1943. 26 января.

Шубин П. Н. Под гармонь («Геббельс сохнет от ревизий…») // Фронтовая правда. 1943. 1 февраля.

Шубин П. Н. Слава! («Кто найдёт слова для возражений…») // Фронтовая правда. 1943. 4 февраля.

Шубин П. Н. Ленинград («Этот город бессонный, похожий на сон…») // Фронтовая правда. 1943. 11 февраля.

Шубин П. Н. На Волхове («Гнали прусского волка…») // Фронтовая правда. 1943. 12 февраля.

Шубин П. Н. Под гармонь («Не беги ты, фриц-бандюга…») // Фронтовая правда. 1943. 17 февраля.

Шубин П. Н. Под гармонь («Немец сел в окопы скопом…») // Фронтовая правда. 1943. 19 февраля.

Шубин П. Н. В день годовщины («Перешагнув за четверть века…») // Фронтовая правда. 1943. 23 февраля.

Шубин П. Н. Под гармонь («Как вам, фрицы, плачется?..») // Фронтовая правда. 1943. 28 февраля.

Шубин П. Н. Первый бой («Породнись с чужой судьбою…»); Большой калибр («Там, за рекой, противник где-то…») // Звезда. 1943. № 2.

Шубин П. Н. Под гармонь («Полоз новый, конь бедовый…»); // Фронтовая правда. 1943. 5 марта.

Шубин П. Н. Под гармонь («Что нам долы, что нам горы…») // Фронтовая правда. 1943. 10 марта.

Шубин П. Н. Под гармонь («Грязь да лужи вместо снега…») // Фронтовая правда. 1943. 17 марта.

Шубин П. Н. Предатели («У всей Европы на глазах…») // Фронтовая правда. 1943. 23 марта.

Шубин П. Н. «Прибавь огня, артиллерист» // Фронтовая правда. 1943. 30 марта.

Шубин П. Н. Русский солдат («За дом, за семью, за свои края…») // Фронтовая правда. 1943. 31 марта.

Шубин П. Н. Послание в Германию («…По набору тотальному…») // Фронтовая правда. 1943. 4 апреля.

Шубин П. Н. Поединок («Крутясь под “мессершмиттами”…») // Фронтовая правда. 1943. 6 апреля.

Шубин П. Н. Бревно («В настиле сломано бревно…») // Фронтовая правда. 1943. 11 апреля.

Шубин П. Н. В секрете; В эту полночь // Звезда. 1943. № 4.

Шубин П. Н. «Если вкус у фрица тонкий…» // Фронтовая правда. 1943. 1 мая.

Шубин П. Н. Наш Первомай («Снова, снова он с нами рядом…») // Фронтовая правда. 1943. 2 мая.

Шубин П. Н. Над Ладогой («Сверкай зелёной радугой…») // Фронтовая правда. 1943. 16 мая.

Шубин П. Н. Мария («Когда уходил – заглянул в глаза…») // Фронтовая правда. 1943. 30 мая.

Шубин П. Н. Полмига («Нет, не до седин, не до славы…») // Смена. 1943. № 20.

Шубин П. Н. Что угодно для души («Шёл над Руром бомбовоз…») // Фронтовая правда. 1943. 6 июня.

Шубин П. Н. Пять «юнкерсов» («Пять “юнкерсов” с лётного поля взлетели…») // Фронтовая правда. 1943. 15 июня.

Шубин П. Н. Лампедуза («Нацелившись получше…») // Фронтовая правда. 1943. 20 июня.

Шубин П. Н. В прорыв («Крутясь под “мессершмиттами”…») // Смена. 1943. № 21–22.

Шубин П. Н. Полмига («Нет, не до седин, не до славы…») // Фронтовая правда. 1943. 12 августа.

Шубин П. Н. На нашем участке («О нас не печатают сводок…») // Фронтовая правда. 1943. 15 августа.

Шубин П. Н. Полезный совет («Фрица очередью срезать…») // Крокодил. 1943. № 34–35.

Шубин П. Н. Рассказ моряка-разведчика // Краснофлотец. 1943. № 8–9.

Шубин П. Н. Мария («Когда уходил – заглянул в глаза…») // Крестьянка. 1943. № 9.

Шубин П. Н. Поможем!.. («Сегодня стукнул ровно год…») // Фронтовая правда. 1943. 17 октября.

Шубин П. Н. Комсомолец-партизан; Песня // Крестьянка. 1943. № 10.

