Посол эмира

Глава первая

ТРЕВОЖНАЯ ВЕСНА КАБУЛА

1

Весна тысяча девятьсот девятнадцатого года пришла в Кабул с опозданием. Уже был на исходе февраль, а погода никак не смягчалась, оставалась по-зимнему суровой. Откуда-то неожиданно с воем налетел морозный ветер, и пошел снег. Плотным слоем покрыл он вершины Шер-Дарваза и Асмаи, с двух сторон сжимающих город. С заснеженных крыш причудливой радужной бахромой свисали ледяные сосульки, и воздух, знойкий, колючий и влажно-холодный, пронизывал насквозь.

Природа словно ожесточилась, и это ввергало людей в тоску, наводило на беспокойные мысли, порождало недобрые предчувствия. Одни взывали к аллаху, причитая: «Да снизойдут на нас твои милости»; другим приходила на память печальная страница истории: ведь и во времена Шера Али-хана[1], когда англичане вторглись в Афганистан, стояла точно такая вот злая погода, — так к добру ли и нынешние запоздалые снежные бури?..

Однако ненастье тянулось недолго, оно оборвалось столь же неожиданно, как наступило. День ото дня становилось все теплее, и вскоре затянувшейся зиме пришел конец.

Как радовались люди весне! Как жадно вдыхали ее живительные ароматы!

Только недолгой была эта радость. И яркое весеннее солнце оказалось бессильным перед событием, всколыхнувшим всю страну и не идущим ни в какое сравнение с нежданными каверзами природы.

Двадцать первого февраля девятнадцатого года в окрестностях Джалалабада был убит во время охоты эмир Хабибулла-хан, правивший страною около двадцати лет. И не успел завершиться обряд его погребения, как в стране началась тяжба за престол.

Первым в Джалалабаде объявил себя полновластным правителем страны брат погибшего эмира — Насрулла-хан. Однако третий сын Хабибуллы-хана — Аманулла-хан, обнажив меч, занял престол отца. И наступило двоевластие, страна раскололась, и каждый властелин обрел своих сторонников, своих верноподданных…

Более недели длилась схватка. Победителем вышел Аманулла-хан, поддержанный кабульцами. Двадцать восьмого февраля, спустя неделю после смерти отца, он получил благословение, и голову его украсила корона.

Как поведет себя молодой эмир? Куда направит свой жезл? Как употребит в борьбе обретенную власть?

Вот о чем думал народ, вот о чем тревожился. И поползли по стране самые разные слухи, толки, предположения:

— Говорят, Насрулла-хан просит у эмира прощения…

— Говорят, сардары Кухистана, те, что боролись с англичанами, выпущены на свободу…

— Говорят, эмир намерен отпустить незаконных жен своего отца к их родным…

— Говорят, расформировали полк «амазонок»…[2]

Одни ожидали от молодого эмира реформ, которые изменят жизнь народа к лучшему, другие цедили сквозь сжатые зубы, что этот Аманулла не будет достоин даже следа от ступни своего отца.

И народ пребывал в ожидании, в тягостном ожидании невесть каких перемен.

Впрочем, ожидание не было долгим. Уже в первом своем воззвании молодой эмир отчетливо изложил цель, какую поставил перед собой и какой должна добиваться его страна:

«О нация, гордая сознанием собственного достоинства… О храбрая армия… В минуту, когда великий народ возложил на мою главу эту корону, я объявляю вам громким голосом: Афганистан должен стать свободным и независимым; он должен пользоваться всеми правами, которыми обладают другие суверенные государства… Нация должна стать свободной; ни один человек не должен быть предметом угнетения и тирании».

Независимость… Свобода…

Неужели мечта, казавшаяся несбыточной, может осуществиться? И это после стольких лет насилия, надругательств над прекрасной страной! После невинно пролитой крови, после унизительных лишений и страданий!

Но вера — бессмертна. И народ жил верой в свободу, терпеливо ждал дня, когда станет хозяином собственной судьбы.

Весть о первом воззвании эмира легким весенним ветром пронеслась по стране, одарив новой животворной силой отчаявшиеся и измученные сердца. Сам же эмир не замедлил перейти от слов к делу.

Уже в начале марта он направил вице-королю Индии Челмсфорду специальное послание. Он извещал вице-короля, что отныне односторонне аннулирует все договоры и соглашения, навязанные Великобританией эмирам, правившим до сих пор. Он объявлял Афганистан суверенным, независимым государством…

Этот шаг молодого эмира в один из тихих весенних дней произвел на жителей Кабула впечатление внезапно разорвавшейся бомбы. Люди, от мала до велика, пережили нечто вроде шока. Ведь враг был давним, коварным, беспощадным и мстительным. В прошлом веке Афганистан дважды испытал на себе его безжалостную мощь: сколько городов и сел превратилось в пепелище, сколько женщин осталось вдовами, а детей — сиротами. И все это были напрасные жертвы, ибо Афганистан не освободился от зависимости и ни с одним государством, даже соседним, не мог без санкции Лондона поддерживать какие-либо связи.

Так не таится ли новый смертельный риск в угрозе молодого эмира самому британскому льву? Не дерзость ли после всего перенесенного, после всех лишений и жертв, наступать на его хвост?

Волновался Кабул, волновалась страна, — словно невиданной силы шторм захлестнул сушу. Толпы людей собирались на площадях и улицах, одни возносили хвалу Аманулле-хану за его решимость освободить Афганистан от зависимости, другие негодовали, считая шаги эмира опасными, чреватыми новыми бедами. И все с суеверным страхом напряженно и нетерпеливо ожидали реакции Лондона. Будет ли ответ, и если будет, то какой?

Вот о чем думал теперь встревоженный народ Афганистана.

2

Ароматами весны благоухал в этот день Кабул. Высокое солнце обогревало город своими нежными лучами, и так светло, так хорошо было вокруг, что, казалось, с каждым вздохом тело твое утрачивает тяжесть, а душа парит где-то в голубизне неба.

Улицы были многолюдные, возле лавок, чайхан, караван-сараев будто муравейники кишели, но особенно оживленные толпы теснились вокруг Шур-Базара — крытого базара. Куда ни глянь — чалмы, чадры… Разноязыкая речь — афганская, таджикская, узбекская, туркменская, индийская — сливалась в одну нестройную, дисгармоничную мелодию, которой звенел воздух.

Крестьяне с переметными сумами за спиной, грузчики с паланами[3], слуги с плетеными корзинами в руках — все сновали из лавки в лавку, пересекая улицы вдоль и поперек, все куда-то спешили, бежали, неслись, и трудно было понять, откуда возникают и куда деваются люди на конях, верблюдах, ослах и в повозках.

Вот появился, пронзив улицу звоном бубенцов, новенький фаэтон, запряженный парой добрых коней. Грузный, шикарно одетый человек с коротенькой бородкой на круглом лице с высоты своего фаэтона надменно оглядывает толпу, а перед сытыми конями семенит смуглолицый нукер[4]. Голова его открыта, штанины подвернуты до самых колен, смуглые тощие ноги обнажены. Размахивая руками, нукер то и дело зычно кричит:

— Берегись! Берегись!

И люди врассыпную бегут с дороги, а фаэтон летит, не сбавляя скорости, и оставляет за собою длинный шлейф пыли.

Бойко торгует Шур-Базар. В лавках, теснящихся одна к другой, можно купить все, чего только душа пожелает: разноцветные индийские ткани, кашмирские шали, на которых пестреют, словно бы живые, цветы, строгое английское сукно, бухарские халаты, туркменские ковры… А по соседству — русские самовары, чайники и пиалы фабриканта Кузнецова. Много товаров, да и покупателей немало…

Подле лавки с заморскими тканями толпятся женщины. Их глаза, горящие любопытством и нетерпением, посверкивают сквозь черные сетчатые чадры, которыми прикрыты лица, а вертлявый коротыш-торговец, ловко раскидывая перед покупательницами тюки материй, переливающихся всеми тонами радуги, знай нахваливает свой товар, от души заверяя, что больше нигде они такого не только не купят, но и не увидят.

Скупщик из Индии расставил перед собою маленькие сундучки и, будто фокусник-иллюзионист, под цилиндром которого оказывается живой голубь, извлекает из одного сундучка доллары, из другого английские фунты, или индийские рупии, или иранские туманы, и обменивает их на какие-то другие деньги, и скупает золотые и серебряные украшения. А чуть влево от него два здоровяка с деловым видом набивают свои сумы патронами и порохом. По всему судя, они не кабульцы, а представители горных племен: на их плечах — длинноствольные ружья, на широких поясах — кожаные патронташи.

У самого входа в Шур-Базар, в более или менее тихом местечке, ловко орудует бритвой и ножницами длинноногий верткий парикмахер. С быстротой, которая со стороны кажется даже опасной, он бреет бороды, подправляет усы, подравнивает волосы, а рядом, пристроившись на каком-то ящике, человек с рябинками на рыхлом смуглом лице, в черном чекмене и белой чалме, раскуривает украшенный мелкими металлическими колечками кальян и повествует о своем посещении Мекки.

Аппетитный, пряный аромат шашлыка и плова, плывущий надо всей этой шумной толпой, время от времени забивается неприятно бьющим в нос запахом гашиша и опиума…

Люди пришли на Шур-Базар каждый за своим, у каждого свой план, свои намерения, каждый ищет то, что ему нужно. А многие ничего не ищут, ничего не хотят, кроме того, чтобы побыть среди этой оживленной толпы, полюбоваться красотой весеннего дня, послушать разные были и небылицы, а то и песню, доносящуюся из какой-нибудь чайханы. И действительно, из одной вырывается и несется к горам Шер-Дарваза сильный приятный голос. Толпящиеся у дверей люди узнают сливающиеся со звуками чанга и рубаба строки Хушхаль-хана[5]:

Все выдула из моей головы

буря любви,

Все выдула прочь — осталась одна

буря любви,

Такова уж моя голова… ни к чему не годна!

Ты как хочешь ее назови.

Шумит Кабул, жадно вдыхает нежные ароматы весны, и люди будто молодеют, и улыбки озаряют их лица. Возрождается к новой жизни природа, а вместе с нею возрождаются светлые надежды, и легким, почти невесомым кажется в эту благословенную пору груз прожитой человеком жизни.

…Сегодня я отдыхал. Закурив, я вышел на балкон и с удовольствием любовался природой, согретой теплым дыханием весны. Чеман[6] нежно зеленел, расцвели первые цветы, распустились клейкие почки, а некоторые деревья уже покрылись лепестками, легкими и воздушными, как дымки. И эта зелень, и пестрота сада — все радовало глаз, воодушевляло.

С шумом растворилась балконная дверь, и я услышал за спиною басовитый голос:

— Равшан! Эй, Равшан!

Я узнал голос своего дяди Азизуллы-хана и, не оборачиваясь, не вставая с места, откликнулся:

— Я здесь, дядя…

Покашливая, — это покашливание давно вошло у него в привычку, — дядя приблизился ко мне. Я встал, поздоровался и указал ему на стоящее рядом с моим плетеное кресло.

Однако он не сел. Он продолжал стоять, словно раздумывал, с чего следует начать разговор, и не спускал глаз со своих старых четок. Потом медленно поднял на меня внимательный взгляд темных, с розоватыми белками глаз и, тяжело вздохнув, спросил:

— Слышал новости?

— Новости? Какие?

— Хм! — неодобрительно хмыкнул дядя. — Выходит дело, блажен, кто не ведает?

Я промолчал. А дядя, вновь покашляв, на этот раз несомненно от внутреннего волнения, сказал:

— Англичане ответили на письмо эмира. И ответили именно так, как того и следовало ожидать: стянули войска к границе. С двух сторон идут на Кабул!

Крашенные хной кончики короткой дядиной бородки дрогнули, обычно красноватое лицо его слегка побледнело и, без того продолговатое, вытянулось еще больше. Он был явно встревожен, но тревога казалась какой-то странно-злорадной.

Я попытался ничем не выдать собственной взволнованности и, спокойно посмотрев на дядю, спросил:

— Кто это вам сказал?

— Сам сипахсалар![7] — объявил дядя таким тоном, который исключал любые сомнения в истинности услышанного.

И меня будто кипятком обдало. Я не мог ни слова выговорить, а в мозгу стучало: «Подтянули к границе войска… С двух сторон идут на Кабул…» Я был взбешен услышанным, и состояние мое усугублялось дядиной реакцией: почему, собственно, он не ждал ничего иного? Почему?..

А дядя меж тем молча повернулся и вошел в комнату. Ясно, он не хотел больше разговаривать на балконе. И мне оставалось лишь, прихватив свое курево, последовать за ним.

Тяжелым телом дядя рухнул в одно из кресел и посмотрел на меня чуть не взглядом победителя.

— Ну, что я тебе говорил? Не говорил ли я тебе, что эмир ведет себя по-ребячески, напрасно злит англичан. Его рискованные выходки не приведут к добру. Можешь теперь убедиться, что мои слова были пророческими!

Я закурил и, потихоньку приходя в себя, сказал:

— Эмир не виноват.

Дядя едва не подскочил в кресле. Он свел на переносице густые брови, покашлял, — сейчас это было выражением крайнего гнева, — и спросил:

— Но кто же, по-твоему, виноват? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Покойный эмир Хабибулла-хан — да будет земля ему пухом! — правил страной около двадцати лет, и народ жил в мире, в покое… А этот?.. Не успел взойти на трон, как затеял игру с огнем!

— Он правильно делает, — все так же спокойно сказал я.

Темные, с красноватыми белками глаза дяди едва не выскочили из орбит.

— Что правильно? Как это — правильно? Ты что, действительно полагаешь, что в его поступках присутствует разум?

— Да, именно так! До каких пор мы должны пресмыкаться перед колонизаторами? Неужто мы рождены с седлами на спинах и обязаны безропотно мириться с тиранией погонщиков?

— Но что ты можешь предложить, а? — воскликнул дядя. — Вспомни-ка, чего добился эмир Шер Али-хан, поссорившись с англичанами! И чего достиг эмир Дост Мухаммед-хан? Один сломал себе шею, второй умер скитальцем, — разве не правду я говорю? Ты, может, считаешь, что произошли какие-то перемены? Ошибаешься! Тот же враг, та же беда… — Он умолк. Горестные морщины перерезали его лоб. Потом, словно собравшись с силами, он тяжело вздохнул и продолжал: — Страна лежит в руинах… народ голоден, разут, раздет… В таком положении браться за оружие — все равно что воевать с ветряными мельницами.

— Но что же делать? — воскликнул я, сам не замечая, как перешел на агрессивный, раздраженный тон. — Неужто сидеть сложа руки и дожидаться, пока божья благодать сама снизойдет на нас?

Дядя словно онемел. Он глядел на меня выпученными глазами и, казалось, вот-вот взорвется от гнева. Но я уже не мог остановиться, я продолжал, не сбавляя тона и не подыскивая более мягких слов:

— Все люди хотят жить, никто не мечтает о кладбище. Никто не мечтает о том, чтобы разрушать, калечить, убивать! Но если коварный, беспощадный враг заносит над твоей головою меч, если он посягает на твое достоинство, на твою честь, — что же прикажете делать? Что прикажете делать, если не оружием отвечать на оружие?

Четки все быстрее, все более нервно двигались в дядиных узловатых пальцах, брови все теснее сдвигались над переносицей. Он, кажется, уже готов был что-то возразить мне, но я не дал прервать себя:

— Жизнь должна вырваться из застоя, и как можно скорее! Потому что верноподданничество все больше всасывается в нашу кровь, в кровь народа, и делает нас рабами…

В эту минуту в комнату вошел слуга с подносом. Он поставил на стол чай и, не поднимая головы, тихо выскользнул за дверь. Дядя посмотрел ему вслед и, воспользовавшись тем, что я умолк, снова горячо, торопливо заговорил:

— Ты у него спроси, у своего слуги: хочет он быть хозяином своей судьбы? Доволен он своей жизнью? Нет, не доволен! Он и свободы хочет, и богатства. Однако молчит, не рискует бунтовать, потому что знает: не избежать ему судьбы, предначертанной самим аллахом. И потому он кланяется тебе, гнет перед тобою спину. А ты говоришь — свобода, независимость… Хм! — презрительно выдавил он из себя и, покашляв, завершил: — Если бы все можно было изменить по своему желанию, потому что этого требует твое сердце, тогда… Тогда, знаешь ли, ни в чабаны бы к овцам никто не пошел, ни в слуги. Так-то вот… — И дядя потянулся к остывающему на столе чайнику.

Для меня не было секретом, что дядя ненавидит нового эмира, ненавидит и в то же время побаивается. Помню, что когда полтора месяца назад из Джалалабада пришла весть о гибели эмира Хабибуллы-хана, дядя так же, как сегодня, спорил со мною. Мы говорили о предполагаемом наследнике престола. Я считал, что корона властителя должна украсить голову Амануллы-хана — и ничью больше: больше никто этого недостоин. Дядя же горячо стоял за Насруллу-хана, брата эмира. И не успел еще угаснуть наш спор, как нам сообщили, что в Джалалабаде Насрулла-хан объявил себя эмиром и между Кабулом и Джалалабадом неизбежны столкновения.

Я без тени колебаний примкнул к кабульцам. Дядя же всю эту смутную неделю безвыходно провел в самой глухой комнате своего дома, моля аллаха о победе Насруллы-хана. Однако в открытую выступить против Амануллы-хана не решался, понимая, что чаша весов может склониться и в его сторону. Когда же кризис миновал, мой дядя, в числе многих других, нанес новому эмиру визит, поздравлял его с короной, желал долгих лет жизни и светлого царствования. Что, впрочем, не помешало ему, вернувшись домой, поносить Амануллу-хана всякими непотребными словами.

Прихлебывая из стакана крепкий чай, дядя вновь обратился ко мне, на этот раз, правда, уже более умеренным тоном:

— Ну, что же дальше? Как будем жить?

Я без колебаний, прямо глядя в его глаза, ответил:

— Надо защищать честь нации! Надо за нее воевать!

— Хе-хе-хе! — ядовито прохихикал дядя и для убедительности слегка покашлял. — «Надо воевать»! Дельное предложение, ничего не скажешь! Посмотрим только, надолго ли хватит вашего ребяческого энтузиазма!

Неуместный смешок, саркастические замечания и улыбочки — все это вдруг окончательно вывело меня из терпения. Я, быть может, легче снес бы сейчас пощечину, чем эти слова. Кровь бросилась в лицо, я чувствовал, как вспотел, я боялся, что окончательно сорвусь и наговорю дяде непозволительных дерзостей…

Чтобы хоть как-то затормозить себя, я закурил и, собрав остатки выдержки, более или менее ровным голосом спросил:

— А что можете посоветовать вы?

Он ответил не сразу — долго молчал, тяжело дышал, словно собираясь с духом; лицо его вдруг исказилось гримасой смирения, и он промолвил:

— Если аллах не смилуется, знахарь не поможет. Стало быть, остается уповать на милость аллаха. Надо взывать к нему…

— Но если он нас не услышит — что тогда?

Дядя и сам отлично понимал неубедительность своих слов. И он умолк. Тогда вновь заговорил я:

— Свобода — вот извечная мечта всего живого. Земля, небо, воздух — все создано для того, чтобы любое существо дышало свободно и радовалось жизни. Вон, посмотрите… — Я протянул руку к окну. — Посмотрите на птиц, распевающих на ветвях в нашем саду. Они тоже знают цену свободы. Посадите их в клетку — половина погибнет через несколько дней. Только люди пока еще способны выдерживать унижение рабством, — так должен же кто-то облегчить их судьбу! И судьбу их родины…

Я не успел сказать всего, что хотел, — в комнату вошла мама. Бледная, взволнованная, дрожащая, она обратилась ко мне:

— Слышал, Равшан-джан, слышал, сынок? Проклятые англичане…

— Знаю, мама, знаю… — Я подошел к ней, спокойно заглянул в ее глаза, испуганные и влажные. — Дядя мне все рассказал…

Она застыла посреди комнаты.

Дядя встал из своего глубокого кресла и стал нервно расхаживать, перебирая четки. Потом приблизился к маме и с таким видом, будто делится с нею своим горем, заговорил:

— Видно, не настал еще конец черным дням, нет, не настал… Не успели стихнуть пушечные залпы, не успел улечься народный гнев, как грянула новая гроза…

Не знаю, хотел он того или нет, но еще больше растревожил нежную душу мамы. Присев на уголок дивана, она кончиком шелкового головного платка стала утирать слезы, потом с тяжелым вздохом обратилась к своему брату:

— Ты говоришь — грянула новая гроза? Ты так считаешь?

И дядя еще более трагическим голосом изрек:

— Да… Можешь благословить своего сына на подвиги. Эта гроза утихнет не скоро.

Слова его так поразили маму, что всю ее передернуло, будто пламенем опалило. И резче обозначились морщины на лбу, и вся она сжалась и как-то постарела за эти несколько мгновений. «Можешь благословить своего сына на подвиги…» Если бы это сказал не родной брат, а посторонний человек, она, вероятно, вспыхнула бы, стала бы горячо возражать, спорить. Ведь речь шла о ее единственном сыне… Но это говорил ее брат, и потому старое сердце матери сжалось от боли и страха. Силы покинули ее. Спрятав лицо в смуглые узкие ладони, она заплакала в голос, и слезы, идущие, казалось, из самых глубин ее сердца, просачивались сквозь длинные пальцы…

Меня словно ледяным ветром обдало. С нескрываемым укором я глянул на дядю, подсел к маме, обнял ее и спокойно заговорил:

— Что ты, мама? О чем плачешь?

Она зарыдала еще громче и уткнулась лицом в мое плечо.

— Ну, мама… Уж не стареть ли ты начинаешь? — попытался пошутить я.

Мама не приняла шутки. Медленно подняв голову, она посмотрела на меня так, будто уже прощалась, и мне показалось, что никогда я не был ей так близок, как в эту минуту. Она не хотела печалить меня и постаралась сдержать горькие слезы. Потом погладила меня по голове своей легкой, дрожащей от внутреннего напряжения рукой и встала.

Несколько минут я сидел, погруженный в собственные мысли и переживания, затем решительно поднялся, прошел в свою комнату, переоделся. Войдя в столовую, где все еще сидели дядя и мама, я холодно простился с дядей, обнял маму, и так, будто иду в гости или на прогулку, сказал:

— Ну, я пошел… Если придется задержаться, дам о себе знать. Но ты, мама, не беспокойся, не надо, — все будет хорошо.

Все это время дядя сидел неподвижно и лишь нервно поглаживал узловатыми пальцами короткую бороденку, так идущую к его по-лошадиному продолговатому лицу. Но сейчас он поглядел на меня долгим взглядом и, стараясь говорить как можно внушительнее, произнес:

— Одумайся… О войне лучше слушать от других, чем самому лезть в пекло. Я поговорю с сипахсаларом, и он оставит тебя в Кабуле. Жизнь дается человеку всего один раз…

Я ничего не успел ответить, лишь глянул на дядю с укором. В дверь постучали, на пороге показался человек в форме офицера. Отдав честь, он протянул мне небольшой конверт и удалился.

Записочка была короткой: «Спеши, тебя ждут». И подпись капитана Ахмеда, моего друга по службе.

Я разорвал записку, бросил клочки в пепельницу и молча вышел.

Дежурный офицер, передавший мне конверт, дожидался у подъезда в машине. Едва я сел с ним рядом, он рассказал-то, о чем я уже знал: англичане подтянули войска к границе. И добавил, что горит нетерпением вступить в бой с врагом. Голос его при этом так звенел, такая готовность слышалась в нем, будто речь шла не о предстоящей кровавой схватке, а о каком-то празднике, в котором ему не терпится участвовать.

Настроение офицера передалось мне, и на душе сразу стало легче: я прав, я тысячу раз прав в своем решении! Да, безусловно, дядины тревоги вполне обоснованны: если пушки действительно загремят, это будет большим несчастьем, и неизбежны жертвы, и одной из них, быть может, окажусь я сам. Но, как говорится, «если не я, то кто, и если не сейчас, то когда?..». Так же, как сидящий со мною рядом в автомобиле офицер, я был исполнен нетерпеливой отваги, я готов был хоть сейчас лицом к лицу встретиться с врагом.

Так думал я и, погруженный в эти размышления, не заметил, как мы очутились у высоких дворцовых ворот. Ворота широко распахнулись, машина с гулом въехала во Двор.

У входа во дворец уже толпились офицеры — все молодые, как я, все мне знакомы, на лицах — сдержанное волнение и решимость.

Ахмед сразу отыскал меня в толпе, приветливо улыбнулся своими большими черными глазами, протолкался сквозь плотно теснившихся офицеров и спросил:

— Слышал?

Он закурил и протянул мне свой портсигар.

— Да, слышал, — ответил я. — Стало быть, грянул бой?

— Нет, пока еще старый лев только рычит, но, судя по всему, готовится к первому прыжку.

— А как эмир?

— Он такой же, каким ты видел его вчера.

Да, весь вчерашний вечер мы провели за ужином у эмира, беседовали с ним чуть не до полуночи. Он относился к нам, молодым офицерам, с уважением и интересом, а в пору, когда жив был еще его отец, не раз изливал нам душу. И мы давно поняли, что тяжелая судьба родины глубоко волнует Амануллу-хана, — ведь Афганистан был одной из самых отсталых, самых бедных стран мира и к тому же — страной зависимой. Часто эмир задавал вопрос самому себе и нам, своим друзьям: ну почему, почему другие страны, десятки других стран так тянутся к культуре, к прогрессу, а Афганистан должен прозябать в темноте и невежестве?!

Когда он начинал говорить об англичанах, в глазах его вспыхивали гневные огоньки. Он не был доволен ни внутренней, ни внешней политикой своего отца, но деликатные попытки хоть как-то повлиять на действия Хабибуллы-хана не имели успеха, — наоборот, они лишь порождали разные слухи, которые сперва расползались по дворцу, а затем просачивались и наружу. Беспокойные мысли Амануллы-хана постепенно стали влиять на нас все заметнее, хотя иной раз воспринимались как нереальные юношеские мечты и порывы. Его боль за жалкое состояние родины болью отзывалась и в наших сердцах. И, бывало, мы, молодые офицеры, чуть не до рассвета говорили о тяжелой жизни народа, о том, что страна наша превращена в мишень для вражеского оружия; мы ломали головы над тем, как сделать, чтобы Афганистан поднялся наконец, и встал во весь рост, и разогнул согнутую страданиями спину…

Но мы не находили ответа. Мы могли лишь с надеждой смотреть на Амануллу-хана. Однако в открытую выступить против отца он не решался, тем более что и не верил, будто сумеет чего-то добиться.

Между тем для осуществления подобных планов момент был самый благоприятный: в России низвергли самодержавие, и пришедшие к власти большевики с первых же дней решительно выступили против колониализма.

Великобритания к этому времени тоже не была уже прежней мощной державой — ее величие постепенно меркло. За независимость боролась Индия, боролись и другие порабощенные страны.

В Афганистане лишь редкая семья не испытала на себе смертоносной силы английского оружия. Страна бушевала всеобщим негодованием. Однако не существовало еще силы, способной поднять народ на борьбу, не было того штаба, какой мог бы привести массы в движение, возглавить их и направить.

Смерть Хабибуллы-хана мгновенно пробудила эти силы к действию. Стена покорного молчания рухнула, жизнь набирала новый темп, и мы, молодые офицеры, осознав, что момент решающей битвы, битвы не на жизнь, а на смерть, наступил, решили до последнего дыхания драться за власть Амануллы-хана, — только он и никто другой должен взойти на престол!

Благословение богу — крупных баталий не было, и Аманулла-хан завладел короной эмира. Мы обратили к нему все наши надежды и чаяния, вслушивались в биение его сердца, с верой глядели в его глаза.

Он оправдал наши ожидания. Стараясь вырвать страну из векового застоя, он начал с решительных действий, и мы во всем поддерживали его.

Но было немало и тех, кому этот застой был по душе и кто всячески препятствовал прогрессу, нормализации жизни, духовному раскрепощению… Эти силы не дремали, они прибегали к любым ухищрениям, лишь бы затормозить развитие страны, преградить пути, по каким она устремилась к новой жизни.

Ахмед и я работали в канцелярии эмира, но по мере необходимости мы исполняли обязанности и его адъютантов, выполняли разные поручения, задания, просьбы… Занимая, в общем, весьма скромное положение, мы все же имели возможность ограждать молодого эмира от не стоящих его внимания дел. Мы считали себя не только верными солдатами Амануллы-хана, но и убежденными его единомышленниками.

…Глянув на меня с таинственной улыбкой, Ахмед спросил:

— Если бы тебя сейчас послали в Индию, ты бы поехал?

— В Индию? — не понял я.

— Да-да, ты не ослышался.

— Но кто и зачем меня туда может послать?

— Эмир, — коротко ответил Ахмед.

Я не стал ни минуты раздумывать.

— Если эмир прикажет, я поеду хоть в ад!

— В таком случае — готовься, — сказал Ахмед.

Только потом я понял, почему он заговорил со мной об Индии.

3

Совещание в зале приемов дворца Дилькуша длилось более трех часов подряд. Среди приглашенных — визири, высокопоставленные военные и городская знать. И хотя вал был просторным и высоким, воздух постепенно становился все более тяжелым, спертым и каким-то сумрачным, будто за стенами дворца не было ясной, свежей и солнечной весны.

Время от времени, правда, острые лучики стоявшего в зените солнца, беззвучно проколов двойные оконные рамы, на миг озаряли желтым светом резные стены зала или зайчиками прыгали по устилавшим пол коврам, но тут же исчезали, и тогда казалось, что атмосфера в зале еще больше сгущается и еще более плотные тени ложатся на лица людей.

Пристроившись у стола, что стоял поближе к двери, мы с Ахмедом делали вид, что целиком поглощены своими делами и знать не знаем, о чем они говорят, эти люди, пришедшие во дворец. В действительности же чутко вслушивались в каждую реплику, старались уловить суть дебатов и по лицам спорящих определить, что у каждого из них на уме и на сердце.

Люди давно устали, это было ясно. Особенно утомленным выглядел Сабахуддин-ахун. Впрочем, заросшее бородой и усами лицо его было сейчас не только усталым, но и злым. Он сидел в глубоком мягком кресле и то подавался вперед, то откидывался на спинку, то ерзал, то зевал, то заходился сухим лающим кашлем. Видно было, что сидением в этом зале он тяготится и даже не пытается этого скрыть, однако и уйти считает невозможным — для этого нужен убедительный повод.

Вот он снова всем телом подался вперед и с достоинством, не торопясь, чеканя каждое слово, заговорил:

— Ваше величество эмир… Нажить врага легко, но избавиться от врага, особенно такого, как англичане… Насколько это непросто, народ убеждался не раз. И потому, если вы действительно созвали нас, чтобы выслушать наш совет, — вот он: надо изыскать путь, который приведет к соглашению. Едва зарубцевались раны, нанесенные минувшими войнами, едва восстали из руин города и села, — надо ли вновь искушать судьбу? — И после нескольких секунд молчания ахун, возвысив голос, продолжал: — Долгие годы правил страной ваш отец, и долгие годы Афганистан жил в покое, в стороне от потрясений, какие переносил мир. Почему? Потому, ваше величество эмир, что Хабибулла-хан действовал осмотрительно, взвешивал каждый свой шаг. Да будет светлой память о нем!

Внимательно слушая речь ахуна, молодой эмир прохаживался взад и вперед вдоль длинного стола и нервно поглаживал черные усики. Дав ахуну кончить, он остановился и, не отнимая пальца от усов, сказал с нескрываемой иронией:

— Жить спокойно, стоя на коленях? Нет, ахун, такого покоя мы не хотим!

Мы с Ахмедом переглянулись, довольные ответом эмира. А он, вновь сделав несколько концов от одного края стола до другого, остановился подле своего места и на этот раз без тени насмешки, спокойно и уверенно обратился к собравшимся:

— Господа! Прежде чем возложить на себя священную корону, я перед всем народом провозгласил свои цели. Я недвусмысленно дал понять, что не вложу свой меч в ножны, пока не добьюсь полной независимости Афганистана. Я дал клятву! Отказаться от клятвы меня не заставит никто. Никто! — Быстрым взглядом он окинул зал и тут же, почти без паузы, продолжил: — Мы стоим перед великим испытанием, и одно из двух: либо, мобилизовав все свое мужество, мы отведем от Афганистана угрозу гибели, либо будем подобны выброшенной на берег смердящей рыбе.

При последних словах голос эмира дрогнул, смуглое лицо покрылось мелкими капельками пота. Он отвернулся к окну, чтобы скрыть свое состояние, и несколько мгновений стоял, тяжело дыша. Потом спросил сидящего к нему ближе других высокого сипахсалара:

— Что скажете, господин сипахсалар? Может, я не прав?

Голос его звучал спокойно и даже мягко. Сипахсалар поднялся со своего места и четко, взвешивая каждое слово, заявил:

— Вы правы, ваше величество. Раньше ли, позже ли, но стену покорности надо было взорвать. И по-моему, этот час настал. Пришла пора постоять за свою честь.

— Мархаба! Браво! — не скрывая своих чувств, воскликнул эмир. — Никто, чья душа болит за судьбу родины, не мог бы сказать лучше, господин сипахсалар!

Но сипахсалар словно бы мимо ушей пропустил горячую похвалу эмира. Так же сдержанно и четко он продолжал:

— Нет слов, наш враг коварен. Верно и то, что не раз уже мы обжигались, вступая с ним в борьбу. Но означают ли прошлые поражения, что мы так и должны жить, придавленные гнетом веков? Нет! Сейчас не те времена. И нынешние англичане — тоже не прежние. Так не станем же упускать момент! Тем более, что первый, решительный шаг уже сделан, и отступать поздно. Да и некуда. Надо двигаться только вперед, надо идти навстречу своему счастью, даже если путь к нему окажется залит кровью.

Аманулла-хан был доволен — генерал выражал не только свои, но и его, эмира, мысли. И он вновь с воодушевлением воскликнул:

— Мархаба!

Сабахуддин-ахун перевел неодобрительный взгляд с эмира на сипахсалара и обратно, со значением покашлял, но промолчал.

Эмир сел за стол, раскрыл лежавшую перед ним кожаную папку, извлек из нее исписанный лист и, бегло прочитав, обратился к министру иностранных дел — Махмуду Тарзи:

— Попрошу вас, господин министр, огласить это письмо. Мы намерены отправить его в Москву, Ленину.

С Махмудом Тарзи эмира связывали не только деловые отношения. Дочь Тарзи, шахиня Сурейя, была женой Амануллы-хана, а старший его брат — принц Иноятулла был женат на второй дочери Тарзи. Впрочем, не эти семейные узы определяли доброе расположение эмира к своему министру. Все, кому были дороги интересы родины, все, кого тяготила ее злая судьба, любили Махмуда Тарзи и гордились им. Талантливый поэт, острый публицист, он провел многие годы вдали от родины — в Турции, в Сирии. Там получил широкое образование, познакомился с европейской культурой… В последние годы он издавал в Кабуле газету «Сирадж уль-ахбар», где печатались и его собственные стихи, исполненные глубокого смысла и истинной поэзии. В статьях же Тарзи гневно клеймились поработители всех мастей и оттенков, душители свободы…

Аманулла-хан любил своего тестя и не скрывал, что находится под его благотворным влиянием. Они часто встречались, эмир советовался с Махмудом Тарзи по самым сложным вопросам и считался с его мнением.

Сейчас, глядя на тестя доброжелательным, теплым взглядом, Аманулла-хан ждал, когда тот приступит к чтению.

И Махмуд Тарзи встал, раскрыл папку и выразительно, подчеркивая интонациями значение каждого слова, начал:

«Его Величеству Президенту Великого Российского государства.

Король Афганистана эмир Аманулла шлет дружественный привет и совершенное уважение.

С глубокой печалью и горестью сообщаю любезному и высокому другу о скорбной трагедии — убийстве моего отца Его Величества, светоча народа и веры, павшего от руки неизвестного злодея во время путешествия по своей стране.

Также извещаю Вас о своем короновании и вступлении на престол, которое состоялось в Кабуле — столице независимого и свободного Афганистана — 19 джемади-ул-авваля 1337 года хиджры, что соответствует 21 февраля 1919 года христианского летосчисления, и о том, что заявление о единении и дружбе считаю неотложно необходимым во имя объединения, мира и блага человечества.

Хотя Афганистан по духу и природе своей со времени своего возникновения и основания всегда был сторонником свободы и равноправия, однако до сих пор по некоторым причинам он был лишен возможности поддерживать связи и сношения с другими подобными ему государствами и народами.

Так как Вы, Ваше Величество, мой великий и любезный друг — Президент Великого Российского государства, вместе с другими своими товарищами — друзьями человечества взяли на себя почетную и благородную задачу заботиться о мире и благе людей и провозгласили принцип свободы и равноправия стран и народов всего мира, то я счастлив впервые от имени стремящегося к прогрессу афганского народа направить Вам свое настоящее дружественное послание независимого и свободного Афганистана.

Глубоко надеюсь и прошу моего высокого друга принять мое совершенное уважение.

6 раджаб-ул-мураджаба 1337 года хиджры, что соответствует 7 апреля 1919 года христианского летосчисления.

Ваш друг АМАНУЛЛА».

Тарзи закрыл папку и, словно пытаясь понять, какое впечатление произвело письмо, обвел присутствующих взглядом. Все молчали. Кивком головы эмир дал понять визирю, чтобы тот сел, затем, легонько постучав карандашом по столу, сказал:

— Хотелось бы услышать ваше мнение.

Однако никто не отозвался. Похоже было, что письмо эмира настолько удивило людей, что они утратили дар речи.

Признаться, удивлен был и я. Эмир уже рассказывал нам о событиях в России, о том, как много эти события означают и как чутко следует к ним прислушиваться. Слышали мы и о Ленине. Одни говорили, что это человек с большой и мудрой головой, что он — пророк нашего времени; другие же утверждали, что это всего-навсего узурпатор, опирающийся на свой кривой меч…

Так или иначе, но я меньше всего мог ожидать, что мой эмир обратится к Ленину с подобным посланием. Конечно, жизнь иной раз преподносит такие сюрпризы, какие и в голове-то не укладываются. И то, что я сейчас услышал, было, пожалуй, одним из подобных сюрпризов.

Молчание было долгим, тягостным и напряженным. Его и на этот раз нарушил Сабахуддин-ахун. Прокашлявшись, он долго и испытующе глядел на эмира, прежде чем спросить:

— И вот эту бумагу вы собираетесь отправить Лейлину?

— Да, именно так, — твердо ответил эмир.

Ахун тяжело задышал, казалось, он услышал весть, страшнее которой и быть не может, и лишь через несколько секунд воскликнул не своим — каким-то визгливым, скрипучим голосом:

— О аллах! Стало быть, я просто не заметил, что наступил конец света?!

Эмир улыбнулся снисходительно, как улыбаются ребенку.

— Мы хотим обновить и улучшить мир, а вы, ахун, говорите о конце света, — сказал он.

Обычно мучнисто-белое лицо ахуна вдруг побагровело, он задрожал от возмущения, и длинная, чуть не до пояса, борода его тоже мелко затряслась. Он не мог справиться с нахлынувшим на него гневом, нервно кашлял, сглатывал слюну, ерзал в своем кресле, но то ли не сумел говорить, то ли не захотел. В его молчании таилась какая-то холодная ярость.

Эмир был явно недоволен реакцией ахуна на письмо. Он в раздражении бросил на стол карандаш и, глянув на нас, приказал:

— Подайте ахуну пиалу воды.

Но когда я подошел к старику и протянул пиалу, он тыльной стороной ладони отвел ее и, негодующе глядя на эмира, ядовито заметил:

— Допустим, что меня можно успокоить пиалой воды. Но как вы намерены успокоить народ?

Сдерживая внутреннее волнение, эмир хладнокровно ответил:

— Успокаивать народ нам, я надеюсь, не придется, потому что мы хотим именно того, о чем мечтает народ. Мы хотим, чтобы его мечты стали жизнью.

Ахун лишь усмехнулся в ответ.

Напряженную обстановку попытался разрядить генерал Мухаммед Вали-хан. Встав со своего места, он заговорил — по-военному четко, как на плацу перед строем:

— Ваше величество эмир! Я считаю, что письмо следует отправить. Россия — наш сосед. Если сосед не понимает соседа, не поддерживает его, — такая жизнь не к добру. Это — одна сторона вопроса. Вторая: если Россия действительно за нас заступится, англичанам останется лишь отступить. Между тем, наш враг коварен, и мы не должны пренебрегать никакой силой, которая способна помочь нам бороться…

Мой дядя, сидевший рядом с Сабахуддином-ахуном и молчавший все это время, тяжело поднял свой массивный подбородок и, иронически хмыкнув, заметил:

— Интересно, чем это может нам помочь Ленин, если вся его Россия в огне?!

Махмуд Тарзи глянул на Азизуллу-хана, не сумев скрыть осуждения, и поднялся:

— Я отвечу вам, Азизулла-хан, — начал он, и дядя насторожился. — Каково бы ни было положение в России, но Ленин не меньше, чем мы, осуждает политику англичан на востоке, а это само уже по себе — большая помощь. Надо помнить и то, что Россия есть Россия! На ее территории сейчас — военные силы всего мира: англичане, французы, американцы, немцы, японцы… А она держится! Ничего с ней не могут поделать! Но если государство способно противостоять армиям стольких стран, то нет сомнения — оно сумеет поддержать и нас… — Тарзи умолк, достал из кармана носовой платок, провел им по своему лицу — тонкому, умному лицу интеллигента, и столь же терпеливо, с таким же уважением к аудитории, продолжал: — Мы давно изнываем под гнетом империализма, а Ленин — враг империализма. Он добивается равноправия всех народов, он — за уничтожение колониального рабства. Именно это нам и нужно!

Мой дядя не дал Махмуду Тарзи договорить. Он встал и резко прервал его:

— Большевики несут с собою бунтарство, то, что они называют революцией! Не собираетесь ли вы своими руками распахнуть ворота новой беде, страшной беде?

Эмир горько улыбнулся и сочувственно, как на тяжело больного, посмотрел на Азизуллу-хана.

— Интересно узнать, что вы называете революцией? Как вы ее понимаете?

Дядя промолчал.

— Я хотел бы все-таки услышать ваш ответ, Азизулла-хан!

И, поняв, что уклониться не удастся, дядя выпалил:

— Революция — это большевики! А там, где большевики, там неразбериха, хаос!

Эмир невесело рассмеялся, и этот смех несколько разрядил атмосферу. Многие заулыбались. А эмир продолжал:

— Значит, по-вашему выходит, что до большевиков не было ни хаоса, ни, как вы говорите, неразберихи? Все было спокойно и размеренно? Я правильно вас понял?

Дядя сидел, опустив голову, он, кажется, отказался от дальнейшей дискуссии.

— В государственной политике, — продолжал меж тем эмир, — нельзя действовать вслепую. Осмотрительность и трезвая оценка реальной обстановки — вот из чего мы с вами должны исходить. Только при этих условиях государственный корабль сумеет обойти мели и рифы… — Он вновь посмотрел на моего дядю. — Вы, Азизулла-хан, говорите, что революция — это большевики, а что большевики — это хаос! Но скажите сами, сколько бурь пронеслось над Афганистаном! Сколько раз наш корабль садился на мель? Сколько раз трещал и разваливался наш трон? И все это — без большевиков! — Мужественное лицо эмира покраснело от возбуждения, в голосе звенело волнение. — На протяжении последних ста лет изо всех эмиров Афганистана лишь один, мой дед[8], умер своей смертью, остальные же пали жертвой беспощадного оружия. Так что же, и в этом повинны большевики?

Я видел, как спина моего дяди все больше и больше округлялась, он сидел сникший, будто чья-то сильная рука давила на его плечи.

Эмир потянулся к пиале с чаем, отпил несколько глотков и уже спокойнее, более уравновешенным тоном, заговорил снова:

— Признаться, мне пока еще не приходилось лицом к лицу встречаться с большевиками. И цели их мне известны лишь в самых общих чертах. Но главное ясно — они хотят установить мир и взаимопонимание между народами, а мы с вами мечтаем о том же…

Сабахуддин-ахун буркнул в сторону, но так, что его услышали:

— Хоть бы к трону уважение проявил… Большевики пренебрегли неприкосновенностью трона! Они занесли меч над тенью аллаха!

Эмир понял, что ахун просто-напросто изворачивается, пытается спрятаться за громкими фразами. Эмир отлично помнил, что, когда разгорелась борьба за трон, на два лагеря разбились и влиятельные старейшины, причем Сабахуддин-ахун был его сторонником, сторонником сына, а не брата погибшего эмира. Быть может, он считал, что сумеет исподволь управлять действиями молодого Амануллы-хана? Быть может, даже надеялся, стоя в сторонке, вести государственный корабль своим курсом? И теперь, когда Сабахуддин-ахун убедился, что его планы рухнули, он открыто восстал против Амануллы-хана и его политики. Да, возможно, все было именно так. Но главное расхождение состояло в том, что ахун решительно возражал против разрыва отношений с англичанами, а эмир столь же решительно на этом настаивал. А теперь еще прибавились и разногласия в оценке большевиков: при одном упоминании о них ахуна начинал бить озноб; эмир же искал пути сближения с ними. Могли ли они найти общий язык?..

Я глядел на эмира и, хорошо его зная, видел, как он сейчас разгневан, какого усилия стоит ему держаться более или менее спокойно. На лице его лежала тень озабоченности, черные брови низко нависли над погрустневшими, задумчивыми глазами. После долгого молчания он вновь обратился к Сабахуддину-ахуну со словами:

— Я зачитаю вам, ахун, один документ… — Он взял кожаную папку, полистал лежавшие в ней бумаги и, найдя нужную, вновь обратил свой взор к ахуну. — Речь здесь идет о договоре, который двенадцать лет назад заключили между собою правительства России и Англии. Послушайте, как звучит первая статья этого договора:

«Российское императорское правительство объявляет, что оно признает Афганистан находящимся вне сферы русского влияния и оно обязуется пользоваться для всех своих политических сношений с Афганистаном с посредничеством правительства его британского величества. Оно обязуется также не посылать никаких агентов в Афганистан». — Эмир положил бумагу на стол и заговорил чуть громче, чем до сих пор: — Кто обязуется? Россия? Кому обязуется? Англии! Проще говоря, две великие державы, объединившись, хотят сшить нам саван. Правительство его величества Великобритании разрешает России грабить Северный Иран. Правительство же ее величества России, в свою очередь, разрешает Великобритании грабить Афганистан. Они делят между собою нашу священную землю, запродают нас друг другу заживо, а еще точнее — дарят. И все это — от имени трона, который вы называете священным. А мы?.. Мы, покорно склонив головы, ждем от всесильных правителей милостей, жалости. Мы не замечаем, что становимся жертвами коварных политических игр, вернее, делаем вид, что не замечаем этого… — Эмир снова раскрыл кожаную папку, отыскал в ней другую бумагу. — А вот воззвание большевиков, ленинское воззвание. Послушайте, с какими словами Ленин обращается к народам Востока: «Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это… Знайте, что ваши права…»

Сабахуддин-ахун не сдержался и, раздув ноздри, крикнул:

— Это — воззвание! А воззвание — это политика! А политика подобна ветру. И еще неизвестно, чем они кончатся, пустые заверения большевиков!

Генерал Мухаммед Вали-хан с осуждением глянул в надменное лицо ахуна и сказал:

— При чем здесь большевики, ахун? Речь идет о нас, о том, у кого нам искать помощи, поддержки в нашей борьбе. Большевики против захвата чужих земель, против колониализма — вот что для нас самое главное, решающее…

Слова генерала дополнил Махмуд Тарзи.

— Только вчера я говорил с послом Ирана, — сказал он, — и тот сообщил мне, что Советское правительство вывело с территории Ирана все русские войска и безвозмездно передало иранскому правительству бывший русский банк, железную дорогу Джульфа, порт Пехлеви и телеграфные коммуникации, связывающие Мешхед с Сейистаном. Это что́ — пустые обещания? — Будто дожидаясь ответа, Тарзи несколько секунд молча глядел на ахуна, прежде чем продолжить: — Тот, кто действительно намерен возвыситься до добра, должен сначала освободиться от пут неверия, иначе невозможно постичь истину. Не постигнув же истины, к политике и приближаться не следует.

Ахун сидел, сурово сдвинув седые брови. Лоб его пересекали глубокие морщины, руки, лежащие на столе, нервно подрагивали. Он молчал, и молчание это было тяжелым, мрачным, упрямым.

Говорят, глупому хоть кол на голове теши, — ничего не поймет! Но эмир-то знал, что ахун далеко не глуп, и потому все еще не терял надежды договориться. Я бы, например, не стал так долго препираться со стариком. Я бы сказал: «Хватит!» — и прекратил бы эту бесплодную дискуссию.

Но эмир проявил в этом споре поразительную выдержку, он терпеливо выслушивал ахуна.

— Знаете что, ахун? Возьмите себе в спутники кого угодно и завтра отправляйтесь в Дели. Или в Лондон. Поезжайте и привезите мне хоть коротенькую, всего с коровий язык, бумажку, в которой Британское государство официально провозглашало бы независимость народов. Вот тогда я не отправлю Ленину письмо и буду прислушиваться к каждому вашему совету. Но только тогда — не раньше. Как вы на это смотрите?

Сабахуддин-ахун почувствовал, что он загнан в угол. Не поднимая головы, он после короткой паузы едва слышно произнес:

— Я… Нет, я не могу ехать ни в Дели, ни в Лондон. Я не совсем здоров.

— Что ж, тогда, может, Азизулла-хан поедет? — обратился эмир к моему дяде.

От неожиданности тот вытаращил глаза и растерянно пробормотал:

— Я?.. Я, ваше величество, и сюда-то насилу приплелся. У меня колени болят… чашечки…

— Ну, если так, — с легким раздражением заключил эмир, — если один из вас болен, у другого коленные чашечки не в порядке, то остается одно: отослать в Москву письмо, которое вы сегодня прослушали. И я сделаю это безотлагательно!

В голосе его сейчас слышалась гневная решимость.

В первый момент и Сабахуддин-ахун и мой дядя словно онемели от неожиданности. Оба они тяжело дышали и не поднимали глаз на эмира, который явно ждал их ответа, ждал того, что они наконец согласятся с ним и заявят об этом публично. Однако после долгого молчания ахун, с лицом, искаженным брюзгливой гримасой, промолвил:

— Как знаете… Но стоит ли хвататься за оружие, если пока еще обо всем можно договориться?

— А кто, по-вашему, хватается за оружие?

Эмир возвысил голос, и это не ускользнуло от ахуна. Он словно боялся сейчас заглянуть в глаза эмира и поэтому, отвернувшись к окну и равнодушно глядя на улицу, пробормотал, будто говоря с самим собою:

— Еще не затянулись раны от прошлых войн… На каждом шагу — калеки. И нет семьи, которая не была бы обездолена… Так время ли вновь браться за оружие? Нет, этого не оправдают ни аллах, ни его рабы…

Видимо, именно эти слова ахуна окончательно вывели эмира из себя, — он побледнел и, нервно теребя дрожащими пальцами кончики усов, заговорил срывающимся от волнения голосом:

— А горькие слезы народа аллах оправдывает? А бессмысленные муки и унижения? — Ахун открыл было рот, но промолчал. — По-вашему, ахун, получается, что мы просто-таки жаждем войны! Но это совсем не так! Война — это бойня, это разруха, страдания, и мы отдаем себе в этом отчет. Мы хотели бы мирными средствами добиться и взаимопонимания с нашими врагами, и справедливого решения всех наших проблем. Но если это невозможно?.. Если насилие и порабощение возведены в принцип государственной политики, — что тогда? Сидеть и дожидаться, что сия чаша сама нас минует? — Эмир перевел дух, вытер вспотевший лоб платком и покачал головой. — Нет, господа. Никто еще не видел, чтобы свобода доставалась человеку без борьбы, — ее берут с боем! И если придется, мы тоже вступим в этот бой. А боя не бывает без жертв, без боли, потому что без боли даже зуб удалить невозможно. Мы с вами говорим о новой жизни Афганистана, об избавлении страны и ее народа от страданий, от постоянных угроз со стороны коварного и сильного врага. Этот враг измеряет свою мощь количеством бомб, снарядов, смертоносностью пуль… Так что же нам делать, спрашиваю я вас. — Эмир тяжело задумался, будто и сам именно в эту секунду искал ответа на заданный вопрос. Потом доверительным тоном, понизив голос, продолжил: — Не стану скрывать — я много размышлял надо всем этим, размышлял еще тогда, когда был лишь сыном эмира, а не эмиром, увенчанным короной. И все последнее время думаю об этом дни и ночи. И я пришел к выводу, что есть всего два решения: либо следовать прежней половинчатой политике и по любому поводу, как за милостыней, стучаться в двери англичан, а самим мириться с жалким существованием; либо же, отбросив страх, с боями нестись навстречу жизни, достойной цивилизованного народа в цивилизованном мире. Третьего пути нет. И потому после долгих мучительных раздумий я избрал второй — путь чести и отваги. И никому не удастся изменить это мое решение!

Непоколебимая убежденность, прозвучавшая в голосе эмира, холодным ветерком обдала воспаленные лица всех, кто сидел в зале. Сабахуддин-ахун зябко передернул плечами и первым встал с места, поняв, что разговор окончен, — эмир произнес свое последнее слово.

4

После совещания эмир долго не выходил из своего кабинета: сначала разговаривал с сипахсаларом, потом пригласил к себе Махмуда Тарзи.

Мы с Ахмедом не были ему нужны и потому, закусив, пили чай и обменивались впечатлениями о только что услышанном.

Ахмед никак не мог успокоиться, он зло передразнивал Сабахуддина-ахуна, высмеивал все его высказывания, попутно не оставляя без своего язвительного внимания и моего дядю. Что касается эмира, то Ахмед считал его поведение на заседании безукоризненным, каждое слово — точным, честным, смелым. И я не мог с этим не согласиться. Да, здорово наш эмир расправился с горе-политиками, живущими всего лишь одним чувством — чувством страха!

Ахмед был ровесником эмира, и оба они были на два года моложе меня. Но рядом с Ахмедом я, человек вовсе не слабый и считающий себя настоящим джигитом, выглядел тонкокостным и хрупким. Не случайно эмир называл высокого и широкоплечего Ахмеда богатырем. Силы в нем были и впрямь богатырские, и, когда в веселую минуту мы схватывались, борьба очень скоро заканчивалась моим поражением.

С Ахмедом хорошо было и работать и дружить. Он был жизнерадостным, общительным парнем, и на открытом лице его лишь изредка можно было заметить тень печали.

Более всего ненавидел Ахмед неискренность, отсутствие в человеке прямоты. Обладая душою чистой и отзывчивой, как у ребенка, он не умел и не хотел скрывать своего отношения ко лжи, к двуличию и фарисейству, быстро вспыхивал, терял самообладание и мог наговорить своему противнику бог знает что.

Эмира же Ахмед любил беззаветно; во имя эмира он, кажется, мог бы пожертвовать и самим собою.

Закуривая после завтрака и протягивая свой портсигар мне, Ахмед грустно улыбнулся и сказал:

— Как видишь, нелегко быть эмиром…

Я решил немного разыграть его, сделать вид, что не вполне понимаю, о чем он говорит.

— Почему? — простодушно спросил я. — Мне, например, кажется, что ничего тут трудного нет. Слово твое — закон, дело твое — сама справедливость, от дыхания твоего рушатся скалы… Что еще человеку надо?

— Ну-ну! — Ахмед улыбнулся, давая понять, что раскусил мою шутку, но продолжал вполне серьезно: — Управлять страной, над которой бушуют такие ураганы… Нет, трудное это дело, ей-богу!

— Да, пожалуй, — перешел и я на другой тон. Конечно, во власти эмира было оставить все по-старому, как было при его отце: не обострять отношений с англичанами и вести праздную, беззаботную жизнь. Но не таков наш эмир! Он сознательно идет на острый, чреватый жертвами конфликт, но этим самым являет образец высокой гуманности — творит подлинное добро для своего народа…

Ахмед тревожился за молодого эмира, и тревога эта была вполне обоснованной, потому что обстановка в стране все больше осложнялась, становилась тяжелой и острой.

Хотя Насрулла-хан, брат эмира Хабибуллы-хана, и проиграл битву за престол и корону, но и он, и его сторонники всего лишь выжидали благоприятного момента. Давно смирившиеся с застойной жизнью и принявшие ее как единственно спокойную форму существования, ахуны, беки, ханы, муллы денно и нощно только о том и молили аллаха, чтобы дерзкий эмир поскорее споткнулся на каком-нибудь рискованном повороте своей политики и рухнул. Судя по нынешнему совещанию, от Амануллы-хана теперь стали отворачиваться и такие, как Сабахуддин-ахун, еще недавно защищавший молодого эмира.

И ко всему этому — англичане!.. Вести о том, что они стягивают к границам войска, приходили все чаще и были все более тревожными. Одним патриотизмом вооруженного врага не одолеть, — мы отчетливо это понимали. По данным разведки, на нас могли двинуть до полумиллиона английских солдат, располагающих всем — от пушек до самолетов, от автотранспорта до радиоаппаратуры. В общем, английская армия отвечала современным требованиям ведения боя.

А мы?..

Примерно пятидесятитысячная регулярная армия Афганистана была слабо подготовленной и слабо оснащенной: около двухсот устаревших, допотопных пушек составляли «славу» нашего оружия. И тем не менее решительный шаг был сделан. И, чтобы не превратиться в прах, мы должны были двигаться только вперед. Только вперед!..

5

В этот вечер мы, группа молодых офицеров, ужинали у эмира, но перед ужином немного поупражнялись в стрельбе по мишени, немного поговорили, вспомнили недавние дни…

В безмятежную пору своей юности эмир часто приглашал нас посостязаться в стрельбе, в борьбе… Он отлично стрелял, особенно метко — из пистолета, но в борьбе не раз терпел поражение от Ахмеда, хотя тоже был крепким, словно отлитым из свинца.

За ужином мы непринужденно беседовали на разные темы, и беседу эту оживляло присутствие супруги эмира — шахини Сурейи. Высокая, стройная, изящная, она была одета просто и красиво. На ней было европейское платье. Да, именно платье европейского покроя, потому что шахиня принадлежала к тем женщинам, которые мечтали избавиться от душной чадры и полной грудью вдыхать воздух свободы. Чаще всего, однако, на ней были национальные одежды, но именно в обществе мужчин она появлялась без чадры, в европейском платье, как бы демонстрируя этим свой протест против рабского положения женщин. Поверх ее длинного, чуть не до полу, светло-серого платья из мягкой ткани была накинута парчовая шаль. Иссиня-черные волосы оставались открытыми и подчеркивали нежную белизну тонкого лица.

Говорят, что одежда украшает человека. Возможно, это верно. Но, глядя на шахиню Сурейю, казалось, что наоборот: именно она придает платью, национальному или европейскому, какую-то особую грацию, какое-то неповторимое изящество. В любой одежде она была в равной мере хороша.

Эмир не просто любил жену, — он считался с нею, доверял ей, обращался к ней за советами, и часто, особенно во время приемов, мы чувствовали, как совпадают их мысли и ощущения.

Глядя сейчас на шахиню, сидевшую по другую сторону стола, эмир с улыбкой заговорил:

— Европейские газеты шумят о том, будто воинственный правитель Афганистана одним ударом хочет разрубить все узлы истории. В действительности же у меня не хватает смелости даже на то, чтобы разрешить Сурейе-ханум без чадры и головного убора выйти на улицу. Вот так дерзкий правитель!

Сурейя-ханум, слегка сощурив красивые черные глаза, нежно улыбнулась мужу, улыбались и мы, глядя на них. А эмир продолжал в том же полушутливом тоне:

— Вот если бы можно было однажды скупить всю чадровую ткань и побросать в огонь, тогда, пожалуй, наши женщины избавились бы от решеток на лицах. Но… — Он помолчал немного и сказал более серьезно: — Надо помнить, что в чадровой ткани заключены тайны веков! В ней — целые эпохи! Стало быть, мы имеем дело с вековыми обычаями, с самой историей. Впрочем, человек сам творит историю, не правда ли? — Он вопросительно глянул на жену.

Она опять ласково ему улыбнулась и заговорила:

— Твои шутки по поводу чадры, видимо, дошли до слуха народа. Я даже слышала, что первой женщине, которая сбросит чадру, будет воздвигнут памятник в центре Кабула.

Эмир от души расхохотался.

— Ничего такого я не говорил! Мне, кажется, уже приписывают то, о чем мечтает народ и мечтают миллионы таких женщин, как ты. А памятник?.. — Он будто призадумался. — Памятник, я полагаю, если и будет воздвигнут, то тебе.

— Мне? Но почему именно мне?

— Потому что, я надеюсь, ты и окажешься этой первой женщиной.

— О! Ну, в таком случае подыскивай скульптора!

Мы долго и от души смеялись над этим шутливым диалогом между эмиром и его прелестной женой. Впрочем, в разговоре этом я улавливал и действительные веяния нашего близкого будущего, нашего завтрашнего дня. С надеждой всматриваясь в это будущее, мы, молодые офицеры, признаться, не особенно отчетливо представляли себе его, но верили в него и ждали. Мы понимали, что оказываемся с глазу на глаз с древними традициями, которые предстоит разбить, потому что они стоят на пути к прогрессу и духовному раскрепощению. Это будет трудно, но это — будет.

После воцарившегося за столом молчания Ахмед с горькой усмешкой сказал:

— Много шумят сейчас о том, что наши девушки, возможно, поедут учиться в Европу.

— Пусть шумят! Пусть! — воскликнул эмир. — Да, мы будем посылать в Европу и девушек, и юношей, иначе Афганистан не выйдет из невежества! — Он поднял свой стакан и продолжил: — Вот хоть эта нехитрая штука: научились мы стаканы делать самостоятельно? Нет, покупаем их в разных странах. Другие народы покоряют небо, с помощью науки передвигают горы, а мы? Разве мы не так умны или не так талантливы, как европейцы? Кто так думает, ошибается. И ум у нас есть, и талант, но их надо окрылить, надо раскрыть перед ними дороги к смелым поискам. Все зависит от нас самих, и если мы сумеем вырастить здоровое и образованное поколение, вот тогда — и только тогда! — Афганистан займет достойное место среди других стран!

Чувствовалось, что эмиру хочется говорить, хочется поднять наш дух, вдохновить нас, своих единомышленников и сподвижников. Он знал, что молодые офицеры верят ему и гордятся им. Знал и то, что вскоре нам предстоит расстаться.

В пограничных с Индией районах тучи сгущались день ото дня. С минуты на минуту ожидались первые залпы орудий. Мы должны были готовиться к обороне.

Вооруженные силы страны были разбиты на три группы: восточную, южную и юго-западную. Военные барабаны могли загреметь в любой момент, и в этот момент воинам предстояло принять бой. Однако мобилизация была не самой сложной проблемой. А вот поднять народ, и прежде всего наших братьев из племен пуштунов, проживающих в так называемой Независимой полосе, — это было делом нелегким и даже рискованным. Районы Независимой полосы в конце девятнадцатого века были насильственно присоединены к Индии, и хоть зона именовалась «Независимой», народы ее полностью зависели от Англии. В провинциях этой полосы находились и военные крепости, и опорные пункты англичан. А среди вождей племен пуштунов были разные: одни жили с оглядкой на англичан, другие готовы были отстаивать чувство национального достоинства.

Казалось, эмир весь ушел в свои нелегкие мысли. Рассеянно наблюдая за легким голубым дымком от своей папиросы, он после долгого молчания, никем из нас не нарушаемого, вновь заговорил:

— Иной раз мне кажется, что чуть не весь народ старается искусственно сдержать ход истории, остановить ее колесо. Куда ни глянь — застой, разобщенность, отсутствие общих целей. И самое печальное — то, что многие воспринимают все это как должное, необратимое, будто бы предначертанное самой судьбой. Получается, что жизнь под иностранным гнетом — это и есть наша участь… — Он оглядел нас грустными глазами и невесело усмехнулся. — А знаете, какими словами заканчивается национальный гимн англичан? — И эмир сам ответил на свой вопрос: — Вот как он оканчивается:

Никогда, никогда, никогда

Англичанин не станет рабом.

Молодые глаза эмира сверкнули, и он заговорил с жаром, не пытаясь скрыть внутреннего волнения:

— А афганцы должны быть рабами! И индийцы, и египтяне должны быть рабами! Только не англичане! Это — избранная нация, она призвана властвовать, повелевать, за наш счет строить красивые города, дворцы… Англичане должны развлекаться в игорных домах, есть, пить, развратничать — и все за счет рабов. А афганцы и индийцы могут постепенно вымирать от нищеты и голода… — Эмир едва сдерживал себя, казалось, злость его вот-вот вырвется наружу. — А еще говорят о каких-то там высоких принципах, о какой-то человечности! Но и наши политики не лучше — одной чалмой пытаются покрыть две головы: считают себя патриотами, а сами оправдывают все низости колониализма.

И эмир рассмеялся горьким, язвительным смехом.

А я подумал: «О ком он говорит? Только ли о Сабахуддине-ахуне или и о моем дяде тоже?»

Дежурный офицер постучал в дверь и доложил, что прибыл сипахсалар. Эмир тяжело, устало поднялся и, с улыбкой обратившись к шахине, сказал:

— Спасибо за хороший ужин, Сурейя-ханум.

И мы, в свою очередь, с благодарностью поглядели на шахиню.

Просторная комната быстро опустела.

Где-то поблизости послышался призывный голос муэдзина[9] — наступило время вечернего намаза[10].

Мы с Ахмедом вышли во дворцовый сад и долго гуляли там, делясь впечатлениями об ужине у эмира. Но вскоре нас позвали.

Эмир объявил, что меня и Ахмеда намерен оставить в Кабуле, подле себя. Это было для нас обоих ударом. Мы рвались в бой, хотели как можно скорее испытать судьбу на поле брани. Отсиживаться в кабинете и издали следить за сражениями, в которых решается судьба народа, его честь, его будущее, — нет, с этим мы не могли смириться! И потому до тех пор повторяли эмиру свою просьбу отправить нас в бой, пока через несколько дней нас вновь не пригласили в его кабинет.

Едва войдя, я заметил висящий на стене обнаженный меч с черной рукояткой. Я и раньше видел его, но сейчас почему-то с трудом оторвал от него глаза.

Эмир бросил на блокнот перо, которое держал в руке при нашем появлении, поднял голову от стола и сообщил, что нам надлежит отправиться с войсками сипахсалара в сторону Вазиристана. Затем он встал, обошел стол, приблизился к нам и, поочередно пожимая наши руки, сказал, будто благословляя на подвиг:

— Возвращайтесь с победой!

Эти слова прозвучали для меня как выстрел по врагу; по телу пробежала прохладная дрожь, я чувствовал ее и тогда, когда мы уже вышли на улицу.

Что и говорить, каждый из нас мечтал, разбив врага, с победой вернуться домой. И каждый в глубине души верил, что останется жить. Но война есть война, этого не забудешь…

Мне было бы тяжело уехать, не простившись с женой и сыном Хумаюном. Они гостили в доме моего покойного тестя, в Мазари-Шарифе; я решил, что пошлю за ними, но волновался: успеют ли?

До позднего вечера мы с Ахмедом бродили по городу. Кабул был на военном положении — улицы безлюдны, вокруг все тихо, мертво. А ведь обычно город шумел громкими голосами, смехом, и даже в ночную пору в некоторых лавках горел свет.

Старики на своих постах несли охрану, то и дело встречались солдаты с ружьями наперевес и фонарями в руках. Глухая тишина вокруг воспринималась, как затишье перед бурей, и, хотя официально война еще не была объявлена, сражение началось.

Сама природа, казалось, застыла в печальном молчании: ни лист не шевельнется, ни ветерок не коснется лица, а звезды в чистом небе будто стремятся как можно глубже вонзиться в его синеву и оказаться подальше от неспокойной земли. И луна светит неверным, мерцающим светом.

Ахмед остановился, мы закурили, и лишь после этого он заговорил о том, о чем, вероятно, не раз думал.

— Меня вот что удивляет, Равшан. Говорят, Ленин ненавидит монархов, говорят, он низверг династию Романовых, царствовавшую около трехсот лет или даже больше, не помню. И вот врагу монархии протягивает руку его величество эмир. И не только протягивает руку, но и ждет от Ленина поддержки. Как это увязать? Как понять такое противоречие?

Ахмед не был единственным, кто задавал себе подобные вопросы. Многие не понимали, почему эмир не просто обратил свои взоры на север, но и надеялся на поддержку большевиков. Мы часто слышали — Ленин… большевики… С этими словами в газетах связывались чудовищные злодеяния: разрушения, истребление, низвержение… И хоть бы одно доброе слово! До того, как взойти на престол, эмир редко заговаривал о большевиках, а если упоминал о них, то лишь вскользь, неопределенно. И вдруг словно ветер самой истории круто изменил свое направление, и не одному эмиру, но и нам стало казаться, что и Ленин и большевики приблизились к нам. Те, кто по-прежнему проклинали их в своих мыслях, проклинали и эмира; те же, кто к эмиру благоволил, не позволяли себе, по крайней мере публично, хоть слово обронить против большевиков. Вот ведь какая сила, какая дипломатическая мудрость таится в политике!

Ахмед не случайно именно мне поверял свои мысли и сомнения. Дело даже не в том, что мы давно дружили и он полностью мне доверял. Более существенным в данном случае было мое происхождение: я родился в Самарканде, а мой дед Мадад-хан пользовался любовью Абдуррахмана-хана, который, в свою очередь, приходился дедом Аманнулле-хану. Когда в тысяча восемьсот семидесятом году Абдуррахман-хан был разбит эмиром Шер Али-ханом и бежал в Туркестан, мой дед не оставил его; они пересекли границу вдвоем. Всех беженцев взял под свою защиту генерал-губернатор Туркестана Кауфман. По его ходатайству Петербург установил Абдуррахман-хану ежемесячное пособие в 1250 рублей.

Итак, я родился там, в Самарканде. В Самарканде же родились и отец нынешнего эмира — Хабибулла-хан и его дядя Насрулла-хан. Когда пришлось бежать, моей будущей маме шел десятый год. В Самарканде сам Абдуррахман-хан со временем выдал ее замуж за одного из своих адъютантов — Абдукерима.

Лишь после десятилетних скитаний на чужбине, в восьмидесятом году, Абдуррахман-хан вернулся в Афганистан и завладел короной эмира. Но мой отец не сумел возвратиться домой. Из-за тяжелой болезни ему пришлось поселиться в Ташкенте, и едва мне исполнился год, он скончался.

Меня растил дед. Привыкнув к Ташкенту, он не имел намерения вернуться в Афганистан. Он хотел впоследствии послать меня в Петербург, в кадетский корпус, а пока что отдал сперва в русскую школу, а затем — в гимназию.

Я учился среди русских и узбеков. Дома у нас говорили по-персидски, но дед признавал лишь язык пушту. И получилось, что с детства я свободно разговаривал на всех четырех языках.

К девятьсот пятому году над Россией стали сгущаться тучи: началась война с Японией, затем вспыхнула революция…

Как раз в это время мой дед тяжело заболел. С каждым днем ему становилось все хуже, и однажды он сказал: «Кровь предков зовет меня. Я хотел бы перед смертью поклониться родной земле…»

Так, в тяжелое для России время — в конце пятого года — мы вернулись в Афганистан и стали жить в Кабуле. Закончив лицей «Хабибия», я поступил в военную школу «Харбие», где и познакомился с нынешним эмиром, Амануллой-ханом…

Вспоминая те дни, я увлекся, но Ахмед вернул меня к главной теме нашего разговора:

— Но все же как ты думаешь — не слишком ли рискованно действует его величество?

Я ответил на его вопрос вопросом:

— Ну, а что сделал бы ты на его месте? Ну, допусти на минуту, что ты — эмир. Судьба страны в твоих руках. Как бы ты поступил в этой сложной обстановке?

Ахмед растерялся. Помолчав немного, он улыбнулся и решил отделаться шуткой:

— Знаешь, что я бы сделал? Прежде всего, построил бы для молоденьких красавиц новый гарем!

— Вот видишь — ты уходишь от ответа! Вопрос серьезный, а ты балагуришь… Но я тебя всерьез спрашиваю: как бы ты поступил на месте эмира?

Ахмед призадумался.

— Видишь ли, — начал он уже серьезно, — в отношении англичан я проводил бы ту же самую политику — политику эмира. Но что касается большевиков… Здесь, я думаю, надо быть более осторожным. Эмир и сам говорит что пока еще не сидел с большевиками за одним столом и их цели, их намерения не вполне ему ясны. Но в таком случае, надо ли направлять Ленину это письмо? И какие основания есть ждать от него поддержки? Вот чего я не понимаю!

Я искоса глянул на Ахмеда.

— Но ты же сам недавно говорил, что нелегко быть эмиром! И ты был прав. Держать в своих руках судьбу такой страны очень даже непросто, и понять тот или иной политический шаг правителя не каждому дано, оттого-то, быть может, нам с тобой, и не нам одним, не всегда все ясно. Но одно бесспорно: чтобы уверенно вести за собою страну и чтобы престол был устойчивым, необходимо прежде всего добиться национального единства. Сколько эмиров сменилось за последнее столетие, сколько раз рушился престол, а почему? Первопричиной были разногласия, племенные и родовые раздоры, распри между власть имущими. Из-за всего этого опустошалась страна, разорялся народ. И конечно же эмиры отдавали себе отчет в том, где таится корень зла, но у них не хватало ни мужества, ни мудрости вовремя выдернуть этот корень. Возьмем хоть такой пример. Одной из законных жен покойного Хабибуллы-хана была, как известно, дочь Мухаммеда Шах-хана, знатного хана племени гильзаи. Другая жена была дочерью видного сердара момандов, Акбера-хана. Была еще жена из племени баракзаи — внучка эмира Шер Али-хана. И еще была жена — дочь правителя Кульяба, узбека Джурабека… Это — если уже не говорить об остальных его женах. Было ли все это случайностью? Нет, конечно же нет! Это было продуманной политикой смешения крови именитых ханов и сердаров. Так пытались укрепить династию. Но попытка была тщетной, престол не переставал расшатываться, потому что внутренняя и внешняя политика, в основе которой лежали эти браки, не отвечала ни интересам народа, ни интересам родины. И наш эмир прекрасно это понял, он понял, что ни смешением крови с ханской или сердарской, ни заигрыванием с англичанами устойчивого положения в стране не создать. Основная цель эмира — сорвать с Афганистана оковы колониализма. Если это возможно без того, чтобы пролить кровь в борьбе с англичанами, — я готов на сближение не только с большевиками, но и с самим дьяволом! Что скажешь, Ахмед, разве я не прав?

Ахмед промолчал.

6

Я опять вернулся домой чуть не в полночь, но мама не спала. Постучав в ворота, я услышал ее хрипловатый голос:

— Равшан-джан, это ты, сынок?

— Я, я, открывай, мама.

Ворота открылись, и я увидел, как сквозь неверный лунный свет мама настороженно и тревожно вглядывается в мое лицо.

Она уже знала, что со дня на день я отправлюсь в Вазиристан. Я рассказал ей все, и даже то, что при желании мог бы остаться в Кабуле. Вернее, узнала-то она это от дядя, а мне оставалось лишь подтвердить его слова.

Мама не могла скрыть того, что боится за меня, что на сердце у нее — печаль и страх, однако сказать «не уезжай» ей не позволял душевный такт. Она волновалась тем больше, что от жены моей Гульчехры до сих пор не было никаких известий. Да и я, признаться, не переставал об этом думать. Неужели так и уеду, не повидав жену и сына?

Бедная мама! Это только непосвященным могло показаться, что она прожила спокойную, благополучную жизнь и у нее не было причин сетовать на свою судьбу: в доме всегда был достаток, все сыты, обуты, одеты… В действительности же немало горя выпало ей, немало слез пришлось пролить. В Туркестане умер от тяжелой болезни ее муж, мой отец. Затем она похоронила своего отца, а не прошло и года, как скоропостижно умер мой брат, — может ли быть для матери большее горе, чем пережить сына? И теперь вот должен уехать я. Завтра. Завтра утром. Этого она еще не знает. И всю дорогу домой я думал, как бы сказать ей это помягче, поосторожнее?

Однако она сама помогла мне. Ставя на стол подогретый ужин, мама пристально заглянула в мои глаза и сказала:

— Говорят, сипахсалар уже завтра отправляется в путь.

— Да, мама, завтра мы едем, — ответил я спокойно, словно речь шла о чем-то обыденном, однако не поднял лица от тарелки, опасаясь, что она поймет мое состояние. — Что-то Гульчехра с мальчиком не едет, — добавил я опять-таки без особых эмоций, будто и это было не слишком важно.

— Может, до рассвета еще и явятся? — не то спросила, не то предположила мама, сама, конечно, понимая, что вряд ли это возможно.

Как хорошо, как мужественно она держалась в эту последнюю ночь! Ничем старалась не выдать себя, и очередной удар судьбы принимала, видимо, как нечто неизбежное. Я понял, что она уже знала не только о сипахсаларе, но и обо мне, потому что мое сообщение о завтрашнем отъезде приняла безо всяких восклицаний и причитаний. И она подтвердила мое предположение:

— Мне Мамлакат все рассказала.

Значит, они виделись, наши матери, моя и Ахмеда. И, наверное, вместе поплакали, поголосили, отвели душу…

Она повела рукой в сторону моей комнаты и сказала:

— Я уже собрала тебя в дорогу, кажется, ничего не забыла. Но ты сам посмотри, может, чего не хватает?

Я с благодарностью и восхищением посмотрел в ее грустные глаза. Ах, если бы у всех людей были такие чистые, чуткие и добрые сердца, какие бывают у матерей! Невозможны были бы тогда ни войны, ни жестокости, ни бедствия, легче дышалось бы и земле, и небу, не пылала бы вселенная, ничто не омрачало бы ее естественной красоты!..

Вздремнул я лишь под утро, проснулся с сердцебиением и испуганно огляделся.

Было уже светло.

Я вспомнил свой мимолетный сон, и мрачные мысли зароились в воспаленном мозгу. Я видел дымящиеся руины, черные облака дыма, устремленные с земли к небу и подобные гигантским траурным шлейфам. Этот дым разъедает глаза, мешает дышать… А рядом бьют пушки, раздаются залпы орудий, и вдруг с неба доносится зловещий рокот, — это несется самолет, и с него на землю непрерывно льется огонь. Обжигающие волны от тяжелых бомб сменяют одна другую, повсюду всполохи огня, опаляющего лицо, слышатся стоны, горький плач, а я мечусь из стороны в сторону, кому-то пытаюсь помочь подняться на ноги, но руки мои отяжелели, не повинуются… Боже, какой тяжелый сон! И будет ли это только сном? Не ожидает ли меня подобный ужас наяву?

Я никогда еще не был в бою. Стычка, происшедшая после гибели Хабибуллы-хана, была, слава аллаху, короткой, не переросла в разрушительное сражение. А в этом коротком сне я испытал столько, будто чудом вышел живым из кровавой схватки.

Видимо, и для мамы эта ночь была бессонной и тяжелой. Глаза ее, каждое утро встречающие меня доброй улыбкой, сегодня были воспаленными, в них застыло страдание. Лицо отливало нездоровой, неживой желтизной, как после долгой болезни. Но и сейчас она изо всех душевных сил старалась скрыть внутреннее смятение и сказала, прерывисто, как после рыданий, вздохнув:

— Пойдем, сынок, выпей хоть пиалу чая.

За столом она не сводила с меня глаз, почти не моргая, вглядывалась в меня, будто пыталась проникнуть в мою душу, постигнуть мое состояние. Как я жалел ее! Как хотел бы утешить, ободрить! Но какими словами? У меня не было сейчас этих слов, да и страшно было, что, едва я заговорю, она не выдержит, разрыдается.

— Неужто так и придется тебе уехать, не повидав Хумаюна-джана?

— Что поделаешь, мама! Ждать некогда!.. Но я ведь скоро вернусь, — войны не будет, вот увидишь. По опыту прошлых нашествий англичане уже знают, что получат достойный отпор и ничего не добьются.

Я говорил это, не веря своим словам, но подсознательно пытаясь успокоить не только мать, но и себя самого. А мама молчала, не сводя с меня глаз и тяжело дыша.

За окнами послышались голоса. Нервно покашливая, в комнату вошел дядя. Сердце мое замерло — я так не хотел сейчас его видеть, так надеялся, что эта встреча не состоится!

Он уселся против меня, гордо поднял голову и стал перебирать холеными пальцами старые четки. Я не думал, что он явился проститься со мною, нет, видимо, намерен начать какой-то нудный разговор, из которого все равно не узнаешь ничего нового.

И я оказался прав.

Холодно скользнув по мне взглядом из-под своих тяжелых век, он сказал:

— Отправляетесь?

— Да, пора, — коротко отозвался я.

Он уловил: я не расположен к беседе, явно не расположен. Но ведь он явился не для того, чтобы молчать! И потому, откашливаясь, быстро перебирая четки и сглатывая слюну, он долго глядел на меня прежде, чем заявил:

— Это чудовищно! Мы своими руками раздуваем огонь войны!

Мне было не до него. Я не имел ни времени, ни желания вступать с ним в очередной бесплодный спор. И потому, не умея скрыть неприязни к нему и к его словам, лишь сказал:

— Его величество эмир достаточно ясно объяснил, кто разжигает огонь войны. И вам, кстати, он дал отличный совет: поехать в Лондон И привезти бумагу размером не более коровьего языка, но чтобы в бумаге этой содержались необходимые нам гарантии и обязательства. Зря вы отказались — ведь это могло бы предотвратить войну!

Видимо, мой саркастический тон задел дядю за живое. Он побледнел, губы его задрожали. Он был обескуражен и моей дерзостью, и моим напоминанием о предложении эмира.

— Что ж, посмотрим, кто был прав, — вяло обронил он и больше ничего не успел добавить, потому что с улицы донесся голос Ахмеда.

Я обрадовался этому голосу, как избавлению от затянувшегося тягостного прощания и пустых разговоров с дядей. Обняв мать, я быстро вышел на улицу.

7

Такого оживления город давно не видал. Все население Кабула вышло на улицы, а центральная площадь была просто забита народом, — к Арку[11], казалось, не пройдешь. Но ни шума, ни давки, ни беспорядка — ничего этого не было, толпа выглядела сурово-сосредоточенной и, в противоположность яркой, беспечно-ясной погоде, сумрачной, как грозовое облако.

Да, погода являла собой удивительный контраст атмосфере, царившей на этой просторной площади. Ни облачка на небе, чистом, как поверхность моря в полуденный штиль. И солнце, солнце, по-весеннему щедро льющее свой нежный, теплый свет, и зеленые кроны деревьев, окаймляющих широкую дорогу к Арку и жадно ловящих листвой солнечные лучи. Это был подлинный праздник природы. И это был день, когда ни на одном лице невозможно было увидеть улыбки, ни в одном взгляде — надежды, какую обычно дарит людям весна.

Где-то поблизости заиграл оркестр, и толпа будто вздрогнула, очнулась, и тут же из-за угла показался белый конь в серебрящейся сбруе и с нервно подрагивающими настороженными ушами.

Сам сипахсалар восседал на этом коне. А за ним нескончаемой колонной двигались всадники — генералы, офицеры, воины… Их невозможно было бы сосчитать. И при виде этой змеящейся колонны толпа заколыхалась подобно морю, и со всех сторон понеслись напутственные, благословляющие на подвиг возгласы:

— Рах бе-хайр! Счастливого пути!

— Хода хафези шума башад! Да сохранит вас аллах!

— Фатех базгердид! Возвращайтесь с победой!

Весь вид этих всадников, решимость, написанная на их лицах, их благородная стать и выправка — все это мигом подняло настроение толпы, окрылило ее надеждой, и хмурые лица посветлели, и в печальных глазах вспыхнули искры радости. Подавленность уступила место чувству гордости своими сынами и чувству негодования к врагу. Люди бросились к всадникам, обнимали их, пожимали руки, благословляли, протягивали узелки с лепешками, букеты весенних цветов… Горе, обрушившееся на целую нацию, сплотило людей самых разных слоев общества, и сердца, бившиеся еще недавно вразнобой, сейчас были единым огромным сердцем. А ведь здесь были и разного рода чиновники, и торговцы, и поливальщики улиц, и гончары…

Какой-то старик с белой как снег бородой засеменил к сипахсалару и, схватив за повод его коня, проговорил:

— Хода шума-ра фатехи арзани кунад! Да ниспошлет вам аллах бескровную победу!

Сипахсалар, нагнувшись, пожал старику руку и с искренней благодарностью в голосе ответил:

— Спасибо, почтенный… Да услышит аллах твои добрые слова!

Обе улицы, по которым двигались войска, были забиты народом. Даже на крышах домов, на заборах и на деревьях примостились люди, и все кричали вслед всадникам:

— Счастливого пути!

— Да поможет вам аллах!

— Возвращайтесь с победой!

Сидя на своем гнедом коне и то натягивая, то отпуская поводья, я пристально вглядывался в разноцветные чадры на лицах женщин, надеясь найти маму и еще раз проститься с нею. Но как ни печально, я не увидел ее, и ушей моих не коснулся родной голос. Видно, сидит одна дома и обливается горькими слезами. Или, может, собрав все свои душевные силы, все-таки вышла на улицу, чтобы быть с людьми?.. Может быть…

Мне было горько, сердце сжимала тоска. Тысячи людей, нет, десятки тысяч провожали нас в опасный путь и благословляли. Были среди них и подслеповатые старики и старухи, и молодые парни, и девушки, от которых так и веяло весенней молодостью. А мамы не было…

И вдруг мне показалось, что кто-то крикнул: «Равша-а-а-н!»

Будто ток пробежал по моим жилам. Резко натянув поводья, я стал озираться по сторонам.

— Равшан-джан, сынок! — послышалось совсем рядом.

Я соскочил с коня, вырвал маму из тесной толпы и прижал к себе, не в силах вымолвить ни слова. А она подняла на меня сухие и будто выцветшие глаза и тихо сказала:

— Возвращайся с честью, сынок…

И словно со спины моей скатился огромный валун. На душе стало легче. Я шел с нею рядом, обняв узкие, худенькие, как у девочки, плечи, и искоса заглядывал в печальные глаза. Сейчас она уже не плакала, видно, жалела меня. Она выглядела даже спокойной, хотя я понимал, как достается ей это внешнее спокойствие. Впрочем, быть может, воодушевление толпы и общая торжественно-тревожная атмосфера подействовали и на нее?

Я остановился, обнял ее еще раз и сказал:

— Не беспокойся, я вернусь, мама. И ты не будешь за меня краснеть…

Она ответила, чуть отстранившись:

— Спасибо, сынок. Ступай… И да поможет тебе аллах.

Сейчас голос ее дрогнул, глаза увлажнились. Я и сам едва сдерживал слезы. Вскочив на коня, я чуть пригнулся к маме и сказал последнее, о чем подумал в эту горестную минуту:

— Береги Хумаюна-джана, мама…

И, влившись в колонну всадников, пришпорил коня.

Глава вторая

В ГОРАХ СУЛЕЙМАНА

1

Горы Сулеймана! Величественные, гордые, седоглавые горы, познавшие столько тайн, видевшие столько событий! Ни тревоги истории, ни буйства природы не коснулись их, из века в век хранят они свою таинственную красоту, равнодушные ко всему, что их окружает.

Поднимись к вершине, закричи во все горло — никто и ничто не отзовется, кроме твоего же собственного голоса, который, подобно бумерангу, вернется к тебе гулким эхом. И вокруг тебя — лишь острые скалы, отвесные обрывы, бездонные ущелья… О аллах, да ступала ли здесь хоть когда-то нога человека, есть ли здесь хоть какое-то подобие жизни?

Так думал я, когда шел глубоким, как колодец, ущельем.

О суровости гор Сулеймана много рассказывал мой дед еще тогда, когда мы жили в Туркестане. Вечерами, бывало, за чаем, он вспоминал родную природу и с особым восхищением говорил о величии гор.

И вот наконец я вижу их своими глазами.

Приближался вечер. Узкое ущелье, то выпрямляющееся, то извилистое, змеилось средь горбатых гор и постепенно погружалось во мрак. Весна была в разгаре, однако здесь, меж камней, все еще сохранялась прохлада, а ночами даже подмораживало и пронзало холодным ветром.

Но, разгоряченные быстрым шагом, мы не чувствовали стужи.

Впереди шел высокий, сухощавый Хайдар-ага. На плече у него висела винтовка, за спиной — вещевой мешок. Он опирался на увесистую палку, но легкая, молодая поступь не вязалась с почти седой окладистой бородой, свисавшей на грудь. И лицо его, хоть и далеко не молодое, не говорило об усталости, лишь тюрбан по краям чуть потемнел от пота.

А я шел следом за Хайдаром-ага, едва не наступая ему на пятки. Так же, как на нем, на мне была крестьянская одежда — потертый бархатный жилет поверх белой рубахи, грубые штаны, темный тюрбан и солдатские башмаки. Но усталость сказывалась в каждом моем шаге, хурджун и винтовка словно свинцом наливались, я тяжело дышал, и даже усы мои были влажными от пота.

За своей спиной я слышал тяжелую поступь Асада. Он, кажется, вовсе выбился из сил, потому что, неожиданно остановившись, крикнул:

— Не перекурим ли, Хайдар-ага?

Но тот, не оборачиваясь, возразил:

— Нет, сынок… Если до захода солнца мы не выберемся из этого ущелья, придется всю ночь пролежать на камнях. Потерпи…

И так же бодро, не сбавляя шага, продолжал путь, Я посмотрел на Асада и с шутливым упреком в голосе сказал:

— Если уж ты сам себя тащить не можешь, то сбрось свой груз, и мы понесем тебя на паланкине. Согласен?

Но, судя по молчанию Асада, ему было не до шуток.

Ущелье меж тем становилось все более тесным и шумным. Казалось, вот-вот горы сомкнутся над головами, но вершины их не были видны, — лишь отвесные скалы темнели, отрезая от нас небо и словно лишая воздуха.

И наверное, именно потому, что весь день мы пробирались по сумрачным, узким ущельям, душа моя жаждала простора, пространства, беспредельной высоты неба…

— Ну и места! — невольно проговорил я ни к кому не обращаясь. — И как только тут живут люди?!

Но слова мои услышал Хайдар-ага и, обернувшись, ответил:

— Ничего, сынок, и здесь вполне можно жить, лишь бы был покой! Этими же самыми ущельями продвигались и англичане, отсюда били их пушки, и не однажды, а несколько раз за последние годы. Конечно, на первый взгляд все здесь кажется суровым, таящим в себе невесть какие опасности. Но если привыкнуть, — о, тогда нигде больше не захочешь жить!

Тропа стала круто подниматься вверх, каждый шаг давался теперь с еще большим напряжением, и лишь Хайдар-ага вида не подавал, что ему трудно, — шел все также бодро, мерно постукивая палкой.

Мы удалялись от ущелья, и мир словно распахивался перед нами все шире и шире. Спешившись сегодня на рассвете после двух дней, проведенных в седле, мы сразу же оказались зажатыми высокими мрачными скалами и лишь сейчас, при подъеме, будто возвращались к жизни. Не знаю, как другие, но я испытывал чувство радостного облегчения, словно вырвался из какого-то каменного плена. Нет, прав был Хайдар-ага, не дав нам в пути отдохнуть, иначе и впрямь мы провели бы ночь в холодном, сыром ущелье.

Откуда-то сверху до нас донесся собачий лай, и это было подобно райской музыке. Повеселел даже мрачный Асад.

— Не с самого ли неба льются эти звуки? — спросил он Хайдара-ага.

Тот шуткой ответил на шутку:

— Для тебя, быть может, они и впрямь божественные, но на самом деле это просто лают собаки!

— Господи, любому кобелю я был бы сейчас рад не меньше, чем родному тестю!

Хайдар-ага громко рассмеялся, но не успел и слова сказать, как путь наш перерезала целая свора псов, так что Хайдар-ага замер на месте.

— Э, Асад, — сказал он, — не слишком ли много у тебя тестей? Выходи-ка вперед и разбирайся с ними сам.

Мы так и покатились со смеху, и, забиваемый собачьим лаем, наш гогот скатился куда-то вниз, в ущелье, и было уже невозможно отличить его от басовитого лая псов.

Хайдар-ага сквозь зубы выругался, и снова мы двинулись в путь, однако тут же услышали чей-то строгий голос:

— Стойте! Кто такие?!

Оглянувшись, Хайдар-ага отыскал взглядом небольшую группу людей и, чуть приподняв голову, потому что они стояли на холме, спокойно сказал:

— Свои мы, свои… Не бойтесь — подойдите поближе.

Видимо, кто-то узнал его голос. Мы услышали:

— О, так это ж Хайдар-ага!

И трое парней с винтовками в руках ринулись к нам.

Хайдар-ага каждому пожал руку, потом они так же за руку поздоровались с нами, и не успел завершиться ритуал знакомства, как еще несколько молодых парней скатились к нам с холма — все вооруженные и все явно взволнованные.

— Что это с вами? — встревожился Хайдар-ага. — Что-нибудь случилось?

— Да вроде того, — неопределенно отозвался здоровенный парень, первым приблизившийся к Хайдару-ага.

Вместе с парнями мы быстро поднялись на гребень горы.

Там, где тропа обрывалась, нас поджидало едва ли не все село — огромная молчаливая толпа, будто вросшая в землю, угрюмая и настороженная. Остановившись перед нею, Хайдар-ага перевел дух и приветливо кивнул головой:

— Эссалавмалейким![12]

По толпе прокатилось: «Хайдар-ага, Хайдар-ага, Хайдар-ага…» Оказывается, здесь его знали. Особенно радостно приветствовал его сельский старшина Яхья-хан:

— Добро пожаловать!

И, почувствовав, что мы не просто случайные спутники Хайдара-ага, велел толпе разойтись, а нас пригласил в свой дом.

Озираясь по сторонам, я пытался представить себе, куда же нас забросила судьба? Где мы оказались? Вокруг — ничего, кроме чернеющих на большом расстоянии друг от друга приземистых домиков, сквозь узенькие окошки которых пробивается тусклый свет. Все погружено во мрак…

Мы вошли в просторную комнату, пол которой был устлан двумя большими коврами. Воздух здесь был сыроватый и немного затхлый. На полу — несколько подушек, одеял и тюфяков. Видимо, это была комната специально для гостей.

Яхья-хан распорядился, чтобы принесли чай. Вскоре был подан и обед, сытный, вкусный. После долгих скитаний почти без еды, средь холодных каменных громад, это тепло, и горячий чай, и обед — все было похоже на сказку. К тому же наш хозяин оказался не только радушным, но и словоохотливым человеком, и его раскованность быстро передалась нам.

— Ну, как тут у вас? Спокойно? — включился в разговор Хайдар-ага, с удовольствием попивая чай и глядя на Яхья-хана поверх своей пиалы.

Яхья-хан не сразу откликнулся. Он сидел понурившись, будто какая-то тяжесть давила на его плечи. Потом вздохнул и заговорил:

— Какой уж тут покой?! Не видать нам его, наверно, до самой могилы. Одна беда так и цепляется за другую, не успеваешь головы поднять.

— А что? В чем все-таки дело? — поинтересовался Хайдар-ага, опасаясь, видимо, что Яхья-хан отделается общими словами.

— Ну, может, вы слышали, что в начале этого года у нас возник крупный конфликт с гильзаями из-за горных пастбищ.

— Да-да, что-то такое мне доводилось слышать, — вспомнил Хайдар-ага. — Но ведь это дело прошлое?

— Ну, а есть и новое — с масудами[13] никак не поладим!

— Чем же они вам насолили, масуды эти?

— Честь нашего народа запятнали — вот чем! — гневно сказал Яхья-хан, и скулы его нервно передернулись, а выражение лица стало еще более суровым. — Неделю примерно назад явились четверо масудов на конях и увезли девушку — дочь одного достойнейшего нашего старейшины.

— Как так — увезли? Силой, что ли?

— Нет! — сквозь стиснутые желтые зубы процедил хан. — По-хитрому, коварно все сделали. Сперва подослали для уговора доверенного человека, а затем с помощью муллы внушили ей, что она должна дать согласие. Словом, заговором вынудили ее на согласие. А ведь вы сами знаете — пахтунвалай[14] приравнивает похищение девушек к дране тиже[15], к тяжким грехам…

— За такие дела, кажется, двойной калым взымается, — вставил я.

— Да! Но не в калыме дело! Родители девушки не калыма требуют, а ее выдачи. Ведь обесчещенную дочь отец вправе убить! И он убьет ее, можете не сомневаться… — Яхья-хан сухо откашлялся; видно, от волнения у него перехватило горло. — Ну, а та родня, — продолжал он, — не желает отдать девушку. Калым — пожалуйста, а ее — ни в какую! Вот из-за этого-то дела и может в любую минуту вспыхнуть кровавая схватка. А как, ее избежать?

Никто не отозвался, даже Хайдар-ага не нашел, что ответить, потому что знал: в этих местах племена и роды испокон веков подчинялись древним обычаям, незыблемым традициям, а пахтунвалай стал непреложным законом. Нарушение традиции или обычая приравнивалось к преступлению против религии. А тут такая история: похищают девушку! Ясно, что не заговоры мулы, ни амулеты толкнули ее на этот шаг, а скорее всего настоящая молодая любовь. Конечно, молодые понимали, как жестоко могут поплатиться за свой поступок, но любовь бывает и подвигом. Почему же вместо того, чтобы преклоняться перед мужеством влюбленных, их хотят покарать за святое и чистое чувство?!

Всем сердцем я был на стороне девушки и юноши, которые нашли в себе силы пренебречь дикой, бесчеловечной традицией. И видно, не я один, потому что вопрос Яхья-хана так и повис в воздухе над пиалами с дымящимся крепким чаем.

Долгое молчание нарушил сам Яхья-хан. Поняв, что пора сменить тему беседы, он спросил:

— Так вы заблудились, что ли? Или, может, специально пришли, чтобы сообщить нам нечто важное?

Лежа на боку и неторопливо отпивая по глоточку остывший в пиале чай, Хайдар-ага сказал:

— Мы принесли вам привет от его превосходительства сипахсалара.

Хан почтительно склонил голову:

— Благодарю на добром слове.

Я достал из внутреннего кармана письмо и протянул Яхья-хану:

— Прочтите, пожалуйста…

Он подсел поближе к лампе и стал медленно читать четкие, мелкими буквами написанные строки. В комнате воцарилась тишина. Я следил за движением глаз Яхья-хана, за выражением его лица. Все дни нашего странствия я думал об этой встрече, пытался представить себе этого хана. Я даже мысленно разговаривал с ним… Теперь же мне не терпелось узнать, что скажет он о письме, как на него отреагирует, с чего начнет разговор?

А Яхья-хан, как назло, читал медленно, будто полуграмотный. Потом, ничем не выдавая своего впечатления от прочитанного, внимательно глянул на меня и спросил как о чем-то несущественном:

— Это подпись самого сипахсалара?

Я посмотрел на худое, иссеченное морщинами лицо хана и сказал:

— Да, это его личная подпись.

Хан снова, на этот раз уже бегло, перечитал письмо, вернулся на свое прежнее место, уселся поудобнее и, усмехнувшись, начал:

— Говорят, в сердце вдовы живут два чувства: сожаление о прошлом и боязнь будущего. Вот так, я думаю, и мы. Мы тоже словно бы по две души имеем и сегодня подражаем прошлому, а завтра со страхом думаем о будущем.

После короткого молчания, в течение которого каждый из нас, вероятно, пытался поглубже осмыслить слова хана, Хайдар-ага, глянув на него исподлобья, заключил:

— Плохо жить с раздвоенной душой. У человека должна быть одна душа — прямая, честная.

— Да? — с иронией спросил Яхья-хан. — Одна, значит? — Он заметно повысил голос. — А что прикажете делать, если вчера к нам приезжал англичанин и угрожал разными карами и перед заходом солнца английские аэропланы кружили над нами со страшным рокотом, а сегодня вот являетесь вы с этим письмом… Что прикажете делать? Кому сказать «да» и у кого искать защиты?

— Кому верите, тому и скажите «да», — ответил Хайдар-ага. — От кого не ждете зла, на того и надейтесь.

— Например? — вскинулся Яхья-хан. — На Кабул надеяться? Сколько раз мы ждали от него поддержки, а потом оказывались под вражескими копытами. Не так, что ли?

Хайдар-ага задумался, и я, поняв, что пора его поддержать, вмешался в разговор:

— Но разве только вы, хан-ага, познали боль от чужих копыт? Надругательству и разбою подвергалась вся страна, растоптанной оказалась честь всего народа! Так что же, помня о прежних поражениях, отказаться от борьбы, от своего будущего? Так и существовать с чувством вечного страха в душе?

— Эх, сынок, — снисходительно, будто обращался к несмышленому ребенку, сказал Яхья-хан, покачивая головой. — Если бы больной знал, что́ его исцелит, он не стал бы беспомощно метаться по постели! А мы подобны больному: не знаем бальзама, какой исцелил бы нас от недугов. Что поделаешь?!

— Этот бальзам надо искать, — более уверенно заговорил я. — И его можно найти. Если бы люди боялись штормов, они не выходили бы в открытое море. А жизнь — она подобна морю, да еще и постоянно бурному. И либо учись плавать, либо иди ко дну.

Хайдар-ага поддержал меня:

— Ты прав, сынок, верно говоришь. Горе и радости в жизни перемешаны, и, не познав горя, не будешь знать, что такое счастье.

Опять все умолкли. Яхья-хан опустился на колени. Он снова смотрел на письмо, дрожавшее в его руке, но, кажется, больше не читал его, а просто погрузился в свои думы. Его состояние, его возбуждение и даже резкость тона можно было понять: с двух сторон на человека наваливались тяжкие испытания, с двух сторон на него давили, и он не знал, на чем остановиться: каждое решение таило в себе и надежды и риск…

Яхья-хан был афганцем. Афганцами были и его предки, и он отлично понимал, что всей своей кровью связан с Кабулом. В его окружении тоже все были афганцами — все село. И попытайся он отречься, отколоться от своего народа, не сносить ему головы. Однако же и с юга на него надвигается смертоносный огонь, и если только англичане почувствуют, что взоры Яхья-хана с надеждой обращены на север, этот огонь уже не удастся унять…

Да, положение Яхья-хана было незавидным. И, отлично отдавая себе в этом отчет, Хайдар-ага заговорил:

— Вы, Яхья-хан, оказались между молотом и наковальней. Трудно сказать, какое из двух решений увеличит ваши шансы на жизнь. Но война есть война! И она не обходится без жертв… Не надеетесь же вы вообще избежать бури? Это было бы слишком наивно…

— Да, оказаться над схваткой нам не удастся, об этом мы и не думаем, — твердо, даже жестко ответил хан.

— В таком случае остается лишь выбрать, и безотлагательно: с кем вы?

Хан не ответил. Видно было, как мучительно он колеблется, как боится сказать последнее слово.

И тогда я решил попытаться подтолкнуть его:

— Завтра утром, хан-ага, мы двинемся в путь. У нас нет времени ждать. И хотелось бы к утру получить от вас ответ на письмо сипахсалара.

Хан долго молчал. Глаза его были закрыты. Потом, чуть-чуть приподняв тонкие желтоватые веки, он сказал:

— Ладно, сынок… Завтра утром я скажу свое слово.

2

Я чувствовал такую усталость, что, казалось, не успею лечь, как усну. Но уснуть не мог. Ворочался с боку на бок, преследуемый одним и тем же неразрешимым вопросом: почему Яхья-хан колеблется? Борьба идет за честь нации, судьбы миллионов людей зависят от исхода этой борьбы, так может ли человек считать себя настоящим афганцем, если в столь острый момент не находит в себе мужества встать на защиту  с в о е г о  народа?!

Я начал сомневаться в искренности Яхья-хана. Быть может, он уже запродал свою душу англичанам? Быть может, уже послал к ним гонца и просто-напросто пытается опутать нас паутиной лжи и лицемерия?

Волна за волной накатывали на меня тревожные подозрения, опасения, вопросы, — какой уж тут сон?!

А Хайдар-ага и Асад, видимо, сумели выключиться из всех этих тревог, потому что оба спали, Хайдар-ага даже похрапывал и я завидовал его глубокому забытью.

Ночами все представляется человеку в особенно мрачных красках и моментами мне казалось, что сейчас распахнется дверь и в комнату ворвется Яхья-хан со своими вооруженными нукерами… Хайдар-ага считал хана особенно опасным не потому, что тот мог перекинуться на сторону англичан, — нет! Яхья-хан, по мнению Хайдара-ага, принадлежал к той категории ханов, которые любыми средствами добивались полной самостоятельности. Они сами хотели стать правителями и во имя достижения этой цели не гнушались ни обманом, ни хитростью, — лишь бы уцелеть в схватке противоборствующих сил. Похоже, и сейчас Яхья-хан надеется, что смертоносная картечь пушек, которые будут бить с обеих сторон, обойдет его стороной?

Измученный сомнениями, домыслами и опасениями, я наконец уснул. Вернее, задремал, и дремота эта была зыбкой, тревожной, чуткой, потому что крик первого же петуха вновь вверг меня в паутину противоречивых, путаных мыслей. Но одна мысль была самой отчетливой и самой навязчивой: что же скажет хан? Неужели действительно он отважится заявить: «Делайте что хотите, но я не стану встревать в борьбу ни на чьей стороне».

И так, и эдак я представлял себе предстоящий разговор с Яхья-ханом, и мне казалось, что время тянется невероятно медленно. Я не ждал от этой встречи ничего путного, просто где-то в глубине души считал, что чем скорее мы узнаем ответ, тем лучше.

Наступал рассвет. Где-то поблизости капризно и требовательно проревел осел. Ему откликнулась собака…

Я сел в своей постели и долго сидел, тяжело раздумывая и не переставая удивляться безмятежному сну Хайдара-ага и Асада. Казалось, им обоим и море по колено. Но я же знал, что это не так!

Тихонько я вышел на улицу, и тут же, словно подстерегал эту минуту, из соседнего дома, покашливая, появился Яхья-хан.

— Ну, как спалось? — доброжелательно улыбаясь, осведомился он.

Я сказал, что ночь прошла прекрасно и поблагодарил хозяина за удобную постель. Сам он показался мне сейчас еще более тщедушным и невзрачным, чем вчера. На продолговатое, морщинистое и поросшее седой щетиной лицо легла какая-то болезненная бледность, усталые глаза отчетливо говорили о ночи, проведенной в тягостных раздумьях, без сна. Даже зрачки словно помутнели, погасли.

Он показал мне приготовленные у двери кумганы и сказал:

— Можете спуститься в ущелье, там родник, чистая вода.

С кумганом в руке я вышел со двора, постоял у ворот, огляделся по сторонам. Только теперь, при утреннем свете, я понял, что всю прошлую ночь мы взбирались на вершину горы. Кроме гор, отсюда вообще ничего не было видно. Одни уже очистились от ночного тумана, другие все еще окутаны были мглой, и от этого пейзаж казался суровым и унылым. Чистый легкий воздух, по-утреннему прохладный, особенно здесь, в горах, пробивался к телу даже сквозь мою ватную телогрейку, хотя погода стояла тихая, безветренная и небо было безмятежно-голубым.

Я стоял у ворот, смотрящих прямо на склон горы, устремленной к северо-западу и беспорядочно усеянной приземистыми глиняными домиками, а скорее лачугами. По сравнению с этими жалкими жилищами сложенный из горных камней дом Яхья-хана, добротный дом с верандой, выглядел дворцом. Впрочем, он походил и на фундаментально сложенное здание тюрьмы с высокими толстыми стенами и узенькими прорезями окошек.

Пока я умывался и приводил себя в порядок, стало совсем светло и часть небосвода заалела, как подожженная.

Село пробуждалось. Вокруг бедных домишек стали сновать люди, появились слуги во дворе хана. Приостановившееся на ночь колесо жизни вновь заскрежетало, вращаясь, и каждый подталкивал его по-своему, каждый прикидывал, как бы провести наступивший день с большей пользой для себя и своей семьи.

Когда я вернулся в ханский двор, Хайдар-ага, оказывается, уже был на ногах. Он успел и умыться, и сотворить молитву и теперь разговаривал с Яхья-ханом. А Асад… Асад все еще спал!

Я вошел в комнату, разбудил его.

Асад был много моложе меня — ему едва сровнялось двадцать. Я знал и его отца. Он был каким-то финансовым работником и всю жизнь прощелкал на счетах. А Асад чуть не с детства мечтал стать офицером и по окончании лицея «Хабибия» имел намерение перейти на военную службу.

Но сегодня он был солдатом.

Вскоре мы приступили к чаепитию и завтраку, однако утренняя трапеза была прервана появлением такого же низкорослого и такого же невзрачного человечка, как сам Яхья-хан. Отвесив всем низкий поклон, человечек обратился к Яхья-хану неожиданно низким и сильным голосом:

— Народ собрался…

Хан отмахнулся:

— Ладно, ладно, пусть подождут…

Невзрачный человек выскользнул из комнаты, а Яхья-хан заметно заторопился.

На просторной площади в центре села толпились люди. Большинство сидели, поджав под себя ноги, впереди других — на специально подстеленной сухой траве — старики. Их загоревшие, морщинистые лица, казалось, вобрали в себя всю суровую неприступность окружавших нас гор. Но действительно ли эти люди были хмурыми, неприветливыми или это только казалось? А может, сама жизнь сделала их такими, и, постоянно влача на своих плечах груз судьбы, они позабыли о смехе, об улыбке? Как знать! Во всяком случае, не посвященному в тайны их бытия эти люди гор казались какими-то непроницаемыми, а их взгляды из-под густых нахмуренных бровей не предвещали дружеской беседы.

Хайдар-ага за руку поздоровался с каждым стариком, справился о здоровье, затем уселся подле одного из них, круглолицего и седобородого, о котором он успел нам шепнуть: «Это тот самый, кого зовут Абдул Кудус. — И добавил, обращаясь только ко мне: — Он хорошо знал твоего деда…»

Видимо, Хайдар-ага сказал седобородому старику, кто я такой, потому что тот жестом подозвал меня, усадил рядом и, улыбаясь, стал говорить о моем деде, выказывая при этом полное к нему уважение. Но беседа наша прервалась: Яхья-хан встал перед толпой, прокашлялся и заговорил голосом более густым и внушительным, чем обычно.

Сперва он сообщил своим соотечественникам о том, что мы привезли с собою письмо от сипахсалара. Затем протянул письмо стоявшему рядом красивому смуглому парню и сказал:

— Читай, сынок.

В наступившей тишине все взоры обратились к смуглому парню. В глазах толпы отчетливо читалась тревога, — я видел это, внимательно оглядывая людей, которые, тесно сидя друг подле друга, не просто слушали, а словно ловили каждое слово.

Мы были сейчас в одном из сел, граничивших с Независимой полосой. Официально считалось, что население этих сел — подданные Афганистана, однако же это был, в сущности, полукочевой народ, и жил он по традициям, издавна сложившимся в племенах и родах. Ощутив на себе давление Афганистана, племена эти подавались за границу; если же их пытались лишить самостоятельности англичане, они возвращались на родину. Это было не легко. Барахтаясь в бурном потоке жизни, народ разорялся, но мечта о том, что в конце концов его жизнь станет лучше и мучениям придет конец, помогала ему в этих странствиях.

Но нет, страдания и лишения не кончались, — наоборот, бремя невзгод давило все беспощаднее, нужда и унижения стали вечными спутниками этих людей, и жизнь их своей безрадостностью и мрачностью была сродни окружающим их холодным, голым скалам и темным ущельям.

Народ устал от такого существования, от вечного прозябания и вечных странствий. И все это усугублялось еще постоянными вспышками межплеменных и межродовых сражений, грабежами, резней…

Созвав джиргу[16], на которой мы сейчас присутствовали, Яхья-хан обращался за советом ко всем своим сородичам. И мне это понравилось. Этот обычай — советоваться со своими сородичами и соплеменниками — всегда казался мне одним из самых благородных обычаев нашего народа, но, к сожалению, он постепенно уходил в прошлое и с годами им все откровеннее пренебрегали. Вожди часто предпочитали силу, действовали по своей воле, не испрашивая мнения племени. А там, где насилие выдают за силу, неизбежно зарождаются злоба, гнев, мстительность.

Конечно, и джирга не всегда проходит гладко. Иной раз люди одного и того же племени не могут найти общее решение какого-то жизненно важного вопроса и, озлобившись друг на друга, расходятся ни с чем.

Вот и сегодня в воздухе пахло несогласиями и словесными сражениями.

Первым вскочил со своего моста полный человек с угрюмым лицом. Энергично размахивая руками, он раздраженно заговорил:

— Вот вы тут твердите, что сипахсалар призывает нас всех, все наши племена объединиться и выступить против англичан! Легко сказать — объединиться! Мы и сами хотели бы жить мирно, мы избегаем вражды. Масуды? Неужто нам сидеть сложа руки, когда они похищают девушку из нашего племени, растаптывают нашу честь?! Нет уж, этого мы не простим! Мы их проучим, чего бы нам это ни стоило! Мы сперва с ними рассчитаемся, а уж потом об англичанах станем думать, потому что от англичан мы пока худого не видели, а от этих масудов…

— Как это так — худого не видели? — гневно прервал здоровенный мужчина в белой чалме. — Да ты соседа своего спроси, Новруза-ага! Спроси, где его правая рука? Где он ее потерял? (Угрюмый молчал.) Да если опросить всех, кто сюда пришел, — ни одной семьи не найдется, которая не пострадала бы от англичан. И масуды тоже… Не англичане ли сеют между нами рознь, не они ли стараются раздробить нас, разобщить наши племена? Но если мы афганцы — а это так! — мы не можем противостоять Кабулу! Сипахсалар говорит, что нужно прекратить вражду, и он прав! Сперва мы должны объединиться, чтобы всем вместе отвести от народа беду, а уж потом, если придется, займемся своими внутренними распрями.

Я с уважением смотрел на говорящего. Вот ведь он — афганец, и тот тоже афганец, и Яхья-хан — афганец, а у каждого свое на уме и на сердце, и мечта у каждого своя. Теперь оставалось выслушать главное — слово Яхья-хана. Что же скажет он?

Опустив голову, неподвижно, как изваяние, Яхья-хан сидел на сухой траве, и можно было подумать, что он вообще ничего не слышит и ничто его не касается: ни слова первого оратора, ни страстная отповедь, какую дал ему мужчина в белой чалме. А я глядел на него выжидающе и в тайне надеялся, что вот сейчас он встанет и скажет этому, второму: «Молодец! Ты правильно все рассудил!» И тогда вся толпа поддержит Яхья-хана и пойдет туда, куда он ее поведет.

Но нет, напрасно я этого ждал. Он продолжал сидеть, не поднимая своих истонченных желтых век.

Однако у здоровяка в белой чалме нашелся другой защитник — человек лет шестидесяти, низкорослый и узкоплечий, однако же, судя по голосу и жестам, весьма энергичный. Размахивая руками, он заговорил, с язвительной улыбкой глядя на первого оратора:

— Пустые слова ты здесь говорил, сосед! Что это значит — сперва расправиться с масудами? Начать красть их девушек, что ли? Или, может, того хуже — грабить их? Но ведь назавтра же они либо подожгут нас, либо разорят наши жилища, в том числе и твое тоже. Нет, сосед, пустые слова ты говорил, — повторил пожилой мужчина. — Твоими советами беды не отвести…

— А ты? Что ты советуешь? — вскинулся круглолицый бородач. — Может, думаешь, английские пушки слабее масудовых мечей?

— Нет, этого я не думаю, — спокойно возразил коротыш. — Все мы знаем беспощадную мощь английского оружия, все испытали ее на себе — и Новруз-ага, и Ширмамед-ага, и другие… Но слишком уж ты боишься англичан, так боишься, что и о чести позабыть готов! Мне бы твой рост да твой вес — я бы, кажется, один на один пошел на англичан, право слово!

Все рассмеялись, кое-кто выкрикнул «мархаба!», одобряя ядовитую шутку низкорослого мужичка. А сам толстяк только вспотел, потом вспыхнул, потом побледнел, но не сказал ни слова.

И тут Абдул Кудус — старый друг моего деда — встал, мимолетно глянул на меня, потом постоял молча, будто не зная, с чего бы начать свою речь, и вдруг, указав на меня дрожащей, смуглой от солнца и ветров рукой, взволнованно заговорил:

— Я — друг деда этого джигита, Равшана. Мы познакомились в Кабуле как раз в те дни, когда шла кровавая схватка с английским сипахсаларом Рапеткулом… — Старик тяжело вздохнул, горестно покачал головой и продолжил…

Он рассказал о сражении, которое произошло в Кабуле в конце 1879 года, когда в городе бесчинствовали войска генерала Фредерика Робертсона, которого кабульцы называли Рапеткулом. И с каждой фразой голос его набирал силу, в нем звучали и гнев, и горечь, и предостережение…

— Вы не знаете, что там творилось! Нам пришлось вступить в бой с голыми руками, потому что прибыли мы в Кабул вовсе не воевать, мы пришли с караваном. Лишь у некоторых были ружья и мечи, остальным пришлось драться топорами да лопатами. Даже женщины не сидели в своих домах, они забрались на крыши и швыряли в англичан глиняные кувшины и всякую другую домашнюю утварь. В этой схватке никто уже не думал о спасении собственной шкуры, потому что, когда враг топчет твою священную землю, ты, афганец, не можешь смотреть на это со стороны!..

По толпе прокатился гул, многие поддержали старика возгласами одобрения, а он, подняв руку, чтобы восстановить тишину, устремил взор на большую группу молодых парней, стоявших особняком от других, и крикнул:

— Подойди ко мне, Дауд!

Высокий ладный юноша с большими черными глазами, в которых словно полыхало темное пламя, отделился от товарищей и приблизился к старику. Тот положил на его плечо свою легкую, чуть подрагивающую руку и, переводя взгляд с Хайдара-ага на меня и обратно, продолжил:

— Вот он, мой единственный сын. Моя надежда. Я отдаю его в распоряжение сипахсалара, и да хранит его аллах! Ты защитишь честь своего народа, сынок…

От волнения старик не мог сказать больше ни слова, но если бы и продолжал говорить, его никто бы уже не расслышал, потому что толпа забурлила и зашумела подобно штормовому морю, выражение уныния на лицах сменилось выражением гордости, чувства собственного достоинства.

— Джихад![17]

— Джихад! — неслось со всех сторон.

Я был так взволнован, что едва не задохнулся от радости. Я готов был броситься к Абдулу Кудусу, обнять его и самыми пылкими словами выразить свою благодарность. И не ему одному. Я видел, что в сотнях сердец сейчас закипала жажда священной мести, и был счастлив от сознания того, какую неисчерпаемую, неистребимую силу таит в себе народ. Его унижают, топчут, на него постоянно обрушиваются безжалостные удары судьбы, но он не сгибается и в нужный момент находит в себе поистине неистощимые возможности.

Между тем Яхья-хан тяжело поднялся со своего места и, приблизившись к Абдулу Кудусу, крепко пожал его руку. В этом рукопожатии были и восхищение, и благодарность. Затем он обернулся к толпе и громким, торжественным голосом провозгласил:

— Пусть тот из вас, кто хочет защищать честь родины, готовится в путь. В среду утром мы отправляемся в Гардез — в стан сипахсалара!

Восторженным гулом встретил народ эти слова. Из толпы вновь раздались звучащие как клятва восклицания:

— Джихад!

— Джихад!..

3

Итак, с часу на час мы должны были вновь двинуться в путь — в Вазиристан, который был для нас не чем иным, как неведомым, темным лесом. Сейчас еще мы находились, как ни говори, на своей земле, здешние люди чувствовали свою подчиненность Афганистану. Но Вазиристан… Как знать, чем дышит его народ!

Яхья-хан кое-что рассказал нам об этом крае, посоветовал, с кем следует повидаться в первую очередь, вообще старался подбодрить нас. И все же мы ощущали некоторую тревогу, не знали, что ожидает нас впереди.

Не могло прибавить бодрости и то, что близ границы располагались форты, укрепления, военно-воздушные базы англичан. Силы были довольно внушительные, и англичане сосредоточили их здесь не случайно: это был метод запугивания народа, своеобразного психологического давления на пограничные селения. И еще один коварный прием имелся в арсенале колонизаторов: разжигание борьбы между племенами и родами, провокации, вызывающие резню и кровавые схватки. Англичане не гнушались ни подкупом сердаров и ханов, ни интригами, ни мошенничеством… Взвешивая все это, я невольно ловил себя на опасении, что сейчас они, быть может, только и выжидают момента, когда мы двинемся в путь. Более того, возможно, их приспешники давно следуют по нашим следам, докладывая о каждом шаге и каждом намерении?

Да, несомненно, все могло быть!

Настал момент прощания с Яхья-ханом. Теперь уже я относился к нему совсем не так, как при первой встрече, я словно бы и сам проникся всей сложностью его положения, всей ответственностью, какая давила на его согнутые годами плечи. Нет-нет, он был человеком с чистой душой, он тревожился не за себя, а за судьбу своего народа, и потому не считал себя вправе самостоятельно выносить решение, от которого так много зависело. Мы ждали от него безоговорочной поддержки Кабула, но при этом не задавались вопросом: а что, собственно, сделал Кабул для своих подданных, чтобы они, не размышляя, откликнулись на его зов? Что сделал Кабул? Улучшил ли условия существования этих провинций?

Нет, ничего не сделало государство для своих граждан, да еще брало с них налоги и разные подати. И быть может, я на месте Яхья-хана проявил бы не больше решительности.

Так что если народ решил выступить на стороне Кабула, а не англичан, то решающей здесь не была преданность государству. Исход нашей миссии определялся скорее чувством патриотизма и национальной гордости.

Так не помогут ли они нам и по ту сторону границы?..

…И вот мы снова в ущелье. И впереди снова Хайдар-ага. Походка его упруга и легка, голова гордо поднята.

В Вазиристан вела и другая дорога, более оживленная и простая, однако же и более опасная, потому что там легко было нарваться на англичан. И Яхья-хан посоветовал нам идти пешком, тропами, на которых нас не подстерегали неожиданности. Он добавил, что кроме него ни один человек не узнает нашего маршрута.

В это ущелье солнце не проникало, и весна в нем никак не ощущалась: сырой прохладный воздух, холодный влажный камень… Лишь горные кручи были озарены яркими лучами: время приближалось к полудню.

Вокруг царило безмолвие, нарушаемое нестройным птичьим гомоном. Да и мы молчали, углубясь каждый в свои мысли.

Я искоса поглядывал на Асада: интересно, о чем он думает? Может, так же, как и я, вспоминает свою семью, совсем юную жену, плакавшую при прощании, едва начавшую лепетать первые слова маленькую дочку?

Что до меня, то мыслями я весь был в Кабуле. Я видел маму, семенящую вслед за моим конем и звавшую меня срывающимся от сдерживаемых рыданий голосом, видел Гульчехру, с которой так и не простился, — не смог ее дождаться; я грустил о маленьком Хумаюне, вспоминал наши веселые игры, его заливистый смех…

Голос Асада вернул меня к действительности.

— Никак не могу понять, Хайдар-ага, — заговорил он, нарушив тягостную тишину ущелья, — что это за обычай такой? Неужели действительно, если масуды вернут похищенную девушку, родной отец может ее убить?

— Убьет! — уверенно сказал Хайдар-ага, чуть замедляя шаг. — Да не просто убьет, а забросает камнями!

— Но почему?

— Считается, что только так он смоет позор со своего рода. Ты, сынок, в городе вырос? — неожиданно спросил он.

— Да.

— Стало быть, в этих местах никогда не бывал?

— Не приходилось.

— Ну, тогда погляди внимательнее на скалы. Видишь, какие суровые они, какие грозные. Вот так же суровы и грозны обычаи живущих здесь людей. И так же неумолимы, как камень. А почему? Да потому, сынок, что о племенах этих и родах некому ни подумать, ни позаботиться, и жизнь их никого не интересует. И они сами устанавливают хун — плату за кровь, сами определяют тяжесть того или иного проступка.

— Значит, хун — это деньги, что ли? — удивился Асад.

— Ну да, деньги, — подтвердил Хайдар-ага.

— Сколько же это денег? — все еще не понимал Асад значения слова «хун».

— А уж это устанавливают старейшины племен. Если, допустим, кого-то убили, а убитый был уважаемым человеком, — хун много выше, чем если убили простого человека.

— Стало быть, даже человеческая жизнь оценивается по-разному? — не переставал изумляться Асад. — Один человек стоит подороже, другой — подешевле?

— Да, сынок, именно так все и получается, — не без горечи в голосе подтвердил Хайдар-ага.

Мне и без того было невесело, и потому я попытался придать этой мрачной теме шутливый оттенок.

— Асад потому приценивается, Хайдар-ага, что и сам присмотрел себе горяночку, которую хочет похитить.

Хайдар-ага понял, конечно, что я шучу, но ответил серьезно, даже встревоженно:

— Упаси аллах, сынок! Сам видишь, в этих местах похищение девушки — еще более тяжкое преступление, чем убийство. Полтора хуна надо платить! Если же уведешь чужую жену, — семикратный хун!

— Семикратный? — переспросил Асад. — Но кто же способен вынести такую тяжесть?

— Вот потому я и говорю тебе, Асад-джан, откажись от своего намерения! — Хайдар-ага улыбнулся и спросил: — Разве у тебя нет в городе семьи?

— Есть… Жена есть и дочка.

— Вот и славно! И пошли вам аллах долгого счастья. А попадешь в когти здешних обычаев — не сносить тебе головы! Таков уж он есть, Вазиристан, никуда от этого не денешься…

Полусерьезный-полушутливый разговор о похищении красавиц горянок оборвался внезапным выстрелом, едва не оглушившим нас после каменной тишины ущелья. Хайдар-ага остановился, прислушался и, продолжив путь, сказал:

— Наверное, охотники.

Действительно, в этих местах разной дичи было видимо-невидимо! Мы и сами однажды встретили горного козла, но и подумать не смели взяться за оружие. Наоборот, старались продвигаться вперед так тихо, чтобы ничем не нарушить царящего вокруг покоя и чтобы ни человек, ни зверь не услышали нас, усталых, обливающихся потом людей. И, вероятно, именно из-за этой тишины прозвучавший выстрел все же вывел нас из равновесия. Лишь Хайдар-ага не волновался или, может быть, так умело скрывал свое волнение.

— Как думаешь, Асад-джан, это из какого ружья стреляли? — спросил он.

— Но можно ли это определить? — не понял вопроса Асад.

— Можно! Я, например, точно знаю, что стреляли из одностволки работы местного мастера.

— Интересно… Это вы по звуку судите, Хайдар-ага? — вмешался я в их разговор.

Хайдар-ага горестно, прерывисто вздохнул, будто вспомнив что-то тяжелое, и сказал:

— Именно что по звуку… Такое ружье я носил за спиной почти двадцать лет, — охотился с ним, добывал мумиё, ходил по горам и ущельям…

— Но разве мумиё добывается ружьем?

— Бывает и так, — сказал Хайдар-ага и добавил: — Мы, возможно, и сами это увидим.

Извилистая тропа, разрезавшая ущелье надвое, вдруг резко устремилась к западу и вывела нас на тесное, как загон, плоскогорье. Здесь было гораздо теплее, зеленели травы, и их запах в сочетании с запахом сырости слегка щекотал ноздри. Эта зеленая площадочка со всех сторон была зажата высокими горами, взобраться на нее было совсем непросто из-за крутых и обрывистых краев. Однако не одним нам это удалось. Вскоре мы увидели карабкающегося по крутому склону вверх какого-то джигита с ружьем за спиною. Джигит цеплялся за выступы в скалах и то и дело искоса поглядывал вниз, где стоял другой парень. Этот второй рукой подсказывал первому, куда удобнее поставить ногу. Когда наконец джигит с ружьем достиг своей цели, тот, что оставался внизу, — высокий, с обрюзгшим, не вязавшимся с его молодостью лицом, — приблизился к нам. Он поздоровался с Хайдаром-ага, потом с нами. Ни о чем его не расспрашивая, Хайдар-ага заметил:

— Если даже оно там и есть, достать будет трудно… — Он внимательно оглядел обрывистый склон горы, в сомнении покачал головой и обратился к нам с пояснением: — Джигиты пытаются ружьем добыть мумиё, они отстреливают его от камня. Как раз об этом, Асад-джан, я тебе и говорил… Дело это очень тяжелое и рискованное, верно?

— Что поделаешь? — пожал плечами высокий парень. — Жить-то надо! — И, кивнув на прощание головой, поспешил на прежнее место, откуда мог наблюдать за своим товарищем. Мы же, передохнув, бодро двинулись дальше и за разговорами на самые разные темы не заметили, как наступил полдень.

— Неплохо бы чайку попить, — мечтательно сказал Асад.

— Потерпи немножко. Как выберемся из этой теснины, отдохнем.

Но ущелью не было ни конца ни края. Оно все сужалось, гранитные утесы нависали над нами, затмевая свет, и чем выше были скалы, тем сами себе мы представлялись все более слабыми и маленькими.

Но вот наконец надменные горы, в которых мы были зажаты, как в тисках, начали расступаться, ущелье посветлело, расширилось, и извилистая тропинка вывела нас на окруженную горами долину.

Земля здесь еще не совсем оттаяла, но уже зеленели островки молодой травы.

Я глубоко вздохнул и стал озираться по сторонам. Чувство было такое, будто нежданно-негаданно я достиг какого-то заветного рубежа. Действительно, после долгих странствий по сырому темному лабиринту из камней эта долина могла показаться землей обетованной, удивительным миром, согретым горячим и нежным дыханием весны. И горы, суровые, негостеприимные и такие трудные для путника, сейчас были милы моей душе — я их любил!

До нашего слуха доходил шум стремительно бегущей воды, гул водопада, которого не было видно, однако же мы видели арык, бурно несущийся посреди долины и перерезающий ее надвое. По обе стороны этой горной реки раскинулись уже засеянные поля, и всюду работали люди в белых одеждах и белых чалмах. Небольшую долину, судя по всему, орошал трудовой пот десятков людей: одни пахали на лошадях, другие — на быках, третьи расширяли русло, по которому бежала вода, четвертые прокладывали межу… Да, здесь земля ценилась на вес золота, потому что ни пяди не оставалось необработанной, а ведь почва была каменистая, поросшая дерном, неблагодарная.

Едва мы появились, как оказались в центре внимания. Видимо, из этого ущелья редко выходили путники, и наш приход был полной неожиданностью.

— Не люди ли это Яхья-хана? — тихо спросил я Хай-дара-ага.

— Нет, — уверенно сказал он. — Это ж Вазиристан! Так что скорее всего это люди Сарвара-хана.

Мы остановились под деревом у арыка, сбросили на землю свою ношу, разожгли костер и поставили на огонь кумганы. К этому моменту нас уже окружила целая толпа. Удивительнее всего, что у большинства дехкан через плечо висели винтовки.

— Впервые вижу, чтобы на сев выходили с оружием, — сказал я, обратившись к старику, который подошел к нам раньше других.

Старик невесело усмехнулся и ответил:

— Мы теперь и спим в обнимку с винтовкой, — что поделаешь?! Слишком много врагов развелось, сегодня не знаешь, будешь ли жив завтра, потому что кровь человека словно цену утратила: бей, стреляй, убивай!.. — Старик тяжело вздохнул, утер тыльной стороной ладони изрезанный морщинами лоб и продолжил: — Да, жизнь теперь совсем другая пошла, — ни красоты, ни прочности в ней не осталось. Вот только солнце светит по-прежнему, но, если б возможно, кое-кто и солнцем торговал бы на вес.

Старик был взволнован собственными словами, видно, на душе у него давно наболело, да не перед кем было выговориться. Губы его дрожали. Потом в беседу включились и другие, и все говорили о тяжелой жизни, о том, что судьба не одной семьи зависит от урожая с этого поля…

— Это, значит, ваша земля? — Я тут же пожалел о своем вопросе, потому что старик посмотрел на меня так, будто хотел спросить: «Ты что, малый, с луны свалился?»

— А вы, молодой человек, откуда будете? Видать, впервые в наших местах?

Я растерялся, смутился, и, пока думал, Хайдар-ага ответил за меня:

— Мы из Гардеза…

— А-а-а! Ну, тогда понятно! Иначе этот парень не стал бы спрашивать наша ли это земля. — Часто помаргивая маленькими глазками, старик посмотрел на меня. — В наших местах, сынок, у крестьянина есть только одна собственность — его руки. Никто из нас, — он окинул взглядом всех, кто подле нас собрался, — никто не имеет своей земли. Мы — арендаторы. И земли, и вода, и скот, и семена — все принадлежит Сарвару-хану. Мы все от него зависим, мы, в общем-то, его батраки…

В небе послышался гул, через мгновение мы увидели аэроплан. Сделав несколько кругов над долиной, он скрылся в северном направлении. Тема нашего разговора круто изменилась.

Тщедушный человек, сидевший рядом с Хайдаром-ага, облизнув потрескавшиеся губы, с неодобрением посмотрел вслед аэроплану и сказал:

— В Минвальде пятеро военных сбежали из английской крепости, говорят, все — афганцы. Одного мы даже знаем, это Осман-хан, он из мангалов[18], — высокий такой, красивый. Он давно у англичан служит, часто в Вазиристане бывал. Говорят, вроде он и возглавил побег и даже прихватил с собой английского капитана. Вот они и летают тут, ищут…

— Так что если вы государственные люди, — вмешался в разговор первый наш собеседник, — будьте поосторожней, а то англичане умеют именно там возникать, где их никто не ждет. — И он изучающим взглядом поочередно посмотрел на каждого из нас. Было ясно, что он понимает: нет, мы не простые путники и не случайно шли именно ущельями, а не хорошей открытой дорогой.

«Если вы государственные люди…» Он сказал это тоном, в котором прозвучал не вопрос, а скорее утверждение. И это меня встревожило. Осведомлен он или просто предполагает? Или, может, пытается взять нас на пушку?

Эти вопросы черной тучей наплыли на мой мозг. Как же вести себя дальше? Попытаться развеять его предположение или лучше, сказать все как есть? Хайдар-ага не спеша попивал из пиалы крепкий чай и помалкивал, — видимо, тоже думал, как ответить.

Напряженную обстановку разрядил сам старик.

— Ступайте, — обратился он к односельчанам, — займитесь своим делом.

И люди мигом рассеялись по полю. Теперь с нами остался лишь этот старик да второй, тщедушный, рассказавший нам о побеге из английской крепости.

Я подумал, что все это не случайно: видимо, предстоит какой-то серьезный и доверительный разговор. Предположение тут же подтвердилось.

Первым заговорил старик, которого мы считали здесь главным.

— Вчера мы послали в село к Яхья-хану двух своих людей, — начал он таинственным голосом. — Незадолго до вашего появления они вернулись и кое о чем нам рассказали, так что мы теперь в курсе дел. И мы знаем, что идете вы не из Гардеза, а из самого Кабула. Так что если не возражаете… — Он почему-то обращался только ко мне. — Если позволите, — повторил он, — поговорим с вами с глазу на глаз.

— Именно со мной? — все-таки спросил я, в упор глядя на старика.

— Ну, не знаю… В общем, с тем из вас, кто представляет здесь Кабул… — Он задумчиво огладил свою редкую козлиную бородку. — Но если не пожелаете, что ж, в этом тоже будет свой резон. Тогда нам не к чему уединяться…

В ожидании ответа старик вперил в меня свои пронзительные глазки, и я кожей почувствовал этот напряженный взгляд.

Я терялся в догадках. Как поступить? Он был наверняка осведомлен о положении дел, и потому перехитрить его не удастся. Вероятно, правильнее всего вести разговор в открытую. С трудом уняв внутреннее беспокойство, я холодно взглянул в лицо приземистого старика и сказал:

— Вы правы — я из Кабула. Но посторонних здесь нет, И мы можем начать разговор.

— Да нет… — Старик едва заметно покачал головой. — Лучше немного пройдемся. Прямо ноги затекли от сидения на одном месте… — Он встал и взглядом показал, что ждет меня.

Что мне оставалось?

Этот старик все больше заинтриговывал меня и все больше настораживал. Чувствовалось, что он прошел огонь и воду и за простоватой внешностью его таится опытный конспиратор.

Мы медленно пошли рядом. Старик глядел в землю и тихо говорил.

— Меня зовут Атаулла-усса[19], — для начала представился он. — А кое-кто величает меня Атауллой-знахарем, потому что я умею помочь тому, кто вывихнул или сломал руку или ногу, — ведь докторов у нас нет, мы вообще живем так, что все напасти жизни должны отгонять от себя сами… — Он помолчал, исподлобья глядя на меня, и спросил: — А вы кто?

— Меня зовут Кайсар-хан, — назвал я свою кличку. — Я прибыл по поручению его величества эмира.

— Что ж, это хорошо, — одобрил старик. Впрочем, голос его оставался бесстрастным, лишенным окраски. — Мы слышали, что новый эмир хочет объединить всех афганцев и в открытую говорить с англичанами. И мы были рады, узнав, что сипахсалар со своим огромным войском прибыл в Гардез…

— А народ знает об этом? — перебил я старика.

— Как же, знает, конечно!.. — У подножия высокой горы, к которой мы незаметно приблизились, Атаулла остановился и, переведя дух, продолжил: — Народ устал от беспорядков и хаоса. Кому не лень, тот и объявляет себя ханом, султаном, кем угодно, и начинает грабить нас, а сам живет в праздности и роскоши. Мы, конечно, не знаем, что даст нам, своим подданным, государство, и даст ли хоть что-нибудь. Но все же народ мечтает оказаться под эгидой сильного правителя. Англичане — что? Они одной рукой вроде бы защищают нас, а другой грабят. И мы с надеждой смотрим на Кабул, потому что, говорят, эмир намерен положить конец грабежам. Люди верят, что это будет так, что именно из Кабула до нас дойдет свет правды…

Все это было прекрасно, но мне-то хотелось поскорее подойти к цели разговора, понять и почувствовать самое главное. И потому, выслушав старика, я без обиняков напомнил:

— Но вы, кажется, хотели поговорить со мною о каком-то деле?

Атаулла ответил не сразу. Не без усилия опустившись на колени, он поднял какую-то палочку, в раздумье стал ковырять ею землю и лишь после длинной паузы медленно поднял голову.

— Вы хотели бы встретиться с теми, кто бежал из английской крепости?

Признаться, такого я никак не мог ожидать и потому просто-напросто растерялся. Противоречивые мысли роились в моей голове. Я посмотрел на Атауллу, но его загорелое обветренное лицо оставалось непроницаемым. Видимо, почувствовав мою нерешительность, Атаулла немного выждал и затем заговорил с такой откровенностью, будто мое молчание сказало ему больше, чем могли бы сказать слова:

— Я ведь, в сущности, такой же «путник», как вы. Я пришел сюда якобы только для того, чтобы проведать брата, — он там, среди дехкан, работающих в поле. И сегодня утром уже ушел бы, если б не услышал, что должны явиться люди из Кабула.

— И куда же вы собрались идти? — поинтересовался я.

— Да куда угодно, хоть в Гардез! Я ведь не один и не от себя самого завишу: я посланник муллы Махмуда, — слышали о таком?

— Нет, не приходилось.

— Ну, скоро услышите, — загадочно сказал старик, а в душе моей вновь возникло недоверие, — я не любил мулл и ахунов и потому подумал, что, пожалуй, напрасно согласился на разговор с этим человеком, можно бы как-то уклониться. Однако мысль была явно запоздалой, и теперь оставалось лишь маневрировать и стараться не самому попасть в ловушку, а заманить в нее этого старика.

Последовав его примеру, я тоже опустился на колени и спросил:

— И что же, вы сами видели тех, кто бежал из крепости?

— Вот именно, что видел! — убежденно заявил старик. — И пленного англичанина видел.

— Где же они сейчас?

— Далеко… Отсюда не видно, — хитро улыбнулся старик. — Но если пожелаете, — пожалуйста, я провожу вас. Я искал такого человека, как вы. Я, если хотите знать, даже мечтал о нем. И вот мечта близка к осуществлению, и незачем мне скакать в Гардез… — Он смотрел на меня, ожидая реакции на свою исповедь, на свое откровение. А я молчал. Поняв, что я все еще не верю, сомневаюсь, боюсь совершить непоправимо ложный шаг, он попытался успокоить меня: — Напрасно вы колеблетесь, право, напрасно… Мы с вами оба знаем одно и то же: эмир не намерен отказываться от своих планов, но и англичане тоже не отступятся. Это значит, что в любой час могут загрохотать тяжелые орудия и кровавая схватка начнется именно здесь! Так что же прикажете делать: прислушиваясь к разрывам снарядов, определять, на чьей стороне преимущества, и в зависимости от этого решать свою судьбу? Или пытаться решать эту судьбу самостоятельно? Народ долго думал надо всем этим и все же решил вступиться за свою честь, отстоять ее, пускай даже кровью. — Атаулла повернулся в сторону поля, долго всматривался в работающих там людей и заговорил вновь: — Вон, видите, люди бросают в землю семена. А ведь никто не верит, что ему доведется собирать урожай. Народ считает, что будет война, этот слух перекатывается из села в село… Но ведь все зависит от того, действительно ли Кабул готов порвать с Лондоном или это всего-навсего разговоры.

— Нет! — решительно возразил я. — Это не разговоры. Орудия действительно могут грянуть в любой момент, и тогда наши судьбы будут решаться на поле брани. Ни для каких соглашений места уже не осталось!

Я и сам не заметил, как откровенно высказал старику все самое главное. Теперь уже лавировать и таиться было полной бессмыслицей. И старик сказал:

— В таком случае — едем! Я представлю вас мулле Махмуду, с ним и обговорите все дальнейшее.

С нелегким сердцем я принял предложение Атауллы.

Мы погрузили свою ношу на коня Атауллы и на закате двинулись в путь. И не глухими, темными ущельями, а по открытой, оживленной дороге. Когда же вовсе стемнело, мы оказались на пути, по которому обычно шли караваны, и решили примкнуть к одному из них, дабы не наткнуться на отряд англичан.

Спустя какое-то время мы углубились в надежно укрытую от посторонних глаз впадину, поели, напились чаю и долго беседовали, прежде чем лечь спать. Каравана все не было. Подложив под головы что попало и чем попало укрывшись, мои спутники вскоре уснули глубоким сном уставших, измученных долгим путем людей, а Атаулла так захрапел, что, казалось, горы сдвинутся от его мощного храпа.

Только я не мог уснуть, все думал о предстоящей встрече, пытался предугадать ее исход, и то, о чем буду говорить, и как поведу себя в том или ином случае… Все было так неясно, так непредсказуемо, что минутами я терялся, одна мысль исключала другую, в голове царил хаос… Я ворочался с боку на бок, слегка покашливал, надеясь таким нехитрым способом разбудить Атауллу и попытаться выудить из него еще хоть что-нибудь, что помогло бы мне яснее представить цель нашего путешествия. Однако он продолжал безмятежно спать, и храп его способен был заглушить не только мой робкий кашель, но, вероятно, и весенний гром.

С давних пор я привык перед сном, лежа в постели, читать. Я читаю, а Гульчехра уже крепко спит, и изредка я с нежностью поглядываю на ее длинные темные ресницы, на чуть-чуть приоткрытые губы, которые словно бы улыбаются или ждут моего прикосновения. И когда я осторожно целовал ее, ресницы начинали подрагивать, она прижималась ко мне своим стройным бархатистым телом.

Конь Атауллы вдруг громко заржал. Я вздрогнул от неожиданности, поднял голову, прислушался и, хотя ничего не услышал, все же, зажав в руке наган, подошел к коню.

Он стоял, перебирая ногами и навострив уши. Нет, значит, что-то не так… Оглядевшись по сторонам, я различил всего в нескольких шагах от нас, на краю впадины, два силуэта — то ли это были волки, то ли шакалы. Я нагнулся в поисках камня, чтобы спугнуть хищников, и, едва швырнул первый камень, как услышал за спиной спокойный голос Атауллы:

— Чем сражаться с волками, лучше бы спали. Надо же и вам отдохнуть!

Но едва я лег, как снова на меня нахлынули противоречивые мысли, сомнения, тревоги. Я так и не сумел уснуть и не переставал удивляться олимпийскому спокойствию Атауллы, который тут же захрапел с удвоенной силой, и на лице его было написано такое умиротворение, будто спал он в своей спальне, на уютной, мягкой овчине. Ничто не смущало его покоя — ни чужая обстановка, ни бродившие поблизости волки. Вот что значит сила привычки!

Под утро я все же уснул, но Атаулла вскорости растолкал меня и сообщил, что идет караван. Действительно, где-то вдалеке слышался перезвон колокольчиков. А когда мы, совершив намаз, пили чай, караван уже приблизился вплотную.

Трудно сказать, сколько в нем было навьюченных верблюдов. Они шли следом за красивым серым конем в серебряной сбруе, на котором восседал грузный чернобородый всадник. Лицо его было суровым, неприступным.

Атаулла поспешил навстречу караванбаши[20], первым протянул руку. Все остальные, среди которых был и я, присоединились к погонщикам, — так мы условились заранее.

Я шел рядом с молодым джигитом, вероятно, моим ровесником. Это был простой и общительный парень. Он рассказал, что принадлежит к племени масуда, погонщиком работает уже пять лет, в прошлом году женился и уже имеет дочку. О караванбаши он отозвался нелестно: злонравный и алчный человек.

К полудню мы достигли первого английского поста, расположенного умно и удобно — дорога здесь упиралась прямо в поросшее лесом ущелье. Еще по пути Атаулла подскакал ко мне и наспех стал инструктировать, что я должен ответить, если англичане зададут мне такой-то вопрос, а что — если другой. И тут же поспешил к Асаду.

Вокруг поста бродило много солдат, в большинстве индийцы, но среди офицеров я не увидел ни одного индийца, — наверно, им не доверялись офицерские чины. Офицеры чувствовали себя уверенно, их головы были горделиво подняты, они размахивали стеками и властными голосами отдавали команды.

Один из них, рыжеватый, с причудливо подстриженной бородкой, приблизился в сопровождении нескольких солдат к караванбаши, протянул ему руку. Тот вежливо и даже приветливо поздоровался, — по всему было видно, что они встречаются не впервые. А с Атауллой рыжий офицер едва раскланялся и, тут же обернувшись к своим солдатам, распорядился проверить вьюки. Затем вместе с караванбаши они направились к разбитым в стороне от дороги палаткам.

— Это передовой пост англичан, — тихонько сказал мне Атаулла. — А войска расположены по ту сторону ущелья.

Солдаты без особой тщательности проверяли вьюки — опустили на колени несколько верблюдов, пошарили, убедились, что почти везде была пшеница; наткнувшись на урюк или изюм, солдаты задерживались подольше: набивали дармовыми лакомствами карманы и пазухи и с довольными улыбками отходили.

Караванбаши и рыжебородый англичанин вновь приблизились к нам. Они стали прощаться, но, перед тем как караван двинулся в путь, офицер подозвал Атауллу и что-то ему сказал. Тот, в свою очередь, поспешил ко мне.

— Он хочет побеседовать с вами, — сказал он.

А я подумал: уж не продал ли нас этот гад караванбаши?..

Караван стал удаляться, переливчато зазвенели колокольчики на шеях верблюдов.

Офицер пригласил нас в палатку, где стояли стол и несколько грубо сколоченных стульев. Усевшись, он оглядел каждого из нас долгим и изучающим взглядом. Я выдержал его, не опуская глаз.

Мы оба были капитанами, я и этот английский офицер. У него было приятное лицо, открытое и приветливое, он выглядел лет на тридцать пять, не больше, и, глядя на него, я думал: «Вот ведь куда его занесло! Из далекой Англии — к нам, в Вазиристан! А я здесь, на своей земле, в своем доме, должен лебезить перед ним. Но почему? С какой стати?»

Рыжеватый офицер обратился к нам на нашем родном языке — на языке пушту:

— Говорят, ваше село где-то здесь, рядом?

— Да, — подтвердил Атаулла. — Из этого ущелья идет дорога вправо, вот в конце ее и находится село Сарвара-хана.

— Отлично! — сказал офицер и, выдвинув ящик стола, извлек из него несколько фотографий. Перебрав их, он взял одну, повернул к нам лицевой стороной и спросил: — Вам знаком этот человек?

На фотографии был изображен мужчина с усами и надменным выражением глаз. Вероятнее всего, это и был тот самый Осман-хан, который бежал из английской крепости.

— Нет, — твердо сказал Атаулла и покачал головой. — Я нигде не встречал этого человека.

Вслед за Атауллой мы повторили то же.

Рыжий офицер свел на переносице пушистые брови и долго глядел из-под них на каждого из нас, будто пытаясь по лицам понять, лжем мы или говорим правду. Потом строго сказал:

— Это Осман-хан. Человек, посягнувший на честь Великобритании. Беглец! — Красивое, холеное лицо офицера покраснело от гнева. Он показал нам вторую фотографию и продолжил: — А это — английский офицер, которого Осман-хан насильно увел из крепости. — Держа обе фотографии в руках, к нам лицом, англичанин сказал: — Тот, кто обнаружит этих людей и доставит их нам, получит десять верблюдов, нагруженных зерном. Понятно?

Атаулла вытаращил глаза и с придыханием переспросил:

— Десять верблюдов, нагруженных зерном? Так вы сказали?

— Да, именно так.

— Ну, тогда можете не волноваться, — махнул рукой Атаулла. — За такую награду их найдут даже под землей! Все пойдут искать…

Офицер протянул оба снимка Атаулле.

— Покажите их односельчанам… — И, подумав, добавил: — А тот, кто найдет английского офицера, получит еще и пятизарядную винтовку.

Атаулла внимательно всматривался в оба лица, будто пытался что-то вспомнить. Потом сунул снимки в карман. Офицер меж тем показал нам третью фотографию и уверенно сказал:

— Ну, уж этого-то вы, конечно, знаете!

Атаулла смотрел-смотрел, вздыхал-вздыхал и наконец сказал с таким видом, словно испытывал неловкость от очередной неудачи:

— Нет… Этот по облику вообще не здешний, таких у нас нет.

— Верно! — воскликнул офицер. — Вот это ты верно сказал: не здешний! Это — Ленин. Вождь русских разбойников!

— Неужто? — воскликнул Атаулла. — Да как же оказалась в наших местах фотография такого русского?