Шубин П. Н. У-2 («Повыше леса чуточку…»); В секрете // Знамя. 1943. № 9–10.

Шубин П. Н. Солдатская слава («Наверное, бранная слава…») // Фронтовая правда. 1943. 3 декабря.

Шубин П. Н. Братство равных // Фронтовая правда. 1943. 5 декабря.

Шубин П. Н. Моя песенка («Всё, что видывал, не видывал…») // Фронтовая правда. 1943. 10 декабря.

Шубин П. Н. Подполковник Коваль («Когда чуть повыше парты…») // Фронтовая правда. 1944. 26 января.

Шубин П. Н. Сапёр Казаков («Сидели немцы на бугре…») // Фронтовая правда. 1944. 27 января.

Шубин П. Н. Вперёд! («Новгород за нами…») // Фронтовая правда. 1944. 28 января.

Шубин П. Н. Старший лейтенант Мальцев («Отгорят в снегах зарницы…») // Фронтовая правда. 1944. 29 января.

Шубин П. Н. Сержант Голыш («Поднимается рота, бывало…») // Фронтовая правда. 1944. 1 февраля.

Шубин П. Н. Гвардейцы («То не ветер буревой…») // Фронтовая правда. 1944. 5 февраля.

Шубин П. Н. Сержант Пышный («Кустарник, крытый белой смушкой…») // Фронтовая правда. 1944. 8 февраля.

Шубин П. Н. Майор Шумаев («Спокоен и немногословен…») // Фронтовая правда. 1944. 10 февраля.

Шубин П. Н. За Новгородом («Тихая звезда плывёт к рассвету…») // Фронтовая правда. 1944. 11 февраля.

Шубин П. Н. За Новгородом («Тихая звезда плывёт к рассвету…») // Октябрь. 1944. № 1–2.

Шубин П. Н. Возмездие («Довольно!..») // В бой за Родину. 1944. 20 апреля.

Шубин П. Н. На Вермане // В бой за Родину. 1944. 25 апреля.

Шубин П. Н. Три стихотворения // В бой за Родину. 1944. 1 мая.

Шубин П. Н. На полуострове Рыбачьем («Ветрами выбитый, рябой…») // В бой за Родину. 1944. 28 мая.

Шубин П. Н. Пощады не будет // В бой за Родину. 1944. 3 июня.

Шубин П. Н. Мои герои («Только книжку старую открою…») // В бой за Родину. 1944. 4 июня.

Шубин П. Н. Карелия («Ни луга, ни синего вира…»); Полмига («Нет, не до седин, не до славы…»); Верность («Был зелен лес, и ясный день – безмерен…»); У самого моря («Здесь облака до пояса не достают сосне…»); На Вермане; Благодарность вождя («Он каждого из нас благодарит…») // Октябрь. 1944. № 5–6.

Шубин П. Н. Песенка; Иней («Нежность первозданности…»); Белой ночью // Знамя. 1944. № 5–6.

Шубин П. Н. В секрете («Ветер ходит, как дозорный…») // Сталинский воин. 1945. 16 июля.

Шубин П. Н. Вечер («В лиловую дымку кустарник…») // Сталинский воин. 1945. 18 июля.

Шубин П. Н. Часовые Приморья // Сталинский воин. 1945. 26 июля.

Шубин П. Н. Другу («Помнишь, в детстве снились нам с тобою…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 8 августа.

Шубин П. Н. Возмездие («Довольно!..») // Сталинский воин. 1945. 9 августа.

Шубин П. Н. Старшина Гершинович («Храбрых пути…») // Сталинский воин. 1945. 10 августа.

Шубин П. Н. Отчизна // Сталинский воин. 1945. 11 августа.

Шубин П. Н. Два друга («Маташкин и Батов…») // Сталинский воин. 1945. 14 августа.

Шубин П. Н. В секрете («Ветер ходит, как дозорный…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 15 августа.

Шубин П. Н. В походе («Океан кипит от злобы…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 16 августа.

Шубин П. Н. Слово о Василии Колеснике («Огнём опалённая сопка…») // Сталинский воин. 1945. 16 августа.

Шубин П. Н. Ефрейтор Чернобривченко («Атака как стычка…») // Сталинский воин. 1945. 17 августа.

Шубин П. Н. Слово о Василии Колеснике («Огнём опалённая сопка…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 17 августа.

Шубин П. Н. Крылатая воля // Сталинский воин. 1945. 19 августа.

Шубин П. Н. Ефрейтор Чернобривченко («Атака как стычка…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 19 августа.

Шубин П. Н. Александр Морозов («На укреплённые высоты…») // Сталинский воин. 1945. 21 августа.

Шубин П. Н. Песнь о мужестве («Что ж ты, товарищ…») // Сталинский воин. 1945. 25 августа.

Шубин П. Н. Мы победили // Сталинский воин. 1945. 2 сентября.

Шубин П. Н. Песнь о мужестве («Что ж ты, товарищ…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 19 сентября.

Шубин П. Н. Путь солдата («Я, Кирилл Поливода…») // Красное знамя. – Владивосток, 1945. 21 сентября.

Шубин П. Н. Солдат («Как зовут его – не знаю. Только знаю, что при нём…») // Сталинский воин. 1945. 29 сентября.

Шубин П. Н. Калибр 203 («Был крут подъём, и камень бур…») // Сталинский воин. 1945. 18 ноября.

Шубин П. Н. Сорок шестой // Гудок. 1946. 1 января.

Шубин П. Н. Берёза («Над гранитом костяк…»); У Варангер-фиорда («Угрюма ночь. Не спят солдаты…»); Шофёр («Крутясь под “мессершмиттами”…»); Тоска («Далеко-далеко отсюда…»); Пакет («Не подвигались стрелки “Мозера”…»); Возвращение; Присказка («Филины в лесу хохочут ночью…»); Осень; На Кильдине; Ненависть; Солдаты Заполярья; Дорога; Гвардия // Знамя. 1946. № 2–3.

Шубин П. Н. Границы Отчизны; Заветная черта; В секрете; Вечер // Пограничник. 1946. № 3.

Шубин П. Н. Часовые Приморья // Пограничник. 1946. № 6.

Шубин П. Н. Здравица вождю // Пограничник. 1946. № 9.

Шубин П. Н. Пограничнику // Пограничник. 1946. № 13.

Шубин П. Н. Весна; В лапландских сопках; Звёзды падают; Современники; Война; Север // Знамя. 1946. № 8–9.

Шубин П. Н. Битва на Свири // На рубеже. 1946. № 6.

Шубин П. Н. Дорога; Снег идёт; В фиордах; Солдат; Север // Знамя. 1947. № 2.

Шубин П. Н. «И снова ночь дотла сгорела» // Новый мир. 1947. № 2.

Шубин П. Н. Май сорок седьмого // Комсомольская правда. 1947. 1 мая.

Шубин П. Н. Москва // Знамя. 1947 № 4.

Шубин П. Н. Песенка товарища («Уходил товарищ, товарищ на войну…») // Советский воин. 1947. № 12.

Шубин П. Н. Самолёт над Москвой («Когда, по сини белый росчерк…») // Советский воин. 1947. № 15.

Шубин П. Н. Песня казачонка («Мне исполнилось тринадцать, скоро мне…» // Затейник. 1947. № 5.

Шубин П. Н. Заполярье («Дикие расстояния…») // Сталинский сокол. 1947. 18 июля.

Шубин П. Н. Яблоня в Москве («Немножко оробелая…») // Крокодил. 1947. № 24.

Шубин П. Н. Апрель; Рыбацкая («Уж как пал туман на море Белое…») // На рубеже. 1947. № 2–3.

Шубин П. Н. Письмо («…А вы не видели, как зреет пшеница…») // Комсомольская правда. 1947. 13 августа.

Шубин П. Н. Петя Винтиков – у кассы… // Комсомольская правда. 1947. № 2. 5 сентября.

Шубин П. Н. Рамонь («Я навек запомнил ночи те…») // Комсомольская правда. 1947. 18 сентября.

Шубин П. Н. Утро мира («Как площадь Красная чиста!») // Литературная газета. 1947. 22 октября.

Шубин П. Н. В лесном колхозе («Поперёк тихоструйной Мсты…») // Огонёк. 1947. № 43.

Шубин П. Н. Начало // Комсомольская правда. 1947. 5 ноября.

Шубин П. Н. Слово Сталину («Не пятилетка есть теперь для нас…») // Комсомольская правда. 1947. 29 ноября.

Шубин П. Н. Два поколения («Василий Панов – всей Туле знаком…») // Комсомольская правда. 1947. 21 декабря.

Шубин П. Н. За час голосования // Комсомольская правда. 1947. 21 декабря.