— Ее распространяют разные смутьяны из Дели. — Офицер скрежетнул крепкими белыми зубами. — Скажите всем: тот, кто укажет на человека, распространяющего такую фотографию, будет щедро награжден. А кто будет укрывать таких людей, тех привяжут за ноги скачущих коней или просто убьют из пушки. Ясно? — И офицер встал и указал нам на дверь. — Ступайте!..

Мы вновь оказались в лесистом ущелье, но довольно быстро преодолели его, и едва солнце стало клониться к закату, как перед нами открылась плоская равнина. По эту сторону ущелья тоже оказался пост, однако нас никто не остановил. Но как только мы его миновали, Атаулла, слегка дернув меня за рукав, сказал:

— Посмотрите влево. Но не останавливайтесь…

Я повел глазами в сторону востока и увидел вдали от дороги целый палаточный лагерь. Палатки белели на огромном расстоянии, а вокруг них царила суета, как на базаре. Да, по всему видать, что здесь расположились солидные силы! Это подтвердил и Атаулла, когда с большой дороги мы свернули на тропу, ведущую к его селу.

— Это — английские войска, — сказал он. — Они прибыли на прошлой неделе; говорят, артиллерия. Гром пушек от их учений докатывается до нашего села.

Я старался представить себе, на каком же расстоянии от границы дислоцировались англичане, и пришел к выводу, что прежнее сообщение, будто они приблизились к границе чуть не вплотную, соответствовало действительности: британский лев рычал, упершись мордой прямо в нашу землю. Достаточно было одного прыжка…

В село Атауллы мы вошли поздним вечером. Приютившееся у самого подножия горы, на отлогом холме, оно уже засыпало, — людей не было видно, и лишь из некоторых окон просачивался тусклый свет. Перебрехивались собаки, где-то кричал осел…

Дом Атауллы стоял на восточной окраине села. Вернее, это был не дом, а глинобитная хижина, одна из нескольких, выстроившихся в ровный ряд. Мы вошли, и Атаулла сказал:

— Не беспокойтесь, здесь все свои…

Но в комнате вообще никого не было, лишь вокруг хижины слышались мужские голоса и движение.

Атаулла сам кормил нас ужином, сам поил чаем. А я все наблюдал за ним, безотчетно стараясь поймать хоть на чем-то, хоть на какой-то мелочи, которая подтвердила бы обоснованность моего к нему недоверия. Но ничего, буквально ничего не мог уловить! Мне искренне хотелось верить ему, но душу продолжало саднить чувство настороженности.

После ужина Атаулла сказал:

— Если вы спешите, я могу сегодня же познакомить вас с Махмудом-муллой, а если хотите — завтра вечером. Днем это невозможно, он постоянно окружен людьми, да и англичане рыщут, надеясь хоть в чем-то его уличить.

Вообще-то у меня был несколько иной план — я хотел сперва повидаться с Сарваром-ханом — так советовал Яхья-хан. Но Атаулла в разговоре со мною несколько раз подчеркивал, что Сарвар-хан связан с англичанами и ханствует под их покровительством. В Кабуле, признаться, я этого не слышал. Судьба Вазиристана, правда, в последнее время была предметом серьезных обсуждений и забот, но Сарвар-хан в этой связи не упоминался. А во времена Хабибуллы-хана и о самом-то Вазиристане словно бы позабыли: жили милостью Лондона и избегали его гневить.

Однако, если Атаулла нрав, если Сарвар-хан действительно запродался англичанам, встречу с муллой, пожалуй, нельзя откладывать. Тем более что мы сейчас, по сути дела, целиком зависели от поведения Атауллы, и при желании он мог бы поставить нас в безвыходное положение.

— Зачем тянуть время? — стараясь не выдать волнения, сказал я. — Лучше поговорить с муллой сегодня, если, конечно, он еще не лег спать.

Атаулла тут же вышел.

Мы ждали долго. В дом никто не входил, хотя снаружи до нас доносились голоса, люди ходили по двору…

Я мучительно боролся со сном, вставал, садился, снова вставал… Асад, сидя на своем месте, стал раскачиваться, и голова его то и дело падала на грудь, а Хайдар-ага даже не сопротивлялся усталости — опустил голову на подушку и задремал. Но тут вернулся Атаулла и сообщил, что мулла ждет. И опять-таки только меня. Больше никого он видеть не пожелал.

Ни на размышления, ни на советы, ни на колебания времени уже не было. Я быстро встал и последовал за Атауллой.

Все село давно погрузилось в сон, и тишина стояла такая глухая и благостная, будто уснула вселенная — и люди, и природа, и даже звезды, сверкающие в темном небе.

Махмуд-мулла встретил меня у двери, ведущей в просторную, устланную коврами и паласами комнату. В этой комнате прежде всего бросались в глаза книги — множество книг, аккуратно расставленных на полках, вырубленных прямо в стене. От удивления я долго озирался по сторонам. Собственно, комната скорее походила на небольшую библиотеку, и это было очень неожиданно.

Сам Махмуд-мулла оказался человеком с заметной, яркой внешностью: высокий, подтянутый, с красивым, гладким лицом… Глаза его, очень живые и зоркие, глядели на меня с мягкой улыбкой, борода была ровно подстрижена, а тонкие усы он, по-видимому, подкрашивал, потому что по сравнению с седоватой бородой они были слишком темными.

Для начала Махмуд-мулла осведомился о моем здоровье, то есть не пренебрег ритуалом. Но тут же перешел на более деловой тон:

— Атаулла рассказал мне о том, как вы познакомились. Ему показалось, что вы отнеслись к нему без должного доверия, даже спать не ложились, предпочтя наблюдать за волками… — Он едва заметно улыбнулся в свои крашеные усы и продолжал: — Конечно, осмотрительность нужна, спору нет. Особенно сейчас, когда вся жизнь пошла кувырком, а наружу вылезли любители ловить рыбку в мутной воде. Такие ради своей выгоды на любые низости способны, для них все средства хороши, лишь бы добиться своего… — Мулла долго глядел мне в лицо и доброжелательно улыбался, а потом спросил впрямую: — Вы ведь и ко мне шли не без опаски, верно?

— Ну что вы, — промямлил я, но он прервал меня:

— Я — мулла, а вы, как мне известно, не жалуете ни мулл, ни ахунов?

Я вновь попытался возразить Махмуду-мулле, но он махнул рукой и не стал меня слушать.

— Не будем в этом разбираться, — сказал он. — Не вы первый, не вы и последний… — Он окинул взглядом забитые книгами полки. — Вот перед вами творения, каждое слово в которых подобно жемчужине. Фирдоуси… Омар Хайям… Навои… Кто из них воспевал мулл или ахунов? Никто! Наоборот, о них пишут с сарказмом, с неприязнью. Так, может, в этом есть и наша вина?

Я не стал отвечать на этот риторический вопрос, опасаясь попасть в ловушку, и мой проницательный собеседник не настаивал. Отпив глоток чая и вновь поглядев на меня дружеским взглядом, он заговорил о том, ради чего, собственно, мы и встретились.

— Сегодня, — начал он, — у Сарвара-хана собрался совет старейшин. Англичане намерены создать из вазиристанцев лашкар[21]. Предводитель англичан сказал им: выбирайте одно из двух, третьего у вас быть не может. И ведь действительно, оказавшись меж двух огней, в одном сгоришь непременно. Вот старейшины и решали: к кому примкнуть? куда повернуться лицом? И возник острый спор между теми, конечно, кто стоит  н а д  народом и от кого, в конце концов, и зависит судьба народа. Но вернемся к Сарвару-хану, — продолжал Махмуд-мулла, дав себе короткую передышку. — В сущности, до сегодняшнего дня он держался только на двуличии: вчера тянулся к Кабулу, завтра обнимался с англичанами и таким образом наживал себе имя и богатство. Конечно, он не мог бы одним глазом плакать, а другим смеяться, если бы в Арке, во дворце Дилькуша, сидел правитель, заинтересованный в судьбе страны и народа. Но покойный эмир Хабибулла — да будет земля ему пухом! — впустую прожил свою жизнь, он не оправдал надежд народа. — Мулла горестно вздохнул. — Я слышал, что Аманулла-хан не намерен следовать дорогой отца. Об этом говорит и его воззвание к англичанам…

— Простите, — впервые прервал я муллу, — но откуда же вам это известно?

— Все новости доходят до нас из Пешавара. Наши пешаварские друзья постоянно общаются и с Кабулом, и с Дели. Недавно двое из них были нашими гостями, они рассказывали, что эмир Аманулла-хан намерен объединить всех афганцев в борьбе за независимость от англичан. Эта весть вселила в души надежды, народ будто ожил, обрел новые силы. И если бы этим силам придать верное разумное направление, — вот тогда, вероятно, мы и впрямь избавились бы от англичан, они бы и дорогу в Афганистан позабыли. Да, новый эмир прав: от опеки англичан следует избавиться раз и навсегда.

Мулла разгорячился, его красивое лицо пылало, в голосе звучала искренняя взволнованность. Он вновь выпил несколько глотков чая и, постаравшись обрести спокойствие, продолжил:

— В давние времена жил в Бамиане падишах по имени Ала ад-Дин Хусейн[22]. Это был один из самых жестоких правителей. При захвате Газни[23] он истребил более семидесяти тысяч человек — не оставил в живых ни единого взрослого мужчины! А женщин и детей угнал в плен, они пешком брели по дорогам. Город был предан огню. Великолепные дворцы, мечети, библиотеки, построенные еще при султане Махмуде[24], превратились в руины и пепелища. Семь дней и семь ночей пылал Газни, и за все злодеяния Ала ад-Дина народ прозвал его джахансузом[25]…

Вероятно, вспомнив трагическую страницу истории народа, мулла так разволновался, что на несколько мгновений словно утратил дар речи, и лишь тяжело дышал да утирал со лба капельки холодного пота. Но тут же голос его вновь обрел гневную силу.

— Поработители, что пришли к нам с оружием, — те же джахансузы, только современные! — воскликнул он. — Поджигать, грабить, истреблять — вот их призвание! Они убеждены, что вращать колесо истории можно только насилием — иных средств нет. И самое страшное, что в их сознании все это не противоречит таким понятиям, как нравственность, мораль, гуманность. — Мулла снова умолк. Казалось, он тщательно продумывает, какими словами выразить окончательный вывод из всего, что он успел сказать. И его вывод вполне меня удовлетворил, как, впрочем, и глубокий и умный анализ положения, в каком мы все оказались. — Эмир прав! — твердо заявил мулла. — Прежде чем наводить в доме порядок, надо этот дом обрести, надо полностью им завладеть…

Чем больше мулла волновался, тем быстрее двигались четки под его нервными длинными пальцами, и если бы не эти четки и не облачение, то сидящий передо мною человек вовсе не походил бы на муллу, потому что все его рассуждения и его осведомленность в деталях нынешнего положения скорее выдавали в нем общественного деятеля, свободно чувствующего себя в бурных волнах государственной политики. Или, может, он таков и есть, и белая чалма — не более чем попытка ввести собеседника в заблуждение?

И тут мне представился Сабахуддин-ахун. Я вспомнил его поведение в кабинете эмира… И это воспоминание подсознательно мешало мне до конца верить в искренность муллы, хотя верить хотелось.

Мулла глядел на меня проницательными, умными глазами, будто моя нерешительность была ему понятна, но он ее не осуждал. И потом он спросил — совсем просто, своим обычным тоном:

— Так с каким же заданием вы прибыли в Вазиристан?

Я продолжал молчать. Четки в пальцах муллы двигались все быстрее, и это было единственным, что выдавало его истинное состояние.

— Напрасно вы от меня таитесь, — сказал он мягко. — Поймите, если бы у нас были дурные намерения, мы встретились бы с вами совсем в иной обстановке. Собственно, мы и сейчас могли бы заставить вас заговорить, применить силу, связать…

Я раскрыл мулле все карты, рассказал, зачем приехал, и когда уже заканчивал, дверь широко распахнулась и на пороге показался молодой рослый парень. Вежливо поклонившись мне, он обратился к мулле:

— Прибыл человек с гор. Он хочет с вами говорить.

Видимо, мулла знал, о ком идет речь, потому что, не колеблясь, сказал:

— Пусть войдет. У нас нет секретов от гостя.

Высоченный парень с винтовкой через плечо, смуглый, со спускающимися на плечи, тусклыми от пыли волосами, от порога поклонился нам обоим. Мулла, не вставая с места, спросил:

— С чем пожаловал, Мухаммед-джан?

Парень помолчал, словно не решаясь сразу сообщить о случившемся, тяжело вздохнул и сказал:

— Товарищей Османа-хана изловили…

— Кто? — резко спросил мулла.

— Англичане… Они напали на нас внезапно, будто из-под земли возникли, началась перестрелка, Нурмухаммеда тяжело ранили и взяли в плен…

— А где сам Осман-хан? — перебил парня мулла.

— Ушел в лес. И утащил с собой англичанина… Самого главного.

Мулла долго сидел в тяжелом раздумье, потом обернулся к Атаулле, не проронившему за время нашей беседы ни единого слова:

— Надо искать Османа-хана! Берите с собой кого угодно и скачите немедленно!

Мне было очень важно встретиться и с Османом-ханом и с этим англичанином, и я сказал мулле, что хотел бы ехать вместе с Атауллой. Однако он ответил мне резко, по-военному:

— Нет! Вы не поедете. Если это так важно, пусть едут ваши товарищи, но вы останетесь здесь, в этом доме, потому что у нас есть более важные дела.

Я не настаивал, видя, что это было бы бесполезно, и лишь позже убедился, что в этом своем решении Махмуд-мулла оказался прав.

4

Весть о том, что англичане намерены расстрелять из пушек захваченных товарищей Османа-хана, молнией пронзила страну. Поначалу я не мог в это поверить, но трагический слух вскоре подтвердился, причем варварская акция была осуществлена публично — на просторной поляне, при большом скоплении народа, и, видимо, преследовала еще и нравоучительную цель: пусть смотрят — неповадно будет!

Я был в этой толпе. Мне и прежде доводилось слышать, что в старые времена англичане расстреливали из пушек непокорных индийцев, но мог ли я допустить мысль, что сам стану свидетелем такой бесчеловечной расправы? И вот страшная легенда прошлого ожила на моих глазах.

Помню, в юности я с восхищением и гордостью читал и перечитывал гениальные строки Фирдоуси о человеке:

В цепи человек стал последним звеном,

И лучшее все воплощается в нем.

Как тополь, вознесся он гордой главой,

Умом одаренный и речью благой.

Вместилище духа и разума он,

И мир бессловесных ему подчинен.

Так кто же они, эти нынешние убийцы, — неужели тоже люди? Им мало горячей пули, мало петли, мало привязывать человека к скачущему коню и тащить по земле и камням? Мало им этого? Они расстреливают из пушек и еще наслаждаются бесчеловечным зрелищем! Но где же их разум, душа, их «гордая глава»?.. Нет, таких палачей я не могу назвать людьми, они, по моим понятиям, ничем не отличаются от хищных животных.

«Отличаются!.. — вдруг словно услышал я чей-то голос. — Сам видишь, чем отличаются…»

Я оглянулся, хотя и знал, что голос мне просто почудился, никто не обращался ко мне с этими словами. Но, обернувшись, увидел развалившегося в открытом автомобиле генерала. Генерал этот внешне действительно ничем не походил ни на какое животное — это был долговязый пожилой человек, по-весеннему легко одетый: в кителе и галифе, в военной фуражке, так низко надвинутой на лоб, что тень от козырька падала на продолговатое, суровое лицо. Холодные глаза его смотрели из-за толстых стекол, а трость, которую он держал в руке, почему-то подрагивала…

Какой-то офицер устремился к машине, распахнул дверцу, и генерал степенно, подчеркнуто медленно вышел. Тут обнаружилось, что кривоватые ноги его туго стянуты обмотками, отчего весь он кажется каким-то смешным, неуклюжим.

Генерал с достоинством ответил на приветствия — тем, кто был рядом, пожал руки, тем, кто стоял поодаль, кивнул головой. Затем он направился к ханам и сердарам Вазиристана, застывшим отдельной группой, раскланялся с ними и в первую очередь протянул руку Сарвару-хану. Издали наблюдая эту сцену, я знал, что это именно Сарвар-хан, потому что совсем недавно видел и запомнил его — высокого, плотного человека с объемистым животом… Сегодня на Сарваре-хане был тот же самый черный чекмень и та же белая чалма.

Генерал приблизился к пушке. Она стояла как олицетворение мощи и насилия, а вокруг нее — офицеры, ханы, сердары… Смертоносное жерло смотрело на север.

Генерал взошел на небольшую трибуну, наспех сооруженную подле пушки, достал из кармана листок бумаги и, обратившись к замершей от ужаса толпе, начал свою речь. Он с воодушевлением говорил о том, какую поистине отеческую заботу проявляет Великобритания о народах Востока, как оберегает их от разорения, приобщает к цивилизации… Затем он гневно обрушился на Амануллу-хана:

— Этот, с позволения сказать, эмир — большевистский прихвостень, он действует по указке Ленина! — Генерал промокнул платком свои рыжие усы и, все больше распаляясь, продолжал: — А знаете ли вы, кто он такой, этот Ленин? Он — немецкий шпион! Он продает Россию немцам — и продаст! А теперь он намерен открыть им путь в Индию, и не кто иной, как Аманулла-хан, этот выскочка-недоумок, поможет осуществлению этого коварного плана! — Генерал долго пыхтел, он просто исходил злобой, она мешала ему дышать и говорить. Тем не менее, изредка заглядывая в свою бумажку, он продолжал: — Вот уже сколько лет мы находимся с немцами в состоянии войны. Мы должны — это наш священный долг перед человечеством! — преградить путь своим врагам, и мы этот долг выполним! Мы дадим отпор и Аманулле, и Ленину, а с немцами расправимся так, что они и головы не сумеют поднять… — Генерал выдержал долгую паузу, словно давая толпе возможность взвесить все им сказанное и принять решение. Потом, откашлявшись, прямо и резко спросил: — Так на чьей же стороне вы намерены быть в этот решающий момент истории? На кого думаете опираться, от кого ждать защиты? — Толпа молчала, и он решил уточнить: — У вас есть два пути: либо по-прежнему, как это было до сегодняшнего дня, опираться на щедрую и мощную Великобританию, либо же… Либо примыкайте к тупоголовому эмиру Аманулле-хану и немецкому агенту Ленину. И при этом учтите: третьего пути нет, его не подскажет вам даже сам аллах!

Видно было, что старый генерал все больше и больше волнуется: он без нужды то и дело утирал лицо и усы, нервно покашливал, запинался и то пытался убедить вазиристанцев в безукоризненной лояльности англичан, то, сам того, по-видимому, не замечая в полемическом пылу, прибегал к угрозам, говорил о решительных мерах, какие будут применяться к каждому, кто посмеет играть с британским львом в опасные игры…

Вот когда стало окончательно ясно, почему на площади оказалось столько народа: видимо, сердары и ханы чуть не силой согнали сюда людей, чтобы порохом, ядрами и гневными словами генерала запугать их, деморализовать, парализовать их волю…

Трагический момент наступил: подошла закрытая машина и из нее вывели двоих — товарищей Османа-хана. Руки у обоих были связаны за спиной, ноги босы, головы обнажены, из широко раскрытых ртов торчали белые тряпки — кляпы.

Их подвели к пушкам, накрепко привязали к дулам. И только тут толпа словно очнулась, по площади прокатился гул возмущения, негодования…

Низкорослый офицер, стоявший рядом с генералом и переводивший его речь на язык пушту, поднял руку. Он пытался успокоить толпу. Поднеся ко рту рупор, он кричал о том, что приговоренные к смертной казни — дезертиры. Они не только дезертировали с военной службы, но еще и увели с собой силой английского офицера…

— За посягательство на священную корону Великобритании они будут расстреляны из пушек! — дрожащим голосом выкрикнул он. — Та же участь ожидает любого, кто попытается сотрудничать с Османом-ханом.

Генерал резко вздернул правую руку — это был сигнал к готовности. Многие из тех, кто стоял в толпе, отвернулись, другие заткнули ладонями уши. Генерал так же резко опустил руку, орудия грохнули, — два тела, едва различимые в клубах черного дыма, взлетели на воздух и окровавленными клочьями шлепнулись о землю.

Страшный вопль вырвался из толпы и повис над поляной, люди сжимали кулаки, ругались, кусали губы…

Кровавое зрелище завершилось.

Я стоял в стороне и дрожал от бессилия, возмущения, ужаса. Я все еще не мог до конца поверить в то, что увидел своими глазами.

Народ стал медленно расходиться. Головы были опущены, точно людям стыдно было глядеть в глаза друг другу.

Мне пора было возвращаться к Махмуду-мулле, но ноги не повиновались. Пожалуй, он был прав, когда не советовал мне присутствовать при казни. Но я не мог не пойти — я хотел в эту трагическую минуту быть вместе с народом. Впрочем, мне не верилось, что объявленная казнь состоится, это невозможно было себе представить.

Мысленно кляня офицеров, все еще толпившихся вокруг старого генерала, я, с трудом переставляя ноги, двинулся в путь и тут услышал у себя за спиной тихий голос:

— Здравствуйте, господин капитан.

Я вздрогнул, точно ощутил на своем теле змею, и искоса глянул на незнакомца. А он, не переставая курить и отводя от меня глаза, так же тихо сказал:

— Пойдемте… По пути познакомимся и поговорим…

Мы пошли рядом, я и этот человек — невысокий, худой, с лицом, чуть не сплошь поросшим черной щетиной. Лишь губы его да нежная кожа вокруг глаз оставались открытыми. Вообще же всем своим обликом и одеждой он смахивал на индийского торговца, и я подумал, что, пожалуй, так и есть: это — торговец, из тех, что часто наезжают в Кабул.

— Не узнаете? — спросил он после долгого молчания.

— Нет.

— Посмотрите повнимательнее.

Я остановился и уставился на своего спутника. Пожалуй, глаза его, чуть улыбающиеся, действительно показались мне знакомыми, но в остальном… Нет, я видел его впервые! И это начинало всерьез тревожить.

— Мы никогда не виделись, — твердо сказал я.

— Вы думаете? — Он, кажется, уловил мое волнение, но сказал с легким укором: — Разведчик должен иметь хорошую память, а ведь вы к тому же не из рядовых разведчиков, вы — один из самых надежных у эмира. Не случайно же на вас одежда крестьянина, и борода отпущена, я думаю, не ради красоты, и усы тоже…

Я резко остановился и спросил напрямик:

— Какое у вас ко мне дело?

— Дело? — переспросил незнакомец и слегка, одними только глазами, улыбнулся. — Собственно, никакого особенного дела нет, просто я хотел бы возобновить наше знакомство. — Настороженно оглянувшись вокруг, он тихо добавил: — Меня зовут Низамуддин-хан. Может, помните это имя?

— Вот оно что! — удивленно воскликнул я. — Ну как же, как же, теперь вспомнил! Вас не просто узнать. Мы, если не ошибаюсь, познакомились у его величества эмира, когда его навестил маулана[26] Баракатулла? Но тогда лишь поздоровались, для разговора не было времени. Я ушел, а вы остались с капитаном Ахмедом.

— Да, да, именно так все и было.

— Хорошая же у вас память! Я бы прошел мимо вас, даже не оглянувшись…

— А я вас сразу узнал, с первого взгляда. По глазам.

На сердце у меня стало легче. В первый момент, признаться, человек показался мне подозрительным, а сейчас — будто друга встретил! Я знал, что индийские революционеры ведут в Кабуле борьбу с англичанами и в 1915 году они организовали Временное правительство Индии. Его президентом был Махендра Пратап, а премьер-министром — маулана Мухаммед Баракатулла. Как только в России победила революция, в начале восемнадцатого года, Пратап выехал в Ташкент — просить большевиков помочь Индии избавиться от колониализма.

Мухаммед Баракатулла часто навещал эмира Амануллу-хана и подолгу беседовал с ним. Маулана был очень располагающим, простым человеком, прекрасно знал восточную и европейскую литературу, и слушать его всегда было интересно. По совету эмира он тоже выехал в Ташкент в надежде встретиться с Лениным.

Из разговора с Низамуддином легко было понять, что он был близким человеком маулана Баракатуллы, и это сразу расположило меня к нему, развеяло какие бы то ни было сомнения.

Мы медленно шли переулками и тихо беседовали. Потом Низамуддин закурил и сказал:

— Поедем ко мне… Я живу в Ване, неплохо устроился — я ведь приехал в Вазиристан до вас. Немного отдохнете, поговорим…

Да, поговорить с Низамуддином мне действительно хотелось, — мы ведь оказались одного поля ягодой: он прибыл сюда тоже для борьбы с англичанами. Но время было позднее, а заночевать у Низамуддина я не мог, опасаясь, что Махмуд-мулла будет волноваться. И я остановился в нерешительности, размышляя, как поступить. Уловив мои колебания, Низамуддин спросил:

— Вы чем-то заняты сегодня? Или просто не решаетесь?

— Да нет, спасибо за приглашение, но хозяева дома, где меня приютили, будут встревожены. Я обещал вернуться еще засветло.

— А кто эти люди, если не секрет?

— Знакомые наших друзей. Это в селе Сарвара-хана.

— Ну, мы дадим им знать, — успокоил меня Низамуддин. — Я там знаком с отличным человеком — Махмудом-муллой. И вас познакомлю с удовольствием…

— Но мы знакомы! — воскликнул я, удивляясь тому, как тесен мир.

— Тем лучше, — спокойно принял эту новость Низамуддин и добавил: — А известно ли вам, что Махмуд-мулла — активный деятель халифатского движения?[27]

Нет, об этом я услышал впервые.

— Так поедем ко мне, а к Махмуду-мулле заедет один из моих друзей и предупредит.

И тут только оказалось, что совершенно незаметно для меня Низамуддина сопровождали двое его товарищей. Едва мы остановились, как они будто из-под земли выросли. Низамуддин познакомил нас и одного из них послал к Махмуду-мулле. В тихом зеленом тупичке стояли три лошади. Распутав им ноги, мы оседлали их и тронулись в путь: впереди, близко друг к другу, мы с Низамуддином, а на порядочном расстоянии от нас — один из его людей, вроде бы просто случайный попутчик, ничего общего с нами не имеющий.

Низамуддин снова закурил, предложил папиросу и мне и затем спросил:

— А раньше вы видели генерала Кокса?

— Кокса? — Я не понял, о ком он говорит. — Это кто же такой?

— Ну, тот генерал, что выступал сегодня перед народом. Видели вы его прежде?

— Нет, не приходилось… Стало быть, его фамилия Кокс?

— Ну, да. Совсем недавно он прибыл из Месопотамии. Говорят, весьма экстравагантная личность, к тому же философ. У него, говорят, совсем особенный, свой взгляд на историю человечества, своя, можно сказать, философия, и основана она на трех принципах. Если вам интересно, изложу эти принципы, насколько мне удалось их постигнуть.

— Очень интересно! Еще бы!

— Так вот. Согласно первого принципа, к человечеству в истинном смысле этого понятия принадлежат лишь та народы, которые творят историю. Иначе говоря — цивилизованные народы. Азиаты же и африканцы, по Коксу, пока еще недочеловеки, нечто среднее между обезьянами и людьми, и их будущее, то есть их приобщение к подлинному человечеству, зависит от усердия и гуманности тех народов, которые творят историю. Понятно?

— Ну и ну, — только и смог сказать я. — Эдакая «философия» скорее способна из человека обезьяну сотворить, но не наоборот.

Низамуддин хмыкнул и продолжал:

— Теперь обратимся ко второму принципу. Он гласит, что человечество должно подвергаться перманентному отбору, сортировке, что ли, и лучшим средством такого отбора являются войны. В общем, получается, что над человеком должен постоянно висеть дамоклов меч — меч устрашения, и человек всегда должен ощущать запах пороха… — Низамуддин поглядел на меня выжидающе, будто хотел услышать мою оценку и этого, второго, «принципа», но я молчал — у меня просто-напросто не было слов! И тогда он обратился к последнему положению философии генерала Кокса: — Государством, считает этот философ, должен безраздельно править монарх. Именно безраздельно! Монарх — посланник самого бога и, стало быть, земной бог. Все, кто вокруг монарха, обязаны поддерживать его во всем, во всех без исключения начинаниях, даже если они явно идут во вред стране и народу…

Наперерез нам тяжело, вразвалку шел огромный слон. Он едва переставлял свои морщинистые, мощные ноги, спина прогибалась под свисающими с нее четырьмя мешками, а еще два мешка висели на шее. Поверх всего этого груза сидел босоногий крестьянин в белой одежде и белой чалме. Он мерно раскачивался на спине слона и озирался по сторонам.

Мы уступили слону дорогу — все равно нам было не разойтись. Занятый своими мыслями, крестьянин не обратил на нас никакого внимания.

— Пусть добро войдет в твой дом! — крикнул Низамуддин крестьянину на нашем языке пушту.

Тот исподлобья, неприветливо глянул на нас и отозвался:

— А в дом купца пусть войдет разорение!

Низамуддин рассмеялся и обратился ко мне:

— Он принял нас за купцов, а купцы — лютые враги здешних крестьян.

Мы долго петляли по горным тропам, потом оказались в сумрачном, неуютном ущелье и все это время молчали. Наконец Низамуддин продолжил свой рассказ о генерале Коксе:

— Значит, мы остановились на том, что все, кто вокруг монарха, обязаны безоговорочно поддерживать его, даже если он совершает откровенный промах. Кстати сказать, у Арузи Самарканди[28] на эту тему тоже есть любопытные строки. Они звучат так:

И это — одно из условий служения

Царю: быть с ним заодно и

В правде и во лжи…

— Да-а-а… — протянул я, усмехнувшись. — Сказано, пожалуй, еще определеннее, чем у генерала.

— Вот именно! — согласился Низамуддин. — Надо бы точнее, да некуда. Но близкие к генералу люди считают, что его преданность королю доходит до фанатизма. Перед сном, говорят, он неизменно напевает «God, save the king!»[29].

— Может, это просто своеобразная игра в верноподданничество?

— Скорее всего! Ведь для большинства политиков и бог и цари — не более чем удобная ширма. В действительности же, если все грехи, совершаемые от имени бога и царя, сложить в кучу, выросла бы гора повыше этой. — Он головой указал на высокую гору слева от нас — И это была бы гора из человеческих пороков — раболепия, предательства, подлости!

Мой собеседник внезапно осекся, и я заметил, что свободные от щетины места на его лице вспыхнули — то ли он сам себя распалил этими речами, то ли, быть может, подумал, что мне могли не понравиться его суждения о царях. Во всяком случае, он поторопился уточнить свои позиции:

— Слов нет, цари тоже бывают разные, но я говорю сейчас о тех, кто разделяет глупую философию глупого генерала. В сущности, она не оригинальна, а лишь повторяет философию правящих кругов Великобритании и вообще всех европейских колонизаторов. Мы с вами только что наблюдали ее в действии, когда на глазах у толпы двух людей — настоящих людей! — пушками разорвали на клочья. Как же ее назвать, эту философию?..

Он натянул поводья и умолк.

Пробиваясь сквозь камень, сверху, с горы, шумно бежала вода — прозрачная, чистая, холодная. Мы оба хотели пить и, спешившись, прильнули пересохшими губами к живительному источнику. Образовав у подножия горы небольшой заливчик, вода застыла здесь сверкающим под солнцем озерком. Напившись сами, мы стали поить коней, а тут подоспел и другой всадник — слуга Низамуддина, Аббас. Он оказался застенчивым, молчаливым малым. Мы напились чая, приготовленного Аббасом на костре, и продолжили свой путь.

Вскоре показались разбросанные по склону горы домишки, а у подножия, на каменистой площадке, толпился народ.

Никого ни о чем не расспрашивая, мы смешались с толпой, перед которой, размахивая коротенькими ручками, выступал неказистый, щуплый человек — местный мулла. Однако мне было не до того, чтобы его слушать, — меня поразило совсем другое: привязанная к высокому столбу девушка с таким же тряпочным кляпом во рту, какие торчали у тех двух несчастных джигитов. Длинные черные волосы упали на лицо девушки, ноги были босы, платье изодрано…

Закончив свою речь, мулла взмахнул рукой, и два здоровущих парня бросились к девушке, отвязали ее от столба, но руки тут же скрутили веревками. Оттащив несчастную в сторону, они столкнули ее в заранее вырытую яму. Еще несколько мужчин с лопатами стали забрасывать яму землей, и вот уже наружу осталась лишь голова девушки, а многие из толпы бросились к груде камней…

Я не мог больше ни секунды оставаться на этой площади, сердце мое разорвалось бы в клочья. Низамуддин, кажется, почувствовал, что со мною неладно, потому что взял за рукав и молча повел к нашим коням. Против собственной воли, я мельком в последний раз глянул на заживо погребенную, и потом, долго еще, очень долго в моих ушах стоял тупой стук бросаемых камней и сдавленные кляпом стоны черноволосой девушки.

Да, мне не раз приходилось слышать об этом диком обычае: уличенную в неверности женщину убивают камнями. Но увидел я это впервые в жизни и, потрясенный, хотел заговорить с Низамуддином, поделиться с ним тяжестью своего впечатления. А слова не шли — я будто онемел.

Угнетенные, подавленные, мы долго ехали молча, пока наконец Низамуддин, задумчиво уставившись в какую-то далекую точку, вдруг не вспомнил Рабиндраната Тагора и с чувством прочитал:

Налетай, ураган! Сокруши, оглуши!

Все одежды сорви, все покровы души!

Пусть она обнаженной стоит, не стыдясь!

Раскачивай нас!

Вновь я душу обрел — мы сегодня вдвоем,

Без боязни друг друга опять познаем.

В безумных объятьях слились мы сейчас…

Раскачивай нас!

Закончив, он тяжело вздохнул и сказал:

— Несчастная… Возможно, она полюбила так, что потеряла разум. Возможно, что и ее полюбили так же, и чистая, пылкая любовь толкнула ее в объятия джигита, достойного столь прекрасного чувства. Что ж, за такую любовь стоит заплатить жизнью!

«Да, конечно, стоит, — подумал я. — Но не обязательно же смерть должна быть столь варварски жестокой!..»

5

Перед заходом солнца мы прибыли наконец в город Вана — вернее, не город, не село, а просто три-четыре узеньких улочки со скудными лавочками и грязными чайханами. И по этим улочкам снуют взад-вперед мелкие торговцы, и нищие тянут к прохожим руки, выпрашивая монетку или кусок хлеба… Вот и весь Вана! Не на чем остановиться взгляду, и кажется, что даже воздух здесь тяжелый, душный, пропитанный бедностью и горем.

Может быть, поэтому дом, окруженный просторным садом, показался мне сущим раем. В этом доме и жил Низамуддин.

Навстречу нам выбежали нукеры, отвели наших коней, приготовили нам удобное место здесь же, в саду, на свежем воздухе. Прежде всего мы долго купались в глубоком бассейне с прозрачной прохладной водой, затем, расположившись на низкой широкой тахте, застланной ковром, поверх которого лежало много пуховых подушек и бархатных подстилок, приступили к чаепитию.

Вскоре появился невысокий человек лет пятидесяти. Лицо его было доброжелательным и приятным. Низамуддин познакомил нас — это был хозяин дома. Подобно Низамуддину, он тоже носил индийскую одежду, и щеки тоже почти сплошь были покрыты щетиной.

Гостеприимным жестом хозяин пригласил нас в дом. Мы вошли, расселись по местам, и лишь теперь Низамуддин рассказал, кто я такой, откуда и зачем прибыл и как мы встретились. И тут же коротко сообщил мне о хозяине:

— Это Чаудхури — один из видных деятелей нашего Временного правительства. О работе его говорить не стану — сами увидите…

Принесли дастархан, расстелили, и Чаудхури тихо бросил повару:

— Ступай, я позову тебя, когда будет нужно…

А сам извлек из железного ларя две бутылки коньяка и наполнил рюмки.

— За ваше здоровье, — обратился он ко мне. — Пусть этот день будет первым днем нашей долгой дружбы. — И залпом выпил.

В последний раз я пил коньяк с Ахмедом, это было в Кабуле, в день нашей разлуки. Помнится, настроение у меня было бодрое, я рвался сюда, спешил оказаться в гуще важных и сложных событий. Отлично понимая, что путь мой не будет легким, я едва сдерживал нетерпение, будто незнакомая страна притягивала меня мощным магнитом. Кое-какие материалы о действующих в Вазиристане силах я успел прочитать, именно кое-какие, потому что здесь, на месте, убедился в том, что сколько-нибудь достоверными сведениями о Вазиристане мы в Кабуле не располагали. Я ничего не знал, например, о здешних представителях Временного правительства Индии, которые, как оказалось, уже много лет действуют в Вазиристане и в какой-то мере даже опираются на Афганистан. Нет, об этом мне никто не говорил, и если бы не Низамуддин, и не эта встреча, я, вероятно, долго еще оставался бы в неведении.

Впрочем, действительно ли эта встреча была мне нужна?..

Видимо, сомнения, подобно тени, постоянно следуют за человеком, и мысленно я укорил себя сейчас за недоверчивость. В самом деле, может ли оказаться лишним знакомство с единомышленниками? Ведь у меня и тени сомнений не было в том, что мои собеседники, люто ненавидя англичан, сражаются за честь и свободу своего народа. Уж Низамуддин-то во всяком случае! Так в чем же дело? Откуда все же это внутреннее беспокойство, этот червячок, копошащийся в сердце?

Пожалуй, никогда еще я не оказывался в столь сложном положении. Я был боевым офицером, учил солдат обнажать мечи и вести огонь. Здесь же мне предстояло играть совсем другую роль. Здесь, пожалуй, придется пускать в ход маневр, хитрость, дипломатию, а этими видами оружия я не владел. К тому же до меня доходило немало настораживающих слухов о том, что Независимая полоса кишмя кишит агентами английской разведки. Еще в Кабуле нас предупреждали, что в самых неожиданных местах нас могут выслеживать и подстерегать английские шпионы, они маскируются под мелких торговцев, появляются в одеждах странствующих дервишей и кого угодно, и потому все будет зависеть от нашего чутья, от осторожности и умения больше слушать, чем говорить… Не это ли напутствие мешало мне избавиться от подозрений даже там, где они, казалось бы, были вовсе неуместны?

Я тоже опустошил свою рюмку. К этому времени на дастархане уже лежала копченая баранья нога, и, отрезая от нее острым ножом тонкие ломтики, Чаудхури раздраженно говорил:

— Генерал Кокс ударил в набат. Это же просто безумие — в такой момент расстреливать людей из пушек! Право же, я и представить себе не мог, что англичане пойдут на такое зверство! В сущности говоря, это означает, что они перешли к открытому наступлению. Боюсь, что вы вскоре убедитесь — загремят пушки, будут рваться бомбы… Это уже неизбежно. — Чаудхури обратился к Низамуддину: — Ты слышал, что прибыл полковник Эмерсон?

— Эмерсон? Нет, о таком не слышал.

— Это один из видных сотрудников центральной английской разведки. С ним приехала целая группа опытных разведчиков, немало поколесивших по странам Востока. Я думаю, англичане что-то почуяли и готовятся к серьезной операции…

В комнату вошел молодой джигит, красивый, богатырской стати, и я вспомнил Ахмеда, такого же высокого, ладного и сильного. Незнакомец вежливо со всеми поздоровался, но тут же глянул на меня, и в глазах его отразилась то ли настороженность, то ли неуверенность.

— Проходи, проходи, — сказал ему Низамуддин и показал на место рядом с собою. — Здесь все свои…

Он познакомил нас. Молодого джигита звали Юсупом, он приходился Низамуддину племянником и, оказывается, не раз бывал в Кабуле. Юсуп был мрачен. Он сообщил, что в ответ на казнь двух афганцев гадарцы[30] готовят покушение на жизнь генерала Кокса.

— Да ты что? — не поверил своим ушам Низамуддин. — Покушение на генерала? В такой момент? Да понимаете ли вы, ты и твои друзья, что это может вызвать в ответ кровавую акцию, такую бурю, что содрогнется земля?!

— Да, мы понимаем и это, — уверенно заявил Юсуп. — И то еще понимаем, что англичане беспощадно истребляют безоружный, обездоленный народ, расстреливают, ставят под жерла пушек, тысячами бросают в тюрьмы, ссылают на Андаманские острова…[31] Они грубой силой пытаются отнять у народа чувство национального достоинства. Так когда же, если не сегодня, следует принять бой? — Мрачное лицо Юсупа становилось все более возбужденным, оно выражало гнев, которого ничем не смягчить, никакими доводами и уговорами. — Если помните, — продолжал он, — защищая Карфаген, женщины вили из своих волос веревки. А мы?.. Караван верблюдов не принесет нам на своих горбах счастье, и нечего этого дожидаться.

— Постой, постой! — воскликнул Низамуддин и даже схватил племянника за руку. — Напрасно ты так кипятишься!

— Напрасно? — еще больше разозлился Юсуп. — Жаль, что вам не довелось своими глазами видеть расправу в Амритсаре! Вы бы заговорили по-другому! Даже овец — и тех нельзя истреблять с такой жестокостью!

Да, не так давно в Амритсаре англичане оружием разогнали народный митинг, очень многие погибли. Я кое-что слышал об этом.

— И вы видели это своими глазами? — спросил я Юсупа.

— Да, видел! — Юсуп тяжело дышал, видно было, что воспоминания об этой трагедии даются ему нелегко. — В тот день, — продолжал он, — тринадцатого апреля, я из Пешавара приехал в Амритсар и не успел напиться чаю в том доме, где остановился, как услышал сперва ружейную стрельбу, а затем пулеметную дробь. С улицы доносились отчаянные крики, брань, гам… Мы выскочили из дома и побежали на шум голосов… — Юсуп прервал себя: — Вы, случаем, не бывали в Амритсаре?

— Нет, — сказал я. — В Пешаваре был… — И я вспомнил, что года три-четыре назад мы с Ахмедом просто ради прогулки поехали в те места, посмотрели Пешавар, даже в Карачи побывали, но в Амритсар не заехали.

— Так вот, — рассказывал Юсуп, — там, в Амритсаре, есть такая площадь — Джаллианвала Баг называется. Вокруг нее высокая каменная стена. На этой-то площади и собрались жители города на митинг. Около десяти тысяч человек пришло, не меньше. Тогда английские войска блокировали все улицы, ведущие к площади, кое-где даже преградили дороги броневиками, потому что рассчитали, что скорее всего люди хлынут именно туда. Безоружный народ оказался окруженным, и тут его стали поливать ружейным огнем. Тысячи несчастных метались по площади, не зная, где укрыться от пуль, кричали, падали под ноги другим… Там были и женщины, и дети, и старики… Мусульмане, индусы, сикхи… Целый день потом уцелевшие выносили с площади трупы, и казалось, что этому не будет конца, потому что погибло по меньшей мере две тысячи человек. Представляете себе — две тысячи жизней! — Он тяжело дышал, ему трудно было говорить, однако молчать, по-видимому, было вовсе невмоготу. — О если бы только небо могло постигнуть человеческие страдания! — воскликнул он. — Тогда, наверное, не утихал бы гром и молнии не переставали бы прорезать небесный свод… — Он долго глядел прямо в мои глаза, прежде чем спросить: — Ну, скажите сами: в чем состояла вина тех, кто погиб в тот день? Ведь они всего лишь пытались выразить протест насилию, жестокости и произволу англичан! А расправой над ними руководил не кто-нибудь, а сам генерал Дайер, при чем с молчаливого благословения губернатора Пенджаба!

Он перевел взгляд со своего дяди — Низамуддина, не проронившего все это время ни слова, на меня и, немного отдышавшись, продолжил:

— В тот страшный день один амритсарец ударил прибывшего из Лондона миссионера, так знаете, чем кончилось? Англичане выгнали на улицу всех жителей этого квартала и заставили их проползти мимо солдат, нацеливших на них свои ружья! Города и села, выразившие солидарность с амритсарцами, были подвергнуты бомбардировкам. Так англичане демонстрировали свою силу. Так продемонстрировал сегодня силу англичан и генерал Кокс. Террором он хотел запугать народ. Можно ли после всего этого спокойно слушать проповеди о непротивлении злу насилием. Значит, над тобою могут глумиться по-всячески, тебя могут в клочья разрывать пушками и расстреливать на блокированной площади, а ты… Ты должен воздействовать на своих врагов словами, одними лишь словами и уговорами, ты не имеешь права поднять на них руку! Ну, нет! — воскликнул Юсуп. — Этому не бывать! И я не верю, что тем, кто придерживается этой гнилой тактики, хоть сколько-то до́роги интересы родины! Любая мораль, самая высокая и гуманная, оправдает нас, если мы с оружием смерти пойдем на генерала Кокса и ему подобных, потому что мы не нападаем, а защищаемся — защищаем свою национальную честь и веками страдающую землю. Наше оружие — это месть за прошлое и борьба за будущее страны. А англичане? За что они мстят нам и нас уничтожают? В чем их мораль?

— Ну, ладно, — сказал Низамуддин и снова успокаивающе взял Юсупа за руку. — Допустим даже, что завтра генерал Кокс будет убит. И что же? Неужели ты думаешь, что его место тут же не займет другой генерал? Или, может, вы полагаете, что только Кокс определяет колониальную политику Англии?

— Все это яснее ясного! — сказал Юсуп и махнул рукой. — Мы не преувеличиваем роли этого Кокса и понимаем, что с его смертью не рухнет колониальная система англичан, это и детям ясно. Но ясно и то, что сидеть сложа руки — это значит спокойно дожидаться причитающейся тебе пули. Просто дожидаться своей очереди!..

Низамуддин наполнил коньяком тонкую рюмку, протянул племяннику.

— Выпей-ка и постарайся немного остыть, а потом продолжим.

Но Юсуп не стал пить. Он отставил рюмку в сторону и заговорил снова. Казалось, он не остановится, пока не выговорит всю свою боль, все, что накопилось в его уме и сердце и не дает ему ни минуты покоя.

— Нужно взрывать военные арсеналы. Нужно разрушать мосты, разбивать дороги… Нужно устроить врагу адскую жизнь, такую, какой он не вынесет… И тогда народ тоже проснется, даже самые пассивные включатся в борьбу, и наши силы окрепнут. Вот что нужно, а мы… — Он горько усмехнулся и безнадежно махнул рукой.

Низамуддин глотнул шербета, с сочувствием глянул на племянника.

— Видишь ли, Юсуп, можно и генерала убить и мосты подорвать — все можно! Однако всему свое время. Нужно дождаться момента, иначе вы не добьетесь ничего, кроме новых жертв. Ну, возьми хоть открытый бой, фронт… Даже там, прежде чем перейти в наступление, взвешиваются все обстоятельства, стараются предвидеть все последствия, иначе говоря — выжидают подходящей ситуации. Так? А мы… Мы ведем борьбу совсем в особых условиях. «Нужно устроить врагу адскую жизнь», — говоришь ты, и ты прав. Но как именно? Каким образом? На это вы, террористы, отвечаете по-своему, а сторонники халифатского движения — по-своему, и разные другие группировки — каждая по-своему. Стало быть, единого мнения пока еще нет. Сложнейшую проблему каждый решает как ему вздумается, у каждого — свое орудие мести, и именно в этом наша беда. Эта беда стреножит нас, парализует в самый острый момент…

И тут вмешался Чаудхури.

— Верно! Верные ваши слова! — с чувством сказал он. — Как говорит наш учитель Пратап, сперва надо объединить все национальные силы в единый фронт борьбы с англичанами, и лишь потом… Ну, убьем мы генерала Кокса, ну, разрушим дороги, а дальше что? Эти действия способны вызвать такое противодействие, что бессмысленно погибнут новые десятки или сотни наших патриотов. Не подумайте — я не за то, чтобы сидеть сложа руки, нет. Во имя освобождения родины от колониального рабства настоящий человек не пожалеет своей жизни. Но жертвовать ею следует разумно, чтоб жертва не оказалась напрасной, бессмысленной. А это означает именно то, о чем здесь только что сказал Низамуддин: всему свое время! Бомба должна быть взорвана только в тот момент, когда взрыв этот неминуемо окажется для врага смертельным.

Наступила тишина. Молчал и Юсуп, зажав в ладони свою пустую рюмку, но по лицу его было видно, что все здесь услышанное ему не по душе и приведенные Низамуддином и Чаудхури доводы ни в чем его не убедили.

Низамуддин поглядел в мою сторону.

— Вот, — сказал он, — сидит наш друг из Кабула, Кайсар… — Он знал и мое подлинное имя, и воинское звание, и ничего не утаил от Чаудхури, однако Юсупу почему-то назвал кличку и вымышленную профессию: — Кайсар — торговец, политика его не интересует, ему бы подешевле купить да подороже продать, — верно я говорю, Кайсар? — обратился он ко мне с хитренькой улыбкой и снова повернулся к Юсупу: — А вот спроси — пожалеет ли он даже жизнь свою, если мы попросим его о помощи? Ничего не пожалеет, можешь поверить! Потому что англичане — враги всего Востока и всех мусульман, и ни один мусульманин не откажет нам в поддержке.

— Тогда чего же мы ждем? — ухватился за эти слова Юсуп. — Из России ждем помощи, а не от своих?

— Россия уже протянула нам руку помощи. Теперь многое зависит от того, как мы этой помощью воспользуемся. Кстати, вы нашли газету? — спросил он у Чаудхури.

— Да, две нашли…

И Чаудхури прошел в другую комнату. Вернулся он тут же, с газетами в руке, и, не садясь, развернул одну из них.

— Прочитайте-ка вот это место, — попросил он Низамуддина.

Низамуддин сперва мельком пробежал глазами по газетному листу. Я, сидя рядом с ним, тоже глянул и увидел заголовок: «The Modern Review». Я не впервые видел эту газету, индийские торговцы привозили ее в Кабул, а мой дядя не упускал случая купить, и я, бывало, листал ее.

Низамуддин дошел наконец до строк, о которых сказал Чаудхури. Сначала он прочитал их про себя, потом сказал:

— Слушайте: «Всем народам России предоставлено право на самоопределение… Земля передана из рук крупных землевладельцев крестьянам. Заводы взяты у капиталистов и переданы трудящимся…»

Чаудхури хлопнул ладонями и воскликнул:

— Аджаба![32]

И Низамуддин сказал:

— Слушайте дальше. — И продолжал голосом, набравшим силу: — «Новое большевистское правительство предложило всем воюющим странам положить конец войне «без аннексий и контрибуций», а также на основе права «самоопределения». Под термином «без аннексий» они имеют в виду «без захвата земель других народов и насильственного присоединения других национальностей». Под словом «самоопределение» они подразумевают право наций выбирать и определять формы собственного правительства».

— Аджаба! — снова воскликнул Чаудхури.

А Низамуддин, пробежав глазами продолжение статьи и заглянув в самый конец, спросил:

— А знаете, кто это написал? Эту статью написал Судхиндра Бос… Мы еще почитаем ее и поговорим о ней поподробнее. — Низамуддин отложил газету в сторону и торжествующе глянул на Юсупа: — Вот она, помощь России! Русский колониализм, считавшийся одним из самых несокрушимых, рухнул! И теперь мы с вами видим, что это возможно. Крушение еще одного оплота колониализма — того, который столь упорно возводили англичане в Индии, сегодня зависит от нас: сумеем ли мы придать правильное направление народному гневу, народной жажде мщения?

Поросшее щетиной худое лицо Низамуддина пылало, он был взволнован, но не гнев и не страх породили это волнение, а чувство гордости.

Чаудхури протянул ему вторую газету и сказал:

— А вот здесь, в «Амрита Базар Патрике», есть статья о Ленине. Ленин, оказывается, не Николай, а Владимир Ильич. Посмотри, как здесь о нем сказано, — Чаудхури показал пальцем на строчку: «Ленин — интеллектуальный гигант…»

Однако не успел Низамуддин даже глянуть на газетный лист, как дверь настежь распахнулась, и сгорбленный старик взволнованным и растерянным голосом сообщил:

— Прибыла машина англичан!

Чаудхури вскочил, быстро сунул газеты под ковер.

— Это, скорее всего, майор Джеймс, — тихо сказал он. — Я проведу его в другую комнату. Все идите со мной, кроме вас, — он посмотрел на меня. — Низамуддин тоже пока останется…

Когда мы остались вдвоем, Низамуддин со свойственным ему спокойствием в голосе заговорил:

— Майор Джеймс — разведчик. Он родился и вырос в Индии, знает едва ли не всех здешних знатных людей. Ко всему прочему, он довольно нахальный тип и способен, не дожидаясь ничьего приглашения, сунуться в эту комнату. Как тогда я должен вас представить?

— Ну, как обычно: Кайсар из Мазари-Шарифа… сын купца Файзмухаммеда. Торгую индийскими тканями. Познакомились мы в Кабуле, — вот и все!

Поблизости послышались голоса. Низамуддин быстро передвинул одну из подстилок туда, где под ковром лежали газеты, удобно расположился, сделав вид, что закусывает, и именно в этот момент на пороге комнаты появился тучный английский офицер с одутловатым лицом.

— О, у вас, оказывается, гости! — воскликнул он.

Низамуддин вскочил, жестом приглашая офицера войти, но тот отказался и головой кивнул в сторону двора: там, мол, его ждут, он не один.

Действительно, когда мы вышли, то увидели полковника Эмерсона и майора Джеймса, которым и были тут же представлены.

Майор Джеймс более всего походил на небольшого, но не в меру откормленного бычка: приземистый, полненький. Живот его хоть и был туго стянут ремнем, но заметно выпирал, а лицо напоминало своим цветом перезрелую свеклу, и казалось, вот-вот с него начнет капать кроваво-красный сок. Шею скрывал отвислый двойной подбородок, а маслянистые глазки невесть чему улыбались.

Полковник Эмерсон внешне был полной противоположностью майору — высокий, подтянутый, смуглый человек, мало похожий на европейца из-за оливково-темной кожи и смолянисто-черных волос. Но глаза у него были синими и спокойными, как безоблачное летнее небо. И хоть выглядел он много моложе майора, но из-за красивых редких прядей седины и морщин, пересекающих высокий лоб, лет пятьдесят ему все же можно было дать.

Чаудхури не замедлил пригласить гостей в просторную комнату, выдержанную в европейском стиле. Снова стали подавать угощения, одна за другой опустошались рюмки.

Эмерсон явно подъезжал ко мне, но осторожно, как бы из простого интереса к незнакомому человеку. Он спросил даже, сколько у меня жен.

Я впервые оказался за одним столом с английскими разведчиками, но, предвидя такую вероятность, более или менее отчетливо представлял себе, что буду говорить, какую форму поведения изберу. И действительно, я чувствовал себя довольно свободно, раскованно. Если же Низамуддин, незаметно, но пристально наблюдавший за мною, видел, что я испытываю какое-то затруднение, он ловко встревал в беседу и направлял ее в более нейтральное русло. Низамуддин ведь тоже отлично знал Афганистан. Когда его знакомили с полковником Эмерсоном, майор Джеймс сказал: «А это — Низамуддин-хан. Он родом из Карачи, но принадлежит к категории тех купцов, которые предпочитают снимать пенки в Кабуле». В том, что майор подчеркнул принадлежность Низамуддина к индийским купцам, наживающимся в Кабуле, был заранее продуманный смысл.

Вскоре беседа за столом оживилась и стала беспорядочной — о том, о сем, ни о чем… Когда дошло до расстрела из пушек двух смельчаков, майор Джеймс заметил, что не одобряет этой акции генерала Кокса, как, впрочем, и вообще подобного метода расправы.

— Генерал Кокс проявил излишнее усердие, — сказал Джеймс.

А Эмерсон промолчал.

Чаудхури, видимо, непременно хотелось его разговорить, и, наливая полковнику очередную рюмку коньяка, он спросил:

— Но мог ли генерал Кокс прибегнуть к столь вопиющей акции, не испросив санкции хотя бы его высочества вице-короля?

Эмерсон, медленно отрывая взор от рюмки, внимательно посмотрел на Чаудхури, усмехнулся и ответил на его вопрос вопросом:

— Вы были на войне?

— Нет! С кем мне воевать? Единственные мои враги — это конкурирующие со мною купцы!

— Вот-вот, сразу чувствуется, что вы не нюхали пороха, — снова усмехнулся полковник. — А у войны свои законы, на войне, как говорится, все средства хороши.

— Но ведь войны-то еще нет! Она не началась!

— Можете считать, что началась, — бесстрастным голосом объявил полковник.

И все умолкли. А полковник продолжал — уже чуть громче, с более суровыми интонациями в голосе:

— У вас, у афганцев, есть пословица. Не могу воспроизвести ее точно, но смысл таков: кто становится султаном всего на один день, тот спешит обезглавить как можно больше людей. Верно я говорю? — обратился он ко мне. — Это ведь именно афганская пословица?

Я не стал отвечать.

— Так вот, — подошел полковник к своей мысли вплотную, — Аманулла-хан тоже без году неделя на престоле, а уже взобрался на ствол пушки. И угрожает. А самое скверное — ищет поддержки у большевиков, у Ленина, и пытается пробить им путь сюда, в Индию… — В безоблачно-синих глазах полковника будто молния сверкнула. — Так что же прикажете делать? Ну что бы делали вы на нашем месте, как бы поступили?

Низамуддин поспешил перехватить инициативу разговора в свои руки. Одобрительно закивав головой, он сказал:

— Конечно, действия врага надо пресечь в корне, надо их не допустить. Но удивительно другое: влияние большевиков распространяется с невиданной быстротой, оно — как эпидемия холеры…

— Браво! — возбужденно воскликнул майор Джеймс и утер платком свои влажные губы. — Вот уж точный диагноз! Большевизм подобен именно холере. А с холерой борются самыми решительными мерами и даже самыми беспощадными, не так ли?

— Вот именно, — подтвердил Низамуддин. — Однако, согласитесь, что ни пушками и никаким иным оружием предупредить эпидемию холеры никому еще не удавалось. В этом смысле и политика большевиков…

— Хм! Политика! — прервал майор и презрительно махнул рукой. — Знаете ли вы, что такое политика? Это — жевательная резинка, которую можно жевать сколько угодно. Говорят, Аманулла-хан, например, отрабатывает свою политику чаще всего на теннисном корте. — Он язвительно улыбнулся, багровое лицо его покрылось испариной, и он завершил: — Нет, только пушками можно преградить путь большевикам. Только оружием!

— Но хотя мощь оружия — величина более или менее известная, — невозмутимо продолжал Низамуддин, — нельзя отрицать и мощи политики! Пока еще в Индии никто не слышал грома большевистских орудий, а куда ни пойди — только о большевиках и говорят. И в газетах только о том и шумят: большевики отдали землю крестьянам, большевики отдали заводы и фабрики рабочим, Ленин говорит, что помещиков и капиталистов больше не будет… Чего только не пишут! А ведь все эти слухи для людей, потерявших разум от голода, — бальзам! Люди верят в то, во что им хочется верить! И слепо верят в эти проповеди. А хуже всего, что они начинают поднимать головы, в них притупляется чувство страха. В окрестностях Пешавара крестьяне напали на заминдаров[33]. Саркар[34], конечно, осведомлен об этом не меньше, чем я. Но я тоже слышал, что там жгли дома заминдаров, а в Лахоре голытьба разграбила лавки… Да и здесь тоже — что скрывать? — изо дня в день беспорядки усиливаются, становится все больше смутьянов большевистской ориентации. Как же управиться с ними? Как предотвратить распространение этой холеры?

Я не отводил взгляда от Низамуддина, восхищаясь его даром перевоплощения. Не знай я его, никогда бы и мысли не допустил, что все это — сплошное лицедейство, талантливая ложь. Весь его тон, его жесты, то, как нервно перебирал он в пальцах четки, — во всем была искренность, исключающая и тень сомнения.

Майор молча поглядел на полковника, словно спрашивая, как реагировать на услышанное и реагировать ли вообще? Потом взял вилку и нож и вернулся к недоеденному мясу. Ничего не сказал и полковник Эмерсон. И лишь Юсуп, воспользовавшись наступившей паузой, позволил себе пошутить:

— Говорят, страховое общество «Ллойд» страхует от любых несчастных случаев, — от гибели в кораблекрушении до неудачной женитьбы. Может, обратиться к ним и они застрахуют всех нас от большевизма?

Майор Джеймс расхохотался, хотя рот его был туго набит едой; сдержанно улыбнулся и Эмерсон и, искоса глянув на Низамуддина, заметил:

— Пожалуй, молодой адвокат дал дельный совет: если уж вы так боитесь большевизма, пригласите страхового агента от «Ллойда»!

— Да, не скроем, побаиваемся, — признался Низамуддин, — потому что не зря говорят, что голод лишает разума. А вокруг нас — голод, нищета и просто-напросто всякая дрянь, которая любит наживаться на чужих бедах. Вот эти-то люди, как говорят, и намерены доковылять отсюда до самой Москвы, чтобы встретиться с Лениным.

— А в какой-то газете писали, — начал Чаудхури, поглаживая свою аккуратную черную бородку, — что два какие-то брата, индийцы Сетдар и Джепбар, якобы уже встречались с Лениным. И еще говорят, что маулана Баракатулла туда направился, а Махендра Пратап вроде уже в Москве…

— А для чего же они поехали? — вскинулся Низамуддин. — Неужто неясно? Только для того, чтобы поучиться мятежам, вот и все! Больше им там нечего делать…

— Вот именно! — согласился Чаудхури, не оставляя в покое свою бородку. — Народ усталый, голодный, озлобленный, — с кем ему делиться своими горестями, как не с себе подобными? Говорят, рыбак рыбака видит издалека, вот они и увидели отсюда невесть что. И все же, господин полковник… — Чаудхури долгим взглядом посмотрел на Эмерсона. — Все же нас беспокоит, что народный гнев может выплеснуться из берегов. Не получилось бы, что до нас докатятся отзвуки российского грома.

— Старайтесь, чтоб не докатились, — коротко и резко бросил полковник, и брови его сошлись на переносице. — Пламя смуты надо сбить, пока оно не распространилось.

— Верно! — кивнул головой Низамуддин. — Но огонь, как известно, обладает огромным потенциалом, даже не-разгоревшийся. А в Индии горючих материалов более чем достаточно: на каждом шагу десятки голодных людей, которые готовы сожрать тебя взглядами. Как их усмирить? Как оградить от тлетворного влияния большевистских идей?

Полковник не стал отвечать, а майор все еще продолжал жевать и не поднял головы от тарелки. Мне даже показалось, что молчит он как-то злорадно, подчеркнуто: вот, мол, полковник, выпутывайтесь сами изо всех этих вопросов, может, поймете тогда, в каких условиях мне приходится работать…

А Юсуп опять попытался разрядить атмосферу шуткой:

— Говорят, сытый голодного не разумеет. Так не накормить ли нам голодных, вырвав куски из глоток купцов и ростовщиков и выпотрошив утробы заминдаров? Может, тогда они добровольно станут делиться?..

— Не смешно! — резко сказал Низамуддин. — Ну, раздадим мы, допустим, завтра все, что у нас есть, — и что? Думаешь, облагодетельствуем народ раз и навсегда?

— Но я же не о нас с вами говорю, — возразил Юсуп, и красивое лицо его вспыхнуло. — Я говорю обо всех, кому есть чем делиться! Я говорю обо всех, кто сидит на шее крестьян, — о заминдарах, джагырдарах…[35] Намбархары[36] и тахсылдары[37] высасывают из бедняков последние соки, ростовщики и купцы сжирают их живьем, — так что же им, молчать и гибнуть? — Ровные белые зубы Юсупа на миг сомкнулись в каком-то недобром оскале, и он продолжил: — Вот господин майор знает: недавно мы проверяли по заданию господина Колларда жалобу крестьян Навазхана. Мало того, что они платят непосильные налоги, — их заставляют и дороги строить, и арыки рыть, и ухаживать за гончими собаками, за лошадьми, слонами. И никто не говорят крестьянину за это — «возьми». Нет, только — «дай»! — Юсуп постарался немного сдержать себя и заговорил спокойнее, мягче: — Я видел, как живут крестьяне в Англии. Нашим бы хоть десятую долю этого, и тогда здешние крестьяне успокоились бы, не поджигали дома, и вам, — он бросил колкий взгляд на Низамуддина, — вам не было бы страшно ходить по улицам, никто не жрал бы вас глазами.

— Браво, адвокат! — воскликнул майор и по своей привычке смеяться, когда ничего смешного не происходит, громко расхохотался. — Я вижу, не зря вы провели в Англии шесть лет. Еще бы годика три-четыре…

— Тогда бы, возможно, — неучтиво прервал майора полковник Эмерсон, — адвокат научился более реалистично оценивать жизненные ситуации. — И он обратился к Юсупу: — Вот вы рассказываете о жизни английских крестьян. Но разве эта жизнь свалилась на них с неба? — Юсуп промолчал. — Нет, молодой человек, нынешний уровень цивилизации достался английскому крестьянству не так просто, как вы думаете. Много пота было пролито на протяжении веков. Сегодня четвертая часть планеты находится под опекой Великобритании, иначе говоря, более полумиллиарда населения земного шара получает от нас помощь. Думаете, легко нести такое бремя? Но мы несем его, идя на жертвы, несем добровольно — только ради исполнения долга гуманистов, ради нашей христианской миссии. Вот во имя чего мы идем на риск и носим оружие!

Лицо Эмерсона преобразилось, оно было одухотворенным, оно пылало горделивым сознанием своего нравственного превосходства. И голос звучал так убежденно, что можно было и впрямь подумать, будто он верит в свою философию. «Христианская миссия… Долг гуманистов…» Эх, если бы можно было встать и сказать!.. Сказать этому сытому, гладкому, велеречивому полковнику, как дорого обходится человечеству эта лживая, пустая философия!.. Но я обязан был сидеть молча да еще делать вид, что разделяю этот колонизаторский бред!

А полковник меж тем, чуть передохнув, продолжил так, будто паузы и не было:

— Однако мы не собираемся нести это бремя вечно. И в Индии тоже не намерены оставаться до бесконечности. Только станет ли в Индии лучше, если завтра мы ее покинем?

— Упаси аллах! — воскликнул Чаудхури и тяжело вздохнул. — Немедленно возобновятся междоусобицы, начнутся беспорядки, вспыхнет пламя ненависти, вражды, и даже те робкие ростки цивилизации, какие вы с собою принесли, быстро зачахнут. Мы отдаем себе в этом отчет, господин полковник. Но вы же сами здесь слышали, что творится в Пенджабе, — он охвачен огнем. Народ целыми отрядами уходит в Афганистан. В газетах пишут, что в Бомбее, Мадрасе, Бенгалии — беспорядки, смутьяны жгут все вплоть до лавок. Вот что нас тревожит! Конечно, господин полковник, вы лучше нас понимаете положение, и, возможно, что мы, как говорится, из мухи делаем слона или, по восточной пословице, снимаем штаны, не видя воды…

— Ха-ха-ха! — снова рассмеялся майор, но на этот раз в его смехе слышалось высокомерие, он как бы снизошел до этой грубоватой шутки. — Меткая пословица! Если применить ее к создавшейся ситуации, то получится, что вы снимаете штаны, еще не видя большевиков, — так?

Чаудхури не понравилось такое истолкование его слов, но и полковник, как мне показалось не был доволен поведением Джеймса. Покосившись на него, он заговорил:

— Большевизм, конечно, серьезный недуг, опасный недуг. Если бы не он, мир бы уже стабилизировался: война кончилась, немцы поставлены на колени… Во всех нынешних смутах виновны большевики и только большевики! — В голосе полковника опять зазвенели гневные нотки, он тяжело дышал. — Возможно, вы уже слышали, что готовится специальный закон о реформах в управлении Индией. Вскоре Индия обретет права доминиона. Экстремисты же пытаются опередить события, они учатся у большевиков, и потому в борьбе с большевизмом мы не пойдем ни на какие уступки, мы будем вырывать его с корнем! Ни большевикам, ни их приспешникам пощады не будет! Вы слышали о событиях в Амритсаре. Кое-кто хочет свалить их на генерала Дайера. Ложь! Генерал Дайер не виновен, он — солдат, он выполняет приказы. — Внутреннее волнение полковника все более отчетливо проступало на его лице, черные усы как-то странно подергивались, голос срывался. Он глотнул из своей рюмки коньяка и заговорил снова: — Из Лондона поступил приказ об усмирении Амануллы-хана. Установлено, что он действует по указке большевиков. Борьба с ним и будет борьбой с большевиками, а в подобных схватках не может быть места пощаде. Амритсарские события могут повториться и здесь. Учтите это, и пусть народ знает: меч обнажен, и это уже необратимо!

Тяжелое молчание нависло в комнате и длилось, казалось, бесконечно. Но полковник прервал его. Он в упор посмотрел на меня и с недоброй ухмылкой сказал:

— Что-то гость из Кабула помалкивает…

— Кабульцы считают себя тенью эмира, — вставил майор и, задрав подбородок, снова расхохотался. — Когда произносится имя его величества, они не только слова сказать, но и чихнуть не смеют. — И совершенно неожиданно для окружающих закончил стихами:

Как тень, за царем надо следовать всюду,

Угадывать надо любую причуду.

Придворным не следует громко плеваться,

И ветры пускать, и чихать, и чесаться[38].

Разве не так? — обратился он ко мне.

Меня просто распирало от злости. Я мог бы ответить майору стихами похлеще тех, что прочитал он, но не имел на то права. И потому вынужден был сказать нечто прямо противоположное тому, о чем думал, лишь бы попасть в тон:

— Как-то раз человек поймал голосистого петуха и хотел его прирезать. Но петух взмолился: «Пощади меня, и я буду твоим петухом, буду кричать только тогда, когда ты прикажешь, и только то, что ты прикажешь…» Так не спасают ли люди эмира свои жизни тем же способом, каким спасся от смерти петух?

— Браво! — воскликнул майор.

А полковник лишь повернул ко мне свое непроницаемое лицо и не сказал ни слова.

Открылась дверь. Английский офицер отдал честь, и, вскочив с места, майор вышел. Вскоре он вернулся и одними глазами попросил последовать за ним полковника. Оставшиеся за столом поняли, что произошло нечто неожиданное, и напряженно ожидали возвращения англичан.

Оказалось, что в машину генерала Кокса была брошена бомба. Генерала в машине не было. Погиб его адъютант и тяжело ранен шофер.

Мне было очень важно уловить, какое впечатление произвело это известие на сидящих за столом. В глазах Юсупа, как мне показалось, вспыхнули какие-то радужные искорки; Низамуддин покачал головой и нервно затеребил кончик бороды. А Чаудхури тяжело задышал и удивленно воскликнул:

— Аджаба!..

Затем полковник обратился ко мне:

— К сожалению, мы не смогли спокойно и обстоятельно побеседовать с вами. Если не возражаете, встретимся завтра за чашкой кофе. О времени вам сообщат…

— Благодарю вас, господин полковник, — сказал я, и все поднялись со своих мест.

Мы проводили англичан. Юсуп о чем-то поговорил во дворе с Низамуддином и Чаудхури и исчез, а мы трое вернулись в дом. И тут Низамуддин обратился ко мне голосом, в котором были и озабоченность, и чувство вины:

— Поверьте, я никак не ждал их появления.

— А я ждал, — спокойно ответил я и улыбнулся Низамуддину, давая понять, что не вижу за ним никакой вины. — Я знал, что здесь мне не избежать встречи с англичанами, так что не печальтесь. Более того, эта встреча была полезной — мне многое стало ясно. Вы же сами слышали слова полковника: «Можете считать, что война началась». Яснее не скажешь, что о взаимопонимании уже не может быть и речи.

— Но ведь вы, я думаю, и не считали, что англичане занимаются пустыми угрозами? — Низамуддин налил в свою пиалу чаю и поглядел на меня в ожидании ответа. — Они хотят одной пулей сразить двух зайцев: то есть, объявив поход на Кабул, вынудить Амануллу-хана отказаться от своих намерений. Иначе говоря, нанести сокрушительный удар по революционным силам Индии. И это — в момент, когда страна подобна бурлящей реке, готовой вырваться из берегов! Сегодня вспышки народного гнева учащаются, разрастаются, грозят привести в движение всю страну… Подумайте сами, ведь за годы войны более полутора миллионов семей потеряли кормильцев. Куда ни глянь — голод, нищета. От одной только «испанки» погибло около одиннадцати миллионов индийцев! А повседневные притеснения со стороны колонизаторов и местных правителей? В Бомбее больше ста тысяч человек участвовало в бунте, направленном против англичан. Более ста тысяч! — горячо повторил Низамуддин. — И англичане не могут не чувствовать, что под их ногами начинает гореть земля и пламя может взметнуться в любой момент. Они понимают это и ищут выхода!

Наконец-то вернулся тот молодой джигит, которого Низамуддин посылал к Махмуду-мулле. Он открыл дверь, и сразу, в первую же секунду, по лицу его можно было понять — случилось что-то недоброе. Переминаясь с ноги на ногу, он молча глядел на Низамуддина, пока тот наконец не спросил:

— В чем дело? Отчего ты молчишь?

— Англичане арестовали муллу Махмуда, — дрожащим от волнения голосом сказал джигит. — Я и сам-то едва ноги унес…

Меня бросило в жар.

— Я сказал младшему брату муллы, что вы здесь, — добавил юноша, глядя на меня.

— Да-а-а, — сокрушенно протянул Чаудхури. — Стало быть, я был прав, когда сказал: полковник Эмерсон просто так не стал бы являться в наши края!

А я подумал о том, что завтра должен встретиться с Эмерсоном с глазу на глаз.

6

Я проснулся, когда солнце уже взошло. Постель Низамуддина была убрана, и я подумал, что он вышел совершить намаз. Я стал одеваться, потом, не торопясь, вышел во двор, и в этот момент до меня донеслись выстрелы.

Я замер, насторожился. Выстрелы прекратились, и я услышал за спиною чей-то старческий голос. Согбенный старик неслышно подошел ко мне. Он горестно покачивал головой и говорил:

— Ночью кто-то хотел убить самого главного англичанина, но этот проклятый остался жив, а те, кто были с ним, тоже из англичан, отдали душу аллаху. В городе такой переполох! Поарестовали многих… — Он умолк, потому что вновь раздались выстрелы. — Вот, слышите? Прямо хоть не выходи из дома!

Появился Юсуп, спросил старика, где Чаудхури и Низамуддин.

— Где ж им быть! — ворчливо откликнулся старик. — Дежурят. Ведь лавку-то едва не спалили!

— Кто?

— Аллах знает! При такой неразберихе сам черт не поймет, кто чего творит.

— Ну ладно, ты, старик, займись завтраком, — сказал Юсуп и повернулся ко мне: — Да, господин купец, выходит дело, не вовремя вы прибыли, не до торговли сейчас в Индии.

— Ай, не беда! — откликнулся я. — Как приехали, так и уедем.

— А когда ж уезжать решили?

— Не знаю, я ж гость, а говорят — поводья коня, на котором прискакал гость, держит хозяин.

Юсуп в упор глядел на меня, в его глазах было сомнение, едва заметная улыбка тоже не говорила о доверии. Я постарался отвлечь его от мыслей о моей персоне:

— Намереваетесь ехать в Кабул?

Юсуп, оглядевшись вокруг, тихо и доверительно сказал:

— Если поедете в ближайшие дни, мы пошлем с вами одного человека.