Шубин П. Н. Две песенки // Комсомольская правда. 1947. 27 декабря.

Шубин П. Н. Будь же счастлив, родной город! («В развороте больших работ…») // Литературная газета. 1947. № 68 (2383). 31 декабря.

Шубин П. Н. Новый год пятилетки // Советская Латвия. 1948. 1 января.

Шубин П. Н. Под высоким небом Родины // Комсомольская правда. 1948. 2 января.

Шубин П. Н. Демократическому правительству Греции // Литературная газета. 1948. № 3. 10 января.

Шубин П. Н. Праздник урожая // Социалистические земледелие. 1948. 13 января.

Шубин П. Н. Слава поколений («Обиды свои и свои неудачи…») // Литературная газета. 1948. 21 января.

Шубин П. Н. Песнь песней марксизма («Он на одной шестой планеты…») // Красный воин: ежедневная газета Московского военного округа. 1948. № 33 (7349). 10 февраля.

Шубин П. Н. Песня о мужестве («В день тридцатилетия…») // Красный воин: ежедневная газета Московского военного округа. 1948. № 39 (7355). 17 февраля.

Шубин П. Н. Моей родной газете («Листок за листком – беспокойные годы…») // Сталинец. 1948. 28 февраля.

Шубин П. Н. Сверстнику // Пограничник. 1948. № 1.

Шубин П. Н. Разведчик Лыков говорит («О чём я вспомню в этот день?») // Советский воин. 1948. № 1.

Шубин П. Н. Майор Шумаев («Спокоен и немногословен…») // Литературная газета. 1948. 21 февраля.

Шубин П. Н. Великое братство // Красная звезда. 1948. 21 февраля.

Шубин П. Н. Солдат // Знамя. 1948. № 2.

Шубин П. Н. Слава («Советской Армии – слава!») // Смена. 1948. № 4.

Шубин П. Н. Учения // Вымпел. 1948. № 3.

Шубин П. Н. Клятва победителей («Крылатое слово: победа!») // Литературная газета. 1948. № 37 (2420). 8 мая.

Шубин П. Н. У гроба («Глаза не вспыхнут…») // Литературная газета. 1948. № 71 (2454). 4 сентября.

Шубин П. Н. Советская броня // Красная звезда. 1948. 12 сентября.

Шубин П. Н. Полковая пушка («Из горного злого металла…») // Литературная газета. 1948. № 93 (2476). 20 ноября.

Шубин П. Н. Слава артиллеристам // Красная звезда. 1948. 21 ноября.

Шубин П. Н. На батарее («Тишину лесную, ломкую…») // Вымпел. 1948. № 21.

Шубин П. Н. Кремлёвская звезда («Давайте выпьем в добрый час…») // Литературная газета. 1949. 1 января.

Шубин П. Н. Сталинский солдат («Не мною разговор о войнах начат…») // Литературная газета. 1949. № 16 (2503). 23 февраля.

Шубин П. Н. Серебряные птицы («Когда, спокойные высоты…») // Литературная газета. 1949. 16 июля.

Шубин П. Н. Сталинские соколы («С подмосковных аэродромов…») // Красная звезда. 1949. 17 июля.

Шубин П. Н. Советские матросы («Город выстлали розы…») // Советский спорт. 1949. № 81 (23 июля).

Шубин П. Н. Музыка («В мерцании лунного спектра…») // Комсомольская правда. 1949. 14 августа.

Шубин П. Н. Урожай («В мерцании лунного спектра…») // На боевом посту. 1949. 14 августа.

Шубин П. Н. В походе; Охотник // Советский воин. 1949. № 24.

Шубин П. Н. Серебряные птицы («Когда, спокойные высоты…») // Затейник. 1949. № 11.

Шубин П. Н. Дело мира («Волжане, днепровцы и вахшцы…») // Советская армия. 1949. 13 октября.

Шубин П. Н. Несокрушимая сила // Патриот Родины. 1949. 20 ноября.

Шубин П. Н. Рассвет («Горела заря, как полотнище нашего флага…») // Комсомольская правда. 1949. 24 ноября.

Шубин П. Н. Историческая справка для поджигателей войны и фальсификаторов истории («Поработить страну Советов…») // Гудок [Вторая половина 1940-х].

Шубин П. Н. Кандидаты народа // Патриот Родины. 1950. 12 марта.

Шубин П. Н. В этот день («Шли корабли в морские дали…») // Красный флот. 1950. 13 марта.

Шубин П. Н. Советский матрос («Над рёвом океанских вод…») // Советский воин. 1950. № 1.

Шубин П. Н. Клятва победителей («Крылатое слово “Победа”…») // Патриот Родины. 1950. 9 мая.

Шубин П. Н. Вспоминаю («Вспоминаю: под небом багровым…») // Советский воин. 1950. № 21.

Очерки и заметки

Шубин П. Н. Уверенность // Сталинец. 1936. 21 апреля.

Шубин П. Н. Певцы и музыканты Киргизии // Комсомольская правда. 1939. 20 мая.

Шубин П. Н. Командир-боец // Фронтовая правда. 1942. 7 февраля.

Шубин П. Н. Сын полка // Фронтовая правда. 1942. 28 февраля.

Шубин П. Н. Пулемётчик Александр Гаранин // Вечерняя Москва. 1942. № 52 (5493). 4 марта.

Шубин П. Н. По следам боёв // Фронтовая правда. 1942. 9 марта.

Шубин П. Н. Зверства и насилия // Фронтовая правда. 1942. 9 августа.

Шубин П. Н. Учительница географии // Фронтовая правда. 1942. 9 июня.

Шубин П. Н. Самый юный [Люди партизанского края] // Фронтовая правда. 1942. 12 июня.

Шубин П. Н. За тридцать минут снайпер истребил семь немцев // Комсомольская правда. 1942. 12 августа.

Шубин П. Н. [Отрывок из заклеенной статьи] // Фронтовая правда. 1942. 5 сентября.

Шубин П. Н. Он спас тысячи жизней // Фронтовая правда. 1942. 19 сентября.

Шубин П. Н. Солдатское сердце // Фронтовая правда. 1942. 3 октября.

Шубин П. Н. Старшина Василий Мялкин // Фронтовая правда. 1942. 9 октября.

Шубин П. Н. Снайпер Фёдор Белов // Фронтовая правда. 1942. 11 декабря.

Шубин П. Н. Бои воздушных патрулей // Фронтовая правда. 1943. 13 января.

Шубин П. Н. Огнём и колёсами // Фронтовая правда. 1943. 26 января.

Шубин П. Н., Эдель М. В. Гвардейцы побеждают // Фронтовая правда. 1943. 1 февраля.

Шубин П. Н., Эдель М. В. В захваченном посёлке // Фронтовая правда. 1943. 2 февраля.

Шубин П. Н., Эдель М. В. Галина Петровна // Фронтовая правда. 1943. 7 февраля.

Шубин П. Н., Эдель М. В. Комбат Колышкин // Фронтовая правда. 1943. 12 февраля.

Шубин П. Н. Лидер штурмовиков // Фронтовая правда. 1943. 19 февраля.

Шубин П. Н., Эдель М. В. Заслуги подполковника Второва // Фронтовая правда. 1943. 23 февраля.

Шубин П. Н. Тяжёлый дивизион // Фронтовая правда. 1943. 2 сентября.

Шубин П. Н. Полковое знамя // Фронтовая правда. 1944. 7 января.

Шубин П. Н. Поэт-воин [Статья о поэзии В. Маяковского] // В бой за Родину. 1944. 14 апреля.

Шубин П. Н. Повесть в стихах о советской деревне // Литературная газета. 1947. 19 ноября.

Посмертные издания

Шубин П. Н. Избранное. – М.: Советский писатель, 1952.

Шубин П. Н. Стихотворения. – М.: Молодая гвардия, 1952.

Шубин П. Н. Стихотворения и поэмы. – М.: Гослитиздат, 1958.

Шубин П. Н. Избранная лирика. – М.: Молодая гвардия, 1966.

Шубин П. Н. Стихотворения. – М.: Художественная литература, 1971.

Шубин П. Н. Стихотворения. Поэмы. – Воронеж: Центр. – Чернозём. кн. изд- во, 1980.

Шубин П. Н. Стихотворения. – М.: Художественная литература, 1982.

Шубин П. Н. Здесь вся моя жизнь. – Петрозаводск: Карелия, 1985.

Шубин П. Н. Избранное. – М.: Художественная литература, 1988.

Примечания

1

Павел Николаевич Шубин (1914–1951): указатель литературы. Воронеж: Липецкая областная библиотека, 1970.

2

Кучун – по-эвенски «буран».