Я не успел ни понять, о чем он говорит, ни переспросить, — к нам подошел Низамуддин. Извинившись передо мною, он отозвал Юсупа в сторону и долго с ним о чем-то разговаривал. Потом Юсуп ушел, а Низамуддин вернулся ко мне и рассказал:

— Юсуп — один из самых активных членов «Гадара». Руководители этой организации хотят послать в Кабул представителя — просить у эмира помощи оружием. Юсуп, конечно, понимает, что вы не просто купец, пытается вас раскусить. Но вы пока помалкивайте.

Мы вошли в дом. Тут же явился и Чаудхури со свежими новостями:

— Говорят, сегодня должны прибыть представители Национального конгресса и Мусульманской лиги. Они намерены устроить митинг протеста против «Закона Роулетта»[39]. На улицах висят листовки… — Он достал из кармана несколько смятых бумаг и бросил их на стол.

Низамуддин взял одну, пробежал глазами, а затем прочитал вслух:

— Хинди — мусульман ки джай! Пусть победят индийцы и мусульмане!

Я взял другую листовку. На ней было написано по-английски: «Долой колонизаторов!» Чаудхури рассказывал:

— Англичане всерьез обеспокоены. Генерал Кокс дал понять, что никакого митинга не допустит и если народ соберется, по нему откроют огонь… В общем, из благого намерения может получиться то, что произошло в Амритсаре: гибель сотен людей.

— Но этого нельзя допустить! — воскликнул Низамуддин.

— А как предотвратить? — подавшись вперед всем телом, спросил Чаудхури. — Как успокоить народ, который обозлен до безумия, в отчаянии ищет выхода и готов на ком угодно сорвать свой гнев? Как воздействовать на этот народ?

Низамуддину нечего было ответить.

А я все отчетливее понимал, что оказался в водовороте крайне сложных событий. О тяжелом положении Индии, о жалком существовании ее народа под игом англичан я, конечно, знал, но, вероятно, представлял себе более мощными те силы, на которые народ сможет опереться в критический момент. Такие силы существовали, но они были слишком разрознены и разбросаны…

Не далее как этой ночью я был невольным свидетелем острой дискуссии о Национальном конгрессе и Мусульманской лиге. Чаудхури утверждал, что и конгресс и лига служат интересам местных капиталистов и помещиков, и своим девизом «ненасильственного сопротивления» они, по сути дела, тормозят национально-освободительное движение. Он настаивал на полном разрыве с ними. Низамуддин же, соглашаясь с тем, что Национальный конгресс и Мусульманская лига действительно занимают шаткую позицию, решительно возражал против разрыва. Наоборот, он говорил о необходимости достижения взаимопонимания и объединения усилий в борьбе с общим врагом. Всего два человека — и два таких несовпадающих мнения! Что же получится, если взглянуть на создавшуюся обстановку в масштабе всей страны?!

Вот о чем я не переставал думать, вот проблемы, постоянно сверлившие мой мозг. Меня преследовали тревоги, противоречивые мысли, подозрения… Я впервые оказался в столь сложной ситуации, на меня впервые была возложена столь важная миссия, и, вероятно, именно неопытность и порождала чувство неуверенности. А арест муллы Махмуда лишь усугубил и мою озабоченность, и мои опасения, потому что в нем я, казалось, нашел опору, а теперь и ее не стало. Еще я думал о том, где сейчас Хайдар-ага и есть ли какие-нибудь известия от Асада? В какой-то момент я даже чуть не пожалел о том, что судьба свела меня с Низамуддином, но тут же спохватился: ведь если бы не он, я, возможно, оказался бы в лапах англичан! «Разве ты сейчас не в непосредственной близости от них? И можно ли быть уверенным, что полковник Эмерсон не заманивает тебя в капкан? Нет, не ради удовольствия побыть в твоем обществе он пригласил тебя на чашку кофе…» В общем, в голове моей царил хаос, сумбур, усугубляемый неотступным чувством подстерегающей на каждом шагу опасности.

После завтрака мы вышли в город. По мере приближения к лавке Чаудхури нас все теснее обступали нищие, со всех сторон тянулись руки:

— Бабуджи…[40] Подай хоть пайсу…[41]

— Сжалься, почтенный, сжалься… Вторые сутки куска во рту не имел…

Тоненькие, дрожащие руки детей… Морщинистые, высохшие руки стариков… Узловатые от непосильных трудов руки старух… Какими жалкими, униженными, беспомощными были эти люди!

Чаудхури извлек из кармана несколько монет, бросил их в сторонку на землю, и нищие, словно куры на зерно, бросились туда, расталкивая друг друга и бранясь, старались ухватить монетку, ползали по земле…

В Кабуле тоже были нищие, и немало. Но такого ужасного нищенства, такой бедности, я и представить себе не мог!

Мы проходили мимо мечети. На просторной открытой веранде этой старой мечети, прямо на каменном полу, чернели силуэты десятков живых мертвецов. Да, это были именно живые мертвецы! Невозможно было и представить себе, что они способны встать и пойти. А ведь и это называется словом «жизнь»! «Неужто ад страшнее этого?» — думал я, глядя на скопище бестелесных людей.

Чаудхури остановился, долго глядел на каменную террасу и, горестно покачав головой, спросил словно бы самого себя:

— Как же их поднимешь на ноги? Как приведешь их в движение, этих несчастных?..

Тощее лицо Низамуддина исказилось мукой, и в то же время видно было, что рассуждения Чаудхури не пришлись ему по душе.

— Привести бы в движение хоть тех, кто держится на ногах! — резко сказал он. — Не то и они дойдут до такого состояния.

Вероятно, в каждой жизни заключена своя логика, каждая подчиняется предначертанному ей движению. Я подумал об этом, заметив сидящую на перекрестке двух улиц женщину. Ей было лет тридцать — тридцать пять, не больше. Она была калекой, а вместо одного глаза на лице зияло темное углубление. И все же… Все же она кормила грудью ребенка, семи-восьмимесячного младенца. «Ну зачем, зачем этой несчастной, больной, полуслепой женщине нужен ребенок?» — спросил я себя, и в этот момент будто бы кто-то гневно возразил мне: «Нужен, нужен, потому что еще не родился человек, который пожелал бы умереть, не познав счастливых мгновений!»

Да, вероятно, таков закон бытия…

Город был как на осадном положении — всюду солдаты. На перекрестках, в особенно людных местах расхаживали английские солдаты с винтовками наперевес и патронташами на поясах. Казалось, они дожидаются какого-то сигнала. Они часто останавливались, настороженно вслушивались во что-то, озирались по сторонам.

Мы вошли в лавку — она так и называлась: «Лавка Чаудхури». В действительности же, как мне сказал Низамуддин, это была явка и своеобразное убежище революционеров. Просторная, богатая, она была завалена товарами, привезенными главным образом из Афганистана: каракуль, туркменские ковры, золотые и серебряные украшения, бадахшанский рубин… Множество отличных вещей! А покупателей — всего две какие-то женщины, да и те как-то вяло перебирали украшения, вяло торговались, клали на место одно, брали другое…

Через двор мы прошли в другую комнату, устланную дорогими коврами, и собрались пить чай. Но едва придвинули к себе чайник, как появился английский офицер — тот самый, что и вчера вечером пришел к Чаудхури.

Чаудхури словно бы нисколько не удивился, молча встал, вышел во двор, а вернувшись, сказал мне:

— Полковник желает вас видеть в двенадцать.

Сам не знаю почему, но по телу моему пробежала мелкая дрожь. Я не хотел встречи с полковником с глазу на глаз, меня тревожила ее неизбежность, — ведь ясно же: полковнику от меня что-то надо! Положение осложнялось и тем, что ни Чаудхури, ни Низамуддин не были знакомы с Эмерсоном, и я опасался, как бы каким-то неосторожным словом, случайной репликой не подвести их, не поставить моих новых друзей в затруднительное положение.

Мы стали всесторонне обсуждать предполагаемые темы моего разговора с полковником, скрупулезно взвешивали каждый возможный его ко мне вопрос и, соответственно, каждый мой ответ. Но можно ли предвидеть все?!

В половине двенадцатого, постаравшись внутренне собраться и мобилизовать все душевные силы, я встал и пошел по указанному адресу.

Первым, кого я увидел, был майор Джеймс. Лукаво улыбаясь глазками, которые из-за толстых, подпирающих скулы щек казались щелками, он сказал с шутливой надменностью:

— Говорят, купцы появляются лишь там, где предвидят выгоду, но, к сожалению, нам пришлось на короткое время оторвать вас от выгодных дел.

— Но что может быть более выгодно, чем приобрести друга в вашем лице? — улыбнулся я, прямо глядя в серые щелочки майора.

— Браво! — По своему обыкновению, он громко расхохотался. — Вы хоть и молоды, но весьма находчивы. — Он потянулся к бутылкам: — Вам виски? Коньяк?

— Спасибо, не пью, — решительно сказал я. — Кроме шербета, не пью ничего!

Я и вчера вечером не выпил ни глотка спиртного, а уж сейчас и мысли такой не допускал.

— Вот как?! — удивленно воскликнул майор. — Между тем, ваш эмир Аманулла-хан, разъезжая по Европе, напивался почище, чем наши лорды. Выходит, вы решили попасть в рай раньше, чем он?

— Нет, эмир все же окажется там раньше, потому что эмиры — это же тени аллаха! — быстро включился я в шутливый тон. — А к своим теням аллах, конечно, более милостив, нежели к каким-то там купцам.

— Браво! — снова воскликнул майор, но при этом глянул на меня так загадочно, что мне стало не по себе. Он налил себе коньяку, мне — шербету и, подняв рюмку, произнес: — За ваше здоровье!

Дверь без стука открылась, и на пороге показалась женщина — красивая и богато одетая. Майор, не вставая, крикнул:

— Входите! Входите!..

Но не успела она войти, как за ее спиною появилась другая — тоже очень яркая, в роскошном платье. Майор представил меня:

— Вот он, тот самый купец, о котором я вам говорил. Если хотите иметь рубин, вешайтесь без промедления ему на шею. Один поцелуй — один золотник, и так далее, до бесконечности!

Первая женщина сказала с кокетливой улыбкой:

— Не слишком ли дешево? Не знаю, как рубины, но поцелуи, говорят, в последнее время очень подорожали. Особенно в Европе. — И она многообещающе уставилась на меня своими лучистыми круглыми глазами. — Может, в Афганистане они обесценены?

Поняв, что спектакль начался, я приступил к своей роли:

— Видите ли, мадам, цену диктует товар. Кроме того, торговля не бывает без торга; не правда ли? И если вы согласны поторговаться, я полагаю, мы придем к соглашению.

— Браво, купец, браво! — твердил одно и то же майор. Отхохотавшись в очередной раз, он изрек: — Есть вещи, коими невозможно насытиться: деньги и любовь! Денег у вас много, — сказал он, глядя на меня, — так не упускайте же и второго! Уступите…

Обе женщины были эффектны, особенно первая — высокая, стройная, с талией, которую можно было, наверное, обхватить двумя ладонями. От нее веяло свежестью, большие голубые глаза, казалось, не просто лучились, а мерцали, и голубизна их особенно оттенялась прелестной бледностью нежного лица.

Вторая женщина была чуть помоложе, лет двадцати, не больше, но, в противоположность первой, отличалась крепко сбитой, упитанной и невысокой фигуркой.

Они уселись по обе стороны от меня, майор налил им коньяку. Обе настойчиво предлагали выпить и мне, удивлялись моей стойкости. Атмосфера за столом становилась все более веселой и непринужденной, женщины шутили, смеялись и все теснее жались ко мне, а майор бегал вокруг нас с фотоаппаратом и командовал. Он заставлял меня обнимать то одну, то другую, потом фотографировал меня одного…

И тут послышался шум подъехавшей машины.

— Это полковник, — быстро сказал майор. — Вы пока идите.

Женщины удалились, взяв с меня слово, что мы еще встретимся.

Видимо, все роли были распределены заранее. В отличие от майора, полковник держался официально, сухо, не позволял себе ни шуточек, ни улыбок. В тонких пальцах он вертел карандаш, но ничего не записывал — просто расспрашивал, кого я знаю в Мазари-Шарифе и его окрестностях, с кем веду дела. Потом обратился к Кабулу. Его интересовало все, вплоть до слухов, какие ходят в народе об Аманулле-хане.

— В Бухаре и Туркестане вам тоже приходилось бывать? У нас и там есть дела? — спросил он.

Еще в Кабуле, перед выездом, мы предвидели возможность подобного рода расспросов со стороны английских разведчиков. Я знал, имена каких кабульских и мазаришарифских купцов должен называть, и заочно был даже знаком с одним купцом из Бухары. И потому на вопросы полковника отвечал спокойно, не задумываясь, четко. Когда беседа подходила к концу, Эмерсон спросил, как долго я намерен здесь оставаться.

— Я не спешу, — беззаботно ответил я. — Пусть сперва нормализуется положение…

— О, в таком случае не слишком ли долго вам придется ждать? — ухмыльнулся полковник.

— Один аллах ведает! Конечно, если бы удалось переубедить Амануллу-хана, вся эта смута прекратилась бы скоро. Но… Как говорится, сие от нас не зависит. Между тем, поверьте, господин полковник, что многие люди по ту сторону границы не уверены даже в том, доживут ли до завтра! Термез в руках большевиков, и одним прыжком они могут достигнуть Мазари-Шарифа, а вторым — Кабула. Но, видимо, Аманулла-хан просто не представляет себе, что судьбы народа висят на волоске… — Для убедительности я тяжело вздохнул и закончил: — Да, видимо, он не знает этого! Или не желает знать! Но тогда можно ли жить спокойно?

Пока я говорил, полковник сидел с задумчивым лицом, но думал ли о своем или слушал меня — кто знает! Потом он мельком глянул на свои часы и встал.

— Итак, мы пока прощаемся. До новой встречи… — И направился к двери. Однако от порога обернулся и добавил: — Если надумаете уехать раньше, сообщите нам. Не уезжайте, не попрощавшись…

Я вышел на улицу со странным чувством — полковник словно бы преследовал меня, я все еще видел его проницательные голубые глаза. «Не уезжайте, не попрощавшись…» Это не была просто светская фраза, этими словами он сказал мне, что они, англичане, взялись за меня всерьез и намерены оседлать…

В поисках выхода из создавшейся ситуации я медленно брел по улице и не заметил, как оказался у лавки Чаудхури.

Он стоял у входа и беседовал с каким-то индийцем. Я не стал мешать — прошел через двор в комнату. Чаудхури появился тут же. Он сообщил, что англичане не впустили в город представителей Национального конгресса и Мусульманской лиги. Под наблюдением английских солдат они отправили их в сторону Лахора. После этого Чаудхури сказал:

— В соседней комнате вас ждут… Какой-то старик.

Сердце мое учащенно забилось: неужели Хайдар-ага?

Да, это был он! Мы обнялись, как отец с сыном, на глазах старика показались слезы. Стараясь скрыть их, Хайдар-ага потер ладонями щеки, остановился против меня словно бы в нерешительности. Дышал он тяжело, прерывисто, я физически ощущал его взволнованность и подумал, что старик, видимо, не может смириться с гибелью муллы Махмуда.

Однако я ошибся. Хайдар-ага был встревожен тем, что тяжело ранили Асада. Вместе с ним  т а м  находится и беглый Осман-хан, и он хочет меня видеть.

Посоветовавшись с Низамуддином и Чаудхури, я быстро собрался в путь.

7

…И снова дороги, тропы, перевалы. Снова горы и ущелья… Трясясь в седле на своем гнедом коне, я пытался осмыслить все увиденное и услышанное за последние дни. Так мало времени прошло со дня, когда я покинул дом Яхья-хана, и так много познано! Новые встречи, знакомства, впечатления… Иной раз я чувствовал, что беспомощно барахтаюсь в гуще сложных событий, однако чем отчетливее сознавал это, тем большую решимость ощущал. Пока еще я не сделал ничего значительного, да и вообще способен ли я на это? Но в душе поселилось какое-то неосознанное чувство облегчения и даже гордости: так или иначе, но я — представитель целого государства и уполномочен говорить и действовать от имени целого народа! Какая же сила способна окрылить человека больше, чем сознание того, что тебе доверяют и что, не жалея сил, ты работаешь на благо своей страны. И какой бы опасной ни была моя миссия, я был доволен тем, что оказался в этих местах и в гуще важных событий. Я верил, что неведомый мне темный путь со дня на день станет проясняться и рискованная поездка даст желаемые плоды.

Я чувствовал усталость. Вернее, все трое, мы очень устали. Из города выехали еще в предрассветных сумерках, в полдень наспех перекусили и снова двинулись по ущельям, преодолевая их одно за другим. А сейчас уже солнце быстро меркло и вновь наступала тьма.

Атаулла сказал, что мы приближаемся к цели. Судя по всему, он не раз уже проделывал этот путь, потому что знал название каждого ущелья, знал племена, обитающие в этих местах.

Побагровевшее солнце уже скатывалось за горизонт, когда каменистая тропа круто взяла вверх. Наши кони взмокли и тяжело дышали, они пошатывались, спотыкались, и видно было, что совсем выбились из сил. Но вот Атаулла натянул поводья, кашлянул раз-другой. Никто не отозвался. Тогда он закашлял сильнее, так, что ему откликнулось эхо, и тут откуда-то издалека послышался шакалий вой, гулко прокатившийся по всему ущелью.

Атаулла легонько стеганул своего коня, и уже через несколько минут мы оказались на месте.

Хайдар-ага тяжело слез с коня и обратился к такому же, как он сам, старику:

— Ну, как чувствует себя наш джигит?

За старика ответил стоявший рядом с ним здоровенный молодой детина:

— Ваш джигит танцует! — И, взяв под уздцы моего коня, с улыбкой сказал мне: — Здравствуйте, господин купец!

Я пристально вгляделся в лицо незнакомца и не без труда узнал в нем Юсупа. Я не мог скрыть своего удивления, — ни Чаудхури, ни Низамуддин не сказали мне, что Юсуп отправился сюда.

Мы вошли в довольно просторную каменную пещеру. Казалось, ее вырубили в горе специально, и если бы не эта пещера, вообще невозможно было бы представить себе, что здесь может обитать хоть что-то живое. Кругом — ни звука, ни света… Но оказалось, что таких пещер здесь несколько, и та, в которую ввели нас, была, видимо, предназначена для наиболее почтенных людей: в ней даже висели два больших паласа, один из которых плотно закрывал вход. Вот почему свет не просачивался наружу. Каменный пол был устлан камышом и соломой, а поверх них — кошмами и паласами. На острых выступах стен висело оружие, одежда. А воздух казался очень тяжелым, спертым, пропитанным запахом пота, особенно после чистого и свежего воздуха ущелий и гор.

Асад лежал в глубине пещеры, пристально уставясь в ее причудливый «потолок». Заметив меня, он, не вставая, широко развел руки для объятия, приподнял голову. Мы встретились, как два брата встречаются после долгой разлуки. У меня даже сердце быстро и гулко застучало от радости.

К счастью, Хайдар-ага несколько сгустил краски, вернее, он был напуган больше, чем следовало, потому что Асад потерял много крови и упал без сознания. Но ранение не было тяжелым: нога уже действовала, и сейчас Хайдар-ага глядел на Асада с отечески-ласковой улыбкой и радовался его веселым глазам.

— Ты прошел первое испытание, сынок, — мягко сказал он и с облегчением вздохнул. — Как у нас говорят, щенок не станет кобелем, пока не испытает чужих клыков.

— Выходит дело, теперь уже наш Асад стал кобелем? — рассмеялся я над грубоватой поговоркой старика.

— Да! — вполне серьезно сказал Хайдар-ага. — Причем волкодавом!.. Не испытав серьезного укуса, в наше трудное время нельзя стать настоящим джигитом.

Палас, закрывающий вход в пещеру, резко откинулся, и вошел человек с закругленными усами, смуглый, крепкий, ширококостный. Я сразу подумал, что это Осман-хан.

Мы познакомились. За ужином и чаем непринужденно разговаривали. Постепенно те, кто пришли со мною познакомиться, стали расходиться. Поднялись и Хайдар-ага с Атауллой, причем Атаулла бросил на прощание:

— От нашего храпа вы все равно не уснете, так что лучше мы переночуем в другой пещере.

Мы остались вчетвером: Осман-хан, Юсуп, Асад и я. Заговорили о событиях последних дней, об аресте муллы Махмуда… Потом перешли к положению в Индии, обменялись мнениями о национальных силах, оказывающих сопротивление англичанам…

— Вот если бы эти силы удалось объединить, — сказал я, — тогда в тылу у англичан можно было бы организовать крупные акции.

Юсуп возразил: он считал, что это еще далеко от реальности.

— Я думаю, — начал он, — что силы, борющиеся в Индии с англичанами, можно разделить на три группы. Первая — это умеренные. Сюда входят, прежде всего, члены Национального конгресса и Мусульманской лиги. Они стремятся добиться независимости Индии умеренными, мягкими мерами, опасаясь наступать на хвост английскому льву и, наоборот, даже заигрывая с ним. Они призывают воздействовать на англичан словами, убеждением, верят, что те наконец сами поймут, какие надежды живут в сердцах индийцев. В этой группировке есть люди, особенно молодые, которые душой и телом преданы делу революции, однако все их усилия бесплодны, потому что у них нет ясной, четкой программы действий, такой, какая отвечала бы требованиям жизни. — Юсуп отпил несколько глотков чая. — Вторая группа — наша группа, то есть те, кого колонизаторы и их прислужники из местных называют экстремистами. Мы — сторонники открытой, решительной борьбы с англичанами. Если не бить нападающего, он решит, что ты безрукий. Англичане бьют нас ежедневно и ежечасно, почему же мы должны принимать это безропотно? Человек закаляется в борьбе, на удар надо отвечать контрударом! — Высокий лоб Юсупа перерезала поперечная морщина, его густые брови сошлись над тонким, прямым носом. — И наконец, третья группа, — продолжал он. — Сюда входят колеблющиеся, те, кто мечется между двумя первыми группами, бросается то влево, то вправо… — Он прямо посмотрел на меня. — Ваши друзья в Кабуле, люди Махендры Пратапа, тоже принадлежат к этой группе. Они хотели бы освободить Индию, но не своими руками, а силами, привлеченными извне. И потому в Москву, к Ленину, едут люди в надежде, что большевики введут в Индию свои войска. Уверен, что это пустая затея. Во-первых, Россия сама охвачена огнем; во-вторых, не кто иной, как Ленин, сказал: революция — не товар, который можно экспортировать в другие страны…

Беседа становилась все более жаркой и оживленной. Я завел разговор о неудавшемся покушении на генерала Кокса. И тут, вперив в меня взгляд своих жгуче-черных глаз, Юсуп раскрылся до конца.

— Это сделали мы! — сказал он. — И остается лишь пожалеть, что этого гада в машине не оказалось!

Я посмотрел на него с восхищением. Сколько же мужества, сколько страсти в этом джигите! Такие, как он, не ведают страха. Свою единственную жизнь он отдал бы во имя народа и посчитал бы это счастьем. Да, иного чувства, чем восхищение, Юсуп не мог вызвать!

Разговор вновь вернулся к мулле Махмуду: как вызволить его на свободу?

Юсуп сказал, что виновник ареста муллы — Сарвар-хан; сам мулла содержится под усиленной охраной в военном гарнизоне. Осман-хан добавил, что сейчас подступиться к гарнизону невозможно, это исключается.

— По-моему, — сказал он, — есть всего один путь к освобождению муллы: надо похитить Сарвара-хана. (Мы посмотрели на Османа-хана с удивлением.) Да-да! — подтвердил он. — Именно похитить! Как угодно! Вытащить его хоть в мешке, хоть любым другим способом…

Юсуп рассмеялся:

— Интересно, как это удастся втиснуть его в мешок!

— Ну, не в мешок, так в чувал, дело не в этом! — настаивал на своей мысли Осман-хан. Подкрутив кончики усов, он продолжал: — Заполучив в свои руки Сарвара-хана, мы одним выстрелом убьем двух зайцев: дадим понять сердарам и ханам, чего им может стоить угодничество перед англичанами, — это раз! А главное — обменяем Сарвара-хана на муллу Махмуда и этим окажем великое благодеяние всему народу.

— Да, но пойдут ли еще англичане на такую сделку? — усомнился Юсуп. Он глянул на свои массивные часы с золотой цепочкой и перевел взор на Османа-хана. — Может, скорее они согласились бы отдать муллу за пленного капитана?

— Нет! — решительно возразил Осман-хан. — Капитан нам нужен! Он — офицер штаба, мы не случайно охотились именно на него: он много знает. И надо заставить его заговорить. Кроме того, в отношении Сарвара-хана давно надо было перейти к решительным действиям, он наглеет день от дня, и если его не унять, число ханов и сердаров, которые окажутся в ловушке у англичан, будет расти. Так что действовать надо быстро и решительно.

Юсуп поддержал план своего соотечественника.

— Да, — сказал он, — надо зажать Сарвара-хана в огненном кольце. — И обратился ко мне: — А каково ваше мнение?

В Кабуле мне было поручено встретиться с Сарваром-ханом наедине и попросить его дать свою подпись под обращением к ханам и сердарам Вазиристана. Но из только что услышанного разговора можно было заключить, что Сарвар-хан окончательно определил свои позиции и открыто сотрудничал с англичанами. В таком случае, нужно ли с ним встречаться? Ведь он вполне может сдать меня англичанам! С другой стороны, быть может, то, что я буду говорить с ним от имени его величества эмира, заставит хана призадуматься и пересмотреть свои позиции? И, совсем уже размечтавшись, я подумал о том, что Сарвар-хан согласится, тайком встречаясь с нами, информировать нас о планах англичан. Такое сотрудничество могло бы дать самые благоприятные и неожиданные результаты. Но не наивно ли на это надеяться?..

Я поделился этими мыслями со своими собеседниками. Осман-хан откровенно удивился:

— Но понимаете ли вы, какую опасность представляет для вас такая встреча?!

Юсуп отозвался менее определенно.

— Глядите сами, — сказал он, — только мы ни на грош не доверяем Сарвару-хану. Но если Кабул дал вам такое задание, а вы сами допускаете мысль, что встреча может оказаться полезной, — что ж, рискуйте. Сарвар-хан — очень влиятельный человек, и, если удалось бы переманить его на нашу сторону, этим можно было бы многого добиться.

В общем, так или иначе, но я твердо решил, что встреча должна состояться.

8

Когда рассвело, я, совершив омовение и намаз, направился в пещеру, где содержался под охраной пленный английский офицер. Капитан завтракал. Я приветствовал его по-английски, и, от удивления отставив в сторону пиалу, он окинул меня долгим и надменным взглядом и лишь затем, едва шевельнув губами, отозвался на приветствие.

Не дожидаясь приглашения, я присел и, в свою очередь, пристально оглядел капитана. Это был невысокого роста человек лет сорока, поджарый и бледнолицый. Щеки его запали от худобы, губы едва виднелись из-за того, что все лицо поросло густой и какой-то пыльной щетиной. Иссиня-голубые глаза смотрели с откровенной злобой, даже, пожалуй, со звериной свирепостью. Ноги англичанина были скованы цепью, один конец которой, прикрепленный к столбу, завершался массивным замком.

Осман-хан говорил мне, что капитан держится вызывающе высокомерно и разговаривать не желает. И действительно, он вел себя не как пленный, а скорее, как своенравный хан. Уставившись в какую-то точку в каменной стене пещеры, он словно и не замечал меня — продолжал жевать и запивать еду чаем.

Но надо же было хоть попытаться вызвать его на разговор!

— Я тоже капитан, — начал я для пробы. — Только афганской армии. Мне хотелось бы поговорить с вами.

Пленный искоса скользнул по мне взглядом, затем саркастически улыбнулся и сказал:

— Английский язык вы освоили неплохо. Но удалось ли вам воспринять хоть элементарные нормы поведения англичан?

— О да! — воскликнул я. — Мы научились пьянствовать, мешать виски с содовой водой, научились проводить время с женщинами сомнительной репутации. Да! — громко воскликнул я. — Кое-чему мы все же у вас научились! Но не всему… Мы не умеем, например, играть в поло на чужой земле, не умеем, сидя на шее слабого, оценивать взглядом чужие окрестности… — Я видел, как в глазах англичанина закипает ненависть, но он молчал, не перебивал меня, и я продолжил: — Я слышал, что чуть не полжизни вы провели на Востоке, и считаю себя вправе задать вам встречный вопрос: а восприняли ли вы хоть что-то из восточных нравов? (Капитан и не подумал отвечать.) Почему же вы молчите, капитан? Ведь я-то не ушел от вашего вопроса!

Капитан наконец обернулся ко мне.

— Я думаю! — резко сказал он, и его острая бородка мелко задрожала. — Причем знаете, о чем я думаю? Сколько раз вас, афганцев, топтали, а вы все еще не отучились предъявлять ультиматумы! — Капитан усмехнулся и закончил не без яда: — Видимо, вы не мыслите себе жизни без смертоносного огня!

Честно говоря, я не ожидал столь циничного и злобного ответа. Капитан просто пылал от негодования. Сейчас уже не только бородка, но все его тщедушное тело дрожало от ненависти. «Сколько раз топтали, а все еще предъявляете ультиматумы…» Что такому скажешь? Этот человек преисполнен ложным сознанием собственного величия. Он считает нормой сидеть на твоей шее да еще погонять тебя же, согнувшегося под его тяжестью и бессловесного. Это тоже философия. Философия сильных. Тех, кто опирается на губительную мощь пушек.

Во мне клокотала кровь. Вот он сидит на цепи, в полутемной пещере, со скованными ногами, а послушайте, как разговаривает, как угрожает! Хотелось схватить его за ворот и бить, бить, бить по лицу. Но передо мною был поверженный враг, он не мог себя защищать, он был скован, а пользоваться бессилием противника я не мог. И, стараясь подавить приступ гнева, заговорил почти спокойно:

— Чтобы предъявлять ультиматумы, господин капитан, достаточно верить в свои возможности, в свою силу, не так ли? (Он не отозвался.) К тому же вам известно далеко не все. Вы знаете, сколько раз и как нас топтали английские сапоги, но о судьбах ваших бронзовошлемных генералов, о том, как тяжелые колеса судьбы не щадили и их тоже, — об этом вам вряд ли рассказывали!

Англичанин сидел, не поднимая головы.

Осман-хан говорил, что капитан происходит из богатой семьи. Его отец, Герберт Брай, большую часть жизни занимал высокие посты в британских колониях, нажил солидное состояние, имел акции нескольких компаний, ведущих дела с колониями. Вот почему и сын его Жозеф, сидящий сейчас передо мною понурив голову, служил, главным образом, в штабах и почти не в одном тяжелом сражении не участвовал. На Независимую полосу он прибыл с генералом Коксом. В плен попал случайно: люди Османа-хана заманили его в ловушку, соблазнив красавицей индианкой.

Я заговорил снова, пытаясь бить по самолюбию капитана:

— Вы, капитан, разгневаны, и это понятно. Вы, вероятно, знаете Индию по Киплингу. Я тоже читал Киплинга и многое помню даже наизусть. Могу почитать. Если где-то ошибусь — не взыщите…

Капитан не откликнулся на эти слова, только еще больше нахмурился.

Редьярда Киплинга я специально перечитывал перед выездом из Кабула, я знал, что англичане очень его чтут. Вероятно, и эти выполняющие на Востоке свою «христианскую миссию» относятся к Киплингу с неменьшим уважением? Ну, к примеру, вот этот капитан… Может, его расшевелят киплинговские строки, если к тому же я прочту их по-английски? И я начал:

Несите бремя белых —

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей;

На службу к покоренным

Угрюмым племенам,

На службу к полудетям,

А может быть, — к чертям…

Капитан и бровью не повел.

— Вы, конечно, слышали немало рассказов о варварстве, — продолжал я, — о дикости восточных народов. Каково же вам оказаться в руках у этих дикарей?! Вместо того чтобы веселиться в каком-нибудь ресторане в обществе милых девиц, сидеть здесь, в пещере, с кандалами на ногах… Как тут не возмущаться! (Опущенные веки капитана едва заметно дрогнули.) Но не падайте духом, капитан! Эти удивительные приключения впоследствии смогут украсить ваши мемуары. Знаете, ведь и Уинстон Черчилль, славный сын Великобритании Черчилль, именно здесь, в боях с афганцами, обрел свою первую славу. Да-да!.. Он был тогда всего лишь молодым лейтенантом, служил в Четвертом гусарском полку в Бангалуре, одном, между прочим, из живописнейших уголков Индии. И он тоже, подобно вам, прибыл сюда, охваченный жаждой властвовать над дикарями, загонять их в тупик, но вскоре увидел, какой отвагой и какой выдержкой обладают эти «дикари». Не прошло после этого и года, как он написал книгу, триста страниц которой рассказывали о его удивительных приключениях. С этого, в сущности, и началась его слава. Впрочем, вы не можете всего этого не знать, наверное, биография Черчилля входит в школьные программы? И ваши, капитан, мемуары, вполне возможно, принесут известность и вам…

Капитан наконец поднял на меня тяжелый взгляд и раздраженно спросил:

— Слушайте, что вам от меня надо? Если надеетесь получить сведения военного характера, напрасны ваши надежды. Вам не удастся заставить меня заговорить.

— Но почему же?

— А вы?.. Ну, были бы вы на моем месте, попали бы в плен к англичанам, нарушили бы вы присягу?

— Если бы меня послали на Британские острова, чтобы попирать национальное достоинство англичан и топтать их священную землю?.. Знаете, в этом случае я просто не стал бы связывать себя присягой. Я действовал бы в соответствии с человеческим разумом и совестью.

Я говорил о совести, о гуманности и других нравственных категориях, отлично сознавая, что с таким же успехом мог бы читать молитвы ослу. Я понимал, что слова мои для капитана — пустой звук, потому что страсть властвовать несовместима ни с какой человечностью.

В пещеру вошел Осман-хан, и тут я заговорил совсем иным тоном:

— Не упорствуйте, капитан! Так или иначе, но мы заставим вас говорить!

— Не заставите! — воскликнул капитан. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так что если вам нужна моя жизнь, я готов!

Я желчно расхохотался.

— Ах так?! Вы готовы? Что ж, сейчас принесут веревку, мы привяжем ее к тому острому выступу в стене, и вы повеситесь. Сами повеситесь, коли вам действительно надоело жить. Так вы избавитесь от наших настойчивых расспросов, а мы — от пустой траты времени. Что вы скажете теперь? Согласны?

— Дельное предложение, — одобрительно кивнул головой Осман-хан. — Не сходить ли за веревкой?

Мы, конечно, понимали, что капитан не расстанется с жизнью, просто решили испытать его. И от слов перешли к делу. Осман-хан принес веревку и ящик. На одном конце он сделал стягивающуюся петлю, другой прочно укрепил за выступ в стене и, спрыгнув с ящика, сказал пленному:

— Все готово, капитан. Можете приступать…

Я не отрывал он англичанина глаз. Он сидел все в той же позе, только тело его сейчас сотрясала мелкая дрожь. Да, конечно, мы не ошиблись в своем расчете!

— Что ж вы робеете, капитан? — с легким укором в голосе спросил Осман-хан. — Сами говорите, что двум смертям не бывать…

— Палачи! — чуть не сквозь рыдание воскликнул капитан, дикими глазами глядя то на Османа-хана, то на меня. — Палачи!..

В глазах Османа-хана вспыхнула ярость. Он приблизился к капитану.

— Это мы — палачи? Мы? А те, кто расстреливает людей из пушек? А генерал Кокс? Кто же они? — Капитан ссутулился и снова низко опустил голову. — Я тебя спрашиваю — кто такой генерал Кокс? — Смуглое лицо Османа-хана побледнело до белизны, лоб покрылся холодным потом. Он вплотную подступил к капитану и закричал: — Что ж ты молчишь, мерзавец? — И, сделав шаг назад, несколько раз пнул англичанина ногой. — Трус! Ничтожество! Да если бы перестрелять вас всех, аллах не посчитал бы это грехом! Цивилизованные дикари!..

Осман-хан неровно, прерывисто дышал. Окинув англичанина взглядом, исполненным презрения, он вышел из пещеры.

Видимо, уклоняясь от ударов, капитан поранил лицо о камень, кровь стекала из носа на потрескавшиеся губы. Он плакал, обильные слезы петляли по заросшим щекам.

И мне было его жаль. У меня защемило сердце. Но я не стал метать бисер перед свиньей, понимая, что слова участия его не смягчат. Он был не из тех, на кого можно воздействовать добром. Враг есть враг.

9

Встретиться с Сарваром-ханом оказалось труднее, чем я полагал. Видимо, он умышленно откладывал эту встречу, чувствуя, что им интересуются.

Принял меня его сын — Абдусатдар-хан. Я назвал себя, конечно, не подлинным именем, сказал, что привез Сарвару-хану привет от его старого друга, генерала Ахмадуллы-хана… В общем, действовал по плану, разработанному еще в Кабуле.

Генерал Ахмадулла-хан в свое время командовал военными гарнизонами в южных районах Афганистана. Он негласно сотрудничал с Сарваром-ханом и, случалось, брал его под защиту. Несколько лет назад генерала разбил паралич, и он уже не вставал с постели. Я был знаком с его сыном, управлявшим имениями отца в Джалалабаде.

Абдусатдар внимательно меня выслушал и, извинившись, удалился. Вернулся он уже с отцом: видимо, имя Ахмадуллы-хана произвело на старика впечатление.

Он вошел в комнату, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело дыша, развалился напротив меня на подстилке и долго дышал открытым ртом, словно преодолел невесть какой трудный путь. Лицо его было отекшим, щеки — пухлые, будто изнутри его рот был надут, а жидкий, весь из складок, подбородок стекал на грудь… Сарвар-хан лежал на боку, и живот его круто выпирал под черным чекменем. «Интересно, — подумал я, — сколько же весит эдакая туша?..»

Я повторил то, что уже сказал Абдусатдару-хану, после чего Сарвар-хан забросал меня вопросами — от состояния здоровья Ахмадуллы-хана до того, как относятся к Аманулле-хану сердары, ханы, муллы и ахуны… Потом он велел одному из своих нукеров подать кальян и медленно заговорил:

— Через год мне исполняется семьдесят лет. Всю жизнь я провел в седле, с винтовкой наперевес, с патронташем на поясе. Я принимал участие во многих боях и не раз был ранен. Сначала я служил эмиру Шер Али-хану, потом выступал на стороне эмира Мухаммед Якупа-хана, затем защищал эмира Абдуррахмана-хана и, наконец, сотрудничал с людьми эмира Хабибуллы-хана. И ни один из них не умел по-настоящему править Афганистаном! Каждый цеплялся за подол англичан и жил в полной от них зависимости. Почему? Да потому, что миром правят сильные. Как говорят, мир принадлежит сильному, а жареная пшеница — зубастому. Кто сильнее, тот и управляет. А есть ли в наше время народ, способный соперничать с англичанами? Вон немцы попытались сотворить чудо, а кончилось тем, что, моля о пощаде, сдались на милость победителей. Нет-нет, именно англичане — львы нашей эпохи! И кто бы ни пытался им сопротивляться, все терпели поражение!.. — Хан глубоко затянулся. — Мы слышали, что и Аманулла-хан намерен восстать против англичан. Но неужели он менее уязвим, чем был его отец? Нет! И он кончит еще хуже, чем Хабибулла-хан. Так что, я думаю, в течение месяца, не больше, его пыл поостудят, и он поскачет по дороге, проложенной еще его отцом и дедом, и будет рад всякой возможности угодить англичанам. Но пока что народ здорово страдает. Не зря говорят: дерутся соколы, а ощипанным оказывается голубь. Если начнется война, первой ее жертвой будет народ…

Мы говорили еще долго. Мне хотелось прощупать Сарвара-хана со всех сторон, но, с чего бы я ни начинал, он возвращался к своей теме: к отношениям с англичанами. Было ясно, как тесно он связал с ними свою судьбу. Этот не отступит! Таким образом, оставалось одно: применить к нему ту меру, какую недавно мы обсуждали в пещере, — похитить.

Я расстался с ним внешне очень дружески, а сам подумал: «Посмотрим, как ты запоешь, когда окажешься в каменном мешке!»

Конечно, похищение Сарвара-хана было делом очень непростым, мы отлично это понимали. Его крепость постоянно охранялась. По указанию англичан он собирал войско из своих соплеменников, и в крепости все время находились его люди. Он посылал гонцов к сердарам и ханам, с одними советовался, другим сулил всевозможные блага, третьих запугивал. Он прибегал и к обману, обещая дать коней и оружие, и к попыткам ловить людей на золотые крючки. Он спешил… Вернее, его подгоняли. Генерал Кокс и его окружение отдавали себе отчет в том, что племена и роды Независимой полосы однажды могут подняться на защиту своей чести, народный гнев перекинется на юго-восток, в сторону горных вершин и ущелий, возвышенностей и долин Индии. И, понимая это, они всеми средствами задабривали оказавшихся в их сетях ханов и сердаров.

А Сарвар-хан был одним из тех, кто давно и прочно запутался в этих сетях. В этом не было сомнений.

Пленение хана осложнялось еще и тем, что он должен был оставаться живым и невредимым. Мертвый хан никому не был нужен, потому что главное состояло в том, чтобы заставить его заговорить по-другому, запеть иные песни. И время играло здесь решающую роль, потому что запах пороха ощущался в воздухе все более отчетливо.

К операции пленения Сарвара-хана мы решили привлечь английского капитана. Он уже продемонстрировал однажды, что знает цену собственной жизни и не намерен умирать во имя блага Великобритании. С каждым часом капитан все яснее понимал, что попал в прочный капкан и сколько ни строй из себя героя, этим жизнь не спасешь. В последние дни он даже слегка разговорился, сообщил важные сведения о дислокации английских войск в Независимой полосе…

Не вдаваясь в долгие объяснения и разговоры, мы дали капитану понять, что если он поможет взять Сарвара-хана, его личная судьба изменится к лучшему. Он пробовал заговорить о полном освобождении из плена, однако такого обещания не получил. Вот если он раскроет все свои карты, тогда другое дело, тогда мы подумаем…

Мы двинулись в путь в среду. Четверо выехали еще вчера и сейчас должны были уже быть в селе Сарвара-хана. На случай, если операция, которой руководил Осман-хан, сорвется и произойдет вооруженное столкновение, эти четверо должны попытаться нанести удар в спину ханским нукерам…

Осман-хан, по сути дела, никогда не был ханом. Из своих сорока трех лет он по крайней мере половину прослужил в милиции и армии, выслушивая брюзжание английских офицеров. Он воевал на западном фронте с немцами, в Месопотамии — с турками, но выше сержанта так и не поднялся. Возможно, еще и поэтому он всем своим существом ненавидел англичан, особенно английскую военщину. Учиться ему не пришлось, и все свои знания он черпал из самой жизни. Если при нем речь заходила о литературе, науке или технике, он молча углублялся в собственные мысли. Но когда заговаривали о политике, Осман-хан мигом преображался и вступал в беседу так активно и оживленно, будто давно ожидал своей очереди.

Особенно радовало и обнадеживало меня то, что он старался вникнуть в самую суть происшедших в Афганистане перемен и был глубоко предан и благодарен эмиру Аманулле-хану. Осман-хан считал себя подданным Афганистана, однако никогда не забывал, что на протяжении многих лет ел с индийцами один и тот же хлеб, и роковая судьба Индии искренне его волновала.

Было и еще одно обстоятельство, из-за которого мы возлагали на Османа-хана большие надежды: он заслуженно слыл метким стрелком. Я и сам часто принимал участие в стрельбищах, но даже подумать не смел соперничать с Османом-ханом.

Перед тем как двинуться в путь, Осман-хан сам вывел из пещеры Жозефа, велел ему протянуть руку, поставил на ладонь коробочку спичек и, отойдя на порядочное расстояние, выстрелил из маузера. Коробочка слетела, не задев ладони англичанина, а Осман-хан, вложив маузер в деревянную кобуру, сказал:

— Понятно, господин капитан?

Так он предупредил англичанина об участи, какая может его постигнуть в случае неповиновения.

Друзья не хотели брать меня с собою, они мягко дали понять, что и без моего участия постараются выполнить задуманное, в действительности же, как я понял, просто старались уберечь меня от шальной пули. Но я не согласился. Мне очень хотелось испытать свое счастье в столь рискованной и важной операции.

И вместе со всеми я двинулся в дорогу.

Стояла лунная ночь. С чистого, безоблачного неба щедро лила свой голубой свет полная луна, но и она мало помогала нам в продвижении верхом по тропе, которая то резко устремлялась вниз, то вздымалась кверху. Приходилось спешиваться и самые опасные отрезки пути вести коней на поводу.

Перед рассветом мы выбрались из ущелий и оказались на просторном плато, откуда Юсуп должен был уже везти нас на машине. И он ожидал нас вместе со своими товарищами.

Один из джигитов Османа-хана зычно завыл по-шакальи, и этот вой прокатился по окрестностям. В ответ вблизи замаячил огонек. Осман-хан велел нам оставаться на местах, а сам вскочил на коня и поскакал на этот мерцающий свет. Вскоре он пронзительным свистом позвал и нас.

Оказалось, что Юсуп и его компания приготовили для нас еду и чай. Мы быстро поели и стали переодеваться.

Первым надел специально приготовленную для него офицерскую форму капитан Жозеф. И сразу заулыбался, будто перестал быть пленным. Все остальные оказались в форме сипаев[42], в нее же облачился и Осман-хан, который не только постригся и побрился, но и нацепил на нос очки.

Оставив двух джигитов при конях, мы продолжали свой путь.

Я сидел в быстро несущемся грузовике, безразлично глядя по сторонам, и думал. Не прошло и недели с тех пор, как Юсуп ушел из пещеры. Где же он успел раздобыть за такой короткий срок машину? Где успел достать столько военных костюмов? Где взял пулемет? Да-да, в кузове стоял пулемет, его можно было поворачивать в любую сторону, и при нем состоял высокий джигит с непроницаемым выражением лица.

Юсуп сидел со мною рядом и поглядывал на меня так, будто хотел уловить мое настроение. Потом улыбнулся и сказал:

— В ближайшее время нам предстоит еще одна операция. Англичане передали Абубакиру-хану около ста винтовок и несколько пулеметов. Мы установили, где все это хранится, так что придется не поспать еще одну ночь — дело стоит того! — и вопрос с оружием на сегодня будет решен…

Он был явно в хорошем расположении духа; его глаза, яркие и молодые, улыбались, будто он ехал на праздник, а не на операцию, сопряженную с риском для жизни. В который уж раз посмотрев на него с восхищением, я подумал: «С такими отважными джигитами, как Юсуп, можно и гору сдвинуть…»

На рассвете мы подъехали к селу Сарвара-хана. Его крепость на восточной окраине занимала большую территорию. В одном углу стояла высокая глинобитная башня, на которой, как мы знали, постоянно дежурил часовой: вход охранялся круглосуточно.

Мы свернули с дороги, решив подобраться к крепости со стороны глубокой лощины. Ночь уже совсем отступила, небо заалело первыми лучами солнца.

Все молчали. Сидя в машине, каждый думал о своем, каждый по-своему представлял себе надвигающиеся события.

Машина остановилась у развилки, где пересекались две дороги. Осман-хан вручил капитану Жозефу наган с холостым зарядом, пересадил его из кузова в кабину шофера, сам занял его место на лавке рядом с нами и скомандовал:

— Езжай…

Через несколько минут мы оказались во владениях хана.

К этому времени обитатели села уже проснулись, всюду царила утренняя суета. При виде машины, появившейся в столь ранний час, люди встревожились, и даже те, кто совершал омовение, с опаской поглядывали на нас.

…И все-таки жизнь иногда дарит человеку нежданные удачи!

Мы ехали сюда, готовые вступить в вооруженную схватку. Мы так и эдак ломали головы над предстоящей операцией, считая ее не просто дерзкой, но и крайне опасной… А она прошла неправдоподобно легко и просто.

Примерно метров за триста-четыреста от крепости Осман-хан указал нам на высокого тучного человека, стоявшего в стороне от дороги, и тихо сказал:

— Вот он стоит, Сарвар-хан!

Да, это был он. Толстыми пальцами теребя свою пышную, опускающуюся на грудь бороду, на нас глядел сам Сарвар-хан. Видимо, и он тоже вышел, чтобы совершить омовение, потому что рядом стоял кумган, а чуть дальше, как вкопанные, — двое парней, вероятно, нукеры.

Осман-хан выпрыгнул из машины и, взглядом указав на Сарвара-хана, что-то прошептал на ухо капитану Жозефу. А шоферу велел подъехать поближе.

Сарвар-хан, вероятно, решил, что к нему приехали по какому-то делу. Он сам поспешил нам навстречу, хотя видно было, как трудно ему переставлять свои тяжелые ноги. На нем были белые штаны и рубаха национального покроя из простой бумажной ткани. На голове — белая чалма, ноги обуты в калоши… Вся одежда широкая, просторная, а черный чекмень и вовсе болтался на хане так, что при каждом шаге обе полы распахивались.

Мы ехали навстречу хану, хан, переваливаясь, шел навстречу нам. Дело было за Жозефом: справится ли он со своей ролью? И вот Жозеф, не торопясь, степенно покинул машину, одернул на себе костюм, подойдя к Сарвару-хану, довольно официально приветствовал его на английском языке… Сарвар-хан говорил по-английски, он в свое время учился в Лахорском университете, хотя и не закончил его.

На приветствие гостя он ответил тоже сдержанно.

Мы стояли в ожидании, наблюдая эту сцену. И тут, видимо, Сарвару-хану показался подозрительным столь ранний визит. Он старался не выдать своего волнения, но оно отчетливо проступило на его вспыхнувшем, лоснящемся жиром лице с надутыми щеками.

Капитан Жозеф строго посмотрел на Сарвара-хана и сказал то, что ему было приказано сказать:

— Минувшей ночью убит генерал Кокс.

— Что-о-о? — взревел хан, и карие глаза его едва не выкатились из орбит. — Генерал Кокс? Убит?..

— Да… И среди задержанных оказался ваш нукер Саидмухаммед. Он утверждает, что выполнял ваш приказ…

— Ложь! — Торчащие усы хана дрогнули. — Саидмухаммед — не мой нукер, я выгнал его в шею! И потом: зачем бы мне покушаться на жизнь генерала Кокса?

— Не знаю, — так же сухо отозвался капитан. — Но мне приказано немедленно доставить вас к полковнику Эмерсону. Ему вы и дадите объяснения. Садитесь, машина ждет…

Сарвар-хан совсем растерялся. С лица его сейчас словно слиняла вся краска, глаза бегали, руки дрожали…

— Поторопитесь, хан, у нас мало времени…

Хан еще постоял немного, он молчал, губы скривились в какую-то жалкую гримасу. Он глядел то на капитана, то на нас. Он, видимо, был охвачен самыми противоречивыми чувствами. Может, даже подозревал обман?.. Аллах его знает. Но, постаравшись справиться с собою, вдруг заявил решительным тоном:

— Сначала поедем в крепость. Мне надо совершить намаз и переодеться.

— Переодеваться в праздничный костюм вам незачем, вы едете на допрос, а не на праздник, — тоном, не терпящим возражений, заявил капитан. — А намаз совершите в дороге, не один вы не успели помолиться.

Махнув рукой, капитан подозвал к себе нукеров, стоявших поодаль. Они мгновенно приблизились. Оба оказались вооруженными, но Осман-хан быстро отобрал у них оружие, разрядил и бросил в машину. А Жозеф, указав своей тросточкой на нукеров, сказал Сарвару-хану:

— Вы желаете дать им какое-то поручение? Давайте!

Хан злобно глянул на капитана, затем огляделся вокруг. Все люди из крепости сейчас толпились на улице, человек пять-шесть с винтовками через плечо спешили к нам. Наступил момент, когда медлить было уже невозможно. И тогда Осман-хан властно скомандовал:

— Помогите хану влезть в машину!

Вот сейчас я был уже уверен, что Сарвар-хан все понял: он стал отчаянно упираться, махал руками и кричал:

— Погодите! Вон идет мой сын! Я хоть скажу ему, куда еду!..

Мы не дали ему ни секунды времени, быстро связали руки и бросили в кузов машины.

— Поехали! — скомандовал Осман-хан.

Сарвар-хан продолжал кричать что было мочи, метался так, что, казалось, перевернется машина. Осману-хану пришлось легонько двинуть его в бок прикладом винтовки. А бегущие от крепости люди уже открыли по нашей машине огонь. Мы ответили очередью из пулемета. Народ, толпившийся у крепости, бросился врассыпную, словно воробьи, заметившие ястреба. Прекратились и выстрелы…

Вскоре крепость Сарвара-хана осталась далеко позади, она превратилась в едва различимую черную точку.

Осман-хан связал руки капитану Жозефу и, вновь наложив на его глаза темную повязку, подсадил его к нам в кузов. Ткнув носком сапога в бок Сарвара-хана, он сказал:

— Ну, здравствуй, достопочтенный хан!

Тот медленно поднял голову, устремил на Османа-хана ненавидящий взгляд, облизнул языком пересохшие пухлые губы, но не сумел промолвить ни слова.

Первым с Сарваром-ханом встретился Осман-хан, давно уже лелеявший надежду отомстить своему врагу за покойного отца, над которым тот в свое время жестоко надругался. И перед заходом солнца, именно в тот час, когда старик был нещадно избит, Сарвара-хана вывели из пещеры и раздели при всем честном народе. Осман-хан напомнил пленному хану о том дне, долго хлестал плетью из сыромятной кожи по жирной спине хана, извивавшегося по земле и прячущего лицо. А потом сказал:

— Но я с тобою не за все рассчитался. За моего отца ты ответил, но еще предстоит держать ответ за страдания народа. — И он швырнул плетку на спину хана.

Я глядел на мечущегося в пыли хана и думал: «Всю жизнь он провел с плетью в руке, размахивал ею направо и налево, никого не щадя. Но понимал ли он, какой нестерпимой болью отравляет человека эта плеть? Видимо, нет, не понимал, иначе действовал бы ею более осмотрительно…»

Я встретился с ним дня через три-четыре после того, как Осман-хан выбил из него спесь. Он удивился, увидев меня, а потом облегченно вздохнул, будто возлагал на меня какие-то надежды. Да, урок, преподанный ему Османом-ханом, не прошел даром: передо мною сидел совсем другой человек, ничем не напоминающий недавнего жестокого хана, готовый на все ради сохранения собственной шкуры. Он не переставал клясться, божиться, что не щадя жизни будет сражаться за честь Афганистана…

Воспользовавшись моментом, я бросил перед ним письма с обращениями к его старшему сыну Абдусатдару-хану и к некоторым другим предводителям племен и родов. Сарвар-хан внимательно прочитал их и молча взялся за карандаш, собираясь подписать.

— Нет, — сказал я, — вы перепишите все это своей рукой. — И, оставив хану десять — двенадцать листков чистой бумаги, вышел.

10

После ужина, когда мы уже собирались спать, нам сообщили о приезде Юсупа. Мы ждали его. Ждали с нетерпением. Осман-хан считал, что Юсуп непременно явится в пятницу и привезет с собою уточненный план захвата оружия, переданного англичанами Абубакиру-хану. Четыре дня мы всматривались в дорогу, а сегодня решили, что, если до рассвета Юсуп не появится, надо посылать на розыски.

И вот он здесь.

Он вошел, широким жестом откинув палас, улыбающийся, и показалось, что в мрачной пещере стало сразу светлее. Мы по очереди обняли его, и, почувствовав, как здесь за него беспокоились, Юсуп сразу приступил к «отчету».

Разговор затянулся до рассвета. Юсуп рассказал и о том, как обрадовало народ и встревожило англичан похищение Сарвара-хана… Но, пожалуй, самой неожиданной для нас оказалась весть о том, что Низамуддин отправился в сторону Пешавара, а Чаудхури может не сегодня-завтра попасть в тюрьму.

Юсуп рассказал нам об этом уже в самом конце беседы, — он знал, что эти известия очень нас встревожат, и хотел, чтобы общая усталость вновь сменилась напряженным интересом к происходящим событиям. Он утер осунувшееся за эти дни лицо и продолжал:

— Сейчас всю разведывательную деятельность полковник Эмерсон сосредоточил в своих руках. Он переворошил хранящиеся в полиции старые дела и за одно ухватился. В прошлом году в Пешаваре задержали одного человека из Временного правительства Индии в Кабуле — правительства доктора Пратапа. Во время допроса тот смалодушничал и выдал многих людей. Среди названных им революционеров — Низамуддин. Когда в начале этого года он приехал из Кабула, его арестовали и больше месяца продержали в заключении, Чаудхури помог нам освободить Низамуддина: он передал кому-то из работников полиции большую сумму денег. А Эмерсону об этом доложили. Расследовав всю историю, он приказал всех нас арестовать. Но и в полиции есть наш человек. Он предупредил Чаудхури, а тот — нас, что надо предпринимать самые срочные меры предосторожности…

Мы долго молчали, удрученные услышанным. Потом Юсуп обратился прямо ко мне:

— Низамуддин собирается в Кабул. Мы хотим, чтобы с ним поехал кто-то из наших, кто попросит у афганского правительства помощи оружием. Если завтра, к примеру, начнется война, люди будут, тысячи людей пойдут за нами. Но оружия не хватит! Вот о чем мы должны думать, вот в каком направлении должны незамедлительно действовать. По последним данным, англичане дислоцировали у границы еще две дивизии, четвертую и шестую. Самое большее через неделю могут загреметь пушки. Так что с оружием надо поторопиться, — еще раз подчеркнул Юсуп. Он сказал также, что перед отъездом в Кабул Низамуддин хочет меня увидеть, чтобы ознакомить с каким-то важным документом.

Это было кстати. Мне тоже нужно было передать в Кабул кое-какие сведения. И потому мы с Юсупом решили отправиться в Пешавар, чтобы встретиться с Низамуддином в более спокойной обстановке, подальше от всевидящего ока Эмерсона.

Мы приехали под вечер, и Юсуп проводил меня в дом своего друга, а сам, не поев и не отдохнув, пошел искать Низамуддина.

До поздней ночи мы с хозяином просидели за беседой, а Юсупа все не было. Наконец я прилег и едва перебрал в памяти события последних дней, как он явился. Рядом с ним стоял какой-то неряшливого вида худощавый человек.

— Знакомьтесь, — вполне серьезно начал Юсуп. — Последний из рода Великих Моголов. Джахангир-хан…

Оборванец стоял у порога с гордо поднятой головой.

Я подозревал, что Юсуп шутит, но никак не мог узнать «последнего из моголов» и, лишь подойдя вплотную и пристально вглядевшись в его лицо, обратил внимание, что глаза его похожи на глаза Низамуддина. Низамуддин, правда, носил бороду и усы, но ведь их так просто сбрить! А вот золотые коронки на зубах… У Низамуддина были золотые коронки, они поблескивали при каждом слове. Неужели и от них можно избавиться? Да, получалось, что избавиться можно от всего, кроме выражения глаз, присущего всего лишь одному человеку.

В общем, я узнал Низамуддина, и мы по-братски обнялись.

Низамуддин подтвердил, что собирается в Кабул, что почти уже готов, и, если не произойдет чего-либо непредвиденного, дня через два намерен распрощаться с Пешаваром. Потом он подробно рассказал о военных приготовлениях англичан в пограничных с Афганистаном районах. Подпоров подкладку своей куполообразной папахи, Низамуддин извлек несколько листочков и протянул мне:

— Вот почитайте для начала…

Я внимательно прочитал написанное по-английски письмо. В нем говорилось о наших военных силах: общая численность афганских войск, разделенных на три фронта, обеспеченность фронтов оружием… Было сказано даже и то, что в распоряжении афганцев имеется двести восемьдесят пушек, однако бьют они лишь на четыре с половиной тысячи ярдов.

«Реальная военная сила Афганистана, — говорилось в заключение, — не в регулярных войсках, насчитывающих около шестидесяти тысяч, а в вооруженных племенах. Фанатичность, естественная склонность к разбою превращают эти племена в опасную силу. По имеющимся у нас достоверным сведениям, Аманулла-хан проводит широкие меры по поднятию против нас афганских племен, проживающих в Индии. Сформировав специальный отряд из преданных ему офицеров, он направил их к вазирам, юсуфзаям, момандам. Вместе с донесением направляем еще полностью не уточненный список этих офицеров…»

Низамуддин протянул мне список. Среди офицеров, направленных на южный фронт в распоряжение сипахсалара было и мое имя, и мои внешние приметы, и сведения о семейном положении…

Я спросил Низамуддина, как же ему удалось раздобыть такую важную информацию.

Он попытался отшутиться:

— На это точнее ответят англичане из Кабула, эти сведения посланы ими, а мы лишь сняли копии. — И, видимо, чтобы отойти от этой темы, быстро повернулся к Юсупу: — Для тебя тоже есть новость!

— Да? — Глаза Юсупа зажглись любопытством и нетерпением. — Какая же? Что-нибудь о Чаудхури?

— Нет… В Пешавар прибыл Джавахарлал Неру.

— Как? Каким образом он здесь оказался?

— Руководители Национального конгресса составили специальную комиссию, которая должна изучить причины побоища в Амритсаре и вообще положение в Пенджабе. Джавахарлал вошел в эту комиссию. Надо бы непременно с ним повидаться, тем более что его отец, Мотилал Неру, начал издавать в Аллахабаде свою газету — «Индепендент». Говорят, Джавахарлал — один из соиздателей этой газеты. Вот если бы с ним можно было наладить связь…

— Понятно! — Взмахом руки Юсуп прервал Низамуддина. — Где он остановился?

— Да вроде у своего коллеги Кахана. Где ж еще остановиться адвокату? Ты ведь знаешь Кахана?

— Еще бы! Вместе учились в Англии.

— Значит, есть повод зайти к нему?

— Есть!

Весна в Пешаваре… Какое буйство красок, какой аромат роз всех цветов и оттенков — от белых до иссиня-черных, какая нежная трава!..

Помню наше с Ахмедом путешествие по Индии. Это было в начале осени, когда от жары и духоты все вокруг выглядело каким-то утомленным, вялым. Деревья, затянутые толстым слоем пыли, поблекли и были скорее серыми, чем зелеными, розы поникли, трава повыгорела… Может, поэтому в тот раз Пешавар не понравился мне, оставил гнетущее впечатление?

Но сейчас… Город был молодым, прекрасным, свежим и ярким, он не мог не веселить душу даже самого озабоченного человека.

Прежде всего я решил повидать Ахмеда, присланного сюда для работы с племенами юсуфзаев и афридов, которые жили близ Пешавара. В самом же городе жил дядя Ахмеда — Мерван-ага, в доме которого мы тогда останавливались. Мерван-ага занимался скупкой и продажей каракуля.

Перекинув через плечо потрепанную переметную суму, закатав до колен грязные штаны из бязи и нахлобучив на голову повидавшую виды папаху, я направился к лавке Мервана-ага. Это было в полдень.

Пешавар, как мне сейчас показалось, ничем не отличался от наших городов: те же улицы, те же дворы, лавочки, чайханы… Повсюду снуют люди, говорящие и на языках пушту, и на хинди, и на урду, и по-персидски, каждый по-своему… Одни что-то продают, другие покупают, и надо всей этой беспорядочной, разноязыкой толпой, надо всем городом витает властно манящее к себе чудо — деньги. Все жаждут денег, все решают деньги: одних заботит, как бы повыгоднее облегчить свой карман, других — как бы поприбыльнее его набить. И в этой привычной, будничной борьбе побеждает тот, кто проявит большую хитрость, ловкость, кто способен на более изощренный обман… Здесь не гнушаются никакими средствами. Один расставляет сети, другие норовят его же в эти сети и заманить. Одно слово — базар!.. Он живет по своим законам и нравственным нормам.

Едва я достиг, наконец, длинного ряда, где торговали мехами, как кто-то крепко ухватил меня за плечо. Я вздрогнул, сердце забилось где-то в горле, стало трудно дышать. Медленно повернувшись, словно оттягивая миг встречи с опасностью, я увидел широко улыбающегося Юсупа.

— Ну, я был у Кахана, — сообщил он. — Договорился, что вечером мы придем к нему в гости. Все вместе. Не опаздывайте!

И он направился к ближайшей чайхане.

Мне было и смешно, и досадно. Очевидно, все-таки, постоянная настороженность сказывается на нервах, иначе откуда бы этот испуг, это гулкое сердцебиение?..

Лавочки лепились одна к другой, я заглядывал в них, видел эффектно развешанные каракулевые шкурки — черные, серые, золотистые… Видел лавочников, терпеливо дожидающихся покупателей. Однако почти все лавочки были пусты, и, вероятно, поэтому на каждого приближающегося человека продавцы глядели вытянув шеи, зазывали, суля товар, какого больше нигде не увидишь.

Но меня никто не приглашал. Мой вид явно не внушал доверия.

Я подошел к какому-то старику, который, тарахтя старой швейной машинкой, шил шапку, и спросил, где здесь лавка Мервана-ага.

Старик подозрительно глянул на меня и поинтересовался:

— А откуда вы его знаете, этого Мервана-ага?

— Ну кто ж его не знает в здешних местах! — усмехнулся я и решил идти дальше, но старик встал и успел схватить меня за рукав.

— Не спеши, джигит.

Я остановился и вопросительно посмотрел на него: чего ему надо? А старик, оглядевшись по сторонам, тихо сказал:

— Мервана арестовали англичане. Лавку закрыли. Вокруг его дома — посты, секретные, их не видать… — Он горестно вздохнул и, глядя на меня уже более доверчиво, продолжил: — В Пешавар приехали люди Амануллы-хана. Говорят, среди них есть и племянник Мервана. И когда этот племянник пришел со своим другом к дяде, их окружили англичане. Племяннику удалось бежать, а того, второго, тяжело ранили. Потом устроили обыск и нашли у Мервана в подвале много воззваний. Вон, глянь… — Старик указал на висевшее на стене объявление. — Это англичане пишут: тому, кто задержит людей, распространяющих воззвания Кабула, дадут много денег… — Он снова уставился на меня своими потускневшими от возраста и работы глазами и сказал: — Так что будь поосторожнее. Ни у кого больше не спрашивай про Мервана.

Я сделал вид, что все эти сведения и предостережения никак меня не касаются, и, пожав плечами, сказал:

— Мне-то чего бояться? Мне англичане не страшны. Я — кочевник…

— Э, парень, пока разберутся!.. Тем более, поговаривают, что люди Амануллы-хана именно и ходят в одеждах кочевников.

Сейчас мне уже начало казаться, что старик что-то подозревает, но я счел за лучшее промолчать. А он продолжал:

— Вот я и говорю: кочевник ты, нет ли, а с англичанами шутки плохи. Нюх у них почище собачьего. Змея под землей шевельнет языком, а уж им известно. И людей своих понасовали на каждом шагу. Не веришь? (Я опять промолчал.) Ну, если не веришь, зайди хоть в соседнюю лавку и спроси: где, мол, Мерван-ага? И тут же за тобой увяжется хвост. Оглянуться не успеешь, как окажешься в руках англичан. Тем более, они сейчас жуть какие злые. Если б могли — всех афганцев опутали бы колючей проволокой. В общем… — Старик похлопал своей подагрической рукой по висящей у меня на спине переметной суме и улыбнулся своими блеклыми глазами. — В общем, — повторил он, — даже если ты и кочевник, все равно гляди в оба, не то накличешь на себя беду.

Я попрощался с ним и вышел. «Даже если ты и кочевник… даже если ты и кочевник», — стучало в мозгу. Нет, конечно же он в это не поверил! Иначе зачем бы ему озираться по сторонам, хитро щурить свои глазки, говорить намеками?.. Доверился он мне или старался поймать? Ведь я спросил его о Мерване-ага, о человеке, которого арестовали англичане!

Так или иначе, но о случайной встрече со стариком я долго не мог забыть.

В Пешаваре, как я знал, должны были находиться мои товарищи по службе, офицеры. Хорошо бы найти хоть кого-нибудь из них. Я решил, что скорее всего такая встреча возможна на базаре, и свернул в первый же переулок, ведущий к базарной площади. В этот момент со стороны центральной улицы до меня донеслись какие-то крики, гул… Народ устремился на громкие голоса, и, смешавшись с толпою, я бросился туда же. Не прошло и нескольких минут, как тысячи людей теснились по обе стороны улицы, расталкивая друг друга, рвались вперед. Появились полисмены с плетками в руках; ругаясь и крича, хлестали кого попало и как попало, оттесняя толпу, которая старалась рассмотреть приближающихся с запада всадников.

Впереди ехали два английских офицера, оба в темных очках, оба запыленные, но державшиеся в седле с достоинством и с гордо поднятыми головами. Так же выглядели и остальные всадники. А за ними, едва переставляя ноги и покачиваясь из стороны в сторону, плелось человек пятьдесят — шестьдесят со связанными за спиной руками. Судя по всему, это были крестьяне: на большинстве — белые штаны и рубахи из грубой ткани, выгоревшие жилеты, почти на всех белые чалмы, и все это жалкое, изодранное, грязное. Кое-кто шел с обнаженной головой, на других не было обуви, у одних сквозь бинты, опоясывающие головы, просачивалась кровь, у иных руки висели на перевязи…

— Что это? Кто это? — пораженный этим зрелищем, спросил я какого-то высокого человека, оказавшегося в толпе рядом со мною.

Тот безнадежно махнул рукой и тихо сказал:

— Крестьяне из Старой крепости. Они разграбили имения заминдаров… А что им оставалось, несчастным? — спросил он как бы самого себя. — Подыхать с голода?

Я долго еще бродил по улицам, подавленный всем, что увидел, но никого из знакомых не встретил. Пора было возвращаться домой.

Низамуддин уже ждал меня. Мы пили чай и обсуждали положение в Пенджабе. Потом пришел Юсуп.

— Пора собираться, — сказал он, посмотрев на часы. — Времени у нас в обрез.

Мы переоделись и поспешили к адвокату Кахану.

11

Сейчас уже на улицах было тихо, дома и деревья быстро погружались во тьму. Казалось, весь город замер, и лишь мерцающий свет за окнами говорил о том, что жизнь продолжается, люди отдыхают, оставив позади еще один суетливый, исполненный забот день, сидят в своих жилищах, едят, пьют чай и с надеждой дожидаются нового рассвета.

Кахан жил в западной части города. Едва мы приблизились к большому, хоть и одноэтажному дому, сложенному из жженого кирпича, как один из двух слуг, стоявших у железных ворот, побежал во двор, второй же, поклонившись нам, открыл ворота.

Кахан дожидался нас на большой веранде. Юсуп представил хозяину сперва меня, потом Низамуддина…

Адвокат оказался невысоким полным человеком с очень смуглым лицом, подвижным и приветливым. Глаза его, большие, и черные, как-то странно улыбались; это была, скорее всего, улыбка хитрого и опытного лавочника, нахваливающего свой товар. Длинные черные волосы он, видимо, смазывал маслом, так они лоснились и блестели. Костюм на адвокате был просторный, сшитый из дорогой белой шерсти.

Он принял нас радушно, провел в зал, обставленный по-европейски. Как только мы вошли, от горящего в глубине зала камина отделился молодой сухощавый человек и пошел к нам навстречу. Он дружески обнял Юсупа, учтиво поздоровался со мною и Низамуддином.

Еще до того, как хозяин дома представил мне незнакомца, я понял: это и есть Джавахарлал Неру.

Юсуп назвал меня своим близким другом, купцом, о Низамуддине же сказал, что он — представитель Временного правительства Индии в Кабуле.

Джавахарлал был года на два, на три старше меня, ему было под тридцать, но выглядел он, как мне показалось, моложе. На нем была простая одежда: белая рубаха и брюки индийского покроя, а поверх рубахи — длинный, почти до колен, жилет. Индийская шапочка из белой ткани и простые туфли довершали его костюм.

Разговор сразу принял политический характер. Усадив гостей подле камина в старинные кресла с резными спинками, Кахан посмотрел на Низамуддина и сказал с едва уловимой иронией:

— До тридцати лет я дожил и, верите ли, впервые слышу о существовании Временного правительства Индии в Кабуле!

Низамуддин, добродушно улыбнувшись, спокойно ответил:

— Ничего удивительного! Этому правительству всего-навсего три года. Возможно, что этого слишком мало, чтобы о нем знали широкие круги.

— Вы правы, — вмешался Неру. — Для того чтобы любая политическая организация обрела известность, должно пройти время. Но меня интересует другое: почему вы назвали свою организацию Временным правительством?

— Это долгий разговор, — после некоторого раздумья сказал Низамуддин. — Но если пожелаете…

— Да-да, пожалуйста, — попросил Неру. — Для этого мы и собрались, чтобы не спеша поговорить.

— Ну, видите ли, — начал Низамуддин, — при создании нашей организации мы исходили прежде всего из того, что несколько государств одновременно и настойчиво пытаются проглотить Азию. Англия, Россия, Франция, Германия и другие — все они в равной мере прожорливы, ненасытны, готовы вырвать лакомый кусок друг у друга прямо изо рта. Что же остается делать нам в создавшейся ситуации? Искать выход. И мы твердо решили сыграть на противоречиях между крупными державами, в первую очередь между Англией и Россией. Северный медведь продвигался все ближе и ближе к югу, в то время как хищный лев, рыча и угрожая, пытался перерезать ему путь. Если бы мы сумели активизировать этого медведя, возможно, это облегчило бы борьбу с колониальным рабством. Мы трижды направляли в Россию из Кабула своих людей, впервые — еще весной шестнадцатого года. Послали русскому царю письмо, выгравированное на золотой пластинке, и в этом письме выражали надежду, что Россия поможет низвергнуть жестокого узурпатора Англию и тем самым освободит народы от рабства. Однако, к сожалению, наших посланцев не пропустили в Петроград, из Ташкента им пришлось вернуться. Вскоре, летом того же года, мы снова написали царю письмо и снова отправили людей в Петроград, но царские чиновники схватили их и передали в руки англичан. Один из наших посланцев, доктор Матхура Сингх, был повешен, остальных англичане подвергли пыткам… — Низамуддин тяжело вздохнул, видно, этот рассказ давался ему не без душевных мук. — После падения царизма, — вновь заговорил он, — летом семнадцатого года, в Россию выехала наша третья группа, но и ее не пустили дальше Ташкента: ближайшее окружение Керенского заявило, что Временное правительство не намерено осложнять отношения с англичанами. Вот так и потерпели неудачу все три наши попытки наладить отношения с Россией! Но в какой-то момент, как вы знаете, положение круто изменилось: подобно тому, как рухнул царь, рухнул и Керенский. Властью прочно овладели большевики. На арене истории появился Ленин. Его появление было триумфальным!.. — Лицо Низамуддина вдруг оживилось, глаза вспыхнули и засветились. — Вы, конечно, слышали о ленинском принципе взаимоотношений между народами и нациями. Вот исходя из этого принципа мы и решили продолжать нашу борьбу, при чем на правительственном уровне. Мы решили воспользоваться благоприятной ситуацией, сложившейся в России.

Все это время Неру сидел, опустив свои темные веки. Он слушал Низамуддина задумчиво и чутко, ни разу его не перебил. А дослушав до конца, обратил к нему спокойные черные глаза и спросил:

— Интересно, в какой мере верен слух, будто бы доктор Пратап, встретившись в Москве с Лениным, просил его признать кабульское Временное правительство полномочным правительством Индии? Это действительно было?

— Было! — подтвердил Низамуддин, ни секунды не мешкая. — Сейчас и доктор Пратап и маулана Баракатулла — оба в Москве. Их миссия — добиться помощи Советского правительства в нашей борьбе с англичанами, в освобождении Индии от англичан. И, конечно, вторая цель — это признание, официальное признание, — уточнил Низамуддин, — Советским правительством Временного правительства в Кабуле. Мы убеждены, что это явилось бы мощной поддержкой всех борющихся сил в Индии.