Content

Павел Николаевич Шубин
Собрание сочинений в 2 т.
Том II
Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи

Поэт-берсерк: об уникальности военных cтихов Павла Шубина Алексей Колобродов

«…И горько мне, что не могу я сразу быть везде». Дальневосточные дороги и строки Павла Шубина: мир и война Василий Авченко

«…В Артурской кровавой купели была наша месть крещена»

О чём нам говорят архивы? Олег Демидов

С чем мы работали?

Цензура

Поэтика

Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах

«Пока профессор не касался…»

Эскиз

Неделя

О песнях

«Вот опять незвано и непрошено…»

«Словно чиркнули серной спичкой…»

Волк

На свадьбу моей матери

«В правлении сказали: Рябоштан…»

Окно

Колокол

Девушке из провинции

Вам – моё простое, грустное «прощай»

Капитан

Большая жизнь

Слегка о весне

Перевал

I

II

III

Кредо

«Каменной громаде…»

Экспресс

Короткая мысль

Статуэтка

О лишнем

Дутаз

«Почему я думаю про это…»

Гроза

«Я курил плохие папиросы…»

Начало шторма

Весна 1934 года

В гунибе

Супруги глуховы

Начало сезона

Так умер гуртоправ Керим Абдуллаев

Что мне рассказал уполномоченный Брынзотреста Камиль Алиев

Пиковое положение

Intermezzo

15-й год

Тёплое слово

I

II

III

Песня

Возвращение

Canzone

Год 17-й

Год 18-й

«…Пьёшь, как фикус, желтея от жажды…»

«Я говорю суровые слова…»

Радость

«Кажется, и двух-то слов не скажешь…»

«Ничего не скажу на прощанье…»

Слово в защиту

«Всё, что падало, всё, что не выросло…»

«Я знаю и помню про то, что…»

Всё детство

«Может, я тоскую по доле лучшей…»

Во славу разведчиков

«Снега в лощинах стаяли…»

Кукушка

Анкета

«Каждый вечер в дали одинокой…»

Высоко идут облаков паруса

«Когда тебя бьют пинками…»

«Лётчик, пролетающий над лесом…»

Агроном приезжает

Пульс города

Век

«Всё так же в поймах за рекой…»

Гёте

Студенты

<I. «Это – сумерки сразу за шторой…»>

II

III

Возраст

Полесская площадь и коммуна

«Я забуду имена и лица…»

«Глухая ночь станицу захлестнула…»

Ресторан

Родина

Мгновение

Мечта

«А мальчик ходил по степи голубой…»

«В шестнадцать лет ещё живут поверья…»

Жадность

«Памятник, полки страниц нетленных…»

Казахстан

Муко

«А ночь всё плывёт и плывёт. Только глухо бормочет…»

I. Новь

II. Член табора

III. Совет

IV. Кони

V. Первая борозда

Деревня

Изба у дороги

Суд

Реквием

Фронтовая

Ты защищена, земля родная!

«Злой одинокой ночью…»

Прииртышье

I

II

III

«Мы там эту ночь повстречали…»

«Ты так хотела, лёгкая как птица…»

О большом и малом

Елена

Сын

Твоё горе

I

II

Жить хорошо

«С глухим замирающим свистом…»

«Навеки…»

Рассказ сверхсрочника

Возвращение (пять стихотворений)

1. Родной берег

2. Возвращение

3. Гончариха

4. Валентина

5. Нежданово

Непечатное

Жители нашего дома

I

II

III

Двое

«Что в душу западает? – Не года…»

«И снова ночь дотла сгорела…»

Я жду

Дом

«Ты, по-ребячьи смеясь…»

«Густые черешни…»

Христинка

Мгновение

Апрель

«Помолчим…»

«Цветут сады…»

Про любимую

I

II

III

Строители

Девушка Советского Cоюза

Капитан Гастелло

Нет пощады

«Лес…»

Партизаны

За Москву

Продрогшему фрицу всё годится

Щекотливое положение

Вперёд, на запад

Фронтовая дорога

Другу

Сверчок

«У меня жена была…»

На северной реке

Горячая дружба

Скворешня

Воинам Dолхова

На постоянных квартирах

Мы устоим!

Единственному сыну

Песня

«Когда я узнал под шрапнелью…»

В атаке

Окоп

Ноябрь

Наша оборона

Открытое письмо

«Память…»

Рассказ разведчика

У передовых

На дороге

Клятва

Полянка

«Простимся, ребята, с отцом-командиром…»

Под гармонь (Частушки)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Первый бой

Слава!