— И в этом вы тоже правы, — второй раз поддержал Низамуддина Неру. — Приобрести поддержку другой державы, тем более такой, как Россия, — чрезвычайно важно. Однако всякая медаль имеет и оборотную сторону: согласятся ли другие политические организации, например Национальный конгресс и Мусульманская лига, признать Временное правительство в Кабуле как бы штабом национальных сил в Индии? Ваше решение, согласитесь, — одностороннее решение. Не углубит ли оно и без того существующие разногласия между национальными силами?

— Мархаба! — воскликнул Кахан и поднял указательный палец, на котором сиял закованный в золото огромный бриллиант. — Именно об этом хотел спросить и я! Собственно, почему Россия должна признать ведущей политической силой Индии именно ваше Временное правительство? Только потому, что вы дали своей организации такое название?

Низамуддину, как было заметно, не понравился ни тон Кахана, ни его вопрос. Сведя на переносице густые брови, он посмотрел на адвоката и сказал так же, впрочем, спокойно, как говорил до сих пор:

— Я должен повторить: мы полагаем, что признание Советским государством Временного правительства поможет сплотить национальные силы Индии. Если бы удалось заручиться помощью России…

— Не понимаю, какую помощь вы имеете в виду? — нетерпеливо прервал Кахан Низамуддина. — Может, надеетесь, что большевики перебросят сюда, в Индию, свои войска?

— Как знать! — сказал Низамуддин. — Может, и перебросят. Тем более, что, по сути дела, Великобритания сейчас ведет войну против России. На севере России, в Закаспии, английские войска сколько уж времени проливают кровь. Так что, с точки зрения морали, большевики вправе направить свои войска не только в Индию, но и непосредственно на Британские острова.

Неру взял в руку бокал с виски. Отблески огня из камина весело играли на гранях хрусталя.

— Конечно, — заговорил он, — для достижения национальной независимости необходимо изыскивать все новые и новые методы борьбы. Однако… — Он чуть заметно улыбнулся. — Не следует парить над землей. — Неру глянул на Кахана, затем остановил глаза на Юсупе. — Помнишь Кембридж? Помнишь, как, сидя у камина, мы вели неторопливые беседы и жаркие споры? И сидели до тех пор, пока прогорал камин и в комнате становилось холодно… Мы и там не о пустяках беседовали. Нас беспокоила судьба родины, ее будущее. Мы углублялись даже в общечеловеческие проблемы, и воспалялись, и напускали на себя бог знает какую серьезность! — Он мягко улыбнулся, так улыбаются детям, изображающим из себя взрослых. — Но увы! Сегодня ясно, что мы гонялись за миражем. Наши рассуждения и мысли в то время были расплывчатыми, незрелыми. И, как бы нас ни волновали судьбы родины, мы лишь смутно могли представить себе ее бедственное положение и то, что с нею происходит. А уж философствования по поводу общечеловеческих проблем, сейчас видно, были не более, чем юношескими фантазиями. Почему? — спросите вы. Да потому, что мы еще не были способны постичь всю глубину этих проблем, мы как бы стояли от них в стороне, существующий в мире порядок представлялся нам чем-то незыблемым, социальные системы — неизменными. И только сегодня мы видим, как подвержены они изменениям, как содрогаются, покоряясь воле и силе человека.

Неру наконец отпил глоток виски из своего хрустального бокала, несколько мгновений задумчиво глядел на языческую игру огня, в камине, а я, наблюдая за ним, вспоминал, что говорил мне Юсуп. Он рассказывал, что Джавахарлал окончил Кембриджский университет в двадцать лет, то есть около десяти лет назад, после чего сразу вернулся в Индию. Его считали, по словам Юсупа, «светским студентом»: он обладал хорошими манерами, был скромен и больше любил слушать, чем говорить. А сегодня он говорил перед нами раскованно, убежденно.

Молчание нарушил Юсуп.

— Да, — начал он, — наши взгляды в те времена действительно были и расплывчатыми, и далекими от реальности. Но в одном мы были единодушны и тверды: мы понимали, что ни просьбами, ни мольбами Индия не добьется независимости. А ныне? Ныне, к сожалению, большинство стоит именно за уговоры, за всякого рода соглашения, или, того хуже, за смирение. Они надеются выклянчить у англичан независимость. — И Юсуп с усмешкой глянул на Кахана. — Вот и наш друг, хозяин этого дома, в те времена стоял на весьма решительных позициях, а теперь?..

— Я и теперь не струшу перед оружием! — воскликнул Кахан, и бокал в его руке так задрожал, что немного виски выплеснулось через края. — Но я считаю, я в этом просто убежден, что оружие — это последнее средство. А в те времена мы, по молодости лет, не могли этого понять, не были еще способны постигнуть эту простую истину. — Он немного отпил из своего бокала. — Да, я сейчас стою на иных позициях и не отрицаю этого! Независимости следует добиваться поэтапно и только конституционным путем. Ну, допустим… Допустим даже, что завтра англичане покидают Индию. Всё! Индия свободна! Но найдутся ли в ней силы, способные управлять страной?

— А почему бы и нет? Почему бы им не найтись, этим силам? — окинув адвоката холодным взглядом, ответил Юсуп. — Соберутся представители народа — да хоть и весь народ! — и определят основные принципы управления страной. Изберут парламент, сформируют правительство, обсудят способы нормализации положения… Конечно, процесс национального преобразования чреват какой-то борьбой, это неизбежно. Но ведь жизнь — это и есть борьба! Разве в самой Великобритании хоть на день утихала борьба между либералами и консерваторами?

— Ну, это совсем иная борьба! — махнул Кахан рукой, и его бриллиант прочертил в воздухе сверкающую дугу. — Можно ли сравнивать положение в Великобритании с нашим? Здесь враждуют между собой и грызутся народы, касты, роды, алчные раджи и князья. Попробуйте-ка объединить всю эту разношерстную публику общей идеей, общим делом! — Кахан снова безнадежно махнул рукой. — Нет, друзья мои, скажу вам откровенно: если завтра нам на серебряном блюдечке преподнесут пресловутую независимость, мы не сумеем ею воспользоваться, мы еще не готовы! Нам просто не под силу взять в свои руки бразды правления… — И, явно в надежде на поддержку, Кахан посмотрел на Джавахарлала.

Но тот не торопился отвечать. Он сидел, погруженный в свои раздумья, озабоченный, помрачневший. Я не думал, что он скажет «да», но хотелось услышать, как он оценивает блудливую позицию Кахана.

Наконец, медленно подняв глаза от своего бокала, в который он все это время глядел, будто на дне его искал истину, Неру заговорил:

— Нам трудно, очень трудно добиться национальной независимости. Эти трудности, помимо всего, заложены и в особенностях, присущих самой стране. И дело не в сложности национальных и кастовых отношении и не в алчности раджей и князей. Колонизаторы заживо погребали целую нацию, и, к сожалению, немало в этом преуспели. Ну, возьмем, к примеру, интеллигенцию. С нею работали усердно и методично, чтобы создать социальный слой, который, будучи по крови и цвету кожи индийским, интеллектуально оказался бы ближе к англичанам: английское мировоззрение, проанглийские настроения… И ведь я говорю не только о чиновниках, которые находятся на службе у англичан и, так сказать, берут корм из их рук. Нет, даже среди людей свободных профессий — адвокатов, врачей и прочих — есть немало таких, чей национальный дух извращен. Свое благополучие и свое будущее они черпают в прогнившей политике англичан… — Неру передохнул. Никто его не перебил, видно было, что это только начало, и он намерен сегодня, здесь, перед нами, широко осветить свои взгляды, выговориться до конца. Он чувствовал, с каким вниманием его слушают, говорил не спеша, интонациями оттеняя каждое свое положение, каждую мысль. — Я полагаю, что о помещиках и крупных заминдарах говорить сегодня не стоит, они и интеллектуально, и физически переродились и, по существу, сами себя изжили как класс. И если еще как-то существуют, то лишь за счет поддержки внешними силами, в частности английским правительством. Спасение народа от деградации — трудное дело, крайне трудное…

Разговор был прерван появлением пожилого слуги. Едва слышно ступая, он приблизился к Кахану и, почти не шевеля губами, что-то ему сказал.

Хозяин дома встал и, широким жестом указав на дверь в соседнюю комнату, не без нотки торжественности в голосе объявил:

— Разговор продолжим за столом!

Ужин был сервирован роскошно. Яркий свет из огромной люстры отражался в дорогом фарфоре, в хрустале, играл на серебре… Видно было, что Кахан не просто жил богато, но во всем следовал европейскому стилю. Даже слуги, стоявшие за спинками наших стульев с вытянутыми по швам руками, были в европейской одежде: черные фраки, туго накрахмаленные белые манишки, «бабочки» на шее, блестящие туфли. И какая вышколенность — ни слова, ни жеста в ожидании распоряжений!

Первый бокал Кахан поднял, провозгласив:

— За здоровье моих уважаемых гостей! — И, осушив его, заговорил: — Для того чтобы представить себе нынешнюю ситуацию во всей ее сложности, я должен, Джавахарлал, кое-что добавить к тому, что сказал ты. А именно: каждое политическое течение, вступая в борьбу, преследует свои цели, дышит, так сказать, своим воздухом. Конгрессисты, сторонники Лиги, халифатисты и так далее — все они имеют свою программу действий, у каждой партии — своя политическая платформа. А народ — темен! Он не знает, кого поддерживать, за кем идти. Как же разрубить этот узел?

— Его разрубит сама жизнь! — первым отозвался Низамуддин, будто давно ожидал именно такой постановки вопроса. — В России положение, может быть, не легче нашего, там тоже не прекращались и национальные, и религиозные, и классовые столкновения. И политические течения находились в состоянии постоянной вражды. Но в процессе борьбы эти силы четко размежевались, и в конце концов победили большевики. Иначе говоря, народ предпочел именно большевиков! Стало быть, если мы будем думать о благе народа и отстаивать гуманные идеи, народ пойдет за нами и с нами!

— Гуманные идеалы, говорите вы! — скептически улыбнулся Кахан. — Выдворение из страны колонизаторов… Спасение родины… Действительно гуманные идеи! Но исчерпывают ли они все проблемы?

Низамуддин иронией ответил на иронию:

— Ну, а вот с этим вопросом я посоветовал бы вам обратиться к простым людям, к крестьянам, например, проживающим на окраинах. Избавятся ли они от нужды и голода после того, как выдворят колонизаторов? К этому ли сводятся их мечты и чаяния?

Кахан недоуменно пожал плечами, но промолчал. И тут вновь заговорил Неру:

— Я, признаться, мало знаком с программой большевиков, почти не читал ни Маркса, ни Ленина… В Кембридже мы, если помните, интересовались Ницше, читали фабианцев, спорили о националистических движениях синфейнеров. Так что мое знакомство с идеями социализма было весьма поверхностным. Собственно, и сейчас я бы солгал, если бы сказал, что составил обо всем этом хоть сколько-то отчетливое представление. Но одно мне тем не менее ясно: события, происшедшие в мире в последнее время, особенно же радикальные изменения в России, — это вскрывает новые пласты истории, это доказывает, что и к судьбам народов, к судьбе каждого человека надо подходить по-новому. Вот что существенно. Очень существенно! — Слуга склонился над ним с подносом, Неру положил на свою тарелку несколько ложек какой-то еды, но, не прикасаясь к ней, продолжал: — Мой отец хорошо знает восточную литературу, он сам перевел на индийский язык одну строфу из Ал-Ханафи и попросил меня выучить эти строки. Я позволю себе прочитать их вам. — И тем же ровным голосом продекламировал:

Человек — начало всего живого,

Неисчерпаем его разум.

Если земной шар подобен кольцу,

Человек — его краса, его драгоценный камень…

Я тоже знал стихи Ал-Ханафи и, возможно, поэтому, сам того не заметив, отозвался первым:

— Мархаба! Хорошо сказано!

— Да, отлично, — согласился со мной Неру, и голос его вдруг набрал силу, зазвучал более взволнованно: — Но как ни печально, пока еще драгоценный камень мира — человек — ставится ни во что! В Индии ежегодно умирают от голода миллионы людей, — о каком уважении к человеку можно в таком случае говорить?! — Тонкое, интеллигентное лицо Неру исказилось страданием, он налил в свой бокал воды, выпил ее залпом и с усилием заставил себя говорить более спокойно: — Пока еще мы можем только гадать, что дадут большевики России, что получит от них народ. Однако их намерение выкинуть на свалку истории вековой мусор, очистить человеческие отношения, высвободиться из-под гнета колониализма — все это достойно и уважения, и поддержки! Большевики обещают народу мир и хлеб, значит, они чувствуют боль народа и его первоочередные нужды. Мне кажется, нашим национальным движениям именно этого и не хватает!

— Вот уж точнее не скажешь! — оживился Низамуддин и всем корпусом обернулся к Неру. — Кто является фактически хозяином жизни? Тот, кто создает ее своими руками, кто трудится до седьмого пота, имея взамен лишь горе и страдания. А мы?.. Много ли мы печемся о судьбе этих людей? Много ли о них думаем? Хорошо еще, что все эти обездоленные обладают поистине железной выдержкой, иначе…

— Похоже, что Кабул ближе к Москве, чем к Индии, — прервал Низамуддина Кахан. — Прислушайтесь только, с какой высокой ноты наш гость начал! — Низамуддин исподлобья глянул на Кахана, но промолчал. — А я скажу совсем другое: если бы эти обездоленные были способны активно влиять на ход истории, они не были бы обездоленными! И не примите это за парадокс. В этой обездоленности есть своя закономерность. Крестьянин испокон веков был крестьянином, а рабочий — рабочим. В этом качестве им и оставаться! Они способны бунтовать, восставать, но это тупая сила, и разумно воздействовать на исторический процесс она, эта сила, не может. Одной, как вы изволили выразиться, железной выдержки мало, необходимы и другие качества, какими они никогда не обладали.

— И эти качества распределяет аллах! — с иронией воскликнул Юсуп. — Потому что кто-кто, а уж аллах-то знает, кому покровительствовать, кому оказывать благодеяния. Выходит дело, это он лично припечатал ко лбу народа клеймо несчастья.

— Мархаба! — воскликнул Кахан и обратился к Неру: — Помнишь, Джавахарлал, еще в Кембридже наш Юсуп был среди нас самым воинственным! Он и тогда считал, что грохот орудий — единственный способ разговора с колонизаторами. Если послушать, получается, что в его позициях ничего не сдвинулось с места. Но для тех, кому доступен лишь язык орудий, темное, непросвещенное простонародье — отличный горючий материал. Кого-кого, а уж бродяг, которых голод лишил разума, у нас пруд пруди, и среди них немало таких, каким только скажи: «Бей!» — и они будут убивать. Но это хаотическое бунтарство не даст ничего, кроме бессмысленной и слепой гибели людей.

Юсуп не собирался сдаваться.

— А может быть, совсем наоборот? — спросил он. — Может быть, именно так мы и пробудим в народе мятежный дух, чувство патриотизма? Может быть, каждая бомба, ударившая по врагу, явится сигналом ко всеобщему и решающему наступлению? Я считал и считаю, что лишь непримиримая борьба приблизит Индию к свободе. Борьба всенародная, общая. Но сперва нужно дать народу понять, что же это такое — свобода! Что это такое и как к этому прийти! В первую очередь необходимо избавиться самим и избавить народ от унизительного чувства страха, довлеющего над нами вот уже столько лет подряд. А мы… мы пуще смерти боимся тюрьмы…

— Ха-ха-ха! — залился Кахан каким-то ненатуральным смехом, предназначенным, скорее всего, для того, чтобы заглушить голос Юсупа. — Назови мне человека, который хотел бы оказаться в тюрьме!

— Да, желающие сидеть за решеткой вряд ли найдутся, — сквозь стиснутые зубы процедил Юсуп. — Но смотря за что? Во имя свободы своей родины многие, очень многие согласились бы остаток жизни провести в тюрьме, потому что для них собственная гибель — ничто в сравнении с гибелью родины.

Кахан постарался разрядить накалившуюся атмосферу.

— Ах, друзья, — сказал он, — давайте не отравлять этот ужин спорами! Тем более, сколько бы мы ни дискутировали, к общему выводу нам не прийти. Жизнь сама покажет, кто был прав. Верно я говорю? — обратился он к Неру.

Неру и на этот раз не спешил солидаризироваться с Каханом. Опершись правой рукой на удобный подлокотник своего кресла, а левой сжимая бокал с содовой водой, он сидел, склонив голову и будто не слыша обращенного к нему вопроса. И все же чувствовалось, что он просто собирается с мыслями. Он был похож в эту минуту на человека, решающего трудную математическую задачу или обдумывающего шахматный ход.

— Действительно, — начал он, в упор глядя на Кахана, — жизнь — беспристрастный судья, и она ответит на вопрос, кто сегодня был прав, а кто неправ. Но не дожидаться же нам этого момента! На мой взгляд, умение извлекать из жизни уроки и делать верные выводы во имя будущего — основная наша задача. Вот мы с вами сидим сейчас в Пешаваре, в одном из бывших опорных пунктов державы сикхов. Именно здесь, как вы знаете, завершилась почти столетняя борьба англичан за покорение Индии. Завершилась она в середине прошлого века поражением пешаварского вилайета и победой Англии. — Неру медленным взглядом обвел всех сидящих за столом. — Сто лет — срок немалый, это целая эпоха, и если поглубже проанализировать историю этой эпохи, то мы опять-таки упремся в уже известную нам истину: первопричиной страшных бедствий Индии были конфликты между национальными силами. Вражда раджи с раджой, князя с князем, феодала с феодалом… Иначе говоря, то же, что мы видим и сегодня и что разъединяет народ, распыляет его силы: конфликты между национальными партиями и группировками… — Он невесело улыбнулся. — Вот нас здесь четверо индийцев. И нет сомнений, что каждого искренне тревожит судьба родины. Но у каждого своя концепция ее раскрепощения. Кахан проповедует конституционный путь. Мой новый друг, — Неру повернулся к Низамуддину, — возлагает надежды на помощь со стороны…

— А ты? — прервал Юсуп. — В чем суть твоей собственной концепции?

Умные глаза Неру чуть сощурились в улыбке.

— Признаться, — начал он, — я пока еще нахожусь в стадии поисков собственной позиции. Мне ясно лишь одно: выйдя на политическую стезю, я уже не смогу жить только своей жизнью и бесстрастно наблюдать происходящее. Я вступаю в борьбу, отдавая себе отчет в том, что она не будет легкой. Я не полностью избавился еще от каких-то сомнений и колебаний, не сумел до конца отрешиться от психологии своего класса — класса буржуазии. И это понятно, если учесть, что я являюсь сыном этого класса и еще в детстве воспринял его жизненную философию. К тому же и отец мой — человек, воспитанный в западных традициях, современная западная цивилизация не могла не наложить своей печати на его мировоззрение. Он постоянно имел дело с английскими чиновниками, а вы знаете, как далека эта публика от реальной действительности, от развития общества. Их мир — бумаги, в которых они целыми днями роются, иллюстрированные журналы, приходящие из Англии, виски… Они видят жизнь со своей чиновничьей, бюрократической вышки. Естественно, что и индийские чиновники постепенно усвоили этот стиль жизни и образ мыслей. Не миновала сия чаша и моего отца. Он искренне верил, что именно с помощью Англии Индия выйдет на дорогу прогресса, что судьбу Индии можно изменить, однако же только мирным, конституционным путем. — Неру обернулся к Юсупу. — Вот ты говорил здесь о тюрьмах. Каждому ясно, что, вступая в открытую борьбу с системой, он раньше или позже окажется в тюрьме. И это многих отпугивает. Мой отец, например, до такой степени боится, что я попаду в тюрьму, что однажды попытался провести ночь на голом полу: так он хотел представить себе мое «тюремное будущее».

— Хо-хо-хо! — раскачиваясь из стороны в сторону, расхохотался Кахан. — Стало быть, у него есть основания для подобных тревог?

Неру энергично кивнул головой и твердо сказал:

— Конечно, есть! Как ни говорите, я принадлежу к «Сатьяграх-сабху». Члены нашей организации отвергают закон Роулетта и всякий другой закон, которому не подчиняется Сатьяграх-сабху. Естественно, что, вступая в этот союз, каждый понимает, что рискует оказаться за решеткой.

Юсуп глянул на Неру и с легкой иронией в голосе спросил:

— Так, может, не исключено, что и ты примкнешь к нам?

Неру, по-видимому, был озадачен столь прямым вопросом, но тут же заговорил так убежденно, будто давно был готов к такому обороту беседы.

— Видишь ли, как мне представляется, между экстремистами и умеренными пролегает столь узенькая граница, что преодолеть ее — дело момента. В те времена, когда мы обсуждали в Кембридже политические проблемы Индии, большинство студентов, помнится, придерживалось, мягко говоря, крайних взглядов. Они готовы были всадить пулю в лоб первого колонизатора, который попадется им под руку. Затем почти все они вернулись на родину и стали медленно, но верно подниматься по ступеням служебной иерархии: одни оказались чиновниками индийской гражданской службы, другие — судьями в верховном суде… Прошло время, и почти все они вообще отошли от политической жизни. Прежние герои, так мужественно сражавшиеся за дружескими столами в Кембридже, ныне превратились в ручных голубей, клюющих зерно с британских ладоней. Иначе говоря, личное благополучие оказалось для них выше интересов собственной страны. Но и среди вчерашних так называемых умеренных тоже есть немало разочаровавшихся: теперь они уже не верят в конституционные формы борьбы. Выразительный пример: перед моими глазами — мой отец. Я уже говорил, что он, так сказать, дитя цивилизованного мира. Я сказал и о том, что больше всего на свете он боится тюрьмы. Однако в последнее время его отношение к происходящему заметно изменилось. Трагедия в Пенджабе, расстрел генералом Дайером тысяч невинных людей, английские бомбы, сбрасываемые на индийские деревни, — все это варварство решительно потрясло его конституционные взгляды. В качестве протеста против соглашательской политики газеты «Лидер», выпускаемой умеренными в Аллахабаде, он там же, в Аллахабаде, основал свою газету «Индепендент». Не думаю, что ему было просто сменить свою умеренную, лояльную позицию по отношению к противникам на столь решительную и непримиримую, какой он ныне придерживается. Он понимает, что, навлекая на себя гнев англичан, может потерять прибыльное место, а ведь он привык жить в достатке. — Неру обвел взглядом богатую комнату Кахана, как бы желая этим сказать: «Вот так же, в такой же роскоши, привык жить и мой отец!» — Отказаться от жизненных благ, обречь себя и семью на скудное существование — все это не так-то просто! Но теперь уже сама жизнь вынудила отца пересмотреть свои прежние взгляды и более реально оценивать то, что он видит и слышит вокруг себя. К чему я это говорю? — сам себя прервал Неру и ответил: — Я хочу проиллюстрировать тот факт, что глубокие социальные сдвиги и политические события способны решительно изменить позиции человека и его представления о формах и методах борьбы. Вчерашние умеренные сегодня могут прибегнуть к бомбам, а сегодняшние экстремисты могут выпустить из рук оружие и искать контактов с колонизаторами. Сейчас многие, — я говорю о политических деятелях, — мечутся в поисках наиболее верного направления, точнее говоря, в поисках того идеального пути, который избавит их родину и народ от гнетущей атмосферы колониализма… — Неру обратился к Низамуддину: — И я согласен с вами, полностью согласен, что пример большевиков, завоевавших для народа свободу, — поучительный и яркий пример! В нем заключены многообещающие и мощные силы…

Вошли слуги, неся на подносах дымящиеся ароматные кушания, и за столом воцарилось молчание. Все склонились над своими тарелками, разливали по бокалам вина. Затем, когда снова остались одни, Неру заговорил:

— Может, вы слышали, что в окрестностях Файзабада появилась странная личность, именующая себя Баба Рамачандра? Нет? — спросил он у нас и, так как никто не откликнулся, стал рассказывать: — Этот Рамачандра родом из Западной Индии, из Махараштра. По контракту он работал на островах Фиджи простым рабочим, потом вернулся, пробрался в округ Ауд и бродил из села в село, изучая жизнь простого люда. Вечерами вокруг него собирался народ, он читал по памяти рассказы из «Рамаяны»[43], читал им газели… Это — людям, в сердцах которых не осталось ничего, кроме отчаяния и гнева! Вот так, с помощью любимого народом эпоса, с помощью прекрасной поэзии, затрагивающей души даже самых обездоленных, этот Баба Рамачандра завоевал доверие бедняков, постепенно подсказал им, что надо собираться на сабхи — митинги — и обсуждать там свою жизнь, свои нужды. Говорят, между прочим, что он и сам-то неграмотный человек и что нету у него ни какой-то четкой программы, ни, тем более, своей политической концепции. При этом он сумел найти к простым крестьянам подход, сумел приподнять их с колен, а затем и двинуть на Файзабад…

— Но если этим крестьянам, — воспользовавшись паузой, заговорил Низамуддин, — если этим людям, сердца которых, как вы говорите, полны отчаяния и гнева, предложить продуманную программу действий, ну, к примеру, избавление от гнета заминдаров и талукдаров, они смогут стать реальной национальной силой? Не так ли?

Неру ответил, поднимая голову от своей тарелки:

— Вы перехватили мою мысль! В Индии — более трехсот миллионов жителей. Большинство — крестьяне, голодные, обездоленные люди. Я до последнего времени слабо представлял себе их жизнь. Ну, знал, конечно, что они крайне бедны, но что испытывают поистине адские муки, — нет, об этом я не имел понятия. А не так давно мы, несколько конгрессменов, побывали в селах, и я услышал нескончаемую и скорбную повесть о давящем на крестьян и все усиливающемся бремени арендной платы, о незаконных поборах, о том, как людей сгоняют с земли и выбрасывают из глинобитных хижин. Я услышал повесть о том, как, сдавленные со всех сторон хищными агентами заминдара, ростовщиками, полицией, несчастные крестьяне терпят все, вплоть до побоев! Арендная плата неслыханно высока, но к ней прибавляются еще разного рода незаконные поборы. Талукдары часто заставляют своих арендаторов оплачивать чуть не все свои расходы: чью-то свадьбу, чье-то обучение за границей, бал в честь губернатора или еще какого-то высокопоставленного лица, покупку автомобиля или слона… До того дошло, что эти противозаконные поборы получили специальные наименования: мотрауна — сбор денег на автомобиль, хатхауна — на слона…

Мы сидели, сочувственно покачивая головами и сами этого не замечая, и лишь один Кахан оставался бесстрастным, безучастным. Он рассеянно крутил на пухлом холеном пальце свой бриллиантовый перстень и глядел куда-то, сквозь Неру. Глаза его ничего не выражали, лишь брови моментами сходились на переносице, — видимо, не по душе адвокату пришелся рассказ Неру, но он не пожелал в этом признаться. Возможно, что и сам Неру почувствовал или заметил подчеркнутое безразличие хозяина к услышанному, но не нашел нужным с этим считаться, и потому продолжал:

— Мудрая это поговорка — «сытый голодного не разумеет»! Помню, когда я был ребенком, в день рождения меня непременно взвешивали, при чем вместо гирь на весы клали мешок с пшеницей. И эту пшеницу затем раздавали беднякам, которые считали это бог весть каким благодеянием. А ведь я не только тогда, в детстве, но и много позже не знал, как ценится зерно! Лишь совсем недавно, обойдя много сел, я понял, что иной раз какая-то горсть пшеницы могла бы спасти человека от голодной смерти, но у него не было и этой горсти. Люди трудятся от зари до зари, на что-то надеясь, ожидая плодов своего труда, а наградой им служит тот же голод, пинки, ругань, унижения… И при всем том, на нас они глядели без ненависти, скорее даже с надеждой. А в моем сердце жили два чувства — чувство боли и стыда. Больно было видеть ужасающую бедность Индии, ее чудовищный упадок; стыдно было за свою сытую и комфортабельную жизнь.

Чисто выбритое лицо Неру было бледным и печальным, его подбородок слегка подрагивал. Низко опустив голову, он сидел в задумчивой позе, и дыхание его было трудным, прерывистым. Он был похож на человека, неожиданно столкнувшегося с тяжким и, быть может, неизбывным горем.

Мне казалось, что мыслями Неру был сейчас там, в селах, где он разговаривал с несчастными людьми и познавал глубины жизни. Так или иначе, но говорил он страстно, и в искренности его невозможно было усомниться.

После долгого молчания заговорил Кахан:

— И все же, мне кажется, друзья, что мы витаем в облаках. Поле сражения обширно и пестро по своему составу: сражаются разнородные силы. Но события развиваются в соответствии со своей логикой, в том направлении, какое подсказывает сама жизнь. Кто же может по своему собственному усмотрению менять это направление?

— А почему бы и нет? — отодвинув свою тарелку, возразил Юсуп. — И можно, и нужно придать событиям тот ход, который сплотит борющиеся силы. Однако для этого необходимо…

— Бросать побольше бомб? — прервал Кахан с нескрываемым сарказмом. — Вымотать из людей все нервы, вызвать бурю, крушить, разрушать, бить… Ну, а дальше? — Большие, маслянистые глаза Кахана тяжело уперлись в Юсупа. — Что дальше прикажешь делать?

— Дальше? — ничуть не смутившись горячностью хозяина дома и не снижая своего полемического тона, переспросил Юсуп. — Да, действительно, дальше надо будет сбрасывать бомбы на тех, кто, говоря от имени народа, сам высасывает из него кровь. Одной шумихой и пустыми посулами родины не спасти — нужно действовать! Действовать и всеми доступными средствами разжигать в народе пламя ненависти к поработителям.

Неру неприятна была эта перепалка, она вышла за пределы дружеского спора, и он попытался вернуть разговор в более спокойное русло:

— Ты прав, Юсуп, когда говоришь, что одними обещаниями и праздной шумихой свободу завоевать невозможно. Я был делегатом на съезде партии Национального конгресса в Банкипуре в двенадцатом году. На этот съезд прибыли представители правящих классов и светского общества. Они говорили по-английски, на них были визитки и безукоризненно отутюженные брюки… Все выглядело помпезно, но не было главного, ради чего имело смысл собираться: ни малейшей политической активности, ничего, что могло бы хоть как-то подтолкнуть развитие национально-освободительного движения! Огонь ненависти следует разжигать — в этом я с тобой тоже согласен, Юсуп. Но к этому надо подходить осторожно, с выдержкой и терпением, не давая воли одним лишь эмоциям. Патриотизм — великая сила, но направлять ее — дело непростое, требующее глубокого осмысления, иначе энтузиазм масс и вызванная к жизни энергия могут ничего не дать.

— Мархаба! Браво! — снова воодушевился Кахан. — Падающую звезду не поймаешь, стрельба в пространство — пустое занятие, оно доступно любому, но не имеет смысла.

— Нет-нет! — решительно помотал головой Неру. — Ты меня не вполне правильно понял. Из искры возгорается пламя! Небольшие очажки сопротивления, возникающие то там, то здесь, делают свое дело, они пробуждают сознание народа и волю к борьбе. А вот инертность, равнодушие, страх… О, если бы можно было излечить народ от этих давних недугов, ветер свободы всколыхнул бы всю Индию. — Неру опять обратился к Юсупу: — Вот ты только что говорил о преодолении страха. Да, быть выше страха — это уже очень много! Армия, полиция, суды, тюрьмы — это все институты насилия. Бомбы, самолеты, пушки колонизаторов не ведают страха и не пренебрегают никакими средствами. Легко ли в этих условиях вселить в народ веру в его силу и возможности? Ведь, в сущности, это равносильно тому, чтобы в корне изменить природу человека! Но существует еще одна сторона проблемы: благие намерения надо осуществлять осмотрительно, чтобы не было напрасных жертв. Если мы учтем все это, то, мне кажется, политика Ганди — то есть политика, отрицающая насилие по отношению к врагу, — сегодня окажется наиболее верной и бескровной. Я подчеркиваю — с е г о д н я!

Юсуп был явно разочарован.

— В таком случае, — сказал он, — ты мог бы сформулировать проще: политический курс умеренных — единственно верный курс?!

— Почему? — Неру узкой ладонью вытер вспотевший лоб. — Разве отрицание насилия и покорность воле колонизаторов — одно и то же? Ты так себе это представляешь?

— Честно говоря, я не вполне понимаю суть политики Ганди, о которой ты сейчас говорил. Как достичь какой-то цели, не оказывая сопротивления противнику и не применяя к нему силу? Стало быть, над тобой могут всячески глумиться, бросать в тюрьму, вырывать из твоего рта последний кусок, а ты — не только молчи, но еще и пресмыкайся перед мучителем? — Юсуп горько усмехнулся. — Право же, такой философии я не могу постигнуть! Не доходит она до моего сознания!

— Да, — сказал Неру, — я думаю, что действительно политику отрицания насилия сложнее постигнуть, чем политику насилия: политика силы проще! Но нельзя забывать и того, что сила человека измеряется не его физическими возможностями, а духовным богатством и волей. И потому я бы поставил вопрос несколько иначе: как воспитать в простом и угнетенном народе, в первую очередь, те волевые качества, которые понадобятся ему в борьбе? А вот чтобы ответить на этот вопрос, надо проникнуться психологией простолюдина, не просто сблизиться с народом, но как бы раствориться в нем. Мы же чаще всего судим о народе с высоты своих интеллектуальных колоколен. А Ганди — тот сумел спуститься с этих высот, и это помогло ему органически воспринять и характер, и интересы, и материальные и духовные нужды народа. Он сумел именно раствориться в народе, и народ принял его в свою душу и поверил ему как спасителю. — Искорки гордости вспыхнули в глазах Неру. — В конце семнадцатого года Ганди в Бихаре объявил «Сатьяграху», что означает, как известно, упорство в доказательстве истины. Он поднял крестьян на бунт против английских плантаторов, и те вынуждены были пойти на некоторые уступки, немного облегчить жизнь бедняков. А в прошлом году он же вызвал к активному протесту рабочих-ткачей в Ахмадабаде, сам же объявил голодовку, продемонстрировав этим подлинную духовную стойкость. И все это дало результаты, фабриканты под натиском рабочих вынуждены были пойти на некоторые уступки и прислушаться к требованиям ткачей. Что касается Гуджерата, то вы, вероятно, и сами знаете, что там произошло, а ведь и там вдохновителем крестьянского движения был тот же Ганди! И он наглядно доказал народу, что вера в себя, вера в свои силы и успех борьбы рождаются именно в подобного рода схватках с поработителями, кем бы они ни были — английскими колонизаторами или своими же помещиками.

— Все это так, — без энтузиазма отозвался Юсуп, — но попытаемся представить себе другое. Ну, если бы, к примеру, в том же Бихаре англичане, вместо того чтобы слегка поступиться своими интересами, подавили бы бунт с помощью полиции и армии? Что было бы тогда? Что, кроме жертв?

Неру молчал. Кажется, вопрос Юсупа озадачил его. Видно было, как сосредоточенно он обдумывает ответ, ищет убедительные аргументы.

— Видишь ли, — спокойно заговорил он после долгой паузы, — на этот вопрос сегодня и сам Ганди не дал бы определенного ответа, и потому его тактика безусловно пока еще не безупречна, в ней есть пробелы. Что до меня, то к политике я отношусь как к временной форме борьбы, то есть как к методу, который отвечает нынешнему положению дел и нынешним требованиям, не более того! Не существует таких методов борьбы, какие были бы пригодны в любой ситуации и в любой исторический момент, потому что каждый новый день порождает новое, обнажает новые пласты жизни. Политика, приемлемая сегодня, завтра может безнадежно устареть, утратить свою действенность, правильно? — спросил Неру, обратившись к Низамуддину.

— Так-то оно так, — вяло согласился тот, — все это само собой разумеется. Но возникает другой вопрос: можно ли, не имея четкого представления ни о формах сопротивления, ни о его конечной цели, — можно ли при таких условиях направить национальное движение в нужное русло? Куда мы идем? С кем идем? И тут с вами опять-таки нельзя не согласиться: концепция Ганди пока еще настолько слаба, что не дает ответа на эти вопросы. А ведь народ ждет ответов! Причем ясных, определенных… — Низамуддин закурил и, глядя на Неру сквозь легкое облачко дыма, продолжил: — Кроме всего этого, надо сказать и о том, что Ганди окрашивает народную борьбу религией, и возникает опасность полного перерождения политической борьбы в религиозную. А это, как вы сами понимаете…

— Понимаю! — подхватил Неру. — Действительно, такая опасность существует, и этот религиозный подход к социальным проблемам, вероятно, и является вторым уязвимым звеном в позиции Ганди. Религиозная подоплека борьбы неблагоприятно скажется на освободительном движении, этого я не отрицаю. Тем не менее сегодня я не вижу другого, более совершенного политического курса, чем курс Ганди. Пока еще в Индии ничего более действенного не существует. Возможно, завтра-послезавтра появится идеология и философия, перед которой Ганди вынужден будет отступить, как перед более сильной и совершенной, но ведь мы с вами говорим именно о сегодняшнем дне!

О чем только не переговорили мы в этот длинный вечер! Вспоминали Кабул и Кембридж, обращали свои взоры к далекой Москве… Из-за позднего времени — было около полуночи — хозяин любезно предложил нам переночевать в его доме. Однако, поблагодарив, мы откланялись.

Мы шли по спящему городу, в котором царила мертвая тишина. Первым ее нарушил Юсуп. В голосе его слышалась злость, которой он и не пытался скрывать.

— Подлец! — сквозь зубы процедил он. — Только и думает о своей выгоде, о том, как бы еще побольше разбогатеть! И вот увидите — разбогатеет! Вотрется в какой-нибудь преуспевающий синдикат по высасыванию из народа последних соков — и разбогатеет! — Юсуп горестно покачал головой. — А ведь тоже считает себя революционером! Борцом за интересы нации!

— Ладно, ладно, не кипятись, — попытался охладить пыл племянника Низамуддин. — Кахан — это еще, можно сказать, цветочки! А ведь есть и такие, для которых народные интересы вообще ломаного гроша не стоят! И тоже причисляют себя к патриотам! Нажили буквально несметные богатства, а говорят о народном горе… Так что время покажет, кто был подлинным борцом, а кто демагогом и болтуном. Но сначала должны быть изгнаны колонизаторы и завоевана независимость. Она-то и сорвет все покровы, и эта решительная схватка обнаружит истину и покажет нам, кто есть кто.

Подходя к дому, где все мы остановились, мы услышали гул приближающейся машины, и через мгновение яркие фары ударили нас по глазам и осветили все вокруг, будто внезапно наступил ясный день. Мы прижались к стене. Пересекая улицу, машина проскочила в нескольких шагах от нас. Скорее всего, она принадлежала английской военной комендатуре.

Юсуп нервно закурил, и мы двинулись дальше.

— Ну, понравился вам Неру? — тихо спросил он.

— Поговорим дома, — отозвался Низамуддин. — А пока ясно лишь то, что он обладает выдержкой старца и проницательностью мудреца. Меня больше всего покорило, что он искренен, его словам нельзя не верить. Вот ведь всей душой любит Ганди, а объективно судит о пробелах в его концепции! Это ценнейшее качество! Многие наши политики просто-напросто боятся глянуть в лицо истине, избегают ее…

Юсуп прервал Низамуддина:

— Да им собственная шкура куда дороже истины!

— Вот именно… — Низамуддин кивком головы одобрил слова племянника. — И Неру приятно удивил меня как раз тем, что не боится трезво оценивать положение в стране, глубоко в него вдумываться, зорко всматриваться.

— Мне он очень понравился! — с юношеской восторженностью заключил Юсуп.

Я промолчал, хотя и разделял впечатление, какое произвел на моих друзей Джавахарлал Неру.

12

…Пройдут годы. Сегодняшние собеседники вновь встретятся и вновь будут разговаривать, дискутировать, обсуждать прошлое и настоящее… Только дороги истории разведут их к этому времени в разные стороны, каждый будет дышать своим воздухом и думать о своем. Но одна из встреч окажется особенно знаменательной. Она произойдет ровно десять лет спустя после того памятного вечера у Кахана, в тех же краях, но в Лахоре.

Это был конец двадцать девятого года. Предновогодние дни оказались для Джавахарлала Неру самыми необыкновенными днями его жизни: он был избран председателем наиболее влиятельной и наиболее массовой партии — партии Национального конгресса.

В рядах этой партии состояли известные старые борцы, отдавшие все силы и весь талант борьбе за осуществление ее идеалов. А Джавахарлалу к этому моменту было всего сорок лет! В этом возрасте в условиях прежней Индии подняться до таких высот — это было почти немыслимо! И Джавахарлала поздравляли с победой, а в Лахоре, где проходил съезд Национального конгресса, народ чествовал его как национального героя, торжественно и восторженно.

Нелегко сохранять равновесие, оказавшись на столь непривычной высоте. Много позже Неру, вспоминая те дни, напишет:

«Массовые торжества, поступавшие поздравления от муниципалитетов, местных органов и других общественных организаций, торжественные шествия и тому подобное — все это было тяжелым испытанием для моих нервов…»

В один из таких дней, когда нервы Джавахарлала были напряжены до предела, Кахан опять пригласил старого приятеля в гости — в дом своего тестя в Лахоре. Сам же Кахан жил уже не в Пешаваре, а в Дели.

Время не прошло бесследно и для Кахана: он достиг теперь совсем иных высот и, как и предполагал Юсуп, стал богатейшим человеком. Сперва он обзавелся землей, затем открыл магазины с кричащими на европейский манер рекламными вывесками, построил добротные дома и весьма выгодно сдавал их в аренду… Он приобрел акции двух преуспевающих компаний, которые щедро финансировались Уолл-стриттом…

Да, Кахан стал не кем иным, как капиталистом! Его давно как равного приняли в клуб знатных европейцев в Дели, он был там завсегдатаем, принадлежал к тому обществу. Родина, свобода, демократия, — нет, в принципе он эти понятия не отрицал! Но сводились они в его жизни лишь к наживе, к прибыли, к обогащению… По привычке он все еще рядился в одежды борца за справедливость, он был членом Национального конгресса, одним из идеологов его правого крыла… В общем, Неру было бы неудобно отклонить его приглашение, он только спросил, может ли прийти с Низамуддином и Юсупом, который, кстати сказать, тоже был членом Национального конгресса, левого его крыла, а также видным деятелем профсоюзов. Низамуддин же приехал в Лахор, чтобы наблюдать за работой Конгресса. Юсупу он рассказал, что прибыл из Москвы через Кабул…

Кахан, конечно, не отказал Джавахарлалу в его просьбе, хотя встреча рисовалась ему совсем иной — он рассчитывал поболтать с Неру наедине. А уж видеть Юсупа Кахану и вовсе не хотелось: в памяти еще была жива ссора, происшедшая между ними при последней встрече.

Ромеш Чандра, тесть Кахана, считался в Пенджабе одним из наиболее состоятельных людей. Немало сделал он и для своего зятя Кахана — давал ему деньги и всячески выводил в люди.

В этот день хозяина дома не было — он уехал в Европу, и потому, кроме Кахана и его гостей, в просторной зале, украшенной фресками и богато обставленной, никого не было.

Разговор начался с заседания Конгресса, в частности, с принятой на нем резолюции о независимости, за которую проголосовали почти единогласно.

Кахан тоже голосовал за нее, но чего ему это стоило! Тяжело дыша, он поднял будто налитую свинцом руку, хотя в душе считал, что всерьез говорить о независимости Индии еще не пришло время. О статусе доминиона — другое дело, это еще допустимо, но о полной независимости?.. И все же Кахан не решился открыто высказать свою точку зрения и против собственной воли присоединился к большинству. Для видимости, всего лишь для видимости!

Юсуп же резолюцию о независимости считал половинчатой, потому что в ней не были обозначены конкретные пути ее претворения в жизнь и ни слова не говорилось о путях завоевания Индией самостоятельности. От идеи террора он отказался давно, но по-прежнему не мог принять тактику вымаливания у колонизаторов каких бы то ни было благ и свобод. Он оставался приверженцем решительных действий, массированного наступления на захватчиков, а в случае необходимости — и вооруженной борьбы.

Неру не был расположен распространяться на темы, обсуждавшиеся столько дней подряд, тем более, что сам играл основную роль при выработке резолюции о независимости и вообще был одной из центральных фигур Конгресса. К тому же он не без оснований полагал, что разговор между Каханом и Юсупом может перейти в острый спор, если не хуже, и потому решил взять инициативу застольной беседы в свои руки.

— Ну, что нового в Москве? — спросил он Низамуддина.

Неру немного знал Москву — два года назад, в ноябре двадцать седьмого года, он был там вместе с отцом на праздновании десятилетия Октябрьской революции. Конечно, времени было слишком мало, и он сожалел, что не успел поглубже ознакомиться с этим новым миром, вникнуть в его глубинные явления. За три дня много ли увидишь! И все же поездка произвела на него очень сильное впечатление. После нее хотелось еще ближе вглядеться в эту страну, ощутить ее атмосферу, изучить ее прошлое и настоящее. «Советская Россия может явиться для мира вестницей надежды», — писал он. И стал усердно читать Маркса, Энгельса, Ленина, и чем больше читал, тем меньше белых пятен оставалось в его представлениях о новой политической системе, родившейся в далекой стране. Но все же немало оставалось и такого, что вызывало его сомнения в безупречности марксистской философии. Некоторые события в России казались слишком уж необычными, настолько непредсказуемыми, что заставляли Неру колебаться, порождали неуверенность в их социальной целесообразности.

Вот почему он очень хотел поговорить с Низамуддином — одним из видных индийских коммунистов, только что побывавших в России.

Низамуддин рассказывал охотно. Он остановился на коренных преобразованиях в России, на первом пятилетнем плане, встреченном народом с истинным энтузиазмом. Неру слушал, опустив подбородок на ладони, и не сводил с Низамуддина глаз. А потом, словно сам того не заметив, заговорил:

— Следуя ленинским заветам, Россия, можно сказать, заглянула в собственное будущее. И не только в свое! — подчеркнул он. — Происходящие там события мы сегодня еще не в состоянии ни объять, ни понять их масштаб. Строится новый мир. Он строится в то время, как другие страны, капиталистические, сдавленные мертвой рукой прошлого, тратят силы, тщетно цепляясь за бессмысленные реликвии минувших эпох. Особенно знаменательны изменения, прошедшие и происходящие в ранее отсталых районах Средней Азии… — Неру некоторое время молчал, а собравшись с мыслями, вновь поглядел на Низамуддина. — Я не был бы искренним, если бы сказал, что решительно все процессы, имеющие место в Советской России, принимаю безоговорочно. Кое-что мне не по душе: нетерпимость к позициям, не совпадающим с официальными, применение насилия при проведении некоторых реформ… — Он снова помолчал, будто сам нарушил стройный ход своих мыслей. — Мне думается, благородных целей следует добиваться только благородными методами.

Низамуддин спросил с полемической ноткой в голосе:

— А если благородство напарывается на грубую силу? Что делать в таком случае?

Неру не отозвался.

— Мы знаем, — продолжил Низамуддин, — в каких сложных условиях развивался новый строй в России. В борьбе с Советской властью ее внешние и внутренние враги не гнушаются никакими средствами, они докатились до того, что организовали покушение на Ленина! Как после этого не прибегнуть к насилию? Отвечать благородными формами борьбы на грубую, жестокую расправу с революцией и с ее великими деятелями, — нет, таким непротивлением злу ничего не добьешься, а лишь погубишь то, что добыто в кровавых боях.

Наступило тягостное молчание. Мы ждали, что же ответит Неру, — ведь это он первый противопоставил насилию благородство. Что же ответит он на слова Низамуддина? Но Неру не спешил. Быть может, почувствовав свое поражение в этом споре?..

— Мы с вами, — наконец начал он, — оцениваем положение в России, так сказать, со своей колокольни, основываемся на собственном национальном опыте, и само уже это не может не дать несколько искаженной картины. Но если даже в историческом развитии России и будут какие-то издержки, все равно она являет собою для всего человечества образец борьбы с несчастьями, унижениями, рабством, и покорностью.

Я вспоминал нашу первую встречу десять лет назад. Джавахарлал был молод, энергичен, быстр в движениях… А сейчас? В его волосах отчетливо пробивалась седина, в спокойных, проницательных глазах отражалась многолетняя, давняя усталость, казалось, что даже плечи его стали более узкими и хрупкими. Он прошел сырые темные тюремные камеры, он жил в обстановке постоянного преследования, перенес столько лишений! Как было не поседеть волосам, не потускнеть взору?.. Да, он вознесся на головокружительную высоту, своим умом, своей твердой волей завоевал любовь и уважение миллионов людей. Но, всматриваясь в него сейчас, нельзя было не заметить, что, в общем, Неру остался все тем же: простым, вежливым, внимательным к чужому мнению.

— Помню, — говорил он, — как мы с отцом прибыли в Москву на Октябрьские праздники. На большой площади в самом центре города, — она называется Красной площадью, — перед Мавзолеем Ленина состоялся парад. Еще задолго до его начала улицы были забиты народом, гремела музыка, люди пели, танцевали, это был поистине народный праздник, народное торжество… — В глазах Неру вспыхнули давние, молодые, яркие искорки; сквозь смуглую кожу пробился легкий румянец. — Мы стояли на трибуне для гостей, там было очень много разных людей, приехавших изо всех уголков мира. Знакомясь между собою, переговариваясь, все ожидали начала парада. Какой-то француз, оказавшийся с нами рядом, указав на группу людей, оживленно беседующих чуть справа от нас, спросил:

— Не знаете, откуда они приехали?

Нет, мы не знали. Я и сам с любопытством поглядывал на них. Одеты все они были одинаково — халаты из красного шелка, на головах кудрявые белые папахи, на ногах — черные сапоги. За широкими шелковыми кушаками, которые стягивали халаты в талии, торчали какие-то ножи с белыми рукоятками. Особенно выделялся в этой группе один парень — высокий, широкоплечий, с красивым, гладко выбритым лицом оливкового цвета и черными как уголь усами, грозно топорщащимися над круто очерченным ртом.

Переводчик сказал, что это туркмены, и тут же познакомил нас.

Я разговорился с молодым усачом. Его звали Сердар, он сразу и охотно сообщил мне, что является руководителем крестьянской бедноты в Мары. Вскоре мы с Сердаром, сами того не заметив, оказались окружены другими гостями из Туркестана; появились узбеки, таджики, казахи, киргизы… Все были в своих национальных одеждах и говорили на своих языках.

Мне было особенно приятно узнать, что на этот праздник пригласили простых людей — рабочих, крестьян, ремесленников… Вчерашние обездоленные, вымирающие народы стали теперь строителями новой жизни. Для нас, приехавших издалека, и для других гостей, таких же как мы, это, пожалуй, было самым удивительным и красноречивым. Те же, кто был убежден, что колесо истории призваны вращать по собственному усмотрению лишь избранные, люди особых, благородных кровей, — те не могли и не желали постигнуть реальность, возникшую перед ними во всей своей неопровержимости.

И Неру грустно улыбнулся, словно сочувствуя этим господам, не умеющим видеть очевидное.

— Некоторые склонны видеть в Ленине пророка, — продолжал он, — но я далек от этой мысли. Народ веками ожидал чуда, которое явится с неба и избавит мир от бессмысленных страданий и бедствий. А чудо это оказалось вполне земным и разбило миф о милосердии, какое могут ниспослать несчастным лишь небеса. И величие Ленина как раз в том и состоит, что он нашел истинное имя этому чуду: н а р о д! Не какая-то там сверхъестественная божественная сила правит миром, а простой человек и судьба его — в его же собственных руках. Вот что доказал Ленин! Так можно ли не преклоняться перед таким гигантом?!

Кахан сидел не поднимая головы и не ввязываясь в разговор. Юсуп слушал Неру, попыхивая папиросой и одобрительно кивая головой, Низамуддин же глядел на Джавахарлала с нескрываемой гордостью. Дослушав его, он напомнил слова Ньютона: «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов».

Глава третья

ВНЕЗАПНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Я перестал удивляться неожиданностям. После перехода границы самые непредвиденные события подстерегали меня на каждом шагу, и каждый день приносил что-то новое.

Однако сегодняшняя новость… Нет, ее просто немыслимо было постигнуть!

Распрощавшись с Низамуддином, мы испытали немало тяжелого, пока не достигли наконец Независимой полосы. По мере приближения к границе запах пороха ощущался все отчетливее. Всюду стояли войска, военные посты. Овладев важнейшими узловыми пунктами, англичане придирчиво проверяли путников, и мы едва не оказались в их лапах. Лишь адвокатский сан Юсупа, а еще больше, признаться, его ловкость отвели от нас беду.

Пространствовав около недели, мы добрались до одного села, соседствующего с Вана. Юсуп тут же отправился разыскивать Чаудхури. На другой день он явился в сопровождении моего кабульского коллеги Абдусамеда. Я был удивлен. Но совсем уже невообразимое недоумение вызвала у меня принесенная ими весть: Абдусамед сообщил, что получен приказ самого его величества эмира о моем возвращении в Кабул, и по ту сторону границы, близ села Яхья-хана, меня дожидается машина.

Особенно встревожило меня то, что капитан не знал, чем вызван этот срочный вызов. Сколько я ни пытался выспросить у него хоть что-то, он отвечал скупо и однообразно:

— Мне известно лишь то, что дня через три-четыре, не позже, ты должен выехать, а я продолжу твою работу. Семья твоя в порядке, я специально был у них до отъезда, однако не сказал, что мы должны встретиться, — об этом мне говорить запретили. Вот и все.

Всю ночь я проворочался в постели, не находя себе места от волнения, пытался разгадать причину происшедшего, строил всевозможные догадки, перебирал в памяти все, что было сделано мною после выезда из Кабула, но ничего, что могло бы меня скомпрометировать, в своем поведении не находил… В чем меня могут обвинить? И неужели, если даже какая-то вина существует, ее оказалось достаточно для того, чтобы так срочно меня отозвать? Кто знает!.. И тут вдруг мысли мои приняли прямо противоположное направление, я снова занялся самоанализом, пытался оценить собственные способности. Может, там понадобился переводчик с русского языка? Нет! В министерстве иностранных дел сидят двое отлично владеющих русским, есть и другие… Тогда для чего же понадобился я? Одно было ясно: меня ожидало дело более важное, чем то, которым я занимался здесь, иначе никто не стал бы отзывать меня в Кабул.

Но что же это все-таки за дело?..

Мне было досадно. Едва я погрузился в события, столь важные и интересные, едва проникся всей их значимостью, как надо бросать и дело, и новых друзей… Нет, не страх перед будущим вызывал во мне инстинктивное чувство протеста, а лишь то, что предстояло все прервать на полдороге, не добившись сколько-нибудь ощутимых результатов в поставленной передо мною задаче. И это при том, что я успел уверовать в себя, в свои возможности, внести достойный вклад в борьбу за честь страны и нации.

Но приказ есть приказ. Упрятав в переметную суму все свои намерения, мечты и планы, я двинулся в путь.

И вот опять граница осталась позади. Точнее — не граница, а земля, на которой хозяйничали англичане, потому что никакой границы не существовало, а были все те же горы и ущелья. И был все тот же народ, говорящий на том же языке и живущий по тем же самым обычаям. Границей была лишь политика, потому что только она, колониальная политика, отделяла народ от народа, племя от племени, брата от брата, только она делала их врагами. Господа, сидящие там, в Лондоне, отсюда, за тысячи километров, опираясь на грубую силу солдат, властно водили карандашом по карте Востока, произвольно, по собственной прихоти смещая эти жирные линии. И если в середине восемнадцатого века влияние Ост-Индской компании ограничивалось южными районами Индии, то нынешние английские солдаты топтали нашу матушку-землю, стараясь все выше прочертить линию границы, а со временем и окончательно поглотить Афганистан.

Полулежа в машине, я дал волю своим мыслям, ничем их не сковывая. Я спрашивал себя: почему не сгинет навечно атмосфера вражды и тревоги, обуявшая мир? Куда ни глянь — распри, сражения, погромы… Едва утихнет разрушительный ураган в одной точке земли, как вспыхивает в другой, и с удвоенной силой. Почему? В чем источник этих нескончаемых человеческих горестей и бед?

Подобные тревожные мысли сменялись одна другой, пока наконец все думы мои непроизвольно не обратились к Кабулу. Я представил себе встречу с семьей, с друзьями, вспомнил родной дом… И, расслабившись в предвкушении всего этого, сам не заметил, как оказался в ласковых волнах мечты.

К полудню мы были уже близ Гардеза. Здесь мне предстояло встретиться с сипахсаларом и доложить ему о проделанной работе в Независимой полосе. Сипахсалар, без сомнения, знает, зачем меня вызвали в Кабул, и потому я с нетерпением ждал разговора с ним: неведение о собственном близком будущем порядком издергало мои нервы, и хотелось поскорее дознаться истины, какой бы она ни оказалась.

Гардез жил необычайно оживленной жизнью. Сипахсалар проводил смотр вооруженных сил племен и родов, прибывших сражаться за честь родины.

Перед крепостью на белом коне в парчовой попоне и серебряной сбруе восседал сипахсалар в парадной военной форме и с гордостью наблюдал за воинами, нескончаемой колонной проходившими мимо него. Мангалы, джадраны, ахмедзаи, джаджи… Воины одного племени или рода сменялись воинами других племен и родов, колонны возглавляли военачальники или старейшины племен, за ними выступали барабанщики. Барабаны и зурны словно бы придавали воинам бодрость, веру в собственные силы. В глазах тысяч бойцов, конных и пеших, горел огонь священной мести, головы были горделиво подняты, поступь тверда и чеканна.

Один из военачальников, стоявших близ сипахсалара, торжественно и громко воскликнул:

— Джихат!

И со всех сторон понеслось восторженное и звонкое:

— Джихат!

— Джихат!

Волною гнева прокатилось это слово по площади, оно звучало как громоподобный призыв к мести, как клятва…

Праздничная атмосфера ощущалась во всем — в сиянии загоревших, возбужденных лиц, в цветах, что бросали воинам из несметной толпы, в звоне летящих монет…

— С нами — аллах! За нами — правда! Мы победим! — выкрикнул кто-то, и снова в ответ понеслось:

— Джихат!

— Джихат!

Я стоял в этой возбужденной толпе, и едва ли не больше всего меня радовало, что племена и роды, вчера еще враждовавшие между собою, сегодня жили общими интересами, дышали одним воздухом и стремились к единой цели. Как говорится, где бы ни был мой брат, но он мне брат. Так и здесь: в обыденной жизни далекие друг от друга и даже недобрые друг к другу братья, сегодня готовы были защищать один другого, и это вызывало чувство гордости за человека.

Я стоял, весь подавшись вперед, вытянув шею, и напряженно всматривался в приближавшихся к сипахсалару всадников. И вдруг взгляд мой остановился на человеке, который, горделиво озираясь по сторонам, статно восседал на сером красавце коне. С радостным волнением я узнал в этом всаднике Яхья-хана. Да, несомненно это был именно он! Я узнал не только его самого, но и златотканый халат, который он однажды показал мне, сказав, что это подарок от самого эмира Абдуррахмана-хана за отвагу, проявленную при защите родины. Помню, Яхья-хан полушутя заметил тогда, что, мол, такой дорогой подарок достался ему не за красивые глаза.

Справа от Яхья-хана ехал довольно полный старик, усы которого совершенно закрывали рот; слева — молодой джигит с привлекательным лицом. У всех с поясов свисали мечи, все были при оружии.

Вот они поравнялись с сипахсаларом. Яхья-хан приветствовал его поклоном. Сипахсалар в ответ улыбнулся и помахал правой рукой. Разглядев в толпе меня, Яхья-хан дружески покивал мне головой, и, растроганный его вниманием, я мысленно благословил его на ратные подвиги и сказал, понимая, что он меня не расслышит:

— Счастливого пути!

Короткая, наспех, встреча с сипахсаларом никак не прояснила для меня моего положения. «Все узнаешь в Кабуле», — коротко сказал он, и я не стал расспрашивать.

2

И вновь Кабул. Не заезжая домой, я поспешил во дворец, втайне надеясь узнать свою судьбу из уст самого эмира.

Я увидел его у дворца, он собирался куда-то уезжать, но заметил меня и приветливо воскликнул:

— О капитан! Вернулся, слава аллаху, живым и невредимым?!

Я приблизился и приветствовал его по уставу, но он протянул руку, внимательно оглядел меня и сказал:

— Вечером обо всем поговорим. А пока иди отдыхай…

Что оставалось делать? Ни с чем я вернулся в свою машину и едва уселся, как со стороны Шер-Дарваза раздалось несколько пушечных залпов.

Наступил полдень — время обеда. Все лавки были закрыты, улицы малолюдны, и даже на базаре, который жил по своим законам, тоже не было обычного оживления. Город словно дремал…

Мне не терпелось добраться до дома, и шофер, видимо почувствовав мое состояние, услышав биение моего сердца, так жал на педали, что мы вихрем неслись вперед.

Вот и наша улица. Остается доехать до самого ее конца, свернуть в закоулочек — и я у родного порога!

Как обычно, у калитки играло много ребят. Я сразу увидел Хумаюна. Заслышав гул машины, дети насторожились.

Надвинув фуражку чуть не на глаза, я вышел из машины и грубым голосом, строго спросил:

— Кто тут из вас Хумаюн? А?

В первую секунду мальчик растерялся, но тут же с криком «Папа! Папа!» бросился и повис на моей шее.

Всего несколько минут потребовалось на то, чтобы наш двор оказался забит народом. Приходили родственники, соседи, все поздравляли меня с благополучным возвращением под отчий кров. Мама стояла в сторонке растерянная и то и дело утирала слезы; Гульчехра словно застыла подле свекрови и глядела на меня сквозь сетку чадры. Мне хотелось броситься к ним обеим, обнять, расцеловать, но желание — желанием, а когда на тебя смотрят десятки глаз, приходится сдерживать эмоции.

Наконец гости разошлись, и мы вошли в дом. Тут же явился и Ахмед. Он, оказывается, уже знал, что я возвращаюсь, но даже вчера вечером, зайдя к моим, ничего не сказал. Услышав это, мама посмотрела на него с обидой.

— Как же это ты мог молчать? Боялся обрадовать нас?

— Военная тайна, мама! — улыбнулся Ахмед и поднял указательный палец.

Мы пошли на второй этаж, расселись, стали закусывать, пить чай, и за этой затянувшейся трапезой о чем только не переговорили!

Ахмед был доволен своей поездкой в Индию, рассказывал о новых друзьях, с которыми сблизился и которые однажды даже уберегли его от надвигавшейся беды.

— Меня, Равшан, что удивляет, — с грустью говорил Ахмед. — Трехсотмиллионный народ! Народ, сыгравший такую заметную роль в самой истории человечества, в его культуре! Народ, создавший «Махабхарату», воздвигший Тадж-Махал, и ко всему этому — добрый, душевный народ… За что он так мучается, так страдает?.. Вот эта несправедливость не перестает меня удивлять!

Мы помолчали, каждый занятый своими мыслями. Я устремился воспоминаниями туда, откуда только что прибыл; видел дороги, по которым пробирался; людей, с какими сталкивала меня судьба. Мне казалось, что и Ахмед сейчас всем своим существом был там, в Индии.

И вдруг он спросил:

— Значит, едем?

— Куда? — удивился я. Я не расспрашивал его о своей судьбе, о том, зачем был вызван, хотел, чтобы он заговорил первым, если, конечно, он в курсе дела. И вдруг этот вопрос: «Значит, едем?» Стало быть, разгадка тайны совсем близка!

— Как куда? — удивился Ахмед. — Ты что, не знаешь, зачем отозван?

— Нет, пока не знаю. Хотел было у сипахсалара выяснить, но он уклонился, ничего определенного не сказал.

— Ах, так! — словно бы спохватился Ахмед. — Ну, тогда считай, что и от меня ты ничего не слышал и вообще мы даже не виделись.

— Брось, Ахмед! — взмолился я и дружески обнял его за плечи. — Говори… И поверь: я тебя не слышал и не видел!

Видимо, Ахмеду и самому не терпелось поделиться тем, что касалось нас обоих. Он посмотрел на меня с таинственно-радостной улыбкой, вздохнул, будто решаясь на что-то, и коротко сообщил:

— Мы едем в Москву!

Я едва не подскочил от неожиданности.

— В Москву-у-у?

— Именно так! Его величество эмир получил письмо от самого Ленина, и там сказано вполне недвусмысленно, что Россия поддержит Афганистан в борьбе с англичанами. Эмир направляет в Москву посла. Мы — в числе тех, кто едет с ним.

Вот уж чего я никак не мог ожидать! В первые мгновения мне показалось даже, что это просто сон, причем сон о прошлом, потому что в последние годы официальные отношения между Афганистаном и Россией почти полностью прервались. Во всяком случае, я не слышал, чтобы из Кабула в Москву направлялись официальные представители. Но его величество эмир по-своему оценивал перспективы отношений с Россией. Я сам слышал его письмо к Ленину. Однако можно ли было надеяться, что гордиев узел, стягивавшийся с каждым годом все туже, будет разрублен столь быстро?! Да, события принимали просто стремительный характер!

Голос Ахмеда вывел меня из раздумий.

— Будем живы — может, и с Наташей твоей повидаемся…

— Все в руках аллаха, — неопределенно отозвался я. Мне вообще не хотелось сейчас говорить, мне хотелось, думать. Быстрые мысли уже перенесли меня за границу, я бродил по знакомым улицам Самарканда, Ташкента… Дальше мне бывать не приходилось. О Петрограде и Москве я знал так много, будто сам там жил. Особенно подробно и интересно рассказывала о них Наташа — дочь военного врача из Самарканда, подруга моей юности. Раньше они жили в России, любили ее, и знали, и не скупились на воспоминания о ней… Интересно, где же она теперь, Наташа? Неужто действительно доведется встретиться?..

Закурив, я встал. Встал вслед за мной и Ахмед. Он был в отличном настроении, глаза его излучали свет. А я пока еще лишь осваивался с только что услышанной вестью и чувствовал себя несколько растерянным.

— Ну что? Может, тебе не все ясно? — с улыбкой спросил Ахмед. — Спрашивай…

Я медленно оглядел его с ног до головы. Ахмед заметно похудел. Видно, не слишком легкой была его жизнь в Индии…

— Кто же едет послом?

Ахмед, по своей привычке, предостерегающе поднял указательный палец и сказал:

— Военная тайна…

3

Весть о том, что в Москву, к Ленину, в ближайшее время направляется посол, вихрем пронеслась по городу, об этом знал уже весь народ.

Мы начали готовиться.

Ежедневно генерал Мухаммед Вали-хан — он и был послом — приглашал нас для разговора. Вот и сегодня мы до позднего вечера просидели в министерстве иностранных дел, знакомясь с материалами о России.

Домой я отправился пешком — разболелась голова. Да и отличная погода располагала к прогулке. Проходя вдоль берега реки, встретил одного знакомого офицера. Мы долго говорили о том о сем, и, лишь когда совсем стемнело, я остановил проезжавший мимо фаэтон и поспешил домой.

Открыв дверь, мама сказала, что меня дожидается какой-то незнакомец. Действительно, не только мама, на и я не знал этого человека. Едва я вошел, он довольно тяжело поднялся из кресла, учтиво осведомился о здоровье… И голос, и манеры его говорили об уверенности в себе; национальный белый костюм из самой простой ткани был свежим и выглядел даже нарядно. Поверх белой рубахи — черный чекмень.

Лицо его обрамляла густая черная борода, а большие карие глаза смотрели так спокойно, будто он был завсегдатаем в нашем доме, своим человеком.

Что-то сразу насторожило меня, я ощутил беспокойство. Не садясь, чтобы тем самым не дать возможности усесться незнакомцу, я спросил:

— Простите, с кем имею честь?

Он мягко улыбнулся и на чистом персидском языке сказал:

— Гостя не принято расспрашивать стоя. Может, присядем?

Беспокойство мое нарастало с каждой секундой, но что я еще мог сделать, если не предложить гостю сесть, не усесться напротив него и не просить слугу принести чай?

Незнакомец всматривался в меня пристально и изучающе и даже не пытался это скрыть. Когда слуга вышел, он заговорил все тем же непроницаемо-спокойным тоном:

— Вы меня не знаете, однако я вас немного знаю, — удивительно, не правда ли? — Он достал из кармана завернутую в старую газету фотографию, газету скомкал в кулаке, а фотографию передал мне через стол. — Узнаете?.. Помните, где вы были сфотографированы?

Да, я прекрасно помнил!

Две женщины вульгарного вида — мои случайные знакомые по Вана — прижимались ко мне с обеих сторон, а на столе перед нами стояли бутылки, рюмки, бокалы… Все это было мастерски запечатлено на снимке. В общем, хмельная компания! Одна из женщин даже положила голову на мое плечо, а я как-то глупо, бессмысленно улыбался, будто и впрямь радовался этому застолью, которое, как сейчас уже стало совершенно ясно, было спровоцировано в расчете на дальний прицел.

Усмехнувшись, будто не произошло ничего сколько-нибудь значительного или просто интересного, я перебросил фотографию незнакомцу и спросил:

— Ну и что? Я вас слушаю.

Тот усмехнулся в свою очередь, но в усмешке этой таилось какое-то торжество.

— Вы не ответили, однако, на мой вопрос: где вас фотографировали? Когда и где?

Я вскипел. Это что — допрос? Да по какому праву?..

— Слушайте, — сказал я, — что вам, собственно, надо? Зачем вы явились в мой дом?

— Зачем? — переспросил он. — Да просто за тем, чтобы сказать: один ваш приятель хотел бы с вами встретиться. Если можно — сейчас. Я провожу вас. Если нет — завтра.

— Но вы — кто? Вы ведь тоже не ответили на мой вопрос!

— Да, действительно! — словно спохватился он и поспешил исправить оплошность: — Я капитан Фрезер. Запомните, пожалуйста: капитан Фрезер! Надеюсь, что отныне нам придется встречаться довольно часто.

Его уверенность, его ледяное спокойствие, стеклянный взгляд его глаз, — все это едва не вывело меня из равновесия. «…Отныне нам придется встречаться довольно часто…» Он разговаривал со мной как с платным агентом! По всему чувствовалось, что визит этот был частью тщательно разработанного плана и Фрезер не имеет ни малейшего намерения оставить меня в покое.

В раздумье я подошел к окну, машинально отдернул штору… Напротив нашего дома стояли какие-то двое, словно бы простые пешеходы, остановившиеся, чтоб обменяться новостями. Но это безусловно были люди Фрезера! Безусловно! Не зря нас предупреждали, что на днях в Кабул прибыли опытные английские разведчики, которых интересует, в первую очередь, предстоящая миссия в Москву, и потому возможны самые непредвиденные провокационные акции.

Я постарался совладать с собой, вернулся к столу, сел и спросил так, будто вопрос мой продиктован простым любопытством, не более того:

— Ну, а если я не захочу с вами встречаться? Что тогда? Тогда вы передадите эту фотографию в полицию?

Незнакомец странно, по-кроличьи, дернул носом.

— Ну что вы! — воскликнул он. — Фотография — чепуха! Я принес вам ее просто на память… — Он закурил сигарету и, выпустив первый клуб ароматного дыма, уставился в мои глаза. — Слушайте, господин капитан, — продолжил он уже другим, более серьезным тоном. — Вы только что были по ту сторону границы. Вы сами убедились, что происходящее там — не пустая угроза; пушки могут грянуть не сегодня, так завтра. На войне, сами понимаете, ничем не приходится гнушаться, никакими средствами. Шалость, мягкотелость и прочие категории — все это глупость! И потому… — Он предостерегающе поднял руку, будто хотел отвести ею от меня опасность. — И потому, — продолжил он, — если вы станете отказываться от встречи, мы найдем способы, чтобы она тем не менее состоялась.

— Это что же? Шантаж? — спросил я.

— О нет! Чистейшая правда! И, если хотите, — предостережение. Вот взгляните в окно, взгляните еще раз, если вы не заметили там наших людей. Ну, видите теперь? Так вот: две гранаты, три-четыре шальных пули — и вашей семьи как не бывало! И вас в том числе, это уж само собою разумеется…

— Ну, а дальше? — спросил я. — Что дальше? Неужели этого достаточно для осуществления ваших планов?

— Нет, конечно, нет! Но хоть от одного нашего врага мы избавимся. Да еще и от такого, который едет в гости к большевикам! — Незнакомец снова дернул носом. — Когда собираетесь в путь?

Я промолчал. Я мучительно искал выход из положения, хотя выходов, по сути, было всего два: либо решительно отказаться от предложенной встречи, либо же идти. Логика подсказывала, что, конечно, следовало сказать «нет» и посоветовать моему гостю «для прогулок подальше выбрать закоулок». Но ведь он не отвяжется! Стало быть, надо искать какой-то обходной маневр.

Вошел слуга, пригласил к ужину, но я лишь отмахнулся от него, не до ужинов было сейчас. А гость сказал:

— Пожалуйста, идите… Я подожду.

У меня просто дыхание перехватило от ярости. Этот надменный тон, это милостивое разрешение — «пожалуйста, идите»… Сколько раз по ту сторону границы я едва не проглатывал собственный язык, не имея права сказать то, что рвалось из души! Но здесь, дома… Неужели и под родной крышей я должен извиваться, хитрить, приспосабливаться?..

Гость не молчал.

— Напрасны ваши сомнения, — сказал он. — Пора бы понять: во всем повинен эмир! Если бы он не оказался в большевистских сетях, не пришлось бы и вам скитаться по ту сторону границы, и мне скрываться под чужим небом. Он, он один повинен во всем! — повторил Фрезер и несколько раз кряду дернул носом. — Сегодня человечеству грозит единственная опасность — большевизм. Его нужно вырвать с корнем, потому что более коварного врага у нас нет. Но и приспешников большевиков… Да, и приспешникам не может быть пощады! — Крутой, упрямый подбородок незнакомца резко выпятился вперед, борода оттопырилась. — В общем, так, капитан: если вы не желаете гибели своей семье, если действительно болеете за судьбу Афганистана… — Он выдержал паузу, свел брови над переносицей и уставился на меня исподлобья. — Если все это так, как я предполагаю, — не советую вам отказываться от встречи. Даю вам время на размышления, но мы будем ждать вас завтра в девять вечера… — Он извлек из кармана клочок бумаги с адресом, по которому я должен явиться, и добавил: — Время там обозначено. И прихватите с собою имена тех, кто едет с вами. А кстати и их адреса. — Он встал, направился к двери, потом обернулся и сказал: — Подумайте… Для вас же лучше, если придете. В противном случае… Впрочем, и это будет выход, но совсем иной. — Он уже взялся за ручку двери, но вдруг резко обернулся: — А третий путь — это выстрелить мое в спину… — И несколько мгновений постоял лицом к двери, будто предоставляя мне эту, последнюю из названных, возможность. Потом опять посмотрел на меня. — Не станете стрелять? Ну, в таком случае, может, проводите меня?

Да, конечно, третий вариант — выстрел в его спину — был самым соблазнительным, но этот «героизм» ничего не дал бы ни мне, ни делу, которому я служил. И не без невероятного внутреннего напряжения, подавив в себе ярость, я пошел провожать капитана.

У ворот он задержался и глумливо усмехнулся:

— Да, кстати, можете сообщить о моем визите к вам в полицию. И даже самому эмиру. Но в назначенное время и в назначенном месте я буду вас ждать. И не потеряйте бумажку с адресом…

Мне действительно не терпелось как можно скорее рассказать о случившемся эмиру, но не исключалось и то, что те двое, что пришли с капитаном, где-то затаились и следят за мною. Пожалуй, следовало дождаться рассвета, чтобы не дать им возможности употребить во зло ночной мрак и безлюдье.

А рассвет, как на грех, не наступал. Уснуть бы хоть на час — скоротать время. Но сон не шел. Перед глазами стоял во всей своей наглости, во всей безапелляционности капитан Фрезер. Его хладнокровие, его олимпийское спокойствие были поистине впечатляющи. Он даже предложил мне сообщить о нем в полицию! Как это объяснить? И как объяснить, что англичанам было известно о моем пребывании по ту сторону границы? Выходит дело, полковник Эмерсон, беседуя со мною, уже знал, кто я такой? Но от кого? Я не допускал мысли, что предан кем-то из моих индийских друзей, — нет-нет, в них я не сомневался. Возникал и еще один вопрос, едва ли не самый существенный: как англичанам стало известно о моей предстоящей поездке в Москву? Ведь я и сам не знал об этом, можно сказать, до последней минуты! И почему изо всех, кто едет, они остановились именно на мне?

Все эти вопросы наплывали на мое сознание черной тучей, затуманивали мозг, не давали ни минуты покоя, хотя, в сущности, каких-то серьезных причин для беспокойства я не видел. О своих встречах с англичанами я обстоятельно докладывал эмиру, даже о провокационной вечеринке с сомнительными дамочками эмир тоже знал. Работа есть работа, и мало ли в какие «игры» приходится играть разведчику! Более всего, пожалуй, меня волновала в эту ночь мысль о том, что меня кем-то заменят и я не поеду в Москву. Москва была давней моей мечтой. Увидеть Россию, увидеть, быть может, самого Ленина, — можно ли представить себе большее счастье?

Утром, в обычное время, я пошел на службу. Никому из товарищей, даже Ахмеду, я ни слова не сказал о вчерашнем визитере. Мне надо было видеть эмира — и только эмира! С другой стороны, если я, вместо того чтобы сидеть на своем рабочем месте, буду дожидаться в приемной встречи с эмиром, то вполне могу оказаться в поле зрения какого-то английского агента, которому поручено следить за каждым моим шагом. Мне и без того казалось, что за мною следят и вокруг незримо кишат англичане.

Едва я открыл папки с делами и начал листать информационные материалы о России, как был вызван к министру. Сам не знаю почему, но сердце мое забилось учащенно и гулко, стук его отдавался в висках. Не вчерашняя ли история стала известна господину министру? Вполне возможно, что сотрудники полиции видели, как капитан Фрезер входил в мой дом, и, по долгу службы, доложили об этом.

Как изматывает тревога! Холодный пот выступил на моем лице, я старался овладеть собою, но это давалось с трудом. Господин министр вполне законно мог поинтересоваться, почему до сих пор я никому не доложил о визите капитана Фрезера? Чего, собственно, ждал?

Однако, к счастью, все эти опасения оказались напрасными. Министр заговорил о предстоящей поездке, о некоторых ее деталях. И, лишь выслушав его, я рассказал о капитане Фрезере и попросил, чтобы господин министр как можно скорее передал мой рассказ его величеству эмиру.

Вскоре оказалось, что сообщение это было еще более важным, чем я мог думать. Эмир вызвал меня к себе незамедлительно, выйдя из-за стола, пошел мне навстречу, протянул руку и спокойным тоном сказал:

— Садись… Господин визирь мне все доложил.

В кабинете находился и начальник полиции. Он рассказал, что предстоящая миссия в Москву весьма заинтересовала англичан. В Кабул прибыли матерые разведчики во главе с полковником Эмерсоном. Усмехнувшись, начальник полиции добавил:

— Они сейчас изыскивают самые немыслимые способы, как бы проникнуть во дворец. Но мы делаем все, чтобы парализовать их усилия.

И он подробно изложил планы полиции.

Выслушав его, эмир довольно долго молчал. Нервно поглаживая усы, он ходил взад и вперед по ту сторону своего обширного стола, вид у него был крайне усталый, измученный, бледность и красноватые отечные веки говорили о бессонных ночах. Потом он глянул искоса на висевший на стене обнаженный меч и заметил:

— Кто-то из мудрецов сказал: «Если меч станет точить неумелый человек, то лучше вовсе его не точить». Разведка, я думаю, подобна боевому мечу, причем если отточенный меч заносится неожиданно, то чаще всего его заносит чужая рука. Мы научились сыпать пулями, бить из пушек, но вот исподволь, незаметно расставлять сети, создавать, так сказать, невидимый фронт, — в этом, признаться, мы еще слабы. Но этому необходимо научиться! Нужно иметь острые мечи, тупыми в бою ничего не достигнешь.

Судя по настроению эмира, он был крайне возмущен тем, что Эмерсон осмелился послать ко мне своего человека.

— Уму не постижимая наглость — направлять в дом афганского офицера английского разведчика, предлагать афганскому офицеру какую-то грязную сделку!.. — И, помолчав, заключил, к крайнему моему удивлению: — Ты должен туда пойти. И вести себя так, будто принимаешь их условия, — не мне учить тебя лицедейству…

Я встал, собираясь уйти, но эмир остановил меня:

— И учти: английские разведчики — ушлый народ. И коварный. Чуть зазеваешься — можешь и со скалы в пропасть случайно сорваться — это я говорю и в переносном, и в буквальном смысле слова. И мы не сумеем тебе помочь. Все сейчас будет зависеть от тебя самого, от способности маневрировать, от чутья. Твердо запомни это!

Затем мы вместе с начальником полиции попытались представить себе хоть примерный ход предстоящей мне встречи, проанализировали все могущие возникнуть ситуации. Он пожелал мне удачи — и мы расстались.

4

Итак, в назначенный час я должен был явиться в назначенное место.

Я вышел из дома, когда солнце уже закатилось за горы, вечерние улицы были оживлены, люди расходились по домам, город жил своими привычными вечерними заботами.

Мне предстояло проделать долгий путь, — означенная в записке улица находилась на самой окраине города, где и я-то, давний житель Кабула, кажется, никогда не был. Я дошел до узенькой улочки, огороженной по обе стороны глиняным забором, миновал ее и оказался на пустыре — каменистом и просторном. Идти по камням было трудно, то и дело я оступался и едва удерживался на ногах. Ко всему этому откуда-то появились два здоровущих пса, встретивших меня зловещим лаем. Хорошо еще, что в руках у меня была толстая палка. Я бросил ее в собак, видимо, в одну попал, потому что раздался визг и оба пса бросились наутек.

Я приблизился к холмам и тут услышал за спиной глухой кашель. Я остановился, прислушался. Мне почему-то казалось, что это должен быть капитан Фрезер.

Так и оказалось. Но капитан был не один. Вдвоем они довели меня до самых холмов, какой-то тряпкой завязали глаза и помогли сесть на коня. А позади уселся сам Фрезер. Словно молотя зерно, он долго кружил на одном и том же месте, чтобы полностью дезориентировать меня, и наконец двинулся. Конечно, я никак не мог бы сказать, куда мы скакали, в каком направлении. Ясно было лишь то, что с каждой минутой город оставался все дальше и дальше.

Мы ехали примерно полчаса, так, по крайней мере, мне показалось. Затем капитан Фрезер остановил коня, помог мне спешиться.

Вокруг было тихо, как на кладбище, — ни звука ниоткуда, ни даже собачьего лая.

Когда капитан сорвал с моих глаз повязку, я увидел, что мы оказались в тесной хибарке, потолок которой едва не касался голов. Два маленьких окошка были наглухо закрыты, пахло промозглой сыростью: видимо, давно уже эта хибарка не обогревалась. В углу горела керосиновая лампа с сильно закопченным стеклом, стояло несколько табуреток — и ничего больше!..

Указав на одну из табуреток, Фрезер улыбнулся мне своими маслянистыми глазами и сказал:

— Не взыщите, господин капитан. Рад бы пригласить вас в более комфортабельное место, но что поделаешь?! Такова наша с вами жизнь — жизнь разведчиков. Вы ведь тоже разведчик и, как я слышал, неплохо поработали по ту сторону границы…

Он был слегка пьян. Предложив мне закурить, он уселся против меня на такой же грубой табуретке и продолжил:

— Да, поработали вы, как говорят, неплохо. Но скажите — чего добились? Да  н и ч е г о! — сам же ответил он, тем более, что я молчал. — Вот ведь какая у нас с вами неблагодарная профессия! Скитаемся бог весть где, не спим ночами, а в итоге… Хм! — хмыкнул он себе под нос. — Полуобнаженных женщин, развлекающих людей в ресторанах всякими там канканами, ценят выше, чем нас с вами! Не приведи господь — умрет какая-то из них, на другой день все газеты гудят о потере, описывают красоту, фигуру, грацию… А если что случится с нами?.. Ни имени не назовут, ни заслуг не оценят, просто уложат в могилу в твоем очередном маскарадном костюме — и будь здоров! В лучшем случае высекут на надгробном камне: «Капитан Равшан». Большего не жди…

Я смотрел на Фрезера с удивлением. Сейчас это был совсем не тот наглый и язвительный человек, что вчера нагрянул ко мне домой. И слова его, и поведение — все было иным. Неужели он так пьян? Сначала мне показалось, что он выпил самую малость.

Фрезер словно почувствовал мое недоумение.

— Может, думаете, я пьян? Нет! — резко сказал он. — Дело не в рюмочке коньяка, которую я действительно пропустил за ужином. Просто иной раз нервы сдают: работа изнурительная! Ну, сами посудите: если бы вчера в вашем доме или сейчас, здесь, я оказался в руках у людей эмира, — что бы со мною сделали? — Вопрос был риторическим, и я не откликнулся. — Из моей кожи сделали бы вожжи — вот что! — Он тяжело вздохнул и закурил вторую сигарету. — А ведь я не выбирал эту профессию! Это война мне ее навязала! Так что я, как и вы, лекарь поневоле…

Он разглагольствовал бы, вероятно, еще долго, если бы в хибару не вошел полковник Эмерсон. На нем было облачение ахуна: белые штаны и рубаха, тонкий халат, тюрбан, а на ногах кандагарские башмаки… Короткая бородка, явно идущая к его лицу, была тщательно расчесана. Вообще он выглядел довольно привлекательным, белая одежда красиво оттеняла смуглость лица и глубокую черноту глаз.

Остановившись у порога, Эмерсон внимательно и долго глядел на меня. На мне был гражданский костюм — тот самый, в каком Эмерсон уже видел меня при первой встрече, когда я был «купцом».

— О господин купец! — воскликнул полковник, будто меньше всего ожидал увидеть меня здесь. — Действительно, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе! Вы не шли к нам — мы пришли к вам! Интересно все же, почему вы не сдержали своего обещания? Сбежали — и нам пришлось вас разыскивать… — Он шагал по тесной полутемной комнатке из угла в угол, поглядывая на меня, потом остановился и продолжил свою речь: — Еще тогда, в доме Чаудхури, я понял, что никакой вы не купец, и потому пригласил вас на чашечку кофе с глазу на глаз. Вам, вероятно, интересно, как я догадался? Ну, я и это скажу, но не сейчас. Сами знаете, настоящий разведчик — непременно психолог, и главное в нашей работе — проникнуть в душу человека и его мысли, суметь нащупать уязвимое звено, ахиллесову пяту, так сказать. Вот, к примеру, вы… Вы пришли на назначенное место, так? Почему пришли? От страха?.. — Он глядел в мои глаза, как смотрят гипнотизеры, и я выдержал этот длинный взгляд. — Нет, господин купец, вы непохожи на труса! К тому же вы — один из тех немногих, кому эмир доверяет свою жизнь. Вы — близкий эмиру человек! Далеко не всех он приглашает в свой дворец на ужины, далеко не каждому дано сидеть за одним столом с Сурейей-ханум! — Полковник покосился на капитана Фрезера, который как статуя стоял в сторонке, и спросил: — Как вы считаете, капитан? Я прав?

Капитан закивал головой:

— Да, конечно… Далеко не все могут не то что сидеть за одним столом с Сурейей-ханум, но просто даже видеть ее лицо без чадры!

— Вот именно… — Полковник испытующе посмотрел на меня. — А вот господин капитан много раз видел жену эмира, верно? Ну, когда, например, вы видели Сурейю-ханум в последний раз?

— Вчера, — сказал я.

— Нет, — возразил полковник, — вчера вы могли видеть ее лишь с чадрой на лице. Я же хочу знать, когда в последний раз вы ужинали с нею за одним столом.

— Еще до поездки в Индию.

— Вот это совсем другое дело! — невесть чему обрадовался Эмерсон, будто я ненароком выдал военную тайну. — И, если вам будет угодно, мы перечислим всех, кто в тот вечер ужинал у эмира! — Он пододвинул к себе табуретку, поставил на нее левую ногу и, опершись о колено локтем, исподлобья глянул на меня. — Но я не перестаю размышлять над тем — почему все-таки господин капитан согласился на сегодняшнюю встречу? Ну, во-первых, он не трус. И во-вторых, всей душой предан эмиру. Веские мотивы? Веские! Тем более не вижу логики в том, что вы пришли. На своих собственных ногах!

— Интересно, а вы на моем месте не пришли бы? — Спросил я, почувствовав, что хватит молчать: надо переходить в контрнаступление. — Интересно, как поступили бы вы, ощутив, что над вашей головой навис острый меч?

— Я? — Полковник язвительно усмехнулся. — Ну, видите ли, ваше положение не было безвыходным. Быть может, я на вашем месте отсиживался бы какое-то время во дворце. Или, в крайнем случае, уехал бы на фронт. Спрятал бы семью в надежном месте — и уехал. Ищите ветра в поле!

Беседуя с начальником полиции, мы как-то иначе представляли себе начало моей встречи с англичанами, но полковник с первых же слов опрокинул все наши версии. Правда, такой вопрос тоже нами обсуждался, мы его предвидели и решили, что я буду ссылаться на чувство элементарного страха. Но в запасе был и другой аргумент. Почувствовав, что момент для маневра наступил, я посмотрел прямо в глаза полковника и заговорил:

— Видите ли, я рассудил просто: если вы сумеете по достоинству оценить мои услуги, тогда есть о чем подумать. Но именно в этом-то я и не убежден. Честно говорю: я не убежден в том, что моя игра будет стоить свеч. С другой стороны — эмир… Тоже, как говорится, бабушка надвое гадала! Мой бедный отец столько лет верно служил Абдуррахману-хану, деду нынешнего эмира, а чем кончил? Последовал за ним в Туркестан, не один год скитался, а ничего не выиграл, наоборот — все проиграл! Как отблагодарил его Абдуррахман-хан? — Я требовательно: посмотрел на полковника, будто это он разорил моего отца, — Бросил больного, нищего на чужбине, а сам уехал. А когда мы вернулись в Афганистан, Абдуррахман-хан ничем нам не помог! И я невольно спрашиваю самого себя: могу ли сделать для нынешнего эмира больше, чем мой отец сделал для Абдуррахмана-хана? И что получу взамен?

— Ну, вас, конечно, вознаградят по заслугам.

— Как знать… — задумчиво сказал я, и мне показалось, что полковник слегка усмехнулся.

Отбросив ногой табуретку, он вновь заходил по комнате, потом остановился подле меня и уже собрался было заговорить, но я решил опередить его:

— Говоря начистоту, у меня есть более близкий советчик, чем эмир. Быть может, вы слышали это имя — Азизулла-хан? — Я вопросительно глянул на полковника, но он стоял, не поднимая глаз, и лицо его ничего не выразило, когда я упомянул дядю. — Вот с кем я часто беседую на разные темы, — он ведь родной брат моей матери! Азизулла-хан многое повидал в жизни, и он в высшей степени наблюдательный человек. Надо сказать, что поначалу он был против того, чтобы я ехал на Независимую полосу, а потом подумал и сказал: «Езжай… Тебе полезно убедиться, что нам не на кого опираться!» И оказался прав. Я убедился в этом воочию: действительно, там нет сил, на которые мы могли бы рассчитывать. Народ не желает воевать, он не знает, за что, собственно, он должен воевать, что это ему даст, кроме жертв. А уж в каком состоянии находятся войска — об этом я могу не говорить, сами знаете: самолетов нет, современных дальнобойных орудий нет, да и винтовки-то в большинстве допотопные. А у вас… Ну, чем располагаете вы, это я тоже видел! Какое может быть сравнение!.. — Я снова глянул на полковника, но выражение его лица оставалось застывшим, как лицо кади, читающего Коран. И тогда я продолжил свою тираду: — Вот и задашься вопросом: как преградить путь такой армаде, имея в своем распоряжении неорганизованную и неоснащенную армию в пятьдесят — шестьдесят тысяч человек? Ведь у вас-то есть возможность противопоставить нам полумиллионную! Да еще какую!..

Верил мне полковник или нет, но слушал он внимательно, а в конце, как мне показалось, моя аргументация заставила его призадуматься. К тому же — в этом я не сомневался — Эмерсон был знаком с моим дядей Азизуллой-ханом, который несомненно посредничал с англичанами. При нашей последней с ним встрече дядя в очередной раз поносил эмира и осторожно намекнул, что в ближайшие дни во дворце возможны такие перемены, что мы и доехать-то до Москвы не успеем и вынуждены будем не солоно хлебавши вернуться в Кабул. Вот почему я и заговорил о дяде. Я полагал, что наше с ним родство поможет мне втереться в доверие к Эмерсону и иже с ним. С другой стороны, я понимал, в каком трудном положении оказался. Слова эмира о скале, с которой меня могут сбросить, — эти слова невольно приходили на память.

После долгого молчания полковник как бы между прочим спросил:

— Когда едете в Москву?

— Пока еще неизвестно.

— И кто же именно?

Я надорвал подкладку своей каракулевой шапки и извлек из-под нее бумажку со списком имен.

Полковник Эмерсон приблизился к лампе, пробежал глазами по бумажке, затем достал из своего кармана какой-то свой листок и протянул его мне. И я увидел не только имена, но и адреса всех, кто должен был ехать с послом.

Возвращая мне мой измятый листок, полковник желчно сказал:

— Спрячьте его понадежней…

— Стало быть, не доверяете! — с легкой обидой в голосе сказал я. — Проверяете меня, боитесь — обману.

— Не прикидывайтесь простачком, господин капитан! — неожиданно взорвался полковник, и глаза его сверкнули. — Доверчивость вообще — удел глупцов! А вы… Вы далеко не глупец, именно поэтому эмир и послал вас сюда. Да-да!.. Но и я тоже не так наивен, чтобы верить, будто вас привели благие намерения. В одно лишь я верю твердо: игра в прятки не может продолжаться бесконечно. Со дня на день все станет совершенно ясно. Точнее говоря — вы станете ясны. И если я сочту возможным довериться вам, то есть если вы докажете нам свою искренность, можете твердо рассчитывать на любую поддержку со стороны правительства Великобритании. Да-да, — снова повторил он и добавил: — С вами говорит не простой полковник, ищущий в вашем лице верного нукера, а официальный представитель Великобритании. А вы, надеюсь, понимаете, что значит завоевать доверие такого государства. Так что еще раз повторяю: для меня лично, для полковника Эмерсона, вы, собственно, не представляете никакого интереса, у меня и без вас хватает нукеров, там, дома. Но вы можете быть полезны моей стране, и этим неблагоразумно пренебрегать, особенно если вспомнить, что отец нынешнего эмира — эмир Хабибулла-хан — свалился бы со своего престола задолго до выстрела в Джалалабаде, если бы его не поддерживало правительство Великобритании.

Полковник Эмерсон немного помолчал, он заметно старался успокоиться. Затем приказал капитану Фрезеру принести коньяк.

— У нас, у англичан, — вновь обратился он ко мне, — существует такое понятие: джентльменское соглашение. Такое соглашение означает для настоящего мужчины больше, чем любой документ, любое письменное обязательство или что-то еще в этом роде. Джентльменское соглашение — это слово мужчины! И если вы искренне скажете, сами ли решили прийти сюда или вас прислал эмир, — я дам вам это слово! А потом… — Он махнул рукой в сторону двери. — Потом идите на все четыре стороны! Больше мы не станем вас тревожить. За одно слово правды — полная свобода, полная от нас независимость.

Я усмехнулся:

— Если я вас правильно понял, вы готовы поверить и моему джентльменскому слову?

— Пожалуй, — неуверенно сказал полковник, — только учтите, что в случае обмана тот, кого обманули, вправе рассчитаться с виновным по собственному усмотрению. — Полковник сурово свел на переносице брови. — У вас есть старая мать, есть маленький Хумаюн и жена Гульчехра. Подумайте хотя бы об их судьбе…

— Вы, господин полковник, не вполне последовательны. Сами говорили, что я не трус, и сами же пытаетесь меня запугать…

— Вы меня не поняли! Я не запугиваю вас, а всего лишь напоминаю условия джентльменского соглашения!

С бутылкой и рюмками в руках вернулся капитан Фрезер. Он пододвинул поближе ко мне свободную табуретку, наполнил рюмки…

Полковник невесело усмехнулся.

— Помнится, при первом знакомстве вы отклонили наш тост, дав понять, что вы — мусульманин, а истинный мусульманин не пьет. А сегодня?..

Вообще-то говоря, бывало, что мы с дядей выпивали — немного коньячку, стакан пива… Так, может, он когда-нибудь между делом рассказал об этом своим английским друзьям? Лучше не рисковать…

— В тот раз я действительно не мог пить, плохо себя чувствовал, — сказал я. — Но неудобно же было говорить об этом во всеуслышанье! А сегодня?.. Что ж, пожалуй, немного выпью, если угостите.

И я потянулся к рюмке.

— Браво! — воскликнул полковник. — Собственно, я и тогда не слишком-то поверил в ваш аскетизм. Ну, — воодушевился он, — давайте же выпьем за нерушимость джентльменского соглашения!

Я залпом осушил свою рюмку. Полковник выпил лишь глоток, потом закурил и, затянувшись, спросил:

— Так зачем же все-таки эмир посылает вас в Москву?

Этого вопроса я тоже, конечно, ждал. Я начал издалека — с письма эмира Ленину, рассказал, что в этом письме говорится об установлении дипломатических отношений между Афганистаном и Советской Россией и что Ленин поддержал это предложение. Не покривив душой, сказал, что письмо к Ленину слышал своими ушами, но ответа не видел, хотя знаю, что он был.

— А сейчас вы работаете в министерстве иностранных дел?

— Да.

— И чем же, если не секрет, занимаетесь?

— Читаю разные материалы о России.

— А еще?

— Да нет, больше пока ничем.

— А все-таки? — Полковник подождал и, ничего больше от меня не услышав, сказал: — Вы же фактический секретарь миссии, потому что никто, кроме вас, не говорит по-русски! Стало быть, от вас и секретов быть не может. К тому же вряд ли посол едет в Москву с пустыми руками, верительные грамоты уж во всяком случае везет, не так ли?

— Ну, естественно! Вероятно, верительные грамоты сейчас готовятся. Господин посол — генерал Мухаммед Вали-хан — не выходит из кабинета визиря, так что, думаю, они вместе что-то там составляют.

— Точно, составляют! — уверенно заявил полковник. — Проект договора между Афганистаном и Россией составляют, вот что!

— Я говорю лишь о том, что знаю, — скромно заметил я.

— Ну уж это-то вы должны бы знать! — строго заметил полковник. — Вы ж разведчик! По ту сторону границы за несколько дней очень немало успели, даже в Пешаваре побывали…

— Но если вам все это известно, даже то, что я был в Пешаваре, то мне как разведчику грош цена! С такого и спроса нет!

— Не скажите, — возразил Эмерсон. — В Пешаваре, например, вы отлично справились со своим заданием. Впрочем, об этом поговорим особо. И напомню вам, кстати, восточную пословицу, в которой говорится, что надо уметь слышать даже то, как змея жует под семью пластами земли. Мы к этому стремимся. Мы, к примеру, знаем, что из министерства вы ушли сегодня около трех часов дня. Верно?

— Верно.

— И знаем, куда направились. И надеемся узнать, чем там занимались…

Да, действительно я пошел во дворец около трех. Кто же им это сообщает? Или просто так поставлена слежка?

Полковник, словно поучая меня, помахал указательным пальцем.

— Вот видите… Я умышленно приоткрыл вам кое-какие наши карты, чтобы вы поняли, как это просто — попасть впросак! — Он сам наполнил наши рюмки, выпил и продолжил: — Итак, по нашим данным, в министерстве иностранных дел сейчас составляется проект секретного договора между Кабулом и Москвой. Вам, господин капитан, надлежит ознакомиться с этим проектом… — Это уже прозвучало как задание. — Если сумеете, снимите копию. Поинтересуйтесь, какие еще документы готовятся, поговорите с людьми. — Он опять заходил по комнатке с таким видом, будто мучительно пытался что-то вспомнить. Потом резко остановился, словно споткнулся о порог, и продолжил тоном старшего в звании и должности: — Напишите для нас все, что знаете о после Мухаммеде Вали-хане, вплоть до его увлечений, его друзьях, знакомых… А послезавтра около полудня у Большой мечети вас будет ждать капитан Фрезер. Если же у вас будет какое-то срочное дело и вы не сумеете прийти или если не застанете Фрезера на месте, значит, в девять вечера встретитесь там, где сегодня. Ну! — Полковник поднял свою рюмку, — Выпьем в знак нашего знакомства!

И рюмки опустошились в очередной раз.

Достав из кармана увесистую пачку денег, полковник бросил ее прямо мне на колени:

— Вот это для начала…

Я посмотрел на эти деньги, как на гадюку, неожиданно плюхнувшуюся на мои ноги, но сказал вполне спокойно и даже беспечно:

— Спасибо, пока что у меня денег хватит.

— Знаю, знаю! — воскликнул чуть захмелевший полковник. — Эмир не допустит, чтобы его верноподданные нуждались! Но деньги, господин капитан, никогда не бывают лишними. Так что… — Я неохотно, даже с отвращением, взял пачку купюр, а полковник тут же, с ловкостью иллюзиониста, извлек из кармана какую-то бумажку и карандаш. — Вот распишитесь, пожалуйста. Как говорится, дружба — дружбой, а денежки счет любят! Это мне для отчетности, — пояснил он уже серьезно.

Я подписал составленную на английском языке расписку и встал. Полковник первым протянул мне руку:

— Спокойной ночи, капитан…

5

Кабул спал. На пустынных улицах можно было встретить лишь патрульных солдат. И только в нашем доме не ложился никто, кроме маленького Хумаюна, безмятежно разметавшегося в своей постели. Даже Али, наш слуга, привыкший рано ложиться и рано вставать, в эту ночь дожидался меня, стоя у ворот.

Я мобилизовал все усилия, чтобы выглядеть беспечным, и удивленно воскликнул:

— О, Али! Ты что это не спишь? Может, свидание назначил?

— Вас дожидаемся, — серьезно отозвался слуга. — Капитан Ахмед два раза приходил, говорил, ищет вас по всему городу, ну, мы все и заволновались: не случилось ли чего?

— А что могло случиться? — Я легонько потрепал Али по плечу и сказал: — Ступай спать, пора уж…

Мама тоже сказала, что Ахмед заходил дважды. Глаза ее были заплаканы, она показалась мне жалкой и измученной. А Гульчехра сидела в столовой перед приготовленным мне и давно остывшим ужином и, едва увидев меня, зарыдала, повисла на моей шее.

— Ну что ты, Гульчехра, успокойся… О чем ты плачешь?

Она молчала, а я долго целовал ее и не выпускал из объятий, всем существом своим ощущая ее волнение, тревогу за меня и ее счастье, что вот я вернулся домой живой и невредимый.

Мне уже не раз казалось, что частое мое отсутствие делает Гульчехру одинокой и все острее переживается его каждая моя отлучка. Даже теперь, когда я вернулся из Индии, мы виделись крайне редко, нам почти не удавалось посидеть вдвоем, поговорить не торопясь о нашей жизни, о Хумаюне, обо всем, что неизбежно при совместной семейной жизни. Я уходил на работу очень рано, а возвращался, когда все домашние уже спали. И сегодня никто бы и не думал волноваться, если бы не то, что меня искал Ахмед. Именно это навело моих близких на тревожные мысли. Тем более что ушел я в штатском костюме и сказал, что просто прогуляюсь по городу и зайду поболтать к Ахмеду. А Ахмед-то как раз и разыскивал меня!

Но зачем я ему так срочно понадобился? Видимо, произошло что-то важное, потому что сегодня я просил Ахмеда не приходить, сказал, что хочу денек отдохнуть дома от всего и ото всех. Правда, Ахмед пытался обмануть маму — заглянул, мол, просто так, безо всяких дел, проходя мимо… Но дважды проходить мимо?! Понятно, что мои близкие в это не поверили и очень разволновались.

Если бы не столь позднее время, я поспешил бы во дворец — узнать, что произошло, зачем я понадобился. Но сейчас это было уже невозможно.

Вдвоем с Гульчехрой мы сели за поздний ужин, и тут вдруг она сказала:

— Когда ты поедешь в Москву, мы с Хумаюном проводим тебя до Мазари-Шарифа, мне хочется пожить в доме родителей. Там мы тебя и будем ждать… Согласен?

Я промолчал, а сам подумал, что неожиданный отъезд из Кабула жены и ребенка может навести моих новых «друзей» на нежелательные размышления.

Гульчехра долго ждала ответа, потом обняла меня за плечи, поглядела на меня глазами, в которых были и любовь и страх, и спросила:

— Отчего ты молчишь? О чем думаешь?

Я снова промолчал, лишь взял в ладонь маленькую руку Гульчехры и легонько сжал ее.

— Как ты изменился в последнее время! — с горечью сказала она. — Раньше, бывало, шутил, смеялся, весело играл с Хумаюном, а теперь… Скажи наконец, что случилось?

— Много дел, дорогая, очень много! И дорога предстоит дальняя, надо все продумать, подготовиться…

— Может, ты не уверен, что это путешествие благополучно закончится? — прямо спросила Гульчехра. — Ведь в России, говорят, очень неспокойно.

— Милая моя, а где сейчас спокойно? — уклонился я от ответа. — Но ведь мы едем с послом! И по личному приглашению Ленина! — Я все еще не выпускал из своей руки руку жены. — Скажи, ты знаешь, кто такой Ленин?

— Слышала… Говорят, какой-то особенный человек, очень умный.

Я рассмеялся.

— Да, Ленин — необыкновенный человек, это верно! И вот представь себе, что я увижу его своими глазами! Даже поверить трудно…

Я женился на Гульчехре не потому, что влюбился в нее, — нет. Она была дочерью какого-то дальнего родственника моей мамы, купца из Мазари-Шарифа. Родственник этот довольно часто приезжал в Кабул, останавливался у нас. Это был веселый человек с хорошо подвешенным языком. Года три-четыре назад он, бедный, умер, оставив сына и трех дочерей, из которых Гульчехра была младшей. Он любил ее больше всех своих детей и однажды привез с собою, чтобы показать ей Кабул.

В тот год мы и познакомились.

Гульчехра была ребенком, ей едва исполнилось в ту пору восемь лет, — смуглая, худенькая, застенчивая девочка.

Потом я очень долго ее не видел. Мама же, часто навещая своего родственника в Мазари-Шарифе, всякий раз, вернувшись, рассказывала главным образом о Гульчехре, расхваливала ее на все лады, а спустя лет десять после первого моего знакомства с девочкой сказала:

— Съездил бы ты к ним, посмотрел бы, какая славная девушка выросла, какая красавица!

В то время я еще никого не любил, о женитьбе как-то не думал, но в Мазари-Шариф поехал. Не в поисках невесты, а потому лишь, что не умел отказать маме.

Приняли меня очень радушно, и мне сразу стало ясно, что между мамой и ее родственниками был какой-то разговор о моей женитьбе на Гульчехре.

Тоненькая невысокая девушка, смуглолицая, с лучистыми застенчивыми глазами, робко улыбнувшимися мне при знакомстве, действительно оказалась очень славной. Сам не пойму, отчего, увидев ее, я вспомнил Наташу — ту девушку, на которой когда-то, в юности, остановился мой взор. Тогда мне было, кажется, лет четырнадцать, магия любви еще не коснулась моего сердца, но каждая встреча с Наташей была радостью, согревала юношескую душу.

Наташа казалась мне самой красивой девочкой на свете. У нее были светлые волосы и такая белая кожа, что стоило лишь слегка сжать ее запястье, как оставался розоватый след от моих пальцев… Как непохожа оказалась на Наташу смуглолицая, черноглазая Гульчехра! Полная противоположность! Тем более странно, что я глядел на нее, а видел ту девочку из моей юности.

Но самое удивительное заключалось в том, что в тот же день я согласился жениться на Гульчехре! И, лишь женившись, понял, как она прекрасна, как умна, добра, верна, нежна… Девичья скромность, ласковость и мягкость — все это было ее естеством, ее натурой. Я не помнил случая, чтобы она повысила голос, позволила себе какую-то невежливую выходку или грубое слово. Если что-то печалило или обижало ее, она тихонько, чтобы никто не видел, плакала, а если, случалось, от усталости и нервного напряжения я говорил с нею раздраженно, она мягко старалась успокоить меня… Да, нелегка в наше время судьба женщины! Всю жизнь свою она проводит в четырех стенах, созерцая необъятный мир из узеньких окон своего жилища. А на улице появляется в чадре и боится даже по сторонам глядеть, чтобы не навлечь на себя упрека в нескромности. Куда ни глянь — чадры, чадры… Ни блеска глаз не увидишь, ни тонкой красоты лица, и волей-неволей иной раз задумываешься: сколько прекрасного, сколько своеобразного и неповторимого скрыто от нас под этими ненавистными чадрами! Какие души, какие характеры можно было бы прочитать на лицах, которые сейчас все выглядят как одно невыразительное, пустое лицо!

Я до сих пор невольно улыбаюсь, вспоминая один давний случай. Как-то перед заходом солнца я возвращался с работы и, проходя мимо школы «Хабибия» встретил женщину — высокую, статную и, как я подумал, непременно очень красивую. Но… женщина была в чадре! Она шла медленно, видно, никуда не спешила. Повстречавшись со мною, круто повернулась и пошла в обратном направлении. Я шел за нею, любуясь ее стройностью и грациозной, как у газели, поступью. Когда мы снова поравнялись, женщина остановилась и обернулась ко мне:

— Не желает ли достойный джигит выпить чашку чая?

Я просто опешил от неожиданности — такого со мною еще не случалось!

Женщина тихонько рассмеялась и продолжала:

— Может, думаете, что вас приглашает какая-нибудь беззубая старуха?

— Да нет, что вы! — беспомощно залепетал я и, рискнув, дерзко добавил: — Только можно ли утолить жажду чаем?

Женщина расхохоталась. И в этот момент из магазина, возле которого мы говорили, вышел не кто иной, как Ахмед! Оказывается, меня решила разыграть его веселая и шутливая жена — Айша-ханум, мастерица петь, плясать, играть на таре и даже сочинять стихи. Но мог ли я распознать ее под чадрой?

…После ужина я зашел в комнатку Хумаюна. Мальчик спал безмятежным детским сном. Я откинул с его лба смолянистые кудри, погладил по головке, а сам поймал себя на тревожной мысли: «Что ждет тебя в будущем, какая судьба?» И вдруг услышал спокойный, бесстрастный голос полковника Эмерсона: «У вас есть старая мать, сын Хумаюн, жена Гульчехра… Подумайте хотя бы о их судьбе…»

Да, голос полковника Эмерсона не давал мне покоя. Страшная угроза слышалась в этом холодном голосе, и мысль о том, какой смертельной опасности я, быть может, подвергаю свою семью, удавом сжимала горло. Кто-кто, а уж мы-то знали, на что способны англичане! Что им какая-то одна семья, если они способны поливать огнем орудий целые народы?! Один опрометчивый шаг — и я не только сам погибну, но погублю и мать, и жену, и сына… Стало быть, я должен, я обязан как можно более правдиво играть свою роль, раствориться в ней и неустанно искать пути дезориентации своих врагов, самых коварных способов их обмана.

Но чем больше я думал об этом, тем явственнее ощущал тревогу и даже страх. Только отступать уже было некуда, единственный шаг назад означал падение в пропасть, в небытие. Оставалось идти вперед — только вперед!

6

А день расставания с Кабулом, с друзьями и с семьей неотвратимо приближался. Теперь уже послезавтра мы должны были выехать. В городе только об этом и говорили, разные слухи передавались из уст в уста. Одни желали нам счастья и удачи, другие прочили гибель в большевистских сетях…

Я чувствовал немыслимую усталость — не физическую, скорее, душевную. Эмерсон давал мне задание за заданием и не переставал поторапливать. Он явно испытывал меня. Я метался, как загнанный волк.

Вчера мы должны были встретиться возле Чарбага, однако капитан Фрезер не явился. Почему? Может, был очень занят? Может, боялся? Нет, вряд ли. Видимо, и этим способом он испытывал меня. Теперь предстоял разговор с самим Эмерсоном, он был назначен на завтра.

А сегодня посол освободил нас от всяких дел.

Надеясь найти какой-нибудь приятный подарок для Наташи на случай, если нам доведется встретиться, я отправился на базар. Сперва походил по ювелирным лавкам, потом заглянул в магазинчик одного индийского купца, выбрал там необычайно красивую шерстяную кашмирскую шаль и едва расплатился, как ко мне подошел незнакомый мужчина.

— Отличную шаль купили, — с улыбкой сказал он. — Пусть носят на здоровье.

Я ничего не ответил. Ясно, человек подошел ко мне вовсе не для того, чтобы поздравить с удачной покупкой. И я поспешил выйти. Но незнакомец нагнал меня на улице и сказал по-узбекски:

— Господин капитан, тут один человек хочет с вами побеседовать.

Я отошел в сторону, где было меньше народа, уставился в лицо мужчины и спросил:

— Кто же он, этот человек?

— Он во-он там, в лавке. Ждет вас. Это недалеко. Может, даже вы его и знаете.

Я оглядел незнакомца с головы до ног. Это был низкорослый, тщедушный человек с козлиной бородкой, в старом хивинском халате и в сероватой, выцветшей чалме. Он был совершенно спокоен, во всяком случае, внешне.

«Очередной трюк полковника Эмерсона», — решил я и не сумел сдержать возмущения:

— Если я ему нужен, пусть сам подойдет! Так и передайте!

— Нет, лучше уж дойдем до лавки, — мягко настаивал незнакомец. — Там можно спокойно поговорить.

— А ты-то, собственно, кто такой? — грубовато поинтересовался я.

— Нукер я, — сказал незнакомец. — Нукер того господина, что ждет вас в лавке. А звать меня Осман. Я родом из Туркестана…

Да, несомненно, кто-то опять заманивал меня в капкан. Но кто? Скорее всего, Эмерсон. Но, возможно, прибыл кто-нибудь с той стороны границы? Кто-то из моих тамошних друзей?

Времени на размышления было слишком мало, тем более, что весь этот разговор происходил на глазах у людей. С другой стороны, ввязываться в какую-то рискованную историю, да еще перед самым выездом, было слишком опасно. И дел оставалось невпроворот. Однако и упускать этого человека с козлиной бородкой я не хотел, я решил сдать его в руки полиции — пусть сами разбираются — и стал озираться по сторонам в поисках полицейского. Как раз в этот момент какой-то военный чин вошел в лавку, подле которой мы стояли. Я сказал человеку, назвавшемуся Османом:

— Ладно, сейчас пойдем, я только кое-что куплю.

Когда вместе с военным я вышел на улицу, Османа и след простыл. Видимо, он почувствовал что-то неладное и почел за лучшее смыться.

Я сел в фаэтон и отправился к Ахмеду — мы договорились вместе пообедать. Но по дороге еще заехал в несколько маленьких лавочек, надеясь замести свой след, если люди Эмерсона за мною наблюдают. Сидя в фаэтоне, я озирался по сторонам, но ничего подозрительного не заметил, все вроде было спокойно.

Ахмед встречал меня у ворот и велел фаэтонщику ждать. Затем ввел меня в дом и позвал жену.

Айша-ханум вошла и, поздоровавшись, с легкой обидой в голосе сказала:

— Видимо, вдвоем с женой вам было бы тесно в фаэтоне?

— Аллах свидетель, ханум, я не виноват. Ахмед сказал: приходи. Вот я и пришел. Если бы он позвал меня с Гульчехрой, мы бы приехали вдвоем. Я ведь теперь дипломат, — пошутил я, — а для дипломата всякие там этические и светские тонкости чрезвычайно важны! Это нам наказ от самого аллаха!

Айша расхохоталась и оглядела меня придирчивым, взыскательным взглядом.

— Пусть вы и дипломат, но для нас остались таким же, как были, все тем же Равшаном.

— Вот посмо́трите на меня завтра, когда я надену форму, и скажете совсем другое!

Ахмед безо всяких объяснений послал своего нукера за Гульчехрой, и не успели мы выпить по пиале чая, как фаэтон вернулся.

Мы расселись за просторным столом.

Айша-ханум умела принимать гостей. Она была живой, остроумной женщиной. С неподдельным весельем она рассказала, как пыталась «соблазнить» меня однажды на улице, и хотя все мы эту историю знали, но смеялись от души, тем более что Айша-ханум на ходу приукрашивала свой рассказ всякими смешными деталями, каких и в помине не было…

Потом заговорили о нашем далеком путешествии, а перед заходом солнца мы с Ахмедом проводили Гульчехру домой и пошли гулять. Сами того не заметив, мы приблизились к месту захоронения Бабура и его дочери. С печальной улыбкой Ахмед заметил:

— И он тоже умер… А мы с тобой даже права не имеем думать о смерти! (Я промолчал.) Властелин империи Великих Моголов, человек, едва не стерший все живое с лица земли, — и вот он, сам лежит в земле! А наверное, и мысли не допускал, что смертен!

Я поглядел на знакомую надпись на памятнике Бабура:

«Изумителен воздух Кабула, и нет страны, которая была бы ему в этом равной. Здесь есть все: и горы, и озера… Есть и города, и неоглядные долины…»

Величественные деревья, посаженные еще во времена прославленного повелителя — пирамидальные тополя, древние карагачи, — будто служили иллюстрацией к высеченным на камне словам усопшего. Широко распластав в чистом воздухе свои могучие ветви, они были поистине прекрасны. Много раз, приходя сюда, я любовался этими старыми деревьями и сегодня тоже глядел на них с восхищением, будто видел впервые. Ах, заставить бы их заговорить! Каждый ствол, каждая ветка могли бы раскрыть перед нами страницу далекой истории, поведать такое, что дух перехватило бы от удивления…

«А что именно могло бы тебя удивить? — иронически прозвучало вдруг где-то у меня в душе. — Так ли уж велика разница между тем далеким прошлым и нынешним днем? Сменяются века, уходят годы, уходят одни властелины, приходят другие… Александр Македонский… Чингисхан… Бабур… Наполеон… Рушатся престолы, но от этого не меняется мир: те же войны, те же распри, те же страдания и притеснения…»

Я словно оторвался от земли и витал где-то в высотах вселенной, когда неожиданно услышал покашливание Ахмеда — предупредительное, настораживающее покашливание. Будто вырвавшись из сна, я оглянулся. Позади нас, заложив руки за спину, стоял согбенный седобородый старик. Не успели мы и рта раскрыть, как он стал вежливо расспрашивать о нашем здоровье:

— Живы-здоровы ли, молодые люди? Все ли благополучно в ваших домах?

Оказалось, что когда-то он знал Ахмеда. Хорошо знал и его отца. И он заговорил с нами о том, что сейчас тревожило всех, от мала до велика:

— Неужто и впрямь начнется новая бойня? Неужто никак невозможно по-мирному обо всем договориться?

— Нет, уважаемый, разговорами беды не отвести! — резко ответил Ахмед. — Теперь уже все будет решаться на поле боя.

— Печально… Ах, печально! — тяжело вздохнул старик. — Не оставляют нас в покое эти англичане, гори они синим пламенем! Мне, помню, было примерно столько же лет, сколько вам сейчас, когда генерал Рапеткул напал на Кабул… — Старик мелко замигал своими тусклыми глазками, внимательно оглядел нас и продолжил: — Нет, я, пожалуй, был постарше, мне уже около сорока было. На борьбу тогда поднялся весь народ, англичан прямо-таки поливали огнем. — Он закатал рукав, показал нам свое покалеченное запястье. — Вот сюда угодила пуля, рука с тех пор не действует. Но и самому Рапеткулу тогда не поздоровилось, не сносил он головы — погиб. Мы думали, больше никогда англичане к нам не сунутся, а теперь вот опять… — Он снова глубоко вздохнул, горестно покачал головой. — Неужто клеймо несчастья и рабства от самого рождения лежит на наших лбах?

Так же беззвучно, как приблизился, старик стал удаляться, молча, с трудом переставляя ноги и еще ниже опустив голову, будто мы нанесли ему тяжелую душевную рану. А я мысленно повторил его слова о клейме несчастья и рабства на наших лбах.

Огненный диск солнца коснулся вершины гор. Мне предстояло еще сегодня навестить дядю, он заболел и прислал ко мне слугу сказать, что просит зайти. Уехать, не простившись с ним, тоже было неудобно. Пускай мы думали по-разному, по-разному все оценивали, но приличие следовало соблюсти. Да и новая роль моя требовала, чтобы я поддерживал с дядей хотя бы видимость родственных отношений, тем более что англичане все больше и больше прибирали его к рукам. Начальник полиции даже сказал мне, что располагает данными, будто дядя боится, как бы эмир не решил бросить его в тюрьму и этим оторвать от англичан.

Я подозревал, что не столько болезнь, сколько именно этот страх «приковал» моего дядю к постели: все-таки дома безопаснее. И действительно, вид Азизуллы-хана не оставлял сомнений в отличном состоянии его здоровья.

Он принял меня в своем кабинете и перво-наперво отчитал за то, что его болезнь нисколько меня не тревожит, поскольку я ни разу даже не осведомился о том, как она протекает.

Виновато потупив очи долу, я молчал.

Затем дядя стал расспрашивать о поездке — с кем еду, надолго ли, с какими, собственно, поручениями и так далее, и тому подобное, пока наконец не коснулся того, чего я и ждал.

— Это, конечно, роковая ошибка — направлять посла в Москву! — гневно изрек он. — Заключать с большевиками какой-то секретный договор, иначе говоря, идти с ними на тайную сделку, — невообразимая глупость! Такую политику невозможно оправдать!

От злости у него даже лицо исказилось, а короткая бородка мелко подергивалась.

«Заключать с большевиками какой-то секретный договор…» Я узнавал в этих словах голос англичан, именно этот договор интересовал их более всего, именно к нему сводил все наши разговоры полковник Эмерсон, требуя, чтобы я непременно исхитрился прочитать проект договора, а еще лучше — снять с него копию. Да, милый дядя, здорово ты пляшешь под чужую дудку!

— Не пойму что-то, о каком секретном договоре ты говоришь? — с искренним недоумением спросил я.

— А ты не знаешь? — Дядя недоверчиво и требовательно глядел в мои глаза. — Впервые слышишь, да?

— Вот именно — впервые! Ей-богу, ничего мне неизвестно ни о каком таком сговоре с большевиками.

— Не прикидывайся простачком! Я тебе не чужой человек, и нечего ломать передо мною комедию!

— Но, право же, дядя, ничего такого я даже не слышал! Неужто скрыл бы от вас?

— А зачем, по-твоему, посол Мухаммед Вали-хан едет в Москву?

— Ну, как я знаю, для встречи с Лениным, — сказал я. — Советское государство первым признало независимость Афганистана, и теперь, видимо, речь пойдет об установлении между двумя государствами дипломатических отношений.

— И это все?

— Право, не знаю. Возможно, есть и какие-то другие вопросы, но я — всего лишь подчиненное лицо, со мной никто не советуется…

Поняв, что из меня больше ничего не удастся вытянуть, дядя в последний раз затянулся из своего кальяна, встал и, направляясь в столовую, сказал:

— Пойдем-ка лучше поужинаем.

А перед моим мысленным взором опять возник полковник Эмерсон.

7

Эмир принял нас лишь поздним вечером. Причем в рабочем кабинете — в официальной обстановке.

На нем была простая военная форма — гимнастерка, сапоги. Лицо казалось очень усталым, как, впрочем, все последние дни, но глаза блестели, внимательно глядели на собеседника и улыбались.

А мы пришли в парадной форме. Особенно торжественно выглядел посол — генерал Мухаммед Вали-хан. Голубой мундир с тонким золоченым орнаментом удивительно шел ему; с правого плеча по диагонали спускалась красная лента, на широком ремне висел меч с серебряными инкрустациями на рукояти. Генеральские бриджи с красными лампасами были заправлены в высокие черные сапоги из мягкой кожи. Все — с иголочки, все подогнано по фигуре, статной, высокой… Парадный костюм явно молодил посла, которому было около сорока лет.

Эмир, по своему обыкновению, шагал по ту сторону стола, заложив руки за спину. Поблизости сидел министр иностранных дел Махмуд Тарзи. Углубившись в свои бумаги, он словно и не замечал нас и поднял голову лишь тогда, когда эмир учтиво спросил его:

— Быть может, господин визирь, сначала зачитаем письмо от Ленина?

Тарзи встал и неторопливо, четко начал читать лежавшую перед ним бумагу.

Я уже слышал об этом письме, но не был знаком с его содержанием. Между тем Эмерсон дотошно расспрашивал меня именно о нем. Когда я рассказал ему о письме, основываясь лишь на том, что слышал от начальника полиции, Эмерсон остался недоволен. Сейчас я видел, что недовольство это было неоправданным, потому что в рассказе начальника полиции все главное присутствовало и было передано весьма точно. Но, как мне казалось, Эмерсон считал, будто в этом письме речь идет еще и о секретном военном договоре, иначе он не стал бы столь настойчиво требовать от меня полного текста. Да и дядя бил в ту же точку…

Эмир стоял, похлопывая карандашом по ладони и поочередно оглядывая каждого из нас. Когда Тарзи сел, Аманулла-хан сказал:

— Таким образом, как видно из только что прослушанного вами письма, Россия, новая Россия, первой признала независимость Афганистана. Ленин заверяет нас, что всеми возможными средствами будет поддерживать афганский народ в его борьбе за национальную независимость. Ленин одобряет наше предложение установить дипломатические отношения. — Эмир взял в руки письмо и, быстро пробежав его глазами, продолжил: — Ленин говорит, что установлением постоянных дипломатических отношений между двумя великими народами откроется широкая возможность взаимной помощи против всякого посягательства со стороны иностранных хищников на чужую свободу и чужое достояние.

Отложив письмо, эмир посмотрел на Мухаммеда Вали-хана:

— Передайте Ленину: мы придерживаемся такого же мнения. Мы тоже в поисках нового, в поисках путей избавления от оков колониализма; мы хотим поднять Афганистан до уровня передовых государств, а народ — до уровня других цивилизованных народов. Достаточно и того, что до сих пор мы барахтались в липкой паутине рабства! — Глаза эмира гневно сверкнули. — Мы приняли решение! Никому не удастся заставить нас от него отказаться и свернуть с избранного пути — пути борьбы за нашу честь, за достоинство. Наш дух окреп в борьбе, закалился в сражениях с английским колониализмом!

За окнами послышался гул самолета. В последние дни англичане не раз грозили нам с воздуха, их самолеты часто появлялись над Кабулом и сбрасывали листовки.

Эмир прислушался и, когда гул утих, продолжил еще более горячо и убежденно:

— Англичане пытаются запугать нас бомбами. Не выйдет! Не впервые мы встречаемся с ними в бою! И пусть даже они зальют кровью нашу землю — воли к свободе им не сломить!

Он перевел дыхание, отер бледный, потный лоб. Я смотрел на него с восхищением, каждое его слово ловил с одобрением и чувством благодарности. Так уверенно говорить, когда страна переживает острейший момент, так решительно действовать! Да, для этого надо быть человеком сильной воли. И этой волей он обладал. Всей душой он верил, что борьба за честь народа увенчается торжеством.

Все надолго умолкли, взволнованные только что услышанным. Эмир шагал по кабинету, нервно поглаживая усы, потом снова остановился перед Мухаммедом Вали-ханом.

— И еще передайте Ленину — лично Ленину! — что мы относимся к России как к преданному другу, как к живительному источнику сил в борьбе с колониализмом. — Снова послышался гул самолета, но эмир словно не заметил его. — В то время, когда английские разбойники угрожают нам с суши и с воздуха, Россия протягивает афганцам руку дружбы. Этого гуманного шага мы не забудем, народ будет долго вспоминать его с благодарностью. Ваша миссия, — он оглядел всех нас по очереди, — благородна и высока, и это должно придать вам веры в успех. Покидайте Кабул с этой верой и с нею же возвращайтесь. Мы победим, потому что за нами — правда, с нами — народ, и великая Россия — тоже с нами!

Махмуд Тарзи оторвался наконец от своих бумаг и воскликнул:

— И многострадальная Индия с нами!

— Мархаба! — одобрительно кивнул головой эмир, растроганно посмотрев на своего тестя. — Это верно: с нами многострадальный и великий индийский народ, а такую силу не поставишь на колени! — Эмир помолчал и затем сказал свои заключительные напутственные слова: — Впереди у вас долгая и трудная дорога, но не забывайте — вы первыми прокладываете путь от нового Афганистана к новой России, к сотрудничеству и взаимопомощи между нами. Столь высокая миссия не может и не должна оборваться на полпути!

Мухаммед Вали-хан встал и торжественно заверил эмира.

— Тачдары бозорог! — начал он. — Великий повелитель! Мы сознаем, что первыми прокладываем дорогу от одного свободолюбивого народа к другому, и ради столь высокой цели готовы отдать свои жизни. Можете не сомневаться в этом, ваше величество!

Эмир поднял правую руку:

— Счастливого пути!

Просторный кабинет огласился выкриками:

— Омын!

— Омын!..

…И снова я на условленном месте, и снова, завязав мои глаза, меня увезли невесть куда.

Эмерсон был все в том же костюме, и мне казалось, что в этом есть какая-то преднамеренность: видимо, больше нигде он не появлялся в таком виде, это нечто вроде маскировки. Однако помещение, куда меня привезли, выглядело иначе, — это была довольно просторная комната с высоким потолком. Был здесь и стол, покрытый ветхой скатертью, и не табуретки стояли, а несколько стульев, правда простых, дешевых. Заметил я и еще одно: справа, возле двери, сильно протекала кровля, и большая часть стены была темной от влаги, а кусок даже обвалился. Интересно, почему Эмерсон выбирает такие убогие и сырые помещения?

У Эмерсона было все то же медально-застывшее лицо, так же ничего не выражали его стеклянные глаза. Этими пустыми глазами он долго всматривался в меня, будто пытаясь распознать, что творится у меня в душе. Походив по комнате, он, как и в прошлый раз, — видимо, это было его привычкой, — поставил левую ногу на стул, локтем уперся в согнутое колено. И вдруг, с места в карьер, оглушил меня самым неожиданным вопросом:

— Знаете ли вы того человека, что вчера подошел к вам около базара? Ну, такого низенького, невзрачного…

— Знаю! — заявил я, пытаясь передать голосом, что оскорблен подобными действиями. — Это один из ваших агентов, которому поручена слежка за мною.

— Вот и не угадали! — возразил Эмерсон. — Действительно, там, поблизости, были и наши люди, но этот коротыш подослан турками. А в лавке, куда он вас заманивал, дожидался Мехмет-эфенди. Запомните это имя: Мехмет-эфенди! — Он протянул мне пачку с папиросами, я отказался. — Этот Мехмет — слуга двух господ. У него есть счета и в банках Анкары, и в Берлине. Его людей вы, быть может, встретите и в Туркестане и не избегайте этих встреч, наоборот, постарайтесь сблизиться.

О аллах! Только турков мне и не хватало! До чего ж неисповедимы пути человека!

Слово «шпион» всегда звучало для меня отталкивающе, вызывало чувство гадливости, самих же шпионов я презирал всей душой. И вот это ненавистное слово будто клеймо, легло на мой лоб. Конечно, об этой моей тайной деятельности люди не могли знать и не узнают, но все же я чувствовал, что грязное болото засасывает меня все глубже. А мой интерес к новой роли, к разведке, несмотря ни на что, возрастал с каждым днем. Не потому, что эмир отмечал мои успехи на этом поприще, и не потому даже, что я был удовлетворен своим вкладом в дела своего государства, — нет! Мне была интересна сама профессия: каждый день сулил неожиданности, каждая встреча была окрашена возбуждающим все чувства риском. На такие встречи я шел не без страха, тревожное напряжение не покидало меня, и тем не менее я любил свое дело. Размышляя о нем, я однажды вспомнил плов, каким угостил меня Чаудхури. В плове оказалось столько перца, что у меня непрерывно текли из глаз слезы, но оторваться от прекрасного плова я был не в силах: ел и плакал, ел и плакал, и эта немыслимая острота словно бы придавала еде особое наслаждение. Я, помнится, улыбнулся тогда своей неожиданно пришедшей в голову аналогии, но, право же, было нечто общее в том плове и в моей нынешней профессии: та же мучительная и притягивающая острота!

Втягиваясь в свою работу, я читал книги о разведчиках: подобно шахматисту, старающемуся предугадать следующий ход противника, продумывал каждое свое действие; опасаясь цейтнота или мата, изыскивал возможности маневра…

Этот разговор с полковником был коротким. Он спросил о новостях, я рассказал о встрече с эмиром и о том, что завтра мы отправляемся в путь. Полковник слушал словно бы только из вежливости, интересовало же его всего одно: как получить проект секретного договора с Россией? А в этом я не мог помочь, даже если бы хотел. Я не видел этого договора и даже не знал, существует ли он. А Эмерсон утверждал, что существует.

Начальник полиции говорил мне, что полковник активно изыскивает возможность покушения на эмира, для чего пытается вступить в контакты с дворцовой стражей и с личной охраной Амануллы-хана. Однако со мною он на эту тему не заговаривал. Мне вообще казалось, что Эмерсон намеревался использовать меня для работы по ту сторону границы. До сих пор он и об этом умалчивал, но я ждал, что сегодня, в последнюю нашу встречу, скажет.

И предположения мои подтвердились. Он начал как бы издалека, расспрашивал о всяких незначительных делах, вплоть до того, кому я намерен подарить кашмирскую шаль. Затем, постепенно, подошел к главному:

— Запомните, пожалуйста: в Туркестане вам может повстречаться один из моих доверенных людей. Он спросит: «Вас зовут Сулейман?» И вы должны ответить: «Да, Сулейман из Кабула».

— Ну уж нет! — решительно возразил я тоном оскорбленной невинности. — На это я не пойду!

— Это почему же? — удивился Эмерсон.

— Я не намерен превращаться в платного агента, действующего под вымышленной вами кличкой! — С подчеркнутым возмущением я посмотрел в бесстрастное лицо полковника и повторил: — Я не намерен идти на это! Я сотрудничаю с вами лишь потому, что сомневаюсь в разумности и целесообразности политики эмира, и хотя тоже искренне желаю независимости Афганистана и приобщения его к цивилизованным государствам, но не согласен с методами, какими эмир этого добивается, не разделяю его тактики. Я убежден в другом: свобода страны и народа, в первую очередь, зависит от степени экономического и культурного развития, и, следовательно, не бунтовать надо и не хвататься за оружие, а строить заводы и фабрики, колледжи и университеты… Вот путь, который я считаю наиболее действенным и гуманным! Но в этом нам должны помочь… — Я закурил, выдержал приличествующую моменту паузу и продолжил: — А откуда может прийти помощь? Только из Европы! И в первую очередь — из Великобритании! — Я снова посмотрел на полковника Эмерсона, пытаясь определить, произвели ли хоть эти мои слова какое-то впечатление? Но понять это было невозможно — ни бровью не повел полковник, ни на миг не сползала с него маска полного равнодушия. И мне оставалось лишь продолжить свою игру. — В Индии, — заговорил я, — мне пришлось пробыть всего лишь несколько дней, но увидел я много! Там на каждом шагу дыхание цивилизованного мира. Именно это обстоятельство и позволяет всерьез говорить о предоставлении Индии прав доминиона. А эмир забыл мудрую пословицу: «Поспешность нужна при ловле блох». Он торопится. Он хочет одним патроном всех волков убить. Нет, эта задача непосильная, в ней отсутствует реальная основа…

В общем, я говорил то, что мог бы сказать и сам полковник Эмерсон, но говорил так убежденно, страстно, что сам себе не переставал удивляться. Полковника, казалось, и это не проняло, но все же, я был уверен, он относится ко мне с интересом, делает на меня серьезную ставку.

Среди тех, кто ехал в Москву, лишь я один говорил по-русски. Стало быть, я буду сопровождать посла всюду, где бы он ни был. Так мог ли Эмерсон пренебречь таким человеком? Предстоят встречи на самых разных уровнях, вплоть до Ленина! Будут решаться важные вопросы, вопросы государственного масштаба… Деловые отношения с человеком, который во всем этом будет принимать самое непосредственное участие, — это ли не находка для английской разведки?! Аккуратно, деликатно и тонко Эмерсон давал мне понять, что мое усердие не останется без вознаграждения, и вознаграждение будет щедрым, а я делал вид, что не в вознаграждении дело, дело в идее, в планах, которые я разделяю. А сам думал: они убеждены, что я уже барахтаюсь в их сетях.

Между мною и Эмерсоном завязалась подспудная опасная игра не на жизнь, а на смерть, и стоило мне лишь споткнуться — конец был предрешен! Я мог бы уподобить себя саперу, который ошибается всего один раз. И потому главной моей целью было завоевать доверие Эмерсона, завоевать его любой ценой. Англичане знали, что молодые офицеры полностью поддерживают политику эмира, и тем упорнее старались развенчать Амануллу-хана в наших глазах. Я был первым, кто как бы внял их доказательствам, разделял их оценку деятельности эмира.

Полковник все еще молча, опустив тяжелую голову, шагал по комнате, ни словом не отзываясь на мои тирады. Что оставалось делать? Я дымил сигаретой и ждал, дымил и ждал. Но вот наконец он остановился передо мною.

— В прошлом нашем разговоре вы сказали, что считаете авантюрой попытку эмира найти поддержку у большевиков. Я правильно вас понял?

— Да, именно это я сказал.

— Мы придерживаемся того же мнения. И теперь остается лишь перейти от слов к делам: вы должны, используя свои возможности, информировать нас обо всем, что касается сговора эмира с большевиками. Ваши заверения нам не нужны — нужны дела, — сухо сказал Эмерсон. — Нам нужна информация обо всех встречах в России. Постарайтесь нащупать уязвимые места в политике большевиков, ведь в политике эмира вы сумели их распознать, не так ли? — не без иронии спросил полковник. — Собственно, исходя из всего этого, я и заговорил с вами о встречах в Туркестане.

Ах, так!.. Стало быть, меня все еще испытывают, все еще подвергают проверке! Даже первый этап моей борьбы еще не полностью завершен, а уже надо быть готовым ко второму! И тогда я сказал, будто сдаваясь, но не полностью:

— Хорошо, я не отказываюсь от туркестанских встреч, но от псевдонима — решительно! Пусть этот человек назовет мое настоящее имя, иначе я не стану с ним разговаривать.

Эмерсон, по-видимому, был озадачен моим упрямством. Подумав, он сказал:

— Что ж, давайте так. Он спросит: «Ваше имя Равшан?» И вы ответите: «Да, я Равшан из Кабула». Это вас устроит?

Я промолчал.

Эмерсон налил в рюмки коньяк и, глядя на меня сквозь густо-золотую жидкость, сказал холодно и даже надменно:

— Счастливого пути…

Я осушил свою рюмку и, растроганно благодаря полковника за добрые пожелания, пожал протянутую мне руку.

8

День разлуки настал. Во дворце Дилькуша и вокруг него собрались люди. Эмир сам вышел проводить нас, пожелал доброго пути и удачи. Чуть в стороне, укрытая чадрой из жемчужного атласа, стояла шахиня Сурейя. Конечно, и ей бы хотелось, открыв лицо, подойти к нам, попрощаться, пожелать счастья, однако она была парализована ненавистным обычаем и не посмела бы при всех его нарушить.

Я вспомнил, как однажды за дружеским ужином эмир с горечью сказал нам: «Газеты Европы пишут, что мятежный эмир пытается одним ударом разрубить все узлы истории, а у меня меж тем не хватает решимости даже на то, чтобы избавить Сурейю-ханум от чадры!»

Подле шахини стояло сейчас много женщин, и ни одна не могла к нам приблизиться, сказать душевные слова, одарить ласковым взглядом…

С вершины горы Шер-Дарваз донеслось несколько пушечных залпов. Для нас они прозвучали как сигнал к отбытию. И мы действительно тронулись в путь, сопровождаемые выкриками из толпы:

— Счастливого пути!

— Да сохранит вас аллах!

— Возвращайтесь живыми и здоровыми!..

Высокие ворота дворца широко распахнулись. Впереди на красивом белом коне сидел, чуть-чуть подергивая поводья, посол Мухаммед Вали-хан — в генеральском мундире, в остроконечной папахе из каракуля. А по обе стороны от него — советники. И уже затем, во главе примерно двадцати конных воинов, — мы с Ахмедом.

Мухаммед Вали-хан махал оставшейся позади толпе рукой, благодаря за исполненные гордости и надежд слова и взгляды людей, смотревших нам вслед.

Мы покинули дворец, но и по обе стороны дороги, ведущей к Мазари-Шарифу, шеренгами стояли люди. Казалось, весь город вышел на улицы, чтобы проводить нас, пожелать удачи. Нам бросали цветы, нам дарили улыбки, и видно было, что тысячи сердец бьются в этот час как одно большое сердце.

Да и погода была удивительной. Воздух прозрачен, невесом; высоко поднявшееся солнце льет на землю слепяще-щедрые лучи…

Хоть я и простился с семьей, но не сомневался, что и мама, и Гульчехра тоже где-то здесь, в толпе. А Хумаюн даже показал мне место, где будет меня дожидаться, и, приближаясь к этому месту, я все отчетливее чувствовал биение своего сердца. Мрачные мысли, как я их ни гнал, преследовали меня почти неотступно: «Вернусь ли домой? Увижу ли снова маму, так истово благословлявшую меня при прощании, жену, не сумевшую сдержать слез, когда я обнял ее в последний раз; беспечного маленького Хумаюна, который глядел на меня с радостным восхищением в глазах? Увижу ли я их, сумею ли вновь обнять?..»

Вот какие чувства метались в душе, когда, сидя на коне, я озирался по сторонам в поисках родных лиц. И вдруг услышал звонкий крик сына:

— Папа!..

Я машинально натянул поводья, конь резко, будто споткнувшись, остановился. Наш слуга Али поднял моего мальчика, усадил рядом со мною. Я поцеловал Хумаюна, погладил его смолянистые густые вихры. Тут же, чуть-чуть приподняв края чадры, стояли мама и Гульчехра, я видел — обе они плакали.

— До свидания, — чуть дрогнувшим голосом сказал я и поспешил проехать мимо, чтобы не растягивать тягостных минут разлуки.

А Хумаюн сидел со мною на коне, пока мы не выехали за черту города. Затем я в последний раз обнял его и бережно передал в руки Али, все это время бежавшего за нами следом. И только тут мальчик что-то понял или почувствовал. Он тяжело задышал и стал смуглыми кулачками утирать слезы, навернувшиеся на большие темные глаза. А в последнюю секунду так и не смог сдержаться.

— Папа! — крикнул он и горько разрыдался.

И от этих рыданий я весь словно обмяк и, чтобы справиться с собою, не оборачиваясь, ринулся вперед.

Глава четвертая

ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ

1

Кабул остался позади. Вскоре он вовсе скрылся за горами, но мыслями я еще долго, очень долго оставался там, в родном доме.

Первую ночь нам предстояло провести в Бамиане, расположенном в стороне от главного тракта, ведущего к Мазари-Шарифу. Мы свернули с пути, потому что там, в Бамиане, послу нужно было кое с кем встретиться. И теперь ехали по скверной, ухабистой дороге.

Бамиан встретил нас густыми сумерками, но он, как всегда, был прекрасен. Я и раньше здесь бывал и всякий раз, осматривая удивительные памятники старины, испытывал чувство какой-то возвышающей душу гордости за безграничные возможности человека, за его талант и разум.

Попытайтесь представить себе — вот я стою лицом на север. Прямо передо мною — высокая гора. Ее мрачное тело причудливо изрезано глубокими морщинами, многоярусными, извилистыми пещерами. Только в пещерах этих не звери таятся — нет, там жили люди, там, в древних храмах, украшенных статуями и настенной живописью, сохранились монашеские кельи; там стоят, устремив взгляд на юг, два будды — один высотою более пятидесяти метров, другой — более тридцати. Их можно увидеть издалека, даже лица различить, даже руки… Впрочем, у самого большого будды одной руки нет — когда-то она была сбита пушечным ядром…

По мере приближения к горе глаз различает все больше и больше пещер, и все стремительнее они поднимаются к вершине. Войди в любую — увидишь выдолбленную в чреве горы комнату, именно комнату с куполообразным потолком. Если бросить на пол ковер, здесь можно отдохнуть, попить чаю, подкрепиться… Из первой комнаты легко пройти в другие, их много, в иные ведут лестницы, по которым поднимаешься на второй, на третий этаж. Стены украшены фресками. От них, правда, сегодня остались лишь блеклые контуры, а краски померкли, но еще жива величественная красота древнего искусства. Кое-где вмешались и стихийные силы природы, смывшие наскальные рисунки, но есть следы и рук человека — безжалостных, грубых рук, а то и оружия или топора, варварски прошедшегося по фрескам… И все же многое осталось, и еще сегодня забредший сюда путник может созерцать удивительные творения, созданные талантом и трудом.

Мы с Ахмедом поднялись наверх, на третий этаж, откуда долина Бамиана была как на ладони. Вдали маячила вершина Кухи-Баба, а ближе к нам, на огромном пространстве, раскинулись древние бамианские развалины. Меж ними, на небольших клочках земли, работали крестьяне, они казались с такого расстояния всего лишь движущимися темными точками…

Оказалось, что раньше Ахмеду не приходилось бывать в этих местах, и теперь он никак не мог оторваться от памятников Бамиана, долго ходил по пещерам и каменным лабиринтам, по созданным самой природой галереям; спускался вниз, вновь поднимался, восхищенно озираясь по сторонам. Наконец, подойдя ко мне, он воскликнул:

— Просто поразительно — на что способен человек! Слушай, когда же все это сделано? Кем?

Я рассказал ему то, что знал о памятниках Бамиана, об этих двух гигантских буддах. Оглядывая их, он не переставал удивляться:

— Подумать только! Две тысячи лет назад… Стало быть, уже тогда человеку было свойственно столь тонкое чувство прекрасного! Стало быть, уже тогда истинные таланты умели выразить себя. Представляешь, что было бы, если бы талантам этим были предоставлены все современные возможности! Каких высот достигло бы человечество! Может, уже были бы проложены пути к небесным светилам, к Луне…

Молчанием я дал понять другу, что полностью с ним согласен.

Едва только солнце выглянуло из-за горных вершин, как мы тронулись в путь. Спокойно, не натягивая поводьев, мы ехали несколько часов, до самого полудня, и перед нами были то горы, то долины, то широкие и почти лишенные растительности равнины… Вскоре дорога, петлявшая меж холмов, привела нас на открытое и плоское, как ладонь, плато. Весна была в расцвете, и, хоть солнце палило нещадно, трава не утрачивала своей нежной свежести, лишь кое-где полегла под натиском северо-западного ветра.

Посреди этого поля, словно сбившись с пути, яростно метался смерч, и казалось, он не знает, куда направить свою необузданную силу. Вздымая клубы пыли, он устремлялся ввысь, унося с собою сухие ветки и листья, и вдруг, на наших глазах, рванулся к северу и, одолев глубокие рвы и высокие холмы, исчез где-то вдали. Значит, нашел все же свой истинный путь.

Наблюдая за ним, за этим внезапным смерчем, до того мгновения, когда он исчез, я невольно сопоставлял с ним судьбу человека. Вот так же, избирая свой путь и пробиваясь к цели, мы мечемся то вправо, то влево, и хорошо еще, если, подобно этому смерчу, в конце концов находим путь к собственной жизни. А иначе?.. Иначе так и будет человек кружить на одном месте, пока сама судьба не швырнет его куда-то по собственному своему усмотрению.

На закате мы снова оказались у высокого холма, который предстояло преодолеть. По ту его сторону оказалось широкое засеянное поле. Чернели шалаши, в которых ютились крестьяне, виднелись и просто навесы… Арык с проточной водой словно бы перерезал поле надвое. У самого брода возвышались три огромных карагача, и кроны их, казалось, парили в голубизне весеннего неба.

В тени карагачей толпился народ. Здесь кипятили чай, варили еду, поили лошадей, которых было несметное множество: расседланных, укрытых войлоком, стреноженных… Людской гомон слышался, наверное, за версту от этого оживленного, словно восточный базар, места.

И мы направились туда же, полагая, что хозяева этих коней — солдаты эмира, направляющиеся в Кабул для борьбы за честь своего народа и свободу родины. Иначе откуда бы здесь взяться такому количеству всадников и коней?

Так и было.

В этой возбужденной толпе оказались и афганцы, и таджики, и узбеки, и туркмены… Все вооружены, все горды предстоящей им благородной миссией. Об их предводителе генерале Искандере-хане я кое-что слышал, но не встречался с ним ни разу. Однако выяснилось, что Мухаммед Вали-хан хорошо знал Искандера-хана. Они встретились как старые друзья, обнялись, и Искандер-хан представил послу старейшин.

Мы расселись под сенью могучего дерева, где были брошены мягкие подстилки, и разговорились. Мы говорили о нашей поездке в Россию, потом перекинулись на англичан и их неуемное стремление властвовать над другими народами, а когда беседа коснулась самого Афганистана, спокойная и непринужденная атмосфера нарушилась — возник спор, с каждой минутой становившийся все более острым и ожесточенным.

Все началось с долговязого, худощавого, но широкоплечего старика, который, задумчиво огладив жилистой рукой свою тощую седую бороду, заглянул прямо в глаза Искандера-хана и взволнованно заговорил:

— Вот мы бросили свои семьи, свои дома и дела и идем в Кабул. Но мы не знаем ни того, вернемся ли обратно живыми, ни того, зачем пустились в этот путь… — Старик выжидающе поглядел на Искандера-хана, но тот выдержал его требовательный взгляд молча, и лишь по лицу его можно было понять, как раздражен он этими вопросами. А старик продолжил, ничуть не смущенный суровостью генерала: — Вы скажете — потому, мол, мы идем, чтобы защитить свое государство. А я опять спрошу: но нас-то государство чем защищало? Чем помогало нам? Плотину для нас поставило? Дороги проложило? Заботилось о нас?

Искандер-хан не смог более молчать. Худое строгое лицо его с запавшими щеками покрылось испариной.

— Пустое говоришь, Абдуррахман-батыр! — гневно возразил он. — Если б не государство, вы бы все давно глотки друг другу перегрызли! Только государство и спасает вас от всех бед и междоусобиц.