На Волхове

В день годовщины

Звезда

Из сердца в сердце

«Ты пришла…»

Предатели

Наша земля

Жена приехала на фронт

Жене

Русский солдат

Госпитальная весна

Послание в Германию

Бревно

«Месяц – подковой серебряной…»

«Если вкус у фрица тонкий…»

Наш Первомай

Бессарабия

Над Ладогой

Что угодно для души

О пяти «юнкерсах»

Лампедуза

Сержант с бантиком

Увы, лошадкино меню навоз сгубило на корню

Полезный совет

«Так что же такое граница…»

Елена

О единственной

«Своей любовью хвастая…»

«Я люблю тебя тою любовью…»

Выходила на берег «Катюша»

Поможем!

Сталинский закон

«Ночами на заснеженном разъезде…»

«Мне не дано удела страстотерпца…»

Вперёд!

Русская женщина

«Кошка-Яар…»

Утренний свет

«Тёплая вечерняя Одесса…»

Привидение, которое возвращается

Мои герои

Обоз

У Белого моря

В фиордах

Немец

Замок в северной Норвегии

Снег идёт

На Воян-Вааре

Чёрное пламя (цикл)

1

2

<3. «Я за то тебе благодарен…»>

4

<5. «Как хорошо, прижавшись тесно…»>

6

7

8. Чакона

9

10

11

<12. «Я думал, что, в атаках выжив…»>

13. Родина

Солдат

«Где вода весенняя буровит…»

«Ты думаешь, что я – простак…»

«Извини…»

«Или сердце твоё мне солгало…»

«Мне не приносят писем…»

«Мы первого сна…»

В атаке

«Унося к Магнитогорску…»

«Видит Бог – не я вас опечалил…»

Наши моряки

«Над минными…»

Передышка

«Пока не допито вино…»

Посылка

В походе

Владивосток

Двадцатая верста

Слово солдата

Дорога

В лапландских снегах

Пограничники

Post scriptum

«Кончена юность, дождями увенчана…»

«Дождик в Сердоболе…»

Пограничнику

Соседу за стеной

Ещё в отрядах Дмитрия Донского

I

II

III

IV

Сталину

В лесном колхозе

Товарищам

«Кипящая хлябь Данигала…»

Самолёт над Москвой

«Петя Винтиков – у кассы…»

Слава советской армии

Утро мира

Будь же счастлив, родной народ!

«Краснобровый тетерев токует…»

Апрель

Демократическому правительству Греции

Шумиха у станции Шумиха

«Где ты будешь…»

Моей родной газете

Слава

У гроба

Полковая пушка

Историческая справка

Кремлёвская звезда

Сталинский солдат

«В ремесленных училищах…»

Весна в классе

Серебряные птицы

Сталинские соколы

Советские матросы

Музыка

Дело мира

Рассвет

Комсомолу

Мы голосуем

Наш праздник

День физкультурника в Москве

Первое мая

Первое утро мая

Праздник мира

За кого мы голосуем

Январское утро в Москве

Советский матрос

В этот день

Вспоминаю…

Заметки, статьи и проза

О себе

Уверенность

Командир-боец

Сын полка

По следам боёв

Пулемётчик Александр Гаранин

Зверства и насилия

Он спас тысячи жизней

Солдатское сердце

Старшина василий Мялкин

Снайпер Фёдор Белов

Гвардейцы побеждают

В захваченном посёлке

Галина Петровна

Комбат Колышкин

Лидер штурмовиков

Заслуги подполковника Второва

Тяжёлый дивизион (Фронтовая правда. 1943, 2 сентября)

1. По неподвижным целям

2. Разведчики

Если тебе девятнадцать лет

Повесть в стихах о советской деревне

Прорыв (1943)

Из записных книжек разных лет

«Это не сиси…»

Заготовки

Раннее и незаконченное

Семь стихотворений из студенческой записной книжки

1. Товарищу

2. Любимой

3. Разговор с матерью

4. В поисках темы

5. Братва

6. В гостях у прогульщика

7. Наше время

История

Девушке из Костромы

Тридцатилетние

Монолог 45 года

Комментарии

Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах

РАЗГОВОР С ДЕВУШКОЙ

Заметки, статьи и проза

Библиография

Прижизненные издания

Коллективные сборники и альманахи

Публикации в периодике

Примечания