— Да, одной рукой спасает, другой обирает, — ничуть не смутился старик. — Если бы оно и впрямь заботилось о народе, разве дошли бы мы до такой нищеты? Разве жили бы в такой нужде? Днем и ночью крестьяне, согнувшись в три погибели, копаются в земле, а кусок хлеба — и тот не всегда имеют! За землю плати, за скотину плати, за воду плати… Сановникам плати, муллам плати… О аллах, и кто только не зарится на насущный хлеб бедняка?!

— Мархаба! — громким голосом поддержал седобородого здоровяк, который, лежа у горящего костерка, пил чай. Отставив в сторону пиалу, он жестом указал на стоявшего в отдалении осла и продолжил: — Попытайтесь-ка навьючить на него груз, который вынужден таскать на себе крестьянин, — что будет? Да через несколько дней несчастный протянет ноги! Выходит дело, мы хуже ослов, так?

Искандер-хан обернулся к здоровяку, но промолчал, и чувствовалось, что молчание это дается ему с трудом, раздражение так и рвется наружу. Да, совсем еще недавно он мог бы не сдерживать себя, а мигом расправиться с этим дерзким мужиком и ему подобными. И сам-то мужик не отважился бы на такие речи. Но сегодня… Как резко все изменилось! Как внезапно и сильно народом овладели бунтарские настроения, и простые люди, привыкшие к молчаливому повиновению, заговорили в полный голос!

Невеселые мысли Искандера-хана тут же, словно подслушав их, проиллюстрировал Абдуррахман-батыр. Одобрительно кивнув здоровяку, он заговорил о себе:

— Вот уже десять лет я бродяжничаю, сидя в седле и не находя себе пристанища. А почему? Что я сделал? Никого не убил, никого не ограбил, ничего худого и в мыслях не имел… — Он отпил несколько глотков чая и, будто решившись на все, продолжил: — Да, за народ я вступался, не раз говорил, что народ разорен, голодает. И за эту вот правду Гуламали-хан бросил меня в подвал, да еще избил, да еще и глаза едва не выколол… — Он поднял лицо, чтобы все могли увидеть его мутные зрачки. — Но и этого Гуламали-хану было мало. Он сломал мне два ребра, потом разорил мою семью… За что? — спрашиваю я вас. Чем заслужил я такую бесчеловечную кару?

Искандер-хан удрученно молчал, но чувствовалось, что атмосфера угрожающе накаляется. И, чтобы разрядить ее, посол Мухаммед Вали-хан поднял руку, призывая к тишине.

— Государство и его подданный, — начал он, — это, в сущности, одно целое, это как правая и левая рука у человека, и потому между ними не может, не должно быть неразрешимых противоречий. Если разоряется народ, неизбежно разорится государство. Здесь верно говорилось: и плотины надо воздвигать, и дороги строить, но, чтобы приступить к решению этих задач, прежде всего необходимо освободиться от иностранной зависимости. Бразды правления должны находиться в руках самого народа. Вот почему его величество эмир и решил раз и навсегда избавиться от англичан…

Я слушал всех этих людей, и невольно мысли мои обратились к покойному эмиру — Хабибулле-хану. Около двадцати лет правил он страной, жил в роскоши, брал себе в жены красавиц из самых знатных родов и племен, построил дворец, развлекался охотой, — в общем, однажды припав к роднику наслаждений, готов был осушить его до последней капли, нимало не заботясь о тех, кто будет жить после него. Но печалился ли он о народе, заботился ли о своих подданных? Задумавшись о словах Абдуррахмана-батыра, я хотел, но не мог вспомнить ничего, что говорило бы об их несправедливости. Да, за те двадцать лет страна не продвинулась вперед ни на шаг, это были годы застоя и рабской покорности, нищеты и безысходности. Так разве сегодня народ не имеет права в открытую говорить об этом? Если что и удивляло меня сейчас, так это то, что изуверившиеся и исстрадавшиеся люди не превратились под гнетом собственной жизни в пассивную тупую массу, — нет! В решающий момент они способны, бросив все, огнем и мечом встретить врага; они готовы на жертвы, хоть и не представляют себе, чего добьются, жертвуя, быть может, собственными жизнями.

Абдуррахман-батыр остановил на мне задумчивый взгляд. Он будто сумел прочитать мои мысли, увидел их отражение в моих глазах. И он сказал именно те слова, каких я ждал:

— Аллах одарил человека неиссякаемыми силами. Главная же сила — это надежда, живущая в душе каждого из нас. Люди верят и надеются, что их светлый день настанет и они обретут покой и волю. Если бы не эта надежда, — разве они бросили бы свои дома и семьи, чтобы, сплотившись, двинуться на врага?

…Нас накормили, напоили чаем, и, распрощавшись с Искандером-ханом и его воинами, пожелав здоровья и мира окружившим нас крестьянам, мы двинулись в направлении Мазари-Шарифа.

2

Многое, очень многое довелось нам увидеть и услышать на нашем пути. Мы ехали мимо льнущих одна к другой высоченных гор, с которых угрожающе свисали темные зубчатые скалы; мы миновали широкие, бескрайние долины, быстрые реки с берегами, являющими собою скопище огромных валунов, отшлифованных вихрящейся шумной водой… Весенние поля благоухали и радужно переливались нежными красками цветов, пустынные степи казались пыльными и неприветливыми. Пейзаж менялся на глазах, поражая своей непохожестью, будто мы ехали по разным планетам, а не по землям, переходящим одна в другую. Было много встреч, были неожиданности, приятные и такие, каких лучше бы избежать… Многое было, да всего не упомнишь! И все же одна встреча надолго осталась в памяти сердца.

Через несколько дней нелегкого, утомительного пути, усталые и измученные, мы приближались к Мазари-Шарифу. И вдруг нас застигла жестокая непогода. Сначала с севера задул холодный ветер, вскоре хлынул ливень, и за короткое время дороги превратились в липкое, вязкое месиво. Дождь не утихал. Кое-как мы добрались до ближайшей пещеры в первой попавшейся горе, с трудом развели костер, вскипятили чай и едва только собрались немного согреться, как с севера явилась промокшая до нитки группа всадников, так же, как мы, решившая переждать непогоду в этой пещере. Увидев нас, всадники не могли скрыть удивления и разочарования, а один, коренастый, упитанный человек, видимо главный среди них, грубо спросил:

— Вы кто такие?

Таким же тоном я вернул ему его вопрос:

— А вы кто такие?

— Я — Бачаи Сакао![44] — с достоинством отозвался главный всадник. — Может, слышали о таком?

— Как же, конечно, слышали, — поднимаясь на ноги, сказал посол и продолжил: — А мое имя Мухаммед Вали-хан…

— Вот как?! — Бачаи Сакао невесть чему усмехнулся. — В Россию собрались? К Ленину?

— Да, к Ленину, — подтвердил генерал Мухаммед Вали-хан.

Бачаи Сакао ладонями стер с лица дождевые капли и что-то шепнул стоящему подле него всаднику. Потом сказал еще более высокомерно:

— О, вот вы как раз нам и нужны! Со мною прибыл представитель его величества Саида Алим-хана — Шерафетдин-ахун. Он направляется в Кабул для встречи с Амануллой-ханом…

— Отлично, — сказал Мухаммед Вали-хан, пренебрегая вызывающим тоном Бачаи Сакао. — Спешивайтесь…

— Да нет, — возразил Бачаи Сакао, — здесь нам всем не поместиться, нас слишком много. — Он головой указал назад, туда, где остались под ливневыми струями его спутники. — Поищем другое укрытие, а чаем, надеемся, вы нас угостите.

— Да-да, конечно, — сказал Мухаммед Вали-хан.

И Бачаи Сакао, безжалостно стегнув своего коня, поспешил к своим.

Только тут посол рассказал нам об этом человеке то, что знал.

Когда-то Бачаи Сакао служил в афганской армии, однако недолго: он стал дезертиром, занялся грабежом, приобщился к разбойничьему ремеслу. Так что с ним надо держать ухо востро…

Ну и ну! Час от часу не легче.

Выслушав эти неутешительные сведения о Бачаи Сакао, мы стали размышлять над тем, как обезопасить себя от более чем сомнительного знакомого, но тут как раз он и явился в сопровождении нескольких всадников. Один из них, низкорослый и тощий человек лет пятидесяти, довольно учтиво поздоровался с каждым из нас, сказал, что зовут его Шерафетдин-ахун и что по поручению Саида Алим-хана он едет в Кабул. Иначе говоря, слово в слово повторил то, о чем уже успел оповестить Бачаи Сакао.

Исподволь я наблюдал за этим самоуверенным дезертиром-головорезом. Нет, внешне он вовсе не походил на злодеев из сказок, наоборот, был даже благообразен: черная бородка, короткие усики, приятный овал лица… И лишь глаза, узкие и острые, как-то беспокойно бегали по нашим лицам, и в них читалась настороженность. Поверх далеко не новой рубахи и таких же поношенных штанов был накинут хивинский халат, тоже повидавший виды, голову покрывала чалма, когда-то, быть может, и светлая, но сейчас пыльно-серая, как дорога; носы его разбитых башмаков почему-то глядели кверху; пояс, стягивавший халат, провисал под тяжестью патронташа, через одно плечо был перекинут на ремне маузер, через другое — наган. Да, вид его был поистине устрашающим!..

Что касается Шерафетдина-ахуна, то по всему чувствовалось, что дворцовые правила поведения и придворную этику он усвоил неплохо. Речь его была учтива, быть может даже чересчур, голос негромкий, улыбка прямо-таки располагающая. Он начал издалека — с Туркестана, потом аккуратно ввернул, что огонь, мол, который разожгли большевики, угрожает Бухаре и не сегодня-завтра может перекинуться на Афганистан. Он высказывал всякие предположения, словно бы здесь же, на ходу, строил догадки, вспоминал факты из истории… Особо подчеркнул Шерафетдин-ахун, что Бухара и Афганистан всегда жили в согласии и их эмиры понимали друг друга. Что же до покойного Хабибуллы-хана, то незадолго до своей гибели он направил в Бухару одного из своих приближенных, дабы тот передал, что в борьбе с большевиками эмир не пощадит ни сил, ни средств. И вскоре в Бухару прибыла большая группа афганских офицеров.

— Да-а-а, — задумчиво, как бы подводя итог всему им сказанному, протянул Шерафетдин-ахун. — Настало время поднять всех мусульман на священную борьбу с большевиками…

Мухаммед Вали-хан молча слушал ахуна. Судя по всему, он не имел намерений вступать с ним в дискуссии, том более в публичные, а на прямой вопрос Шерафетдина-ахуна ответил, что не располагает ни полномочиями, ни достаточными данными для того, чтобы говорить об отношениях между Афганистаном и Бухарой. Что же касается России, то, в сущности, едут они туда всего лишь ради ознакомления с обстановкой, без каких-либо определенных заданий и целей. Все это было сказано спокойно, без тени нервозности. И именно чувство собственного достоинства, каким окрашены были слова посла, вызвали в Бачаи Сакао злобную реакцию, он воспринял поведение Мухаммеда Вали-хана как личное оскорбление.

— Понятно! — желчно искривив рот, заговорил он. — Откровенничать в присутствии разбойника вы не считаете возможным!

Посол лишь окинул его безразличным взглядом. И это окончательно вывело Бачаи Сакао из себя.

— Да! — воскликнул он. — Я — разбойник! Я граблю и убиваю людей, все это так! Но кто вынудил меня к такой жизни? — спросил он, гневно глядя на посла. — Кто? — И, не дождавшись ответа, сказал: — Хабибулла-хан, вот кто! И его лизоблюды-нукеры!.. — Бачаи Сакао едва не задыхался от злости и возбуждения, на него было тяжело смотреть. Отдышавшись, он продолжил: — И если бы Хабибулла-хан не отдал богу душу, в стране сегодня было бы еще больше разбойников. Сейчас за мною идут двести всадников, но стоит мне захотеть, их будет хоть две тысячи, потому что немало бродяг скитается на дорогах, не зная ни того, с кем им следует сводить счеты, ни того, к кому бы примкнуть. А если они примкнут ко мне…

— Это вы угрожаете? — спросил посол. — Или просто делитесь с нами тяжелым положением людей?

— Если хотите, и то, и другое! — отрубил Бачаи Сакао. — Вы презираете меня, потому что я — разбойник. А чем, скажите, нукеры эмира лучше нас, разбойников? И что сотворили бы они со мною, попадись я в их руки? Запросто выкололи бы мне глаза, привязали бы к хвосту осла или коня и так таскали бы по улицам…

— Постой, не горячись! — попытался успокоить расходившегося Бачаи Сакао Шерафетдин-ахун. — Хабибулла-хан — мертв, а о мертвых либо молчат, либо их поминают добрым словом. Ты помнишь только зло, но ведь эмир Хабибулла-хан — да будет светлой память о нем! — и заботился о мусульманах…

— Заботился? — прервал ахуна Бачаи Сакао. — Избивал, грабил, сажал в тюрьмы — вот как он заботился! — Глаза его метали молнии. — Он превратил страну в тюрьму — вот как он заботился! А вы еще говорите… — Откашлявшись, он обратился к послу: — Пускай я разбойник, не отрицаю! Но черное от белого и дурное от хорошего еще не разучился отличать…

— Но почему же тогда продолжаешь заниматься разбоем? — спросил Мухаммед Вали-хан. — Ты ж понимаешь, что это дурно! Почему не пытаешься зарабатывать свой хлеб честным трудом?

— Хм! — ехидно хмыкнул Бачаи Сакао. — Наверное, потому, что Хабибулла-хан перед смертью забыл сделать меня генералом…

Я расхохотался громче, чем того стоили едкие слова Бачаи Сакао, и сказал:

— Но может, вам было бы еще лучше стать прямо эмиром?

— А что? — огрызнулся Бачаи Сакао. — Эмиры тоже не с неба валятся на землю, они такие же твари, как мы с тобой… — Он, кажется, готов был сжечь меня своими черными глазами. — Все решает сила! Как говорится, каждый палец по отдельности — ничто, а сожми их в кулак… Слышали такое? — Я не отозвался, лишь улыбнулся с укором. И Бачаи Сакао продолжил: — Если бы Хабибулла-хан не надеялся на сильный кулак англичан, он давно бы свалился с престола, только тем и держался, что запродался сам и нас всех запродал Англии. А Аманулла-хан, говорят, встает на дыбы и брыкается, не дает англичанам себя взнуздать. Интересно, долго ли ему удастся усидеть?

По прерывистому дыханию Бачаи Сакао, по лихорадочному блеску его глаз и по голосу, в котором слышались и обида, и гнев, и какая-то лишенная определенного адреса мстительность, — по всему этому нетрудно было судить, что в душе этого человека скопилось немало горечи и отчаяния, и именно нам, первым встречным, он решил выплеснуть все это, высказать то, что отравляло его жизнь. Однако в злобе своей он был столь слеп, столь жесток к людям, ни в чем перед ним не повинным, что не вызывал сочувствия. И потому, выслушав его, посол не сказал ни слова — стоит ли, в самом деле, вступать в спор с разбойником, причиняющим людям столько зла? Стоит ли подливать масла в огонь его неправедного гнева? Я же все-таки надеялся хоть немного отрезвить его, сбить с него спесь, и спросил:

— Итак, ты уверен, что если англичане тебя поддержат, ты тоже можешь стать эмиром?

— С их помощью смог бы стать и эмиром эмиров! — воскликнул Бачаи Сакао, вскочил на ноги и схватил свою плетку. — И тогда вы все будете ползать передо мною на коленях, будете молиться за меня и целовать подол моих одежд!

Это было смешно, но я сдержал себя, не рассмеялся, опасаясь, что этот головорез может окончательно рассвирепеть и тогда натворит бог знает что. Да и посол дал мне глазами понять, что лучше не связываться с этим Бачаи Сакао, бог с ним… Постояв несколько мгновений словно в нерешительности, Бачаи Сакао властно бросил ахуну:

— Пошли!

И мигом покинул пещеру.

Сейчас уже я мог бы хохотать, не сдерживая себя. Но мне почему-то не хотелось смеяться. Мне стало грустно.

Пройдут годы… Судьба вновь сведет капитана Равшана с Бачаи Сакао, но теперь уже совсем в иной обстановке, совсем при иных обстоятельствах. И властолюбивые бредни, казавшиеся тогда, в пещере, такими нелепыми и смешными, — разбойник мечтает стать эмиром! — эти бредни обернутся реальностью. Да, не пройдет и десяти лет, как Бачаи Сакао свергнет Амануллу-хана и сам взойдет на престол!

Казалось бы, уму непостижимо! Казалось бы, даже ирония судьбы имеет свои границы!

Нет, не имеет… В жизни случается и такое, чего ни один провидец, ни один мудрец не мог бы предсказать. А уж допустить мысль, что разбойник станет эмиром, наречет себя именем Хабибулла и вместо грязной чалмы наденет на свою голову драгоценную корону, — допустить такое не мог бы даже безумец, живущий в мире фантастических видений.

И тем не менее именитые ахуны — наставники аллаха на земле — и муллы с Кораном в руках в какой-то день, низко кланяясь Бачаи Сакао, благословят его на властвование, потому что, как сказал однажды он сам, каждый палец в отдельности слаб, но если сжать все пальцы в кулак… Да, не напрасно он тогда возвеличивал силу и влияние англичан! Он сумел не только втереться в доверие к английским разведчикам — мастерам дворцовых переворотов, но с их помощью овладеть престолом! Конечно, англичане и сами понимали, что Бачаи — всего лишь головорез и править государством он не сумеет. Но тем настойчивее они напяливали на его голову корону; они понимали, что чем более беспомощным окажется эмир, тем более послушным орудием в их руках он будет. На безрыбье, как говорится, и рак — рыба, и в качестве такого рака Бачаи Сакао устраивал англичан. Тем более что им нужно было любой ценой избавиться от мятежного Амануллы-хана.

Однако царствование разбойника-эмира продлилось менее девяти месяцев. Массовые жестокие расправы, массовые аресты и преследования завершатся однажды тем, что Бачаи Сакао будет повешен на виду у всего народа, и тем самым окажется перевернутой еще одна черная страница истории Афганистана.

3

Итак, мы подъехали к Мазари-Шарифу. Как оказалось, народ заранее знал о нашем прибытии, и мы двигались по многолюдным улицам, нас встречали возбужденные толпы, покинувшие свои дома ради столь редкого события. Действительно, никто бы не мог сказать, когда еще из Кабула в Россию отправлялся столь торжественный караван!

Мазари-Шариф почти вплотную прилегал к границе, дорога к очередной нашей ночевке пролегала между ним и Термезом, который был в руках большевиков. Таким образом, именно в Термезе должна была состояться наша первая встреча с представителями Советского правительства. А в Мазари-Шарифе нам предстояло лишь пообедать и, немного передохнув, двинуться дальше.

Такая поспешность не была случайной. В последнее время город был буквально наводнен беженцами из России, главным образом ханами, сановными людьми, ахунами, муллами… Большевики были их лютыми врагами, и они молили аллаха о крахе большевистского режима. Легко понять, что наша миссия не могла прийтись этим беженцам по душе, мы могли ожидать и нежелательных встреч, и провокационных вопросов, и клеветы, и шантажа, чего угодно, только не спокойного отдыха перед дальней дорогой. И потому даже во время этой короткой остановки в городе посол советовал нам никуда не отлучаться.

Но я все же вынужден был отколоться от своих товарищей, потому что в Мазари-Шарифе мне надлежало встретиться с людьми Эмерсона.

Я бродил по улицам города, заходил в лавки, озирался по сторонам, но никто и не пытался приблизиться ко мне, заговорить, и взгляд мой не остановился ни на одном сколько-нибудь подозрительном человеке. Что ж, тем лучше! И в полдень мы покинули Мазари-Шариф и стали подгонять коней, надеясь до темноты прибыть на ночлег в одно узбекское селение.

Погода была отличная, после короткого, но щедрого ливня природа благоухала такой свежестью, что каждый вдох радовал и гнал усталость, а изумрудная зелень омытых листьев ласкала глаз.

Ближе к закату мы оказались у широкого брода. По ту сторону стоял огромный карагач с кроной, подобной куполу, а рядом — множество молодых деревьев.

Видно, под этим деревом-куполом отдыхал после долгого пути не один путник. Об этом говорили сложенные из камней небольшие очаги; один из них и сейчас дымился; кумганы, пиалы, клочки от разорванной одежды — все свидетельствовало о недавнем присутствии людей.

Мы напоили лошадей и приблизились к мощному дереву, но не успели расположиться на отдых, как услышали чей-то глухой, сдавленный стоп. Озираясь по сторонам, мы прислушались. Стон повторился еще и еще раз, и тогда посол первым направился к засохшему дереву с уродливо обломанными ветвями. Мы поспешили следом.

К стволу этого умершего дерева был накрепко привязан какой-то чернобородый ширококостный мужчина с непокрытой головой, босыми ногами и кляпом во рту. Человек едва дышал. Его рваная рубаха открывала волосатый потный живот. На земле валялись какие-то книги. Мы застыли пораженные неожиданным зрелищем, и, заметив нашу растерянность, посол крикнул:

— Чего стоите? Быстро освободите его!

Мы с Ахмедом рванулись к незнакомцу, я вырвал из его рта кляп, Ахмед перерезал толстую веревку, которой было обвито тело, и тут же мужчина стал тяжело оседать на землю — он потерял сознание.

Посол быстро снял с себя халат, скатал его и подложил под голову мужчины, я побежал за водой. Склонившись над несчастным, посол стал уговаривать его сделать хоть глоток и несколько раз спросил:

— Кто вы? Вы меня слышите? Кто вы? Постарайтесь открыть глаза…

Чернобородый не реагировал. Дыхание его было тяжелым и прерывистым, глаза закрыты.

Я стал рассматривать валявшиеся на земле книги. Первая оказалась Кораном. Я приложил его к лицу и взял другую. Это был «Касыдат аль-бурда». Потом я увидел «Китап аль-хамсах», «Рисалат аль-гуфран» — редкие книги на арабском языке, говорящие о том, что перед нами какой-то интересный, образованный человек.

В это время прибежали джигиты и сообщили, что обнаружили еще двух привязанных к деревьям людей.

— Освободите их! — приказал посол, все еще не отходивший от лежавшего на земле бородача.

Тот наконец, стуча зубами о край кружки, сумел сделать несколько глотков, с трудом поднял тяжелые веки и мутным взглядом посмотрел на посла, рукой поддерживавшего его голову.

— Кто вы? — вновь спросил посол, и на этот раз не впустую.

Тяжело дыша, незнакомец с опаской глянул на Мухаммеда Вали-хана, потом на меня, и каким-то сдавленным голосом, в котором слышался страх, заговорил:

— О аллах! Неужто наступил конец света? Люди перестали думать о боге, перестали уважать его слуг… — Он немного помолчал и, словно встрепенувшись, спросил: — Но где же мои мюриды?[45]

— Живы, живы, не волнуйтесь, — с участием глядя на бородача, заверил его Мухаммед Вали-хан. — Но что с вами случилось?

— О, не спрашивайте! — Он стал растирать пальцами багровый след от веревки на шее, попытался сесть. — Вы тоже путники?

— Да, — сказал посол.

— И далеко собрались? Не в Туркестан случаем?

— Именно в Туркестан, — подтвердил посол.

— Ну, слава аллаху! — сказал незнакомец и протянул Мухаммеду Вали-хану руку. — Давайте знакомиться. Мое имя Абдул-Хамид ибн Шухайт. Я родом из Багдада, но в последние годы живу в Каире и преподаю в медресе «Аль-Азхар». Я ехал в Самарканд, там у меня друг — Кайс ибн Сабит. Он уже год тяжело болеет, я хочу его проведать… — Абдул-Хамид прервал сам себя вопросом: — Но вы-то кто такие?

— Я — Мухаммед Вали-хан, — сказал посол. — Мы следуем в Москву. Я — посол его величества эмира.

— Как же, как же, слышал о вашей миссии! — чуть оживившись, сказал Абдул-Хамид. — Еще в Мазари-Шарифе нам говорили, что ждут вас. И пусть счастливым будет ваш путь!

— Спасибо! — поблагодарил посол. — Но все же: как вы попали в такую беду? Отчего не рассказываете? — спросил он и внимательно поглядел в лицо бородача.

— Не спрашивайте! — повторил Абдул-Хамид с горестным вздохом. — Никогда не думал, что такое в мире возможно! Никогда бы и не поверил, если б не испытал на себе.

— Но что? Что именно произошло?

— Видите ли, ехали мы спокойно, все было хорошо, потом остановились вон под тем большим деревом, чтобы в его тени отдохнуть и напиться чаю, а едва собрались в путь, как откуда ни возьмись появилось несколько всадников. Мы думали — они такие же путники, как мы, а оказалось совсем другое! Они окружили нас, обыскали, обшарили все наши пожитки… Мы молчали, опасаясь худшего. Но тут один из них бросил на землю Коран и стал топтать его своими грязными сапожищами…

Я нагнулся, поднял Коран и протянул Абдул-Хамиду, надеясь хоть немного успокоить его. Но, приложив святой Коран к лицу, тот продолжал еще более взволнованно:

— И как увидел я это кощунство, не сумел сдержаться, обругал нечестивца, хотел вытащить Коран из-под его ног, но, едва нагнулся, один из этих бандитов так пнул меня сзади, что я растянулся на земле. Но и этого показалось разбойникам недостаточно. Тот, что топтал Коран, приказал своим сообщникам привязать нас к стволам деревьев и забить рты тряпками, чтобы мы не кричали… Потом, прихватив все награбленное, они мигом вскочили на коней и умчались…

Рассказ Абдул-Хамида прервал Ахмед. Пока мы здесь приводили в чувство бородатого незнакомца, он куда-то ходил и сейчас сообщил, что со стороны Термеза приближается большая группа всадников.

При этом известии Абдул-Хамид вздрогнул, будто его кипятком ошпарили, вскочил на ноги и с ужасом произнес:

— Это они… О аллах! — И спросил: — На них высокие папахи?

Ахмед сказал:

— Издали это невозможно определить.

Молящими глазами глядя на посла, Абдул-Хамид стал просить о защите:

— Не бросайте нас, не покидайте хоть до границы, иначе…

— Не волнуйтесь, — обычным своим спокойным тоном сказал посол. — Если ничего не случится с нами, то и вас не дадим в обиду.

— Да продлит аллах вашу жизнь…

Мухаммед Вали-хан велел всем нам быть настороже, и вместе со своими джигитами мы взяли под наблюдение дорогу, оставаясь при этом незаметными для посторонних глаз. Ждать пришлось совсем недолго: с каждой минутой всадники приближались, и вскоре мы убедились, что это — наши пограничники. С ними оказалось и несколько представителей Красной Армии.

Приблизившись к послу Мухаммеду Вали-хану, один из всадников, капитан Динмухаммед-хан, возбужденно заговорил:

— Ваше превосходительство! Его превосходительство полковник Абдул Малек-хан велел передать вам слова приветствия. Он хотел сам встретить вас, однако этому помешало непредвиденное происшествие на границе. Полковник поручил мне познакомить вас с представителем Туркестана… — Динмухаммед-хан указал рукой на стоявшего с ним рядом высокого, крупного человека и добавил: — Командир Степанов…

Степанов взял под козырек и неторопливо, с достоинством заговорил:

— Для меня, ваше превосходительство, большая честь бить первым, кто приветствует вас и всех, кто вас сопровождает, от имени рабоче-крестьянского правительства Туркестана.

Посол крепко пожал руку Степанову, представил ему нас и затем, кивнув головой в сторону Абдул-Хамида, сказал:

— А это — наш новый друг, Абдул-Хамид ибн Шухайт. Он со своими учениками следует в Самарканд…

Абдул-Хамид, видимо, все еще не окончательно пришел в себя и потому, не произнося ни слова, лишь отвешивал Степанову поклоны. Я же, стоя в сторонке и разглядывая советского командира — первого изо всех, кого мне довелось увидеть, — думал, что русские офицеры, которых я не раз встречал в Самарканде и Ташкенте, выглядели совсем иначе. На них была красивая, даже нарядная форма, а на Степанове — простой мундир цвета хаки, кожаная фуражка, грубые солдатские сапоги… Однако чувствовалось, что человек этот умеет себя держать, не растеряется ни в какой ситуации, — это читалось в его больших голубых глазах, прямо глядящих на собеседника. Движения его были легкими и четкими, речь раскованная и в то же время скупая.

Вновь обращаясь к послу, он сказал:

— Мы имели намерение встретить ваше превосходительство в Термезе, но произошло непредвиденное: сегодня на рассвете на город напали головорезы Ширмета-хана. Завязался бой, и временно нам пришлось покинуть город. Так что теперь надо брать курс на Керки.

Динмухаммед-хан добавил:

— Да-да, его превосходительство полковник Абдул Малек-хан просил вас изменить маршрут. Термез в огне.

Посол задумался… В Термезе, по договоренности с представителем Туркестанского правительства, у Мухаммеда Вали-хана была намечена первая деловая встреча. Однако если большевикам пришлось оставить город, то делать там нечего. Да и попадаться на глаза бандитам Ширмета-хана — перспектива не из лучших…

И все же мне казалось, что посол колеблется. Отчего?.. Что его смущает? Может, не до конца доверяет Динмухаммеду-хану и Степанову? Я лично не почувствовал в их поведении ничего, что могло бы насторожить.

Наконец Мухаммед Вали-хан сказал:

— Нам важно как можно скорее оказаться в Ташкенте, а маршрут — дело второстепенное.

— В Ташкенте вас ждут, — откликнулся Степанов и посмотрел на часы. — Но надо поспешить. На том берегу вас встретят наши, хорошо бы примкнуть к ним до заката.

— Мы готовы, — сказал посол и обратился к нам с Ахмедом: — По коням!..

Мы простились с Динмухаммедом-ханом, который направился в сторону Термеза, а сами, свернув с тракта, взяли курс на север, к Керки.

Посол и Степанов ехали впереди, я — между ними, так как исполнял функции переводчика.

Степанов оказался словоохотливым собеседником. Он рассказал, что родился в Ташкенте, отец его был железнодорожным рабочим, а сам он вот уже десять лет состоит в партии большевиков; при царе дважды сидел в тюрьме, бежал из Сибири, куда был сослан…

Так, в непринужденной беседе на самые разные темы мы незаметно провели в седле чуть не целый день, а в сумерки достигли труднопроходимой дороги; густо поросшая кустарником степь, холмы, впадины, — в общем, какие-то забытые богом места, где, казалось, нет и признаков жизни.

Но вот уже и вовсе стемнело. Мы оказались в зарослях тамариска. Кони едва переставляли ноги, да и мы тоже с трудом держались в седлах. По расчетам Степанова, к этому времени мы уже должны были достигнуть берегов Амударьи и, переночевав, на лодках форсировать реку. Однако никакой Амударьи не было ни слышно, ни видно, мы решительно не знали, где находимся, но, как мне казалось, не приближались, а отдалялись от цели куда-то к северо-западу, в сторону Мары.

Осторожно, исподволь, я высказал свои сомнения в точности маршрута.

Степанов достал карту, разложил ее передо мною и, водя по неведомым мне местам пальцем, сказал, что действительно мы несколько отклонились от прямого пути, но лишь потому, что в ином случае уткнулись бы в обширное и непроходимое болото.

Что ж, пришлось с этим посчитаться. Но вскоре я призадумался о другом: почему Степанов так упорно обходит стороною все села, встречающиеся на нашем пути? Ведь это же были наши села! Чего ж их избегать? Не знаю, возможно, я волновался без достаточных к тому оснований, но все же волновался, и чем темнее становилось, тем отчетливее была моя тревога.

Вскоре я заметил, что и сам посол почуял что-то неладное. Он приказал мне ни на шаг не отставать от Степанова и не спускать с него глаз. Как раз в этот момент к нам подскакал Ахмед и спросил, где следует сгрузить вьюки посла — те самые вьюки, охрана которых была поручена нам с Ахмедом и в одном из которых находилась папка с ценными документами: письмом эмира к Ленину, письмом Махмуда Тарзи к народному комиссару иностранных дел Чичерину и другими важными бумагами.

Посол задумался, но, вместо того, чтобы ответить Ахмеду, обратился через меня к Степанову:

— Я думаю, для ночлега следует выбрать более открытое место. Зачем оставлять вещи в таких зарослях?

Степанов бросил поводья от своего коня Нигматулле-хану, тучному мужчине с торчащими, как у таракана, усами, и, улыбаясь, сказал:

— Мой долг, господин посол, благополучно доставить вас в Ташкент. Я отвечаю за вашу жизнь, и, если бы с вами что-то случилось, не сносить головы и мне… — Он так тяжело вздохнул, будто неотвратимая беда уже нависла над ним. — Вы — гости самого Ленина, этим сказано все! Представьте себе, что я был бы гостем вашего эмира, — заботились бы вы о моей безопасности? — И, не дожидаясь ответа, заключил: — Вот так же и я…

Что мог сказать посол? Гость есть гость, и ему остается лишь подчиниться хозяину. А хозяином нашим был он, Степанов. И хотя опасения посла, как мне казалось, от этих слов не развеялись, мы уложили свои вьюки в наспех разбитом шатре, поодаль от тамариска, а переметную суму с документами спрятали отдельно, чтобы она не бросалась в глаза.

Судя по всему, Степанов ощутил наше беспокойство. Подойдя ко мне, он сказал с легкой обидой в голосе:

— Скажите господину послу, что ваши тревоги напрасны. Наш Нигматулла-хан чуть не десять лет провел в этих зарослях… Эй, пойди-ка сюда! — крикнул он. Нигматулла-хан подбежал, отдышался, козырнул. — Ну-ка, скажи, сколько лет ты скрывался в этих местах от царской жандармерии?

— Семь с лишним! — четко рапортовал тучный Нигматулла-хан.

— Слышали? — обратился ко мне Степанов, протягивая пачку папирос. — Нигматулла-хан родом из Керки, бывший ремесленник. У него там что-то не сложились отношения с полицией — угодил в тюрьму. Потом убил стражника, бежал, примкнул к большевикам, а сейчас считается у нас младшим командиром… — Он снова повернулся к Нигматулле-хану: — Ты смог бы сейчас, в темноте, найти дорогу в Керки?

— В Керки? — удивился Нигматулла-хан. — Да не только в темноте, но еще и с завязанными глазами доеду!

— А где мы находимся? — не удержался я от вопроса.

— Это ж Йылгынлы! — сказал он как о чем-то само собой разумеющемся и лихо подкрутил тараканьи усы. — Тут рядом тропа проходит сквозь тамарисковые заросли, только сейчас, по темноте, ее не найти. А вообще-то по ней часа за три-четыре к Амударье выйти можно, и, если пришпорить коня, вскоре окажешься в Керки. Проще и быть не может…

Все это я передал послу. Он подумал и еще раз напомнил, что за Степановым надо следить очень внимательно.

Всю ночь я боролся со сном, искоса, сквозь опущенные веки наблюдая за Степановым. Тот не ложился, но и не отлучался на сколько-нибудь заметное расстояние: все время оставался на глазах. А еще до того как лечь, беседовал с нами, отдавал приказы своим бойцам, шутил, пил чай, закусывал в нашем обществе… Он был совершенно спокоен! Между прочим рассказал и о том, что в прошлом году был в Москве, видел Ленина…

В разгар беседы к Ахмеду подошел один из наших бойцов и на языке пушту сказал:

— Господин капитан, что-то Говсуддин занемог, мечется…

Это был пароль, означавший, что произошло нечто важное. Ахмед вскочил на ноги и поспешил за бойцом, а мы продолжали беседу так, как будто нас ничто не обеспокоило: ну, заболел боец, отлежится — поправится.

И все же Степанов что-то учуял, он не поверил в наше спокойствие. Подозвав Нигматуллу-хана, он велел ему найти фельдшера, встал и поспешил в ту сторону, куда пошел Ахмед. Не отстал от него и я.

Одного из наших джигитов мы застали лежащим на земле. Он не переставал стонать и то и дело хватался за живот. Подоспел и солдат с рыжими усами, склонился над «больным», влил ему в рот какое-то зелье…

Ахмед незаметно отделился от нас и исчез.

Подошел посол.

— Что с ним? — озабоченно спросил он у рыжеусого.

— Похоже, приступ холецистита, думаю, что скоро успокоится, — сказал рыжеусый.

Погода была неуютная. От плотного тумана вдруг стало зябко, луну и звезды затянули облака, и казалось, вот-вот хлынет дождь…

Вдруг в нескольких шагах от нас раздался выстрел и вслед за ним крик:

— Стой!..

Выстрел повторился еще и еще…

Степанов рванулся к шатру, Нигматулла-хан — за ним.

Посол шепнул мне: «Мы попались… Беги туда, а я присмотрю за Степановым…»

Я бросился на звуки выстрелов. За мною следом — Нигматулла с двумя бойцами.

— Что здесь произошло? — спросил я джигита, который стрелял.

Он кивнул в сторону тамарисковых зарослей и сказал:

— Оттуда вышел человек. Я спросил — кто? Он не отозвался, а побежал назад. Я стал стрелять, но он, видимо, успел унести ноги.

— Да, наверное, кабан! — с улыбкой сказал Нигматулла-хан. — В этих местах кабанов видимо-невидимо! — Но все напряженнее вглядывался в тамарисковые заросли. Потом еще более уверенно заявил: — Определенно кабан! Человеку здесь неоткуда взяться.

— Нет, это был именно человек! — резко возразил наш джигит и добавил: — Пошли! Он не мог уйти далеко. — И первым бросился в заросли.

Едва заметным жестом Нигматулла-хан скомандовал своим бойцам следовать за нашими, а мы возвратились обратно и доложили послу и Степанову о происшествии.

Степанов и бровью не повел, выслушав наш рассказ. Что касается посла, то ему спокойствие начало изменять. Он озирался по сторонам, нервно покашливал, ковырял носком сапога землю… При этом лицо его оставалось безмятежным и невозмутимым, как всегда. Нам вообще не приходилось когда-либо видеть, чтобы Мухаммед Вали-хан утратил равновесие, мы не слышали его повышенного голоса, он постоянно был исполнен чувства собственного достоинства и даже в разговорах с эмиром оставался самим собою — рассудительным, ровным, степенным… Но сейчас, как мне казалось, посол с трудом справляется с собою.

Прибежал один из бойцов, в нерешительности остановился в сторонке.

— Что случилось? — спросил его Нигматулла-хан.

Они о чем-то коротко и очень тихо поговорили, и, обернувшись к Степанову, Нигматулла-хан сказал:

— Можно вас на минутку, товарищ командир?

Степанов извинился перед послом и удалился. И тут Мухаммед Вали-хан снова сказал мне:

— Кажется, мы в ловушке…

Я не успел ответить ни слова — вернулся Степанов.

— Ерунда! — объявил он. — Какой-то солдат с оружием сбежал в направлении Мазари-Шарифа. Не вернется сам — приведут на аркане… — И искоса глянул на посла, будто ожидая его реакции. В ночной мгле трудно было различить, что это был за взгляд, но мне почему-то казалось, что он был зловещим и в то же время испытующим.

Послышался топот копыт, всадники — не менее четырех — скакали явно в сторону Мазари-Шарифа. «Не за Ахмедом ли устремились?» — с тревогой подумал я, и тревога, как оказалось, не была напрасной. Словно из-под земли передо мною вырос Нигматулла-хан в окружении нескольких своих бойцов. Указав на меня подбородком, приказал:

— Свяжите ему руки!

Я выхватил пистолет, но посол остановил меня:

— Спокойно!

Нас втолкнули в шатер. Тут же вошел Степанов. Не вставая с места, Мухаммед Вали-хан, усмехнувшись, спросил его:

— Ну что? Кончилась комедия?

— Вы сами ускорили развязку, — цинично заметил Степанов. — Комедия продолжалась бы, если бы вы куда-то не отправили своего капитана. Впрочем, — улыбнулся Степанов, — может, это и к лучшему! — Он уселся напротив посла и, помедлив несколько секунд, неожиданно сказал: — Пора знакомиться. Перед вами — полковник Юсин, представитель Прикаспийского правительства.

— Прикаспийского? — переспросил посол, будто больше всего его удивило именно это, но не то, что Степанов оказался каким-то Юсиным. — Что же это за правительство?

— Не слышали?

— Нет, не приходилось, — сказал Мухаммед Вали-хан, хотя отлично знал, что такое правительство существует. — В России теперь столько правительств развелось, что все не упомнишь. Каждый атаман образует свое правительство и считает себя правителем, но, не успев насладиться собственным величием, сваливается с самодельного престола и исчезает, как дым… — Посол не сводил глаз со своего собеседника, да и я тоже наблюдал за ним, тщетно стараясь распознать истинное лицо этого человека. Может, никакой он не полковник? Может, и не Юсин, а какой-нибудь Иванов? Кто знает! Ясно одно: он не тот человек, за которого поначалу мы его приняли, которого называли «товарищ командир», к которому даже успели привыкнуть за несколько часов знакомства. Он был для нас представителем Советского государства, командиром Красной Армии; он говорил, что посвятил жизнь борьбе за счастлив вое будущее своего народа… И он, кроме всего, показался нам душевным, простым человеком.

А теперь?.. Теперь он сидел перед нами такой же, как в первую минуту знакомства, с тем же располагающим лицом, в той же красноармейской форме; в нем как не было, так и нет ни надменности, ни резкости, ни чувства превосходства над людьми, которых он столь коварно обманул. И в то же время это уже совсем другой человек, не человек даже — хищный зверь, и если бы мои глаза были способны испепелять взглядом, я не задумываясь испепелил бы этого негодяя. Немедленно!..

Невозмутимость и поразительная выдержка Мухаммеда Вали-хана, кажется, начинали раздражать полковника. Папироса в его длинных пальцах заметно подрагивала. Но голос оставался спокойным, и если и появилось в нем что-то новое, то это была ирония.

— Но если вы не верите в другие правительства, то, стало быть, и в большевистском тоже не уверены? — спросил он.

— Нет, в большевистском уверен, — твердо ответил посол. — В ином случае мы не пустились бы в столь дальний и столь рискованный путь.

— А вообще-то приходилось вам уже встречаться с большевиками? — поинтересовался полковник.

— Вы — первый! — с горьким сарказмом парировал посол. — До вас, признаться, мы не видели ни одного большевика.

— В таком случае, какие же у вас основания так слепо в них верить?

— Ну, видите ли, вера основывается не на какой-то личности, а на политике государства, на его принципах, а политика большевиков мне более или менее ясна. И, полагаю, станет еще яснее и ближе после личного с нею знакомства.

— Но в чем, собственно, вы намерены убедиться? — несколько раздраженно спросил полковник, и это была первая эмоциональная вспышка за весь день. — Быть может, в крахе династии, продержавшейся более трехсот лет? В том, что вся семья Николая Второго расстреляна? — Полковник накалялся с каждым мгновением. — Или, возможно, вы хотите своими глазами увидеть, как людей, испокон веков правивших Россией, гонят в Сибирь? Жаждете увидеть погромы, повальные аресты, голод, нищету, разруху? Ради этого вы покинули Кабул и устремились в Россию? Так не безумец ли эмир, вынудивший вас к столь бессмысленной поездке?!

Чем больше нервничал полковник, тем с большей выдержкой вел себя посол. Голос его звучал мягко, увещевающе, будто он беседовал с несмышленым подростком:

— Нет, не безумец, — возразил он. — Во всяком случае, когда мы выезжали из Кабула, наш эмир был в своем уме… А в Россию мы едем не за развлечениями и легкой жизнью, — нет! Положение там действительно тяжелое, очень тяжелое, и наша цель — попытаться понять причины этих трудностей, разобраться в них. Вот вы, полковник, говорите о крахе трехсотлетней династии, — продолжал Мухаммед Вали-хан, не отводя взгляда от несколько побледневшего лица полковника. — Правильно, династия Романовых рухнула. Но почему? Как расшатался и развалился трон, казавшийся столь устойчивым? Разве вам самому не было бы интересно разобраться в этом?

— Из всего вами сказанного я понял одно, — резко заговорил полковник. — Вы едете в Россию для того, чтобы изучить и перенять ее революционный опыт, а затем применить его в Афганистане. Разве я неправ? Вас интересует, с чего начинается восстание, как его организовать…

— Но в Афганистане, — перебил посол, — восстание уже началось! Неужто до вас не докатилась его волна? Неужто вы хоть отзвуков его не услышали? Афганистан отныне — государство суверенное в истинном значении этого понятия. И самостоятельность его первыми признали большевики. Они же первыми поддержали чувства национального достоинства и гордости в афганском народе. Не просто большевики — сам Ленин! — воскликнул посол, не сумев сдержать внутреннее волнение. — Вот почему мы отправились с официальным визитом в Россию. Мы — первые, а за нами поедут и другие. Потому что это диктуется самой логикой отношений, возникших между нашими странами. И никакими ужасами нас не запугаешь…

Полковник, видимо, и сам уже понимал, что страшные рассказы о большевиках не способны переубедить его собеседника, и потому, отказавшись от глобальных проблем, перешел к конкретным делам.

— Ладно, о логике отношений мы поговорим в другой раз. Сейчас я хотел бы знать, куда все-таки вы отослали своего капитана?

— Да туда же, куда отправились и ваши всадники, — в Мазари-Шариф, — сказал посол, словно бы удивленный наивностью вопроса.

— Полагаете, что он успеет обеспечить вам помощь? Но не умрет ли тот, кого ужалила змея, пока из Мекки привезут лекарство?

— Как знать! — сказал Мухаммед Вали-хан. — Возможно, за помощью и не придется ехать так далеко, она может подоспеть раньше, чем мы думаем, — всяко бывает! Тем более, что мы сделали все для срыва ваших замыслов, все, что было возможно! И вы, полковник, проиграли эту сложную партию… — Бледное лицо полковника перекосилось от гнева. Нет, в полное свое поражение он, кажется, еще не верил, но не верил и в победу. А посол меж тем продолжал: — Вы, господин полковник, ошиблись, полагая, что до самого конца этой комедии я считал вас представителем Красной Армии. Не стану хитрить: в первый момент — да, мы обманулись. Но едва тронулись вместе с вами в путь, как вера в вас испарилась, от нее не осталось буквально ничего…

— У вас, судя по всему, завидная интуиция, — вставил полковник.

— Да нет, никакой особой интуиции в данном случае и не требовалось. Вы отлично вызубрили свою роль, но играли ее не безупречно. А плохая игра мстит за себя.

Полковник вскочил на ноги, оглядел Мухаммеда Вали-хана с головы до ног и неожиданно спросил:

— Какие же подарки вы везете Ленину?

— Подарков у нас, признаться, никаких нет. Всего лишь письмо от эмира!

— Где оно? Дайте его сюда!

— Не могу, — ответил посол и неторопливым жестом отер лоб. — Его у меня нету. Оно — у капитана. Так что если ваши нукеры догонят его…

Указав на наши узлы, полковник приказал своим бойцам:

— Обыщите!

За несколько минут наши аккуратно уложенные вещи превратились в беспорядочную груду бог весть какого хлама. Все сколько-нибудь ценное было отложено в сторонку, туда же попала и кашмирская шаль, предназначенная для Наташи. Именно эта шаль почему-то привлекла особое внимание Нигматуллы-хана. Он мял ее в руках, а мне это было так неприятно, что я едва сдерживал себя. Хотелось броситься, вырвать шаль из чужих грязных рук, — ведь она принадлежала Наташе, и никому больше. Я представлял себе, как накину ее на Наташины плечи и как от смущения вспыхнет румянцем ее белое, нежное лицо… Не знаю, может, мне передалась выдержка посла, иначе трудно объяснить, как это в минуту страшной опасности я мог думать о какой-то, в сущности, чепухе.

В наших вещах рылись долго и тщательно, но кожаную папку с бумагами так и не нашли. Потом нас подвергли личному обыску — заглядывали даже в сапоги, осматривали и ощупывали папахи, выворачивали карманы, все тщетно!

— Зря стараетесь, — сказал посол полковнику. — Папки с бумагами здесь нет, она уже далеко, поверьте… И потом: ну, допустим даже, что вы забрали бы у нас письмо эмира, прочитали бы его, а потом бросили в огонь. Что изменилось бы? Да буквально ничего! И если сегодня нас перестреляют, опять-таки это вам ничего не даст. Письмо напишут заново, а в Москву поедет другой посол…

— Разве кроме письма вы ничего не везете?

— Лично мне больше ничего не известно.

— А проект секретного военного договора?

— Впервые слышу о таком проекте.

— Слушайте, господин посол, зачем вы прикидываетесь эдаким простачком? Кто вам поверит? — Полковник облизнул пересохшие губы, по лицу его пошли багровые пятна. — Быть может, вам надоела жизнь и поэтому вы молчите? Или решили погибнуть во имя великой идеи?

— Нет-нет, — сказал посол. — Мне всего сорок лет, я хочу жить и не стану этого скрывать. Только что я получил генеральское звание, я выполняю первое задание в качестве посла… Нет, мне еще надо жить.

Полковник развел руками. Он решительно не знал, с какого бока подойти к послу, чтобы сбить с него это возмутительное спокойствие, эту невероятную убежденность в своей правоте и в величии своей миссии. И он сорвался — закричал каким-то визгливым, пронзительным фальцетом:

— Мне надоело играть с вами в бирюльки! Надоело, господин посол! Понятно? — Он рванул замочек своей полевой сумки, вытащил из нее бумагу, карандаш, протянул послу: — Вот! И извольте коротко изложить содержание документов, которые вы отослали куда-то со своим капитаном.

Лицо посла стало жестким, он готов был броситься на полковника и расправиться с ним далеко не дипломатическим образом. Но нет, он не позволил себе ни единой резкости, а лишь спросил хриплым от возмущения голосом:

— А если я не подчинюсь и ничего не напишу? Вы, господин полковник, забываете, что я — посол не только эмира. Я — посол афганского народа! И народ никогда не простил бы мне отступничества, предательства, он проклял бы меня. А я верю, что тот, кого проклял народ, даже в могиле не обретает покоя.

Полковник склонился над Мухаммедом Вали-ханом, пнул его носком сапога и снова закричал:

— Возьмете вы карандаш или нет? — Он выхватил из кобуры наган, поднес его к самому лицу посла. — С вас ведь будет достаточно одной-единственной пули! Вот нажму на курок — и все!..

— Не нажмете, — сказал посол, ладонью отводя от своего лица наган. — Убить меня вы могли бы и в Кабуле, и вам не пришлось бы столько со мною возиться. Не в этом ваша задача, полковник…

Рука полковника так дрожала, что я замер от страха: он мог выстрелить, даже не желая того. Острота момента дошла и до Мухаммеда Вали-хана, и словно бы сам аллах подсказал ему отрезвляющие слова, пробившиеся к разуму полковника.

— Чего только не натворит человек в приступе ярости! — заговорил посол. — Если гнев оказывается сильнее разума, не жди добра! Вы можете убить и меня, и всех нас, господин полковник, но призадумайтесь: выиграет ли от этого восточная политика Великобритании? Нет, только проиграет, потому что эти выстрелы будут лишним доказательством насилия, на каком держится ваша система. Грубая сила, господин полковник, — признак политического бессилия, морального банкротства. Хорошо бы вам об этом помнить…

Снаружи послышался шум. Нигматулла-хан выскочил из шатра и тут же вернулся, таща за собою по земле Абдул-Хамида.

— Вот! — тяжело дыша, заговорил он. — Пытался сбежать…

— Нет, — неожиданно тихо и спокойно возразил Абдул-Хамид. — Просто мне необходимо было посидеть в кустах, живот схватило. Да и вообще, — продолжал он, — я ведь простой путник, политикой не занимаюсь, зачем я вам нужен?

Мне показалось, что полковник был рад предлогу отвлечься от посла. Он отошел, однако наган оставался в его руке. Теперь уже было ясно, что стрелять он не станет, но ему неудобно в такой момент вкладывать оружие в кобуру, — это нанесло бы ущерб его самолюбию.

Резко обернувшись к Абдул-Хамиду, он сказал:

— Политикой не занимаетесь? Да? Но почему тогда вы оказались с ними? — и он наганом указал на нас.

— Да они спасли меня и моих мюридов от смерти! — воскликнул Абдул-Хамид. — До последнего часа я буду благодарить господина посла, да продлит аллах его дни! — И Абдул-Хамид что-то зашептал себе под нос, видимо молитву.

— Убрать его! — приказал полковник своему нукеру Нигматулле-хану.

Тот подскочил к ахуну, схватил его за шиворот и попытался вышвырнуть, но Абдул-Хамид покинул шатер лишь после того, как выкрикнул:

— Вы еще поплатитесь, разбойники! Сам аллах покарает вас! — и неожиданно плюнул прямо в лицо полковника.

На бледных щеках вновь вспыхнули красные пятна, полковник полез за носовым платком, а выпученные от ужаса глаза Нигматуллы-хана едва не выкатились из орбит. Он бросился на ахуна и силой вытолкал его вон.

В шатре нависла тяжелая, гнетущая тишина. Я глядел на полковника, который с брезгливой гримасой долго тер платком щеку. Мне казалось, он нетерпеливо дожидается посланных вслед Ахмеду всадников. Если они вернутся ни с чем, он, быть может, так разъярится, что… Впрочем, трудно сказать, что он станет делать. Может, снова примется шантажировать и запугивать? Может, так, связанных, велит увезти нас к черту на кулички и бросить?..

Оставив нас под охраной нукеров, державших винтовки на изготовку, полковник вышел, однако перед этим посадил меня и посла спинами друг к другу, так, чтобы мы даже взглядами не могли обменяться. А когда посол все же повернул ко мне голову, долговязый нукер гаркнул:

— Буду стрелять!

Посол тихо сказал на нашем родном языке:

— Попытайся поговорить с полковником без свидетелей.

— Молчать! — рявкнул долговязый. — Если еще хоть слово услышу…

Я и сам не раз уже задумывался над тем, как бы остаться с полковником с глазу на глаз и осторожно намекнуть ему на мою связь с Эмерсоном. Я ждал, что полковник сам вызовет меня на доверительный разговор, потому что не мог же английский разведчик (а сомнений в том, что полковник — английский разведчик, давно уже не осталось) не знать, кто я такой. Но поскольку он делает вид, что просто-напросто пренебрегает моим существованием, я решил взять инициативу такого разговора на себя. Особенно сейчас, после слов Мухаммеда Вали-хана. Имя Эмерсона, как я еще надеялся, могло бы сослужить роль своеобразного пароля, единственного козыря, остававшегося в наших руках.

Полковник так долго не возвращался, что, измученный собственными раздумьями, я задремал, и из короткого счастливого забытья меня вырвали возгласы людей и цоканье подков. Вздрогнув, я открыл глаза, сколько возможно скосил их и увидел, что посол сидит все в той же позе, с низко опущенной головой.

Меж тем начало светать. Мгла в шатре постепенно рассеивалась. Снаружи доносился птичий гомон, ржание коня… Вчера в это время мы были в пути, мы были спокойны, шутили, смеялись, не подозревая об испытании, которое ожидает нас впереди. А теперь вот сидим в этом мрачном шатре, не смея даже шелохнуться и перекинуться словом, и спины наши согнуты под тяжким бременем плена. Что же принесет нам этот наступающий день? И неужели столь торжественно начавшееся путешествие оборвется здесь, в густых зарослях тамариска? Нет!..

Я гнал от себя эти мрачные мысли.

Откинулся полог, и в шатер ворвался полковник. Вид его не предвещал ничего хорошего. Подскочив к послу, он вибрирующим от ненависти голосом спросил:

— Значит, вы так и не станете писать? А? Так и не возьметесь за карандаш?

— Отчего же, — ровным, тихим голосом ответил Мухаммед Вали-хан. — Карандаш я могу взять. Но писать ничего не буду…

— Свяжите ему руки! — приказал полковник нукерам. — Он у нас заговорит как миленький! Не здесь, так в другом месте!..

— Господин полковник, — смиренно начал я, — может, вы согласились бы выслушать меня?

Полковник глянул на меня с удивлением, будто это заговорил баран.

— Вас? — презрительно ухмыльнулся он. — А собственно, зачем мне вас слушать?

— Я хотел бы поговорить с вами только вдвоем: вы и я. Впрочем, если не желаете…

— Да нет, отчего же, — сказал заинтригованный моей дерзостью полковник и тут же велел отвести посла к Нигматулле-хану, а всем остальным покинуть шатер.

От волнения у меня так перехватило горло, что я не мог вымолвить ни слова, и потому попросил полковника дать мне воды. Протянув мне пиалу, он буркнул с раздражением:

— Давай-ка поскорее, некогда мне тут с тобой лясы точить!

И я окончательно понял, что о моих отношениях с Эмерсоном этот полковник ничего не знает! Конечно, понятия не имеет, иначе не подвергал бы нас таким испытаниям.

Я решил начать не с Эмерсона, а чуть издалека:

— Куда вы намерены нас отправить?

— И это — все, ради чего ты осмелился искать со мною встречи?

— Нет, не все! — повысив голос, ответил я. — Хотел сказать еще, что вы, полковник, грубо работаете!

— Что-о-о? — От удивления и возмущения он вновь пошел красными пятнами. — Что ты сказал?

Я повторил только что сказанное еще более уверенным голосом и продолжил:

— Вы, полковник, вынудили меня раскрыть тайну, нарушить клятву, и все из-за вашей топорной, недостойной разведчика работы и истерического поведения… — Я огляделся вокруг и продолжил почти шепотом: — Вы уверены, что нас никто не слышит? (Он не ответил.) На всякий случай, подойдите, пожалуйста, поближе, я расскажу вам кое-что о себе.

Действительно ли полковник был озадачен или мне это только показалось, но, окинув меня каким-то странным взглядом, в котором были и брезгливость, и в то же время настороженность, он опять сказал:

— Да поскорее ты! Чего тянешь?

— Нет-нет, вы все-таки сядьте поближе. Не зря говорят, что в стенах водятся мышки, а у мышек есть ушки.

Он опустился около меня на колени, вытащил наган и предупредил:

— Если пойму, что ты просто стараешься выиграть время, получишь пулю в лоб, — ясно?

— Ясно, — сказал я, — только пока что вы эту штуку уберите, достанете, если понадобится, в чем я не уверен.

Полковник не стал вкладывать наган в кобуру, но слегка отодвинул его от себя. Я посмотрел прямо в его глаза и спросил:

— Вы знакомы с полковником Эмерсоном?

— Впервые слышу…

— Господин полковник! — воскликнул я. — Пора сбрасывать маску! (Он посмотрел на меня с недоумением.) С полковником Эмерсоном я встречался на Независимой полосе. Нас познакомил майор Джеймс. Может, хоть это имя вы слышали?

— Нет…

— Ну, допустим… Но я знаю их обоих. Не так давно у меня с Эмерсоном была довольно содержательная беседа — мы обсуждали план совместных действий. Что же сделали вы? Вы не только опрокинули замысел Эмерсона, но еще и упустили стратегически выгодный момент! Вы  п е р е и г р а л и! Поверив в то, что вас не распознали, поверили и в то, что действительно являетесь Степановым. Вы не почувствовали, что до поры до времени посол тоже играл роль простачка! Но, в отличие от вас, Мухаммед Вали-хан вовремя прекратил игру и проявил исключительную изобретательность и прозорливость. Так что ваша победа — мнимая, не верьте в нее! — Полковник слушал меня равнодушно, — пытаясь сделать вид, что все это нимало его не волнует, однако он так закусил крепкими зубами нижнюю губу, что она побелела. А я меж тем продолжал: — Теперь о документах. Все они были в специальной кожаной папке, опечатанной сургучом, и содержание их известно лишь послу, — никто, кроме него, к этой папке даже не приближался. Но, господин полковник, поверьте — я слишком хорошо знаю характер Мухаммеда Вали-хана: он не скажет ни слова, даже если вы привяжете его к хвосту коня и потащите по камням. Однако не сегодня-завтра папка будет вскрыта, и тогда никто, кроме меня, не сумеет ознакомиться с лежащими в ней документами, так как они написаны по-русски, а в нашей группе русским языком владею только я… — По лицу полковника я видел, что он, во всяком случае мысленно, взвешивает мои слова, не пропускает их мимо ушей. И, воодушевленный вниманием, я продолжал: — Поспешность, как известно, нужна при ловле блох, а вы, господин полковник, слишком спешите и этим лишь наносите урон своему делу. Послушайте моего совета — не чините препятствий послу, пусть себе едет, аллах с ним! Не спешите действовать, ведь перед послом — долгий путь, вы еще успеете осуществить свои намерения.

Моя проникновенная речь была прервана внезапным появлением крайне взволнованного Нигматуллы-хана. С трудом переведя дух, он выпалил:

— Со стороны Керки приближаются всадники!

Полковник схватил свой наган и, приказав отвести меня к послу, выскочил из шатра.

Утро уже наступило, горизонт алел ранним солнцем, а небо было прозрачным и ясным, и после мрачного шатра мне показалось, что такого светлого неба я еще никогда не видел и никогда не дышал таким чистым воздухом.

Когда меня вели к расщелине, где был спрятан посол, я не мог не заметить суеты, которая царила в «стане» полковника. Видимо, напуганные известием о приближающихся всадниках, его люди наспех седлали коней, распихивали по мешкам свои пожитки, увязывали узлы, а он, стоя среди них, бранился, угрожал, приказывал, подгонял своих нукеров, у которых от спешки и без того тряслись руки…

Руки посла были связаны за спиной, он озирался вокруг и, заметив меня, слабо улыбнулся. Нас снова поставили спиною друг к другу, чтобы мы не могли обмениваться ни взглядами, ни жестами. И разговаривать тоже запретили.

Мне казалось, что развязка близка. Какою она будет? И кто это приближается со стороны Керки? Быть может, Ахмед достиг Термеза и нам на выручку мчатся бойцы Красной Армии? Хотелось так думать, хотелось верить в это, но самогипноз уже давно перестал действовать, и потому сердце мое стучало так гулко и тревожно, что, быть может, и посол спиною слышал этот стук.

Нигматулла-хан оставил нас и, прихватив с собою нескольких нукеров, бросился в шатер, видимо, в надежде порыться в наших вещах и хоть чем-нибудь поживиться. Но полковник преградил им путь властным окриком:

— Назад!..

Нигматулла-хан замер в нерешительности. Остановились и нукеры. Но искушение было слишком велико, и Нигматулла отважился сделать еще несколько шагов в направлении шатра, когда полковник вновь крикнул:

— Наза-а-ад!

Нигматулла-хан недоуменно пожал плечами, нижняя губа его обиженно выпятилась, и он нехотя повиновался. А я подумал: «Уж не результат ли это моего незаконченного разговора с полковником? Быть может, на всякий случай он все-таки решил не искушать судьбу? Или действительно поверил, что за нашими спинами стоят слишком сильные люди и лучше не рисковать, не связываться: береженого бог бережет…»

Кто знает, что было в его голове!

Я озирался по сторонам, но не видел никого из наших — ни одного бойца. И ахун тоже куда-то исчез. Куда все подевались? И не расправился ли с ними полковник перед тем, как бежать? А может, он сейчас приблизится к нам, скомандует «Вперед!» и выстрелит в наши спины…

Нет, этого не случилось. Полковник действительно подъехал к нам на красивом рыжем коне, приказал сопровождавшему его нукеру развязать нас и, откровенно любуясь собственным великодушием, объявил:

— Вы свободны, господин посол! Счастливого пути! Будем живы — даст бог, встретимся. — Он указал своей плеткой куда-то на восток и добавил: — Своих людей вы увидите там, в низине. И оружие примерно там же, поищете — найдете… — Затем, когда я уже специально отошел от посла подальше, полковник, гарцуя, приблизился и по-русски сказал мне: — Жаль, господин капитан, что мы не смогли поговорить в спокойной обстановке, но, надеюсь, такая возможность представится. А пока запомните: конечно же вы правы, никакой я не Степанов и никакой не полковник. Моя фамилия Штюмер. Майор Штюмер. Однако не советую вам рассказывать о нашем знакомстве ни Эмерсону, ни кому-либо еще из англичан, потому что, поняв, что вы нарушили тайну, они навсегда утратят к вам доверие. И не подумайте, что я говорю это потому, что ваше сотрудничество с англичанами хоть что-то для нас означает. Ничуть не бывало! Поговорка «Нельзя молиться двум богам» к разведчикам не применима, сами понимаете. В нашем мире, в мире разведчиков, можно молиться одновременно и трем богам, и жить при этом как индийские князья!

Из зарослей на всем скаку вырвался какой-то всадник, резко осадил коня за шаг от Нигматуллы-хана, так, что тот даже отшатнулся, и что-то тихо сказал ему. Нигматулла-хан бросился к Штюмеру и в панике выдохнул:

— Всадники перевалили через гору!

Штюмер заторопился.

— Тому, кто передаст вам привет от майора Штюмера, можете доверять как мне, — торопливо сказал он и ринулся в сторону юго-запада.

Не прошло и минуты, как, вздымая густые клубы пыли, примерно тридцать всадников скрылись из моих глаз.

Я поспешил к своим. Оказалось, что майор согнал их в поросшей тамариском глубокой лощине и приказал всем связать за спиною руки. Посла я застал склонившимся над ахуном — он пытался развязать тугой узел на его запястьях, но это было не просто. Мы с трудом справились с канатами, оставившими кровавые рубцы на руках наших товарищей, — ни ножей, ни мечей у нас не было. А уж времени и вовсе, потому что надо было во что бы то ни стало убраться отсюда до появления со стороны Керки всадников: кто знает, кем они окажутся и каковы их намерения? Не попасть бы вновь в западню! К тому же ни для кого не было секретом, что в поисках легкой наживы по Туркестану рыскают разные банды, не останавливающиеся ни перед чем, чтобы ограбить путников. Впрочем, какие уж тут секреты, если мы и сами едва не пали жертвой одной из таких банд: спасли Абдул-Хамид-ахуна и его мюридов от неизбежной мучительной гибели, а потом провели всю ночь под страхом смерти. Кто знает, окажутся ли приближающиеся всадники более гуманными, чем те разбойники?..

Мне казалось, что в первую очередь необходимо обезопасить посла, и потому я поспешил подвести к нему коня.

— Скорее скачите в Мазари-Шариф! Мы сами тут управимся и будем вас догонять!

Посол с укором сказал:

— А ты? Ты бы на моем месте бросил товарищей в такой опасный момент?

Что я мог ему ответить?!

Впрочем, отвечать было уже поздно: на высоком холме возникли всадники, и, заметив их, один из наших бойцов обреченно промолвил:

— Нагрянули…

4

По одежде трудно было даже предположить, кто они такие, эти люди в ярких халатах, в чалмах, в высоких папахах… Ясно только, что не бойцы Красной Армии. И посол сказал:

— Дай бог, чтобы из огня мы не попали в полымя…

Обширный холм меж тем сплошь покрылся всадниками, казалось, что они возникают из-под земли. Однако большая часть их вскоре скрылась по ту сторону холма, те же, что появились первыми, теперь рассматривали нас в бинокли. Вскоре оказалось, что мы окружены со всех сторон. За нашими спинами неожиданно раздался грозный окрик:

— Кто такие?

— Говори с ними сам, — тихо сказал мне посол, и я пошел навстречу всадникам.

Один из них, тучный, с отечным лицом, поросшим черной бородой, опускающейся на грудь, отделился от остальных. Вид у него был надменный и суровый.

Я подошел к нему вплотную и спокойно поздоровался:

— Эссалавмалейкум…

Видимо, незнакомцу не понравилось, что я не проявил особой учтивости — не приложил к груди руку, не поклонился. И, не ответив на приветствие, он повторил, но уже с явной угрозой в голосе:

— Кто такие?

Лохматые брови его сдвинулись в одну сплошную линию.

— А вы кто такие? — поинтересовался я.

— Хм! — усмехнулся бородач, и губы его искривила презрительная улыбка. — Ну, допустим, я — Бахадур-хан, слуга его величества правителя Бухары Саида Алим-хана. А ты?

В той же горделивой интонации, в какой представился мне бородач, я назвал себя:

— Капитан Равшан… Вместе с послом его величества эмира Амануллы-хана генералом Мухаммедом Вали-ханом мы едем в Бухару… — И добавил, выдержав для эффекта короткую паузу: — По приглашению эмира Саида Алим-хана.

Бахадур-хан выпучил глаза, долго и удивленно смотрел на меня, потом круто повернулся к стоявшему поблизости от нас всаднику и приказал:

— Доложи капитану, что из Кабула к его величеству эмиру прибыли гости. Живо! — И, ловко соскочив с коня, приложил обе ладони к груди, стал кланяться и расспрашивать о моем здоровье. А я подумал: «Какой же силой обладает власть! Человек, только что говоривший со мною угрожающе и высокомерно, теперь заискивающе улыбается и отвешивает поклоны…»

Я покинул бородача и вернулся к своим, чтобы доложить послу положение, а всадники, застывшие на холме, вдруг ринулись к нам. Каково же было мое удивление, когда в одном из них я узнал своего соотечественника — капитана Мухсина! Вместе мы учились в военной школе, одновременно закончили ее, а в начале прошлого года, когда покойный Хабибулла-хан по просьбе эмира Саида Алим-хана направил в Бухару группу афганских офицеров, в их число вошел и Мухсин. Уму не постижимая встреча! Да, в этих обстоятельствах, в этом позабытом богом месте такую встречу невозможно было бы назвать иначе — она была именно непостижимой!

И вот он стоял передо мною улыбаясь. Конечно, если бы не давнее и долгое знакомство, его трудно было бы узнать в этом ярком халате, в светло-серой чалме и желтых сапогах. Я никогда не видел Мухсина в подобном облачении.

Отдав честь послу, он бросился ко мне:

— Равшан!

Мы по-братски обнялись.

Капитан представил своим всадникам посла Мухаммеда Вали-хана, затем — меня и спросил:

— Как вы здесь оказались, господин генерал?

Посол невесело усмехнулся и без особой охоты сказал:

— Слишком длинная это история, чтобы разговаривать вот так, стоя. Если можно, распорядитесь, чтобы приготовили чай, а мы пока соберем свои вещи. Потом посидим, побеседуем не торопясь.

Капитан Мухсин тут же приказал приготовить завтрак и чай, а мы занялись своим имуществом, и тут я еще раз убедился, что майор Штюмер решил на всякий случай не дразнить быков и расстаться с нами «красиво»: все вещи — и оружие, и снаряжение, и наши кони — все было цело. Я-то более или менее представлял себе, как это объяснить, но спутники мои не могли скрыть удивления. Даже посол — и тот не ждал столь благополучной развязки зловещей встречи с бандой Штюмера. Но господи! Какое значение имело все это барахло для человека, решившегося на столь рискованное дело, как свержение существующего строя или хоть частичное его изменение?! А Штюмер, как я постепенно стал понимать, был именно таким человеком.

В годы первой мировой войны в Афганистан прибыла германская миссия. Это были военные разведчики. Возглавлял группу полковник Нидермайер. Этой миссии надлежало настроить Афганистан против Англии и ее союзников, усилить в стране свое влияние. И немцы активно взялись за дело. Они завоевали доверие и расположение Хабибуллы-хана, который, как говорил мой дядя, хотел нагреть руки на создавшейся ситуации: не скрывая своих контактов с немцами, он надеялся таким образом активизировать англичан, побольше содрать с них на свои личные прихоти, прикрываясь нуждами страны.

Однако затея эта вскоре потерпела крах. Союзники, а Великобритания в первую очередь, потребовали от эмира прекратить какие бы то ни было отношения с немцами, и он вынужден был подчиниться. Часть немцев покинула Афганистан, другая же, всячески маскируясь, перешла на нелегальное положение. Возможно, думал я, что и Штюмер был из тех немецких разведчиков, которые избрали жизнь в маске?..

Вскоре нас позвали завтракать. За чаем Мухаммед Вали-хан рассказал бухарцам о нашей встрече с полковником Юсиным. Посол не знал, что в последний момент этот Юсин оказался Штюмером. Мухаммед Вали-хан попытался обрисовать и выразительную внешность мнимого Юсина и его жестокое с нами обращение, и его костюм… Бухарцы внимательно слушали. Нет, им не приходилось встречать такого человека…

Бахадур-хан с негодованием поведал, что три бухарских города — Чарджоу, Термез и Новая Бухара — находятся в руках большевиков, а услышав, что именно через Бухару мы и намерены ехать в Москву, просто ушам своим не поверил.

— Народ бежит из Туркестана сломя голову, мечтает как угодно добраться до Кабула! А вы…

Он покачивал головой, ноздри его раздулись, он не находил слов, способных выразить недоумение и возмущение.

Но посол никак не откликнулся на предостережения Бахадура-хана, просто поглядел на него и тут же отвернулся. Видимо, счел ниже своего достоинства вступать в спор со столь ограниченным, грубым воякой. И разговор перешел на какие-то незначительные, ни к чему не обязывающие темы.

Вестей от Ахмеда все еще не было, а от этого зависела наша дальнейшая дорога. Мы уже направили в два конца всадников: одну группу — к Мазари-Шарифу, другую — к Термезу, но никто пока еще не вернулся, так что двигаться дальше было невозможно.

Бахадур-хан держал путь на Кушку. До Бухары дошли слухи о том, что из крепости Кушка вышел большой отряд Красной Армии для оказания помощи большевистским силам, окруженным в Керки. Вот этому-то отряду и намерен был перерезать путь Бахадур-хан. И он спешил. Простившись, он вскочил на своего коня, но, едва взял с места, как послышался радостный крик одного из наших бойцов:

— Едут! Наши едут из Мазари-Шарифа!

Мы повскакивали на ноги, одни бросились на холм, чтобы поскорее рассмотреть всадников, другие приставили к глазам бинокли, — в общем, все, кто еще только минуту назад безмятежно наслаждался чаем и мирной беседой, пришли в движение, заволновались.

Я глядел в свой бинокль до рези в глазах, но не мог понять, сколько же всадников приближается к нам. Было только ясно, что много, потому что густое облако пыли, вырываясь из-под конских копыт, медленно поднималось вверх.

Застывший на своем коне Бахадур-хан был заметно встревожен. Подозвав помощников, он приказал всем рассредоточиться и быть готовыми к бою, после чего дрожащим голосом обратился к послу:

— Возможно, господин посол, что это как раз тот отряд, которого мы и ждем. Поэтому вашей группе лучше бы пока где-то укрыться. При перестрелке не поймешь, кто свой, кто чужой, и вы можете оказаться меж двух огней.

Мухаммед Вали-хан приказал мне скакать навстречу всадникам и, если Бахадур-хан прав, постараться задержать их, не допускать сюда.

— Возьми с собой одного джигита, — сказал посол. И мы вскочили на коней.

Преодолев тамарисковые заросли, мы поднялись на высокий холм. Я придержал коня, приблизил к глазам бинокль и… Сердце мое едва не выскочило из груди: в одном из тех, кто сорвался и поскакал в нашу сторону, я узнал Ахмеда! Да, это был он, теперь уже мне не нужен был и бинокль.

Соскочив подле меня с коня, он без лишних слов спросил:

— Ну, как дела? Где господин посол?

Он был очень взволнован, — таким я еще не видел своего друга Ахмеда.

— Все в порядке, — поспешил сказать я, — все целы, и господин посол с нами. Но ты-то как?

Ахмед облегченно вздохнул, улыбнулся и ответил мне стихами, которые оба мы когда-то любили и часто повторяли:

Я сто раз умирал, я привык

Умирать, оставаясь живым…

Я подхватил:

Я, как пламя свечи, каждый миг

В этой вечной борьбе невредим!

И мы рассмеялись — мы оба были счастливы.

В жизни человека дни радости и дни печали перемежаются иной раз так неожиданно! Я глядел на Ахмеда и думал, что никогда не сумею забыть это раннее утро. Мне казалось, что с него-то и начнется совершенно безоблачная жизнь и все беды, все несчастья отныне покинут и меня, и Ахмеда, и вообще всех людей.

Спохватившись, Ахмед представил мне какого-то человека:

— Знакомься, командир Степанов, — сказал он, и я невольно вздрогнул, услышав эту фамилию.

Этот Степанов чем-то даже походил на того: тоже высокий, здоровый, с голубоватыми глазами. Но «новый» был смуглее, и борода его, усы и волосы были много темнее. Кроме того, он выглядел старше того псевдо-Степанова: высокий лоб перерезали морщины, гусиные лапки бежали от уголков глаз к вискам.

Вместе со Степановым были и наши пограничники. Я считал, что обязан предупредить их о всадниках Бахадура-хана, занявших выгодные позиции и приготовившихся к схватке.

Степанов усмехнулся.

— О, с Бахадуром-ханом мы старые друзья! — воскликнул он. — В битве под Кзыл-Тепе он попал к нам в плен, и вместе мы выпили не один чайник чая. Вот тогда-то Бахадур-хан и поклялся, что никогда не даст ни единого выстрела по бойцам Красной Армии. Хотелось бы мне повидать его. Может, проводите?

Он отвел своих бойцов подальше от зарослей тамариска, а сам поехал с нами к послу. Еще издали я увидел толпу — это посол и мои товарищи нетерпеливо дожидались нашего возвращения. Навстречу, оторвавшись ото всех, бежал Мухсин. Он отлично знал Ахмеда, даже дружил с ним, и встретились они радостно.

Еще через несколько минут Ахмед познакомил посла с нашим гостем:

— Представитель правительства Туркестана — командир Степанов.

Степанов взял под козырек и, чеканя каждое слово, заговорил:

— Господин посол! Уважаемые друзья! От имени туркменистанского народа я счастлив первым приветствовать вас, представителей дружественного Афганистана, на нашей земле. Добро пожаловать!..

Пожимая руку Степанова, посол невесело улыбнулся.

— Первый нас уже «приветствовал», — с иронией сказал он. — Вы второй… — Он окинул Степанова не особенно доверчивым взглядом и добавил: — Как бы это не оказалось продолжением той самой комедии.

Степанов в растерянности отступил — вот уж чего он никак не мог ожидать! Но Ахмед постарался рассеять недоразумение.

— Нет-нет, господин посол! — воскликнул он. — Перед вами подлинный командир Красной Армии Степанов, я разыскал его в Термезе, и с той минуты мы не расставались! Можете не сомневаться…

Посол подошел к Ахмеду, положил руки на его плечи и сказал:

— Вы совершили подвиг, достойный истинного афганца!

Наши товарищи один за другим подходили к Ахмеду, пожимали его руку, поздравляли. А Абдул-Хамид-ахун даже прослезился:

— Да будет долгой твоя жизнь! — дрожащим от волнения голосом сказал он. — Ты и нас, несчастных, вызволил из беды. Да храпит тебя аллах. Омын!..

И все повторили вслед за ахуном:

— Омын!

Я сказал послу, что Степанов знает Бахадура-хана и хотел бы его повидать. Посол махнул рукой.

— Бахадур-хан уже распрощался с нами! Либо почуял опасность, либо еще что-то непонятное ударило ему в голову, только внезапно он счел за лучшее удалиться и поручил капитану Мухсину проводить нас до Бухары.

— Жаль, очень жаль, — сказал Степанов. — Интересно было бы прощупать его нынешние настроения.

Предполагалось, что отныне мы распрощаемся и с нашими конями, и с пешими переходами и дальше поедем поездом. Но Степанов предупредил, что на некоторых участках железнодорожные пути разобраны басмачами и белогвардейцами, так что сообщение с Ташкентом прервано.

— До Чарджоу, — сказал он, — можно плыть на пароходе, хотя и это небезопасно: пароход могут обстрелять из дальнобойных орудий. Всего сейчас можно ожидать! — заключил он.

— И что же вы посоветуете? — спросил Мухаммед Вали-хан.

— Пожалуй, правильнее всего пока что доехать до Термеза, — подумав, сказал Степанов, — а там дожидаться восстановления железнодорожного полотна. Конечно, трудно сказать, сколько придется ждать, но все же в Термезе вы будете ближе к цели.

Мы долго советовались и решили двинуться на Бухару, тем более что раньше или позже нам все равно предстояло там побывать ради встречи с эмиром Саидом Алим-ханом.

Еще в начале марта Саид Алим-хан прислал в Кабул своего гонца. Прибывший сообщил Аманулле-хану о желании бухарского эмира установить между ними дружеские отношения, какие были у него с покойным Хабибуллой-ханом. Действительно, если и возможна истинная дружба между двумя эмирами, то Саид Алим-хан и Хабибулла-хан были друзьями. А уж о поддержке Хабибуллой-ханом антибольшевистских взглядов и действий бухарского эмира и говорить нечего: из Кабула в Бухару для борьбы с большевиками посылались и офицеры, и оружие… Так о какой дружбе с нашим эмиром могла идти речь? Саид Алим-хан поставил себе целью восстановить против большевиков всех мусульман, объявить большевикам священную войну, а Аманулла-хан, напротив, искал с большевиками контактов и с этой целью отправил в Москву своего посла! Нет, до дружбы было слишком далеко, но хоть какого-то взаимопонимания с бухарским эмиром Аманулла-хан хотел добиться. И эту тонкую, трудную задачу он и возложил на Мухаммеда Вали-хана.

Заранее можно было предсказать, что эмир Саид Алим-хан встретит нас как самых дорогих и почетных гостей, потому что положение его было не из завидных. Он буквально сидел на пороховой бочке, и одной искорки было бы достаточно, чтобы бухарский эмир взлетел на воздух.

А бушевавшее в России пламя вполне могло вызвать такую вспышку негодования, какую уже не погасишь.

Афганистан представлялся и самому эмиру Саиду Алим-хану, и его окружению наиболее надежным убежищем. Вот почему эмир замыслил наладить дружеские отношения с Амануллой-ханом или, по крайней мере, добиться его расположения.

…Перед нами вновь бесконечные версты утомительного пути. Мы едем в Бухару.

Глава пятая

МАЙСКИЙ ГРОМ В БУХАРЕ

1

В конце мая лето было в полном разгаре. Еще в дороге мы ощутили беспощадную жару и духоту, солнце палило так, что к полудню воздух был накален до предела, казалось, он обжигает легкие при каждом вдохе. Такая жара в это время года случалась нечасто, похоже, сама природа ожесточилась против людей, обернулась для них сущим адом. Впрочем, после заката возвращалась обычная весна — ласковая, щадящая, свежая, и чуть пожухлая зелень вновь обретала свои яркие краски.

Наш путь был тяжелым не только из-за зноя. Банды головорезов, до поры до времени таящиеся в своих укрытиях, могли в любую минуту выскочить и расправиться с нами так, как им заблагорассудится, и сознание этой опасности держало нервы натянутыми, как струны дутара.

В общем, в Бухару мы прибыли в состоянии полного изнеможения. Да и кони к концу пути едва переставляли ноги. А что, если бы надо было ехать еще сутки или двое? Выдержали бы мы? Да, вероятно, выдержали бы, потому что нет на свете существа более выносливого и терпеливого, чем человек!

В первый же день нашего пребывания в городе жара пошла на убыль. С севера подул освежающий ветерок, небо стало постепенно заволакиваться тучами. После изнурительно-жаркой дороги мы с облегчением вздохнули.

Разместили нас в большом тенистом дворе Каплонского квартала. Посреди двора протекал быстрый и чистый арык, вдоль которого густым частоколом высились вековые деревья. Огромные пышнокронные платаны окружали большой кирпичный дом. У самого дома арык изгибался журчащей петлей, уходящей прямо под стоящую на открытом воздухе, убранную коврами, маленькими ковриками, разными подстилками и подушками широкую тахту.

Первым нас приветствовал сам главный министр — кушбеги. Он с учтивейшим видом сообщил, что эмир необычайно рад нашему прибытию и жаждет встречи с послом. Следом за кушбеги появился верховный судья — кази-калон, потом еще какие-то высокопоставленные чиновники, и во дворе возникла атмосфера праздника: кипели котлы и самовары, сновали слуги с подносами и пиалами, играла музыка, люди пели, танцевали, — в общем, было сделано все, чтобы мы развеселились.

Но мне хотелось пройтись по городу, побыть наедине с Мухсином. Рожденный в Туркестане, я, как ни странно, ни разу еще не был в Бухаре, но слышал об этом городе много интересного, а в Кабуле, перед отъездом, еще и полистал немало материалов об истории Бухары, прочитал несколько книг.

Не зря говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Только здесь, в Бухаре, я убедился в бедности своих представлений об этом городе. В сущности, мне были известны лишь какие-то общие сведения. Я знал, что в Бухаре есть двенадцать ворот, десятки базаров и караван-сараев, сотни мечетей… Я помнил порядок, в каком сменялись династии бухарских эмиров. Это были полезные знания, но формальные. Они не складывались в общую картину, в них не содержалось  г л а в н о г о.

Мухсин во время прогулки многое мне поведал, многое показал. Меня даже удивило, насколько глубоко он знает нынешнюю обстановку в Бухаре, ее положение, незыблемые порядки, заведенные в городе. Мухсин знал все! Даже то, когда и в какие двери дозволено входить к эмиру его приближенным. Быть может, положение Мухсина обязывало его слышать и биение сердец тех, кто правил этим государством, до тонкостей ощущать атмосферу какой они дышат? Не знаю… Так или иначе, но можно было подумать, что не год, а всю жизнь он прожил в Бухаре, барахтаясь в этом стоячем, заросшем тиной болоте.

На первый взгляд казалось, что Бухара не особенно отличается от Кабула. Одно, во всяком случае, их сближало: все вокруг напоминало о далеком прошлом, — такие же покосившиеся, ветхие глинобитные дома, такие же извилистые, пыльные улочки, тесные дворы; те же жмущиеся одна к другой лавочки и чайханы… Никакой новизны! А душа жаждала обновления!

Вот древний Арк — свидетель жестоких кровопролитий, резиденция многих повелителей. Сколько ни смотри на него — не найдешь ничего, что радовало бы глаз: настоящая тюрьма! Говорят, что действительно в бухарском Арке, где-то под конюшней, есть страшная тюрьма. Быть может, поэтому тюрьмою кажется и сам Арк? За массивными высокими стенами едва виднеются приземистые дома с узкими прорезями окон, а по обе стороны ворот — два минарета, словно два стража, застывшие на посту. Это караульные помещения, над вторыми этажами которых есть легкие надстройки — балаханы, где можно подышать свежим воздухом. Все это обветшалое, померкшее, неприглядное…

Искоса глянув на Арк, Мухсин сказал:

— Никто не знает, сколько крови пролито за этими воротами, сколько страданий и горя связано с ними… — Он печально покачал головой. — Ни перед чем не останавливались! Коварство, измены, мятежи, восстания — здесь было все! Отец убивал сына, сын — отца, брат преследовал брата, как преследуют волка…

Я слушал его молча. Мухсин предложил мне закурить, глубоко затянулся и продолжал:

— Насрулла-хан[46] взошел на трон по трупам четырех своих братьев, обагренный их кровью. Он нажил себе много врагов, но самым злейшим из них был брат его жены, бек Шахрисабза Велинам. Не раз эмир-убийца пытался живьем содрать шкуру со своего зятя, но не мог заманить его в западню. И знаешь, на что он пошел? — Гадливая гримаса исказила лицо Мухсина. — Он сорвал злобу на своей жене — сестре Велинама. Уже тяжело больной, умирающий в мучениях, он призвал к себе жену, излил на ее голову всю свою ненависть к ее брату, а потом приказал перерезать ей горло.

К воротам Арка, близ которых мы стояли, подъехал на красивом гнедом коне толстый человек с пушистой белой бородой, похожей на сугроб. Судя по тому, что его сопровождали два вооруженных нукера, это был какой-то высокопоставленный чиновник. Нукеры соскочили со своих коней, помогли толстяку спешиться, он сунул в руку одному из них плетку и недовольным взглядом окинул наблюдавших за этой сценой людей. Потом, огладив ладонью свой сугроб, направился к воротам.

— Обрати внимание, — тихо заговорил Мухсин, — как неуверенна поступь этого толстяка. К воротам Арка все, вплоть до кушбеги, подходят с содроганием, потому что никто не может поручиться, что живым и невредимым выйдет обратно. Достаточно эмиру, разгневавшись, шевельнуть пальцем, и все! Никто уже тебе не сумеет помочь. Тебя схватят за шиворот и швырнут в грязный, темный, сырой зиндан под конюшней. Но это еще не самое страшное. Иной раз злость эмира не знает границ! Вот тогда… — Мухсин поглядел на высокий минарет и продолжил: — Тогда человек кувырком летит с этого минарета… Да-да, не подумай, что я преувеличиваю. Своими глазами видел такие расправы. — Он стиснул ровные белые зубы и посмотрел на меня в упор. — Помнишь надпись над адом из «Божественной комедии»? «Оставь надежды всяк сюда входящий…» Вот что-то в этом роде я бы написал и над этими воротами. Ну, например: «Простись с белым светом, прежде чем переступить этот порог».

— Подайте ради аллаха, подайте ради аллаха…

Мы оглянулись и увидели низкорослого дервиша, одетого в рваную шубу из тигровой шкуры. Босой, с непокрытой лохматой головой, с грязной, нечесаной бородой и торчащими усами, он был отталкивающе безобразен.

Я полез было в карман за мелочью, но Мухсин шепнул:

— Ничего не давай! Он подослан людьми миршаба…[47] Ему и без нас платят. — И, отогнав дервиша, гневно заговорил: — Думаешь, ему милостыня нужна? Ничего подобного! Просто за нами следит полиция, но не в открытую — с помощью своего холуя. Сейчас все здесь наводнено такими проходимцами, доносчиками, кормящимися при полиции, — базары, караван-сараи, мечети, медресе, буквально все! Они снуют под видом нищих или еще в каких-нибудь масках, вынюхивают, подслушивают. Но самое мерзкое, что к их сведениям, к тому, что эти подлецы доносят, запродав жалкие остатки своей совести, полиция прислушивается! Так может ли спокойно существовать такая страна? Могут ли в такой стране нормально жить люди?

Он зашагал вперед так стремительно, что я едва поспевал, и остановился у мечети, стоящей против Арка.

— Эта мечеть — самая большая в Бухаре. Она называется Мечеть Калон, и во дворе ее может поместиться несколько тысяч человек. По пятницам здесь совершает намаз сам эмир, а потом всю неделю, до следующей пятницы, развратничает то в женском, то в девичьем гареме. Он пьянствует, курит анашу, а раз в неделю замаливает грехи и покидает мечеть после того, как наместники аллаха на земле благословят его на очередной разврат и очередные преступления.

— Неужели в Арке целых два гарема? — не поверил я.

Мухсин невесело рассмеялся.

— Конечно! В женском гареме живут те, кто уже побывал в объятиях эмира. Во втором — девушки. Они еще не ощутили на своих нежных щеках зловонного дыхания развратника и с ужасом дожидаются своего часа. Девушек привозят чуть не каждый день, совсем недавно пополнили девичий гарем четырнадцатью девушками — подарок эмиру от бека Ширабада. Впрочем, и бекам кое-что перепадает от этих живых подарков: не может же эмир объять необъятное! — Мухсин снова нервно закурил. — «Маклеры» эмира шастают в поисках юных красавиц и по другим странам, утоляя его ненасытную жажду острых ощущений. Ну, если таков эмир, то каково же может быть его окружение?

Мухсин ненавидел эмиров, и я это знал. В пути мы даже поспорили немного, потому что, рассказывая об Аманулле-хане, я дал очень высокую оценку его политике как внутренней, так и внешней…

Мухсин усмехнулся и бросил:

— Э, все они из одного теста слеплены!..

Я вспыхнул. Эти слова ударили по моему самолюбию. Заметив мое состояние, Мухсин примирительно сказал:

— Не горячись, Равшан. Обо всем этом мы еще поговорим в Бухаре, в спокойной обстановке…

И наш разговор оборвался. Теперь он возобновился, однако имя Амануллы-хана Мухсин не называл, говорил только о Саиде Алим-хане и его окружении.

— Ты ищешь новизны, перемен… А кому они нужны? Эмиру? Его приспешникам? — Он посмотрел на меня, будто и впрямь ждал ответа. — Тому, чье владычество держится на невежестве и застое, никакая новизна не нужна, потому что новизна — опасна! Здесь, в Бухаре, все сейчас направлено, наоборот, на то, чтобы подавить разум, лишить людей способности мыслить и чувствовать, то есть превратить их в покорных животных. И, как ни горько, эта политика достигает своей цели. Миллионы людей стали бездумными и безгласными верноподданными и уже не представляют себе иного существования. Они верят муллам и ахунам, живут в страхе перед эмиром, и им даже в голову не приходит, что однажды можно разогнуться и сказать «нет!».

Мы поравнялись с медресе Абдуллы-хана. Это был один из прекрасных памятников старины. Творения восточного зодчества в Бухаре встречались чуть не на каждом шагу, а мечети и медресе как бы воплощали в себе окрашенное любовью и талантом немеркнущее народное творчество. По ним можно было изучать историю страны и ее искусства. В Самарканде, в Герате и в других городах я видел немало таких удивительных творений рук человеческих, и всякий раз они вызывали во мне двоякое чувство. Я восхищался ими, мысленно произносил слова благодарности их авторам, поражался мастерству тех, кто отлил эти отшлифованные временем кирпичи, создал нетленные краски, грациозные узоры, мощные колонны… И в то же время думал: почему сегодня все это отошло в прошлое? Почему не воздвигаются подобные здания и памятники? Неужто и впрямь оскудела наша земля талантами?..

Эти же чувства вызвало у меня сейчас и здание медресе Абдуллы-хана. Более четырех веков назад — в 1567 году — оно было построено, и вот стоит до сих пор, и так же голубеет, подобно летнему небу, эмаль на его колоннах, и так же радуют взор причудливые узоры.

Сколько мечетей! Сколько медресе! И каждое сооружение обладает только ему присущей, неповторимой прелестью, своей немеркнущей красотой. Узорная кладка стен поражает неожиданностью выдумки; порталы в разноцветной эмали, куполообразные окна, мозаичные купола; бассейны, выложенные изразцами и мозаичным кирпичом… Все это прекрасно — и все принадлежит древности! А что же завещает будущему наше время?

Весь день мы провели на ногах, обошли базары с крышами-куполами, заходили в караван-сараи, чайханы, где-то пообедали, где-то пили чай и не заметили того, что приближается вечер. Странствуя по городу, я видел, что в Бухаре, как в Кабуле, живут люди самых разных национальностей — узбеки, таджики, туркмены, афганцы, индийцы, персы… Идешь по улице — и какой только речи не слышишь! И всех людей объединяет одно — базар. Торговля, как могло показаться, это единственная движущая сила города. Вот закроется базар, запрутся лавки — и все замрет.

Я предвидел, что встречу в Бухаре и русских, но не думал, что их здесь так много. По улицам ходили празднично одетые господа, свысока глядящие на других или вовсе на них не глядящие. Мужчины и женщины небольшими группками, по двое, по трое, сновали из лавки в лавку и, судя по всему, чувствовали себя как дома. Именно это и удивляло меня, потому что здесь, в Бухаре, которая была оплотом мусульманства, женщина без чадры была просто вызовом. А русские ходили с непокрытыми головами и доступными любому взгляду лицами. И при этом ничего не опасались.

Мимо нас прошел человек в пенсне и с отполированной тростью в руке. Рядом с ним была нарядно одетая русская женщина. Скользнув по ним взглядом, Мухсин раздраженно сказал:

— Полковник Прохоров, один из военных советников эмира. Сейчас здесь появилось много таких — как крысы, сбежали с тонущего корабля. В основном это царские офицеры, служащие полиции и жандармерии, банкиры, заводчики… С помощью эмира они готовят крестовый поход на большевиков.

Погода неожиданно стала меняться, северный ветер принес с собою тяжелые и низкие тучи. Быстро стало темнеть, казалось, с минуты на минуту хлынет дождь. Но небо словно раздумало: тучи быстро поплыли кверху, ветер утих, и последние лучи солнца озарили горизонт багряным светом заката.

…Мухсин, как оказалось, жил в тесном дворике близ медресе Мир-Араба. Ему уже было за тридцать, но он оставался холостяком и о женитьбе даже не помышлял.

— Неужто тебе так и не приглянулась ни одна красотка? — пошутил я, когда мы уселись за стол. — Или не осталось их в Бухаре?

В этот момент в комнату вошел старый повар, и Мухсин явно обрадовался возможности отмолчаться. На столе, ко всему прочему, появилось большое блюдо с дымящейся райскими ароматами ляжкой барана.

— Что еще прикажете? — спросил повар.

Стол был заставлен разными яствами, попыхивал и медный самовар, начищенный до блеска. С благодарностью посмотрев на пожилого повара, Мухсин отпустил его:

— Пока все… Если что понадобится, я скажу. Запри ворота — меня ни для кого нет.

Он встал, запер за поваром дверь, — видно, хотел спокойно, без помех, поговорить; достал из буфета коньяк, водку и, улыбаясь, посмотрел на меня.

— Историю с мышами помнишь? — неожиданно спросил он.

— С какими мышами? — удивился я.

— Ладно, сначала пропустим по рюмочке, потом напомню. Тебе чего налить?

— Коньяку, пожалуйста.

Он наполнил обе рюмки, выпил за меня и мою семью, потом разлил по тарелкам ароматный мясной суп и весело заговорил:

— Недавно я ездил в Карши — проводил учения с войсками эмира. Тамошний бек оказался весьма гостеприимным человеком, любителем выпить и повеселиться. Не один вечер и не одну даже ночь мы провели в его доме за дружескими беседами на самые разные темы, а когда я собрался уже уезжать, он накинул на мои плечи дорогой халат и сказал: «В память о нашем знакомстве…»

Отложив ложку, Мухсин поспешил в соседнюю комнату и вернулся оттуда с халатом, накинутым на плечи.

Это был отличный халат! Ворот его сверкал золотыми и серебряными нитями, да и весь он переливался, как самая дорогая парча.

Мухсин неожиданно повернулся ко мне спиной и сказал:

— А теперь посмотри, что натворили мыши.

Я глянул и невольно расхохотался. На спине зияла дыра величиной в здоровую ладонь! И только тут я вспомнил случай, когда-то происшедший в Кабуле.

У Мухсина была сестра. Время от времени она приходила к нему, чтобы убрать в доме, и однажды заметила, что мыши отгрызли у одного ковра целый угол.

— Вот, — заворчала она, — был бы женат, жена не допустила бы такого безобразия! В доме не было бы мышей! Она следила бы за порядком…

Каждый раз, когда она приходила, начинался разговор, что брату пора жениться, и однажды сестра наконец вывела Мухсина из терпения.

— Ладно! — с досадой сказал он. — Завтра пятница, зови гостей. Сперва поговорим с родней.

На другой день в доме собрались все родственники. Сидя на испорченном мышами ковре, Мухсин спросил между прочим:

— А как по-вашему, во сколько мне обойдется свадьба?

Они подсчитывали-подсчитывали и наконец назвали такую сумму, что у него голова закружилась. И тогда он сказал:

— Я и сам всю ночь не спал — прикидывал расходы и думал, могу ли позволить себе это сейчас. А потом решил: вместо того чтобы тратить тысячи афгани на женитьбу, не проще ли всего за пять афгани купить мышиный яд?

Эта история быстро стала достоянием всех друзей Мухсина, и над нею в Кабуле долго смеялись. Вот ее-то и напомнил он мне, показав испорченный мышами халат. Мы пошутили по этому поводу, посмеялись. Но вскоре разговор коснулся серьезных тем. Началось опять-таки с Амануллы-хана. Мухсин повторил свою точку зрения: одному человеку, кем бы он ни был, нельзя вручать судьбу страны.

— Кто он такой, Аманулла-хан? — спросил Мухсин и сам же ответил: — Такой же эмир, каким был его отец, такой же монарх! Он сам формирует правительство, командует войсками, издает и подписывает законы, — в общем, все права и вся сила в его руках. Никто не может ему возразить! — На лбу Мухсина от волнения вздулись вены. — Напомню тебе, Равшан, слова Людовика Четырнадцатого. Он сказал: «Государство — это я». И был прав! Потому что там, где есть монарх, демократии быть не может.

— Постой, постой, — спокойно прервал я. — Но ведь и монархи бывают разные! Мы своими глазами видели, как правил покойный эмир Хабибулла-хан, как старался он во всем угождать англичанам и заботился лишь о том, чтобы получить от них лишнюю подачку. Но Аманулла-хан… Он же в первый день коронации объявил, что не намерен угождать англичанам, а наоборот, не вложит меч в ножны, пока не добьется полной независимости Афганистана от Великобритании. И на достижение этой цели поднял весь народ!

— Ну, и дальше? — Мухсин посмотрел на меня, как мне показалось, с неприязнью. — Дальше-то что? Допустим даже, что завтра Афганистан станет независимым, — будет ли это разрешением всех проблем?

— Пока что я говорю только о нынешнем дне, а что будет дальше…

— Вот в этом-то все и дело! Ты не видишь дальше сегодняшнего дня. С этой «высоты» оцениваешь положение. А жизнь требует заглядывать и в обозримое будущее, думать о завтрашнем дне страны, предвидеть ее послезавтрашний день… — Он тяжело вздохнул, допил свой коньяк и продолжил: — Сейчас Афганистан похож на тяжелобольного, с трудом переставляющего ноги. Как же влить в него силы? Как вернуть его к жизни?

— А ты думаешь, что с объявлением республики это произойдет само собою?

— Не знаю, не могу это предсказать. Но в одном уверен: при республике неизбежно возрастет вес народа в общественно-политической жизни. Будут проведены выборы, сформирован парламент, определены границы полномочий главы государства — президента и членов его правительства. При этом неизбежна борьба мнений, что само уже по себе оздоровляет политическую атмосферу. Короче говоря, судьба страны и народа перейдет из рук одного человека в руки многих, и если окажется, что в парламенте будут преобладать люди с чистой, неподкупной совестью, — вот тогда и возможны станут коренные преобразования в системе правления и общественном укладе. Но не раньше!..

Мне нечего было возразить на эти слова. Да, безусловно хорошо, если бы был сформирован парламент и парламентарии бескорыстно и честно занимались бы судьбой страны и каждого ее гражданина. Однако возможно ли такое до того, как страна добьется самостоятельности, избавится от посторонней зависимости? Внутриполитические проблемы, по моему убеждению, находятся в прямой связи с внешнеполитическими, тем более что борьба Амануллы-хана с англичанами вооружила против него весьма влиятельных людей, таких, к примеру, как Сабахуддин-ахун. Они, такие люди, в открытую отошли от эмира. Если же объявить республику… Нет-нет! Мухсин слишком торопит события. Он взирает на создавшееся положение с высоты Мечети Калон. Надо попытаться опустить его на землю, вернуть к реальности…

— В том, что ты говоришь, есть правда, — сказал я, подойдя к Мухсину и мягко положив на его плечи свои руки. — Безусловно, республиканский строй мог бы многое дать. Но ты забываешь, Мухсин, что речь идет об Афганистане, о его народе — отсталом, невежественном, на протяжении веков дышащем затхлым, удушающим воздухом.

Он высвободился из-под моих ладоней и горячо возразил:

— Позволь! Но разве Бухара дышит иным воздухом? Воздухом цивилизации? — Мухсин встал, засунул руки в карманы и, застыв передо мною, продолжал: — Я побывал во всех уголках Бухары, но нигде не увидел и лучика настоящей человеческой жизни! Тем не менее, трезво мыслящие люди и истинные сыновья своего народа не сомневаются, что в Бухаре возможен республиканский строй, и что только он способен реально помочь народу. Не просто верят, но и решительно за это борются. — Он прошелся по комнате взад-вперед, потом снова остановился подле меня. — Да, народ беспомощен, он прибит нуждой и голодом, — все это так. Но дайте ему почувствовать поддержку, какую-то ощутимую опору, и он пойдет на любые жертвы, он включится в борьбу. Вот совсем недавний случай, может, он тебе о чем-то скажет. Возмущенные налоговой политикой эмира, ремесленники вышли на улицы — более пятнадцати тысяч человек! Окружив Арк, они двенадцать дней подряд боролись за свои законные права, а эмир ответил им свинцом! Более шестисот человек было брошено в зиндан, а шестьдесят три приговорены к смертной казни. Но не думай, что столь жестокая расправа сбила волну недовольства, усмирила людей. Ничуть не бывало! Она еще больше разожгла страсти, вызвала еще большую ярость. Эмиру удалось погасить лишь искру, а сейчас он трепещет в ожидании пламени, опасается — и не без оснований — революционной бури.

Слушая Мухсина, я с удивлением отметил, как часто он говорил «революция», «революционер»… Впервые я услышал эти слова еще в Самарканде. Там был старик, которого все называли дедушка Клим. Он работал электриком в домах, где проживали наши соотечественники — афганцы. Когда гас свет, мы сразу бежали за дедушкой Климом. Он был человеком мягким, славным. Мы и не подозревали, что наш электрик революционер, и узнали об этом лишь в тот день, когда увидели, что его со связанными руками, у всех на виду, гонят по улице, подталкивая в спину прикладами винтовок.

Мухсин стоял у окна, всматриваясь во тьму. Обернувшись, он спросил:

— О чем господин посол намерен говорить с Саидом Алим-ханом?

— Он должен вручить ему письмо от Амануллы-хана. Бухарский эмир уже дважды направлял в Кабул своих представителей, а третьего мы встретили в пути.

— Шерафетдина-ахуна?

— Да.

Мухсин желчно расхохотался и, покачивая головой, сказал:

— Шерафетдина-ахуна послали англичане, а не Саид Алим-хан! Да-да! И не думай, что это мое предположение, это — факт! Сам посуди: на кого сейчас опираться эмиру, если не на англичан? Ему нужны боеприпасы, оружие, деньги, наконец! На одну лишь армию в день уходит более миллиона! Когда я сюда приехал, в армии эмира было около двенадцати тысяч человек, а сейчас примерно пятьдесят. Но и этого ему мало, он намерен довести ее до шестидесяти — семидесяти тысяч человек. Англичане не скупятся на помощь Саиду Алим-хану. Месяца два назад в Бухару прибыл караван из шестисот верблюдов с двадцатью тысячами винтовок на горбах! Но и после этого караваны прибывали, последний — в двести верблюдов — был здесь всего неделю назад. С ним прислано восемь тысяч винтовок и четырнадцать пулеметов. Причем все караваны проходят через Афганистан. Неужели в Кабуле, этого не знают?

— Нет, не знают, — сказал я, и то ли обида, то ли чувство вины шевельнулось в сердце, — Если бы эмир это знал, он принял бы самые решительные меры. Значит, это делается тайком.

— Можно ли тайком перевести через границу шестьсот верблюдов?

— Если не жалеть денег — и шесть тысяч можно.

Мухсин пожал плечами. А я, сознавая, что приподнимаю завесу тайны, продолжал:

— Его величество эмир Аманулла-хан не одобряет отношения Саида Алим-хана к большевикам и его откровенную ориентацию на англичан. Об этом завтра и пойдет разговор.

— Зря потратите время! — махнул рукой Мухсин. — Если бы судьба большевиков зависела от Саида Алим-хана, — можешь поверить: ни один не остался бы в живых! Спустил бы шкуру с каждого. Для него большевики хуже самих дьяволов. Да и зачем бы они ему, если есть господа, поддерживающие его на каждом шагу?! — Мухсин потянулся к остывшему самовару, наполнил крепким чаем две пиалы, одну пододвинул мне. — Сведущие люди утверждают, что в английских банках эмир держит по меньшей мере пятьдесят миллионов золотых рублей. Пятьдесят! — Мухсин поднял палец. — И не случайно он держит их именно на Британских островах! Что касается Амануллы-хана, то меня, признаться, удивляет его недальновидность. Он же умный человек! Он пытается реально оценивать обстановку и трезво смотрит на вещи. Но как же он не понимает, кто такой Саид Алим-хан! Этот человек не видит дальше собственного носа! Он слеп и глух ко всему, что не касается его личных интересов! Он даже не пытается напрячь свои скудные мозги, чтобы осмыслить далекое и близкое, настоящее и будущее. Грубая, тупая сила, необузданная тирания — вся его «мудрость»! — От внезапно нахлынувшей ярости Мухсин переменился в лице. — Но мало того, что Саид Алим-хан туп и жесток, он ко всему еще и развратник, какому нет равных. Я знаю, у нас тоже есть разврат, но такого, как в Бухаре, еще не встречал. Здесь даже беки содержат гаремы. У народа отнимают не только скот, средства к существованию, но и представления о нравственности, совести, морали. И взамен всего этого требуют безоговорочной покорности, полного повиновения. — Он быстро опорожнил свою цветастую пиалу, отставил ее в сторону. — Говорят, «царь властвует, но не управляет». Но где те мудрые люди, которые способны и управлять? Ну, такие, к примеру, как Махмуд Тарзи или господин посол? Здесь таких нет! Все — алчные, безжалостные, с звериными инстинктами. Власть, деньги, деньги, власть — вот к чему сводятся все интересы. Так что же поможет народу встать на ноги, ощутить свою силу?

Я попытался поймать Мухсина на слове:

— Вот так мы с тобой и пришли к выводу, что не все эмиры одинаковы! Я ведь с этого и начал…

— Но я не личности эмиров имею в виду, а самую форму правления! — ловко парировал Мухсин. — Что касается Амануллы-хана, то сегодня его политика меня устраивает, я ее одобряю, но что будет завтра, когда Афганистан действительно добьется независимости, — вот в чем вопрос! Останется ли Аманулла-хан верен своим нынешним взглядам или к этому моменту неограниченная власть успеет вскружить ему голову? И мудрый эмир превратится в такого же оголтелого злодея, как Саид Алим-хан. Вспомни, Равшан, слова Горация: «Цари от жира бесятся, а расплачиваются ахеяне, греки…»

Нет, я все больше убеждался в том, что передо мною был совсем другой Мухсин — не тот, кого я знал прежде! Быть может, он примкнул к группировкам, которые пытаются свалить Саида Алим-хана? Иначе зачем так подробно расспрашивал меня о цели нашего приезда, даже о том, зачем послу нужна встреча с Саидом Алим-ханом. Спросить его впрямую? Я долго колебался, удобно ли это, а потом подумал: но почему, собственно, не поговорить откровенно? Ведь он расспрашивает меня обо всем, что ему интересно!

Впрочем, Мухсин сам проторил мне дорожку к намеченной цели. Откинувшись на спинку стула и расслабившись, он тихо, но выразительно продекламировал:

Венценосцам проклятым в угоду

Мы цепями гремели века.

Нашу кровь проливали, как воду,

Нашим потом кипела река.

Так пускай же погибнут тираны!

Пусть исчезнет насилье и гнет!

Пусть отныне изведают страны

Единения братского мед!

Я знал, что это не его стихи, но решил, что небольшая хитрость поможет точнее понять, что представляет собой сегодняшний Мухсин. И потому с удивлением воскликнул:

— О, я вижу, ты здесь не терял времени! Даже стихи начал писать!

— Нет, я всего лишь люблю стихи, но не пишу их, — возразил Мухсин. — Особенно же люблю ту поэзию, которая созвучна нашей жизни. Здесь, в Бухаре, есть очень хорошие люди! Эти стихи написал Садриддин Айни — необыкновенный человек! Талантливый, умный, простой, он вырос в народной гуще и всей душой разделяет мечты и чаяния народа. — Даже по глазам Мухсина было видно, как он гордится своим новым знакомым. — Кстати сказать, эти стихи он не просто сочинил — он их выстрадал! Помнишь, сколько усилий было затрачено нами, чтобы покойный Хабибулла-хан стал просвещенным и гуманным монархом? Вот так же и в Бухаре! Джадиды всячески старались содействовать просвещению Саида Алим-хана. Однажды, поверив его очередной лжи, они даже вышли на улицы с лозунгом «Да здравствует эмир!» и стали о чем-то просить его. А он в ответ на мольбы приказал расстрелять толпу, собравшуюся на площади Регистан. Одних бросили в зиндан, других избили, третьих вынудили выехать из страны. И вот как раз Садриддин Айни и был одним из тех, кто сперва получил семьдесят пять ударов плетью, а потом оказался в зиндане. И оттуда его, больного, исполосованного до крови, вызволили русские солдаты-революционеры. Сейчас он живет в Самарканде, так что при случае повидайся с ним, он многое может рассказать.

И вот тут-то я и спросил:

— Слушай, Мухсин, ты тоже революционер?

— Нет, — решительно ответил он. — Ни в какой революционной организации я не состою.

— Но почему тогда ты не возвращаешься в Кабул?

— Есть причины, — уклонился он от ответа, и я понял, что расспрашивать не следует. — О них позже, — добавил Мухсин.

Еще по пути сюда посол Мухаммед Вали-хан не то чтобы сказал, но намекнул, что, видимо, афганским офицерам, проживающим в Бухаре, будет разрешено возвратиться на родину. Об этом посол намерен договориться с бухарским эмиром.

Когда при первой встрече я рассказал об этом Мухсину, тот, к моему удивлению, вовсе не обрадовался. Наоборот, сказал, что если разрешение и будет, он все равно пока что останется в Бухаре. Но причины не назвал. Я полагал, что хоть сегодня узнаю ее. После долгого молчания Мухсин словно бы нехотя начал:

— Видишь ли, вскоре после приезда в Бухару я познакомился с человеком по имени Азиз Юнус, преподавателем из Дарушшифа[48]. Его отец был довольно известным врачом, а Юнус несколько лет проработал в Ташкенте фельдшером при одном русском докторе. Он очень одаренный человек — и музыкант, и художник, и золотых дел мастер. — Мухсин указал на изящной формы вазу, расписанную тонким орнаментом. Живые цветы, стоявшие в ней, перекликались с нежной гаммой ее красок. — Это тоже его работа, — сказал он. — Жена у Юнуса под стать ему: такая же приятная, общительная. И Рахима, их семнадцатилетняя дочка, — умная, образованная девушка. Она пошла в отца — любит литературу, музыку, искусство… Но тут ведь тоже, как у нас, женщины живут под чадрой, в четырех глухих стенах. Если можно так сказать — мертвая жизнь! Когда же девушка или женщина попадет в гарем эмира или кого-то из его фаворитов, даже этому тусклому существованию приходит конец, и лучшие годы жизни она проводит в золотой клетке. Вот почему родители стремятся скрыть своего ребенка от злых глаз, уберечь от сетей, в которые развратники ловят свои жертвы. И Юнус, едва Рахиме исполнилось двенадцать лет, отправил ее к родственникам в Ташкент. Но несколько месяцев назад жена Юнуса тяжело заболела, и он не мог не привезти дочь к умирающей матери. Конечно, он сделал это тайком и потом ни на час не выпускал девушку из дому. Но все же эмирские прихвостни пронюхали, что красавица Рахима вернулась. Под предлогом, что Юнус прячет у себя то ли большевика, то ли кого-то близкого к большевикам, они ворвались ночью в дом и учинили обыск. Только ничего им это не дало: Юнуса кто-то предупредил об опасности, и он еще накануне вечером попросил меня где-нибудь спрятать Рахиму. Я нашел для нее убежище, а на другой день сумел через Новую Бухару переправить обратно в Ташкент. Но Юнуса избили и бросили в зиндан. Ему говорят: «До тех пор будешь сидеть, пока не скажешь, где дочь». Но разве он скажет?..

Мухсин нервными, дрожащими пальцами достал из пачки папиросу, сломал три спички, пока сумел прикурить. Он был взволнован до крайности.

— Да, — помолчав, сказал я. — Как бы эта история не вышла тебе боком…

Мухсину явно не понравились мои слова.

— А как поступил бы на моем месте ты? — спросил он раздраженно. — Девочка только-только вступает в жизнь, у нее чистая душа и ничем не омраченная вера в прекрасное. И вот такую девочку тащит в свою постель какое-то похотливое животное и в первую же ночь беспощадно обрывает золотые струны ее мечты, веры, любви к жизни… Можно ли представить себе что-нибудь более безнравственное и бесчеловечное? — Мухсин бросил папиросу, сжал в ладони рюмку. — Ведь даже курица — и та жалобно квохчет, когда у нее отнимают цыпленка!

Рука Мухсина дрожала, вино выплескивалось на скатерть. Да и я тоже был подавлен услышанным. Я как бы глазами видел все, о чем он говорил, — и несчастную девушку, и пыхтящего развратника, который вот-вот надругается над нею, и убитого горем отца. В самом деле, столько лет ты оберегаешь своего ребенка от невзгод, бережешь его как зеницу ока, и вдруг его вырывают из твоих рук, волокут в гарем, превращают в жалкую, обесчещенную жертву чьей-то грязной страсти… Нет, нет, упаси аллах от такой беды!

Мухсин сидел, опершись щекой о ладонь. Он молчал. Но мне казалось, что душа его еще жаждет исповеди, он не все сказал, не знает, как продолжить. После долгой паузы он неожиданно заговорил совсем о другом, но я видел, каких усилий стоило ему отвлечься от взволновавшей нас обоих судьбы Рахимы, ее отца и больной матери.

— Саид Алим-хан, — начал он почти спокойным тоном, — не даст согласия на уход афганских офицеров из Бухары. И не потому, что у него мало офицеров, — нет! Сейчас в Бухаре около четырехсот английских инструкторов, примерно сто пятьдесят турецких офицеров, десятки русских белогвардейцев. Адмирал Колчак написал Саиду Алим-хану, что если ему понадобятся офицеры, пусть только даст знать. Генерал Маллесон тоже готов в любой момент прислать своих офицеров, если этого мало. В общем, военщины предостаточно! И тем не менее нас, афганских офицеров, эмир постарается задержать. Мы нужны ему не столько для обучения его войск, сколько для политической цели — показать, что он, мол, опирается и на Афганистан.

— Думаю, что эту «хитрость» Кабул давно разгадал. Но эмир Аманулла-хан не желает, чтобы Саид Алим-хан спекулировал на Афганистане и прикрывался им. Кроме того, разве без разрешения бухарского эмира вы не имеете права вернуться в Кабул?

— Формально имеем, — сказал Мухсин. — Но я пока еще все равно не могу покинуть Бухару.

Я уже понимал, что мешает Мухсину уехать, но, прикинувшись тупоумным, с осуждением сказал:

— Как же так? Идет борьба за честь твоей родины, за ее национальное достоинство, а ты решил остаться в стороне? Есть ли у тебя на это элементарное моральное право?

— Мне плохо, Равшан, я все понимаю и понимаю, где мое место в такой решающий момент. Но… Я не могу уехать, не повидав Рахиму. И я должен помочь ее родителям вырваться из того ада, в каком они оказались.

— Ну, так бы и сказал! — воскликнул я. — Стало быть, ты влюблен! Поздравляю тебя, Мухсин, и перестань страдать! Другие ждут не дождутся этого счастливого состояния, а ты цедишь сквозь зубы, будто с тобой беда случилась. Я бы на твоем месте на весь мир кричал: «Люди, я влюблен! Завидуйте мне!»

— Я бы и сам кричал, да ведь все очень сложно… Лучше скажи, что мне делать? С чего начать?

— Любовь требует жертв, — торжественно заявил я. — Жертв и отваги! И если ты действительно влюблен…

Он жестом прервал меня. Видимо, мой шутливый тон вовсе не отвечал его настроению.

Послышался гул машины, кто-то сильно стучал в ворота. Мухсин приоткрыл окно, прислушался. Сначала донесся голос слуги, в ответ прогремел чей-то густой бас. Мне показалось, что это Ахмед.

Так и оказалось: старый слуга влетел в комнату и, задыхаясь, сообщил, что прибыл гость из Афганистана.

Мухсин выбежал во двор и тут же вернулся в сопровождении широко улыбающегося Ахмеда.

Остановившись на пороге, Ахмед потянул носом воздух и, сморщившись, сказал:

— Что-то мышами попахивает…

Мухсин расхохотался.

— Эти грызуны уже у меня в печенках сидят!

— Это хорошо! — заявил Ахмед. — О грызунах забывать не следует, — сейчас они правят миром! И если ты наладишь с ними более тесные отношения, то со временем, быть может, станешь одним из видных бухарских сановников, тем более я только что уже слышал, как сам господин кушбеги хвалил афганских офицеров. Они, говорит, высоко несут знамя Бухары. А о тебе сказал, что ты проявляешь редкое рвение в исполнении своих обязанностей. Да-да, я не разыгрываю, истинная правда! — Ахмед обратился ко мне: — Чего сидишь? Наполняй рюмки, выпьем за встречу!

Он взял свою рюмку в левую руку, а правой обнял Мухсина за плечи и, отбросив шутливый тон, прочувствованно заговорил:

— Вот уже больше года, Мухсин, мы не имели возможности выпить с тобой за нашу дружбу. Но всякий раз, оказавшись за одним столом с Равшаном, мы вспоминали тебя. И мы выпьем сейчас за твое здоровье!

Мы опрокинули рюмки. Ахмед наколол на свою вилку кусочек мяса, ласково, как на брата, глянул на меня и сказал:

— Господин посол приказал связать тебя, бросить в машину и доставить к нему живого или мертвого. Так что собирайся!

— Что-то ты, друг, слишком уж развеселился, — заметил я. — Не сидел ли на каком-нибудь сабантуе?

— Угадал! — воскликнул Ахмед. — Кушбеги устроил настоящий пир — с музыкой, песнями и танцами. Только что разошлись… — Он глянул на часы и уже серьезно сказал: — Собирайся…

Я неохотно вышел из-за стола, хотелось еще побыть со старым другом, быть может, подсказать ему какой-то выход из действительно трудного положения, в какое ввергла его любовь к юной Рахиме. Но приказ есть приказ…

За окном прогромыхал гром.

— Слышишь? — вернулся Ахмед к шутливому тону. — Это господин посол гневается, что тебя еще нет.

Мухсин опять наполнил рюмки.

— За тебя, Ахмед! — коротко сказал он, но в голосе прозвучало радостное волнение — встреча с другом всколыхнула теплые чувства, вызвала счастливые воспоминания.

Темное небо снова прорезала молния.

Мухсин чуть-чуть приоткрыл окно, выглянул, и в эту секунду стекла задрожали от мощного громового раската. Мухсин отпрянул.

— А это, — сказал он, обращаясь к Ахмеду, — больше похоже не на гнев посла, а на божий гнев. Сам бог возмущен беспросветной, мрачной жизнью Бухары. С севера веют ветры обновления, свежие ветры возрождения. В этом громе — предупреждение… — Он настораживающе поднял указательный палец. — Прислушайтесь к нему…

2

Эмир принял нас в своей летней резиденции — во дворце Ситора-и-Махи-Хосса. Внешне этот дворец тоже не был особенно красив, но зато внутри… Симметрично расположенные галереи, высокие колонны, залы с лепными потолками и инкрустированными стенами… Во дворе росли какие-то диковинные деревья и невиданные цветы, в большом бассейне голубела прозрачная вода, а рядом стояла беседка, крышей которой служили соединившиеся в высоте кроны пышных платанов. Под куполом — второй этаж беседки. Говорят, оттуда, с высоты, эмир разглядывает купающихся женщин и девушек из своего гарема, намечая жертву на предстоящую ночь…

У ворот дворца, словно вросшие в землю, застыли четыре туркмена в белых папахах, красных халатах и черных сапогах. С поясов свисали мечи. В руках зажаты винтовки. И еще нас поджидали снаружи три офицера, да у каждой двери дежурил офицер в парадной форме. Мухсин рассказывал мне, что более трех тысяч человек входит в военную охрану летнего дворца бухарского эмира.

Саид Алим-хан принял нас в тронном зале, где обычно принимал послов. Он сидел, развалившись в тяжелом инкрустированном кресле, но, едва заметив посла, поднялся и с самой радушнейшей из улыбок пошел к нему навстречу. На мое же приветствие ответил острым взглядом и почти незаметным кивком. Он был предупрежден, что посол явится в моем сопровождении, но, видимо, не особенно этому обрадовался. Об этом говорил весь его вид и особенно вздувшиеся вены на высоком лбу. Быть может, приход всего лишь капитана ударил эмира по самолюбию? Как знать!..

Из приближенных Саида Алим-хана в зале был один кушбеги. Я видел его впервые, потому что при вчерашней встрече господина посла с кушбеги не присутствовал. Мухаммед Вали-хан говорил, что кушбеги смертельно боится эмира и, хотя внутренне осуждает кое-какие его действия и взгляды, ни разу не смел в открытую в этом признаться.

Сразу же после первых приветственных слов посол Мухаммед Вали-хан приступил к делу. Он взял у меня из рук письмо Амануллы-хана и передал его эмиру. Эмир медленно прочитал надпись, отрезал краешек конверта услужливо поданными ему кушбеги ножницами и углубился в текст.

Я не сводил с него глаз. Говорят, о человеке можно судить по его лицу, особенно по взгляду. Если так, то эмир вовсе не походил на человека, способного править целой страной и ее народом. Черная короткая бородка обрамляла его лоснящееся рыхлое лицо, а сверкающие из-под нависших бровей острые, бегающие глазки делали эмира похожим скорее на разбойника с большой дороги. Во всяком случае, в его внешности не было ни той внушительности, ни той значительности, каких можно было бы ожидать от политического деятеля государственного масштаба, — нет, этого не было и в помине!

Мухсин успел рассказать мне о Саиде Алим-хане немало мерзких историй, но не думаю, что они как-то предопределили мое впечатление. А впечатление от него создалось отталкивающее.

Эмир не торопился, он читал медленно и немножко шевелил губами. Содержание письма, видимо, не было ему по душе, потому что лицо хмурилось, и время от времени он многозначительно покашливал. Наконец он поднял свою тяжелую голову, глянул на посла напряженным взглядом и, разведя руками, разочарованно улыбнулся.

— Господин посол, — начал он, — если бы не вы своими руками отдали мне это письмо, я не поверил бы, что оно написано Амануллой-ханом. — Посол никак не откликнулся на эти слова, я видел, что он ждет продолжения. Эмир перевел выражающий острую досаду взгляд на кушбеги и с откровенным сарказмом сказал: — Эмир Аманулла-хан не одобряет, видите ли, обострения отношений между Бухарой и Россией! Он дает нам совет — держаться подальше от англичан и от борьбы, какую англичане ведут с большевиками! — Он еще раз заглянул в письмо, синие вены снова перерезали лоб. — Аманулла-хан считает большевиков истинными друзьями мусульманских стран и призывает к безоговорочной их поддержке…

Эмир тяжело дышал сквозь раздутые ноздри и покачивал головой. Чувствовалось, что он сдерживает себя, но в действительности раздражен до предела. Протянув письмо кушбеги, он взял стоявший на круглом, инкрустированном серебром столике колокольчик и требовательно зазвонил. В дверях возник молодой офицер в парадной форме. Эмир приказал прислать курево. Он сидел, опустив голову и пристально разглядывая перстни, перерезающие его пухлые короткие пальцы. Чувствовалось, что письмо Амануллы-хана не только разозлило его, но и причинило боль. Он продолжал шевелить губами, будто мысленно повторял только что прочитанные строки.

Посол молчал. Конечно, он предвидел, что разговор с эмиром не будет легким и письмо не доставит радости Саиду Алим-хану, но переход от радушия, выказанного эмиром в первые минуты встречи, к мраку, нависшему в зале, не мог не сказаться на настроении Мухаммеда Вали-хана.

Кушбеги тоже покачивал головой, читая письмо, которое держал совсем близко к глазам. Ему надлежало бы громко возмущаться и, видя гневную реакцию эмира, высказать в адрес Амануллы-хана слова возмущения, но он не торопился с этим.

Красивый мальчик лет двенадцати робко приблизился к эмиру, приложил левую руку к груди, отвесил поклон и протянул кальян. Эмир глянул на него испепеляюще, будто именно он, этот смуглый мальчик, был причиной его раздражения. Мальчик испуганно отпрянул и задом попятился к двери.

Кушбеги тяжело вдохнул и наконец сказал как о большом личном горе:

— О аллах! Не зря в народе говорят: пришла беда — отворяй ворота! Наши единоверцы — мусульмане сбились с пути истины, ничем иным невозможно объяснить такое письмо. Неужто вы его одобряете? — обратился он к послу.

— Конечно! — быстро ответил посол. — Его текст был с нами согласован. Да и вообще мы считаем своим священным долгом во всем поддерживать его величество эмира Амануллу-хана.

Последние слова Мухаммед Вали-хан оттенил такой убежденностью и непререкаемостью, что мне даже показалось, будто он хочет немного позлить кушбеги. А эмир, затянувшись и выпустив очередное облачко дыма, посмотрел на своего верноподданного, и во взгляде его можно было прочитать: «Ну что, получил?» И кушбеги весь сжался под этим взглядом.

Эмир снова запыхтел кальяном, потом заговорил, обращаясь словно к самому себе:

— Посидел бы Аманулла-хан хоть месяц, нет, хоть один бы день посидел на этом троне! Вот тогда нам было бы легче понять друг друга… — Нижняя челюсть эмира чуть отвисла и подрагивала. — Большевики — черная сила нашего времени! Не они ли повергли мир во прах, не они ли потрясли все устои?!

Я глядел на бухарского эмира, а видел своего дядю. И не мудрено. Вот так же и он обвинял большевиков во всех земных неурядицах, будто до большевиков в мире царили тишь, гладь да божья благодать. И вдруг каким-то внутренним слухом, слухом памяти я услышал спокойный, исполненный убежденности голос его величества Амануллы-хана: «… сколько раз в Афганистане вспыхивали бури… Сколько раз государственный корабль оказывался выброшенным на берег, а трон — разрушенным. Так что же, и в этом были повинны большевики?..»

Я ждал, что Мухаммед Вали-хан ответит бухарскому эмиру примерно так, как в тот день эмир Аманулла ответил моему дяде, но нет он заговорил совсем в иной тональности:

— До сих пор, по крайней мере, мы не видали от большевиков ничего худого…

— Вот я и говорю — посидел бы ваш эмир в этом кресле! — горячо возразил Саид Алим-хан. — Именно в этом! — И он постучал кулаком по подлокотнику. — Большевики занесли над нами меч! В их руках Каган, Чарджоу, Термез… Теперь они угрожают Бухаре, да-да, это именно так! Еще в прошлом году они явились из Ташкента с артиллерией, но аллах помог — мы сумели загасить занимающееся пламя. И мне пришлось подписать позорный договор! Вы знаете, чего от меня требуют большевики? Чтобы я не взваливал на плечи простого народа военные расходы! А где, интересно, мне брать деньги, если на армию ежедневно уходит более миллиона рублей?! И вообще какое дело большевикам до моих подданных? Кто хозяин этой страны — они или я?

Мне казалось, что всякий раз при упоминании слова «большевики» вены на лбу эмира надувались так, что должны были лопнуть. Он просто исходил желчью, и я уже подумывал о том, что в такой атмосфере вряд ли удастся о чем-то договориться. А ведь мы прибыли со специальной миссией — во что бы то ни стало добиться взаимопонимания!

Эмир утер шелковым платком потный лоб и продолжал, уже не пытаясь хоть сколько-то скрыть свое раздражение:

— В Ташкенте проходит съезд бухарских большевиков. Эти распоясавшиеся бунтовщики разглагольствуют о том, что пора, мол, сбросить с престола убийцу эмира и установить в Бухаре республику, какая существует в Туркестане. — Он широко развел руками и покачал головой. — Вот до чего договорились! Будто я — убийца и превратил страну в тюрьму и мой народ плачет кровавыми слезами… О аллах! — он горестно вздохнул, а кушбеги сочувственно покачал головой. — Но даже пастух и тот не обходится без палки! Народ… Сборище безмозглых тварей! Как вразумить их без палки, как призвать к порядку?..

Кровь застучала-в моих висках. «Сборище безмозглых тварей…» Он приравнивает народ к стаду! Но кто отнял у простого человека разум? Кто довел его до состояния безропотного животного? И что ты, эмир, сделал для народа, чтобы иметь право говорить, будто твои благодеяния не ценятся? Что посеешь, то и пожнешь! Ты посеял зло — злом тебе и отплатят! Злом, а не благодарностью, которой ты ждешь…

И неожиданно для самого себя я вспомнил строки из Алишера Навои:

Какое в землю бросил ты зерно,

Такое ею будет взращено.

А если так, то в бренной жизни сей

Лишь семена добра и правды сей.

Коль сеял зло — себя не утешай:

Злом отзовется страшный урожай!

Видимо, эмир понял, что потерял самообладание. Он перевел дух, заметно снизил тон и постарался говорить спокойно:

— Что ни говорите, Афганистан отстоит от России несколько дальше. А Бухара лежит как бы посредине. Был бы Афганистан ближе, до Кабула не мог бы не докатиться разрушительный большевистский ураган. И тогда там, у вас, тоже разразилась бы буря.

— Мы не раз переживали бури, — тихим, но твердым голосом сказал посол. — Англичане трижды на протяжении одного века переворачивали страну с ног на голову, жгли на своем пути все без разбора. Миллионы жизней на их совести! — Эмир смотрел на посла из-под насупленных бровей, но не прерывал. — И не англичане ли посеяли вражду между Бухарой и Россией? — Эмир шевельнул губами, будто собирался что-то вставить, но раздумал. — Враг, говорят, бывает трех видов, — продолжал Мухаммед Вали-хан. — Просто враг, друг врага и враг друга. Это мудрое изречение. И, возможно, что большевиков серьезно беспокоит дружба Бухары с Великобританией. Это легко допустить…

Весь перевалившись на правый подлокотник кресла, эмир молчал и лишь перебирал толстыми пальцами в перстнях свою черную бороду. Мне казалось, он обдумывает какой-то убедительный ответ. Сейчас разговор достиг кульминационной точки, вплотную подошел к вопросу: большевики или англичане? Третьего не дано! Так в ком искать опору? Кому вверить свою судьбу?

Точки зрения были предельно ясны, высказаны напрямую. Стороны окончательно размежевались, и сейчас оставалось лишь аргументированно, убедительными средствами загнать друг друга в тупик.

Первым такую попытку предпринял эмир.

— Возможно, вам известно, — начал он издалека, — что в середине прошлого века в центре Бухары, на площади Регистан, были обезглавлены два английских офицера — полковник Стоддарт и капитан Конноли. Это событие всколыхнуло не только Англию, но и всю Европу, кое-кто поговаривал даже о том, что пора «образумить» бухарского эмира. Ведь эти двое англичан были как бы первыми наместниками Великобритании в наших краях! Но не успела утихнуть буря, вспыхнувшая из-за этого убийства, как нас постигла новая беда: на Туркестан хлынула Россия. Преградить ей путь не удалось, и вскоре Бухара тоже оказалась под крылышком белого царя. Такова судьба любой страны, у которой не хватает сил отбросить врага. Кто поможет? Кто поддержит? — Потное лицо эмира снова побагровело. — Но аллах свидетель, ничего худого мы не видели от белого царя. Он о нас заботился по-отечески. Тем более прискорбно, что неожиданные и страшные события в России не только ее погубили, но и нас лишили надежной опоры. Судите сами: какой помощи можно ждать от разбойников, которые так жестоко расправились с династией после ее трехсотлетнего существования?

— Как знать! — заметил посол. — Быть может, именно эти, как вы изволили выразиться, разбойники и могли бы стать для вас надежной опорой. Большевики готовы помочь любому народу, отстаивающему право на самостоятельное, независимое существование.

Эмир желчно рассмеялся.

— Знаю я их! Сами ловят журавлей в небе и другим сулят то же самое: какие-то эфемерные блага, какое-то там равенство… Обман! Пустыми обещаниями и красивыми словами они дурачат людей! — Кушбеги не сводил глаз со своего эмира и все время угодливо кивал головой в знак того, что полностью разделяет его мысли. — Если, как вы говорите, большевики считают, будто каждый народ должен сам определить свою судьбу, то почему в таком случае они не предоставляют самостоятельности Туркестану?

— Этого я не знаю, — сказал посол. — Положение в Туркестане мне пока что мало знакомо.

— Зато мне оно знакомо досконально! — поторопился вставить эмир, видимо решив, что своей компетентностью быстро загонит Мухаммеда Вали-хана в угол. — В Туркестане по существу ничего не изменилось, если не считать того, что прежде там правили наместники белого царя, а теперь правят большевики! Как говорится, хрен редьки не слаще!

— Простите, ваше величество, но вы берете лишь внешнюю сторону проблемы. В действительности же все много сложнее. Вот вы говорили о дружеских отношениях с белым царем. Но на чем они основывались? Да на том только, что подачками и прочими благодеяниями Россия как бы приручала восточных правителей, пыталась задушить их в своих «ласковых» объятиях. Старый, испытанный способ порабощения! — Эмир бросил на посла откровенно злобный взгляд. Но посол не смутился. Он продолжал: — Покойный эмир Хабибулла-хан правил Афганистаном около двадцати лет, но так и не сумел по-настоящему овладеть браздами правления, не имел даже права самостоятельно устанавливать взаимоотношения с соседями. Чуть не каждый вздох он должен был согласовывать с Лондоном. А ведь у любой страны есть свои обычаи, своя специфика, свои потребности, и англичанам не понять интересов Афганистана, не проникнуться чаяниями его народа. Вот из какой простой истины нам следует исходить! И потому первая задача — взять бразды правления страной в свои руки, а не полагаться на добрых дядей из Англии.

Посол умолк и пристально посмотрел на эмира. Кажется, наконец-то броня его маниакального упорства дала трещинку. Надо ловить момент. И Мухаммед Вали-хан поспешил продолжить:

— Недавно наши захватили одного русского офицера, бежавшего в Мазари-Шариф. Его взяли не за попытку к бегству, он был замешан совсем в другом деле. В его комнате нашли чемодан с документами, среди которых были копии отчетов, какие отправлял в Петербург генерал-губернатор Туркестана. Один из таких отчетов мы прихватили с собою, чтобы ознакомить с ним ваше величество. — Посол посмотрел на меня. — Господин капитан свободно владеет русским языком, его отец был одним из тех, кто вместе с эмиром Абдуррахманом-ханом бежал в Туркестан. Детство капитана там и прошло…

Эмир окинул меня долгим холодным взглядом, а посол, взяв из моих рук папку, продолжал:

— Господин капитан перевел на персидский язык один из отчетов, отправленных генерал-губернатором белому царю. С вашего разрешения и во имя самой истины я приведу лишь некоторые выдержки, касающиеся Бухары.

Эмир не возразил, но и не выразил согласия, и, быстро раскрыв папку, посол приступил к чтению:

— «Внутренняя автономия, которая была оставлена в Бухарском ханстве после его разгрома русскими в 1868 году и которою ханство пользуется до сего времени, несомненно налагает на бухарских эмиров заботу о благе своих подданных. Однако я должен с полною откровенностью верноподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что никогда еще, как в настоящее время, под покровительством русского правительства, бухарский народ не был доведен до степени такого обеднения и одичания. Причина сего кроется в следующем: полагаясь на поддержку русских штыков, эмир менее всего интересуется делом управления своей страной…»

— Ложь! — воскликнул Саид Алим-хан, и пена закипела в уголках его рта. — Кто же, если не эмир, управляет страной?

Испуганно и подобострастно кушбеги поддержал своего повелителя:

— О аллах! Какая гнусная клевета! И чего только не приходится услышать человеку, пока он жив!

А посол продолжал, будто не замечая гневной реакции бухарцев:

— «Охладев к своему народу, бухарский эмир уже на продолжении многих лет направляет свое внимание на приобретение популярности и влияния не в Бухаре, а в России и отчасти в Турции, жертвуя сотни тысяч то на мечеть в Петербурге, то на строительство Геджазской железной дороги…»

— И буду жертвовать! — прервал эмир, задыхаясь от ярости. — Я не имуществом генерал-губернатора, доставшимся ему от отца, распоряжаюсь, а своими деньгами!

Он изливал свою злость на господина посла, хотя и знал, что не он был автором этого донесения. Мухаммед Вали-хан видел, что эмир окончательно утрачивает самообладание, но чтения не прерывал. Наоборот, голос его звучал все более уверенно:

— «Все это привело к тому, что несомненно очень богатая страна с трудолюбивым населением, Бухара, коснеет в невежестве, ее народ стонет под тяжестью непомерных податей, еще более растущих из-за алчности и крайней недобросовестности туземных…»

Посол осекся. Слова, какими метко бичевались эмир и его окружение, остались непрочитанными. Я понял, что, видимо, Мухаммед Вали-хан просто-напросто сжалился над эмиром и решил больше не бить по его нервам.

Но эмир вдруг вскинулся:

— Чего же вы? Читайте! Это даже любопытно послушать!

Иронический тон сказал больше, чем могли бы сказать слова: «Эта белиберда ничуть меня не задевает, можете читать, а могли бы и не читать — результат один!» И посол, конечно, понял эмира.

— Да нет, не стану отнимать у вашего величества время, у вас и без того хватает забот, — сказал он. — Разве что всего одно место еще процитирую, да и то лишь в интересах взаимопонимания. — Его ирония была едва ли не более откровенной, чем ирония эмира. — Итак… «Если Бухару имеется в виду присоединить к Туркестану как одну из областей, то, казалось бы, нет никакой необходимости выселять бухарско-подданных евреев из края…»

Дрожащими от возмущения пальцами эмир оглаживал бороду, нервно теребил ее, видимо не чувствуя боли. Горько усмехнувшись, он чуть не с издевкой повторил запомнившиеся слова:

— «Если Бухару имеется в виду присоединить к Туркестану…» Вот даже как! — Он уже не скрывал своей неприязни к послу. — Неужели именно так и сказано в письме генерал-губернатора белому царю?

— Не в письме — в отчете, — уточнил посол и, словно сочувствуя эмиру, тяжело вздохнул. — Однако в другом месте говорится, что торопиться с присоединением Бухары к Туркестану не следует, пока что рекомендуется лишь требовать от эмира проведения необходимых реформ. — Посол вложил отчет в конверт, конверт — в папку и заговорил уже от себя: — Нас удивляет, что чиновники белого царя и английские политики на Востоке делают, в сущности, одно и то же, и, видимо, те и другие считают истинных правителей страны — эмиров, ханов — всего лишь пешками в сложной игре.

Саид Алим-хан снова вспыхнул и покрылся потом, багрянец щек пробился даже сквозь бороду. Кажется, именно эти последние слова более всего возмутили эмира, и, как ни старался он это скрыть, усилия оставались тщетными. Да и посол, впрочем, был не многим спокойнее. Как я понял, рассуждения о пешках в сложной игре и его возмутили, ударили по самолюбию, хотя отчет этот он однажды уже читал.

Некоторое время все молчали. Потом Мухаммед Вали-хан взял в руки папку с отчетом и протянул ее эмиру со словами:

— Здесь, в этом документе, сказано немало. Быть может, ваше величество найдет время и просмотрит его на свободе, не торопясь?

Эмир нехотя взял папку и положил ее на инкрустированный серебром круглый столик.

3

Пришло время двигаться дальше. Господин посол сказал нам, что утром мы выедем в Новую Бухару, в Каган, а сегодня вечером ему еще предстоит разговор с Саидом Алим-ханом, — видимо, дневная встреча эмира не удовлетворила. Однако на вечер был приглашен один лишь Мухаммед Вали-хан.

Что ж, тем лучше! Мы тем временем еще раз навестим Мухсина, попрощаемся с ним. Кто знает, когда доведется вновь увидеться!

Однако посол не сразу разрешил нам отлучиться. Он сказал, что лучше бы мы пригласили Мухсина к себе. Мало ли что может случиться в этот последний вечер!

Мы заверили господина посла, что будем очень осторожны, и он в конце концов согласился.

Конечно, можно было бы позвать Мухсина. Но это все же не то. Хотелось посидеть с ним в домашней обстановке, поговорить, просто-напросто повеселиться. Мы же столько времени не виделись! Кстати сказать, бухарский эмир настоятельно просил хотя бы до конца года оставить афганских офицеров в Бухаре. И эмир Аманулла-хан, скорее всего, удовлетворит эту просьбу, чтобы не конфликтовать, по крайней мере, по незначительным поводам.

Перед закатом сам миршаб, начальник полиции, прибыл за послом и препроводил его к эмиру со всеми приличествующими случаю почестями. Мы тут же скинули с себя военную форму, оделись полегче и уже направились к предоставленному в наше распоряжение «мерседесу», как вдруг откуда ни возьмись вынырнул Мухсин. Вид у него был растерянный, в обычно спокойных глазах застыла тревога. Одним лишь кивком головы он отозвал нас в сторону и упавшим голосом сказал:

— Мне нужна ваша помощь…

— Взорвать дворец эмира? Это мы мигом! — попытался успокоить друга Ахмед.

— Нет, брось ты, Ахмед, не до смеха… Надо вырвать из кровавых лап этого мерзавца одну бедную женщину.

Я поглядел на Мухсина с недоумением. О какой еще женщине он говорит?

Мухсин поспешил объяснить:

— Эмир приказал заточить в тюрьму и мать Рахимы, Максуду-ханум, но мы успели ее спрятать… Поднята на ноги вся полиция, и если мы не сумеем найти более надежное убежище, не избежать Максуде-ханум беды. А она ведь так больна!

— Ничего не понимаю, — встревожился Ахмед. — Какая Рахима? Какая Максуда-ханум? — Он посмотрел на меня. — Ты же мне ничего не рассказывал!

— Максуда-ханум — жена моего близкого друга, который сидит в зиндане. Сейчас некогда все рассказывать. Рахима — ее дочь. Пока что мы отвезли мать к одному именитому купцу, его сын — мой знакомый, очень хороший парень. Но купец так боится эмира, что велел сыну этой же ночью убрать Максуду-ханум куда угодно, иначе он сам заявит о ней в полицию… В общем, я думаю, мы должны туда поехать на вашей машине, остальное решим на месте.

— Но что мы можем решить? — взволнованный всей этой историей и состоянием друга, спросил я. — Если ее ищет полиция, а сам хозяин дома способен донести… Не представляю себе! Ну, допустим даже, что мы сумеем вывести ее из дома и посадить в машину. А если машину остановят?

— Ваш «мерседес» никто не остановит! — решительно заявил Мухсин. — К нему полицейские не смеют приближаться, я точно знаю. Он обладает неприкосновенностью.

— Но кто из нас будет за рулем, если удастся вывести женщину из дома? Мы же никак не должны ввязываться в такую скандальную историю!

— Это предусмотрено, — посмотрев на меня как на нерешительного, малодушного человека, сказал Мухсин. — В общем, не волнуйтесь, вся эта операция вам ничем не грозит, только дайте на полчасика машину. А не хотите… Что ж, буду искать другой выход.

Я растерялся. Действительно, что делать? Отказать Мухсину в его просьбе — значит смертельно его обидеть и, возможно, даже утратить его дружбу. С другой стороны, это дело может повлечь за собой шумный скандал. Теперь мне уже ясен был характер Саида Алим-хана — он не прощает! И стоит лишь ему узнать о нашем вмешательстве в дело, затрагивающее его личные интересы, нашу миссию можно считать полностью провалившейся. А ко всему утром ехать…

Сам того не заметив, я тяжело вздохнул. И тут Мухсин решительно протянул мне руку и сухо сказал:

— До свидания… Если сумею, завтра провожу вас, — и круто повернулся.

— Постой! — воскликнул Ахмед и схватил его за рукав. — Ты что? Если Равшан не хочет, не надо, но я буду с тобой, пусть даже меня повесят!

Он словно хлестнул меня ладонью по щеке.

— Идите за мной! — решительно бросил я и направился к черному «мерседесу».

Машина легко взяла с места.

Солнце садилось, но было еще светло и многолюдно, особенно около мечетей, караван-сараев и чайхан. Кое-кто совершал намаз, кое-кто лишь готовился к нему. Приближение вечера чувствовалось в замедленном темпе жизни улицы, в постепенно наступающей тишине.

За несколько минут мы домчались до дома купца, подле которого стоял, явно в ожидании, молодой красавец джигит. Он встретил нас радушно, как старых друзей, проводил в просторную комнату, где стоял старинный большой диван и несколько тяжелых мягких кресел.

Мухсин представил нам молодого джигита:

— Знакомьтесь, Фархуддин — офицер-артиллерист, военное образование получил в Петербурге, хорошо говорит по-русски и любит русских. Верно я говорю? — обратился он к хозяину.

Тот лишь улыбнулся в ответ. Тогда Мухсин стал расписывать нас с Ахмедом и так при этом нахваливал, что оба мы смутились.

Вскоре Мухсин и хозяин дома оставили нас. Через несколько минут за окнами послышался гул автомашины. Мы переглянулись и не успели еще обменяться догадками, как Фархуддин вернулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Все в полном порядке. — И, помолчав, многозначительно добавил: — На этот раз…

— На этот раз? — не понял Ахмед.

— Видите ли, нет ничего проще, как под темным небом Бухары-и-Шарифа нажить какую-нибудь беду. Любой неосторожный шаг — и пиши пропало! И тогда уж хоть караул кричи — никто тебе не поможет. Сперва изобьют до полусмерти, потом бросят в сиях-чах[49] или затолкают в кенне-хану[50]. — Красивое лицо Фархуддина заметно помрачнело. — Вот так и живем в вечном страхе, а ведь это сказывается! Доктора, между прочим, утверждают, что постоянное нервное напряжение ведет к тяжелым последствиям, к острым недугам. А если этими недугами страдает вся страна?.. Весь народ? Что делать в таком случае?

Мы молчали. Разговор принял политический характер, а ведь, в сущности, мы знали о Фархуддине лишь то, что он отважился спрятать у себя Максуду-ханум. Внешне он был очень приятен, густые изогнутые брови смыкались на переносице, волнистые черные волосы то и дело падали на лоб, и он пятерней отгребал их назад, усы явно шли к его строгому, благородного овала, лицу. Вот и все, что мы знали о Фархуддине. Не так уж много, чтобы поддерживать острую политическую беседу, хотя высказываемые им взгляды и настроения безусловно нам импонировали.

За себя я могу поручиться — буду слушать, но молчать. Но Ахмед… Он заводится, как говорят, с полоборота и тогда уже способен выпалить что угодно, не сообразуясь с аудиторией. Опасаясь, что и сейчас он не изменит себе, я выразительно на него глянул. Понял он мой взгляд или нет, но шутливо включился в разговор:

— Ну уж, если артиллеристы говорят о вреде нервных напряжений, то что же сказать нам с высоты наших жалких кляч?

Фархуддин подхватил шутку:

— Нет, кавалеристам куда лучше! Конь везде пройдет, мчись на нем по просторам, маневрируй как хочешь! У нас же возможности куда скромнее. Конечно, подкатить пушку к воротам Арка и открыть огонь — дело нехитрое. Но… Видимо, пока еще не настал подходящий момент. — Улыбка сползла с его лица, уступив место озабоченности.

Я с опаской глянул на Ахмеда, мне казалось, он вот-вот заговорит в полный голос. Но, видимо правильно истолковав мое молчание, он сидел склонив голову, будто изучал замысловатый рисунок, вытканный на плюшевой скатерти.

Однако молчание было неловким, и хозяин дома не мог этого не почувствовать.

— Конечно, — начал он, будто продолжая мою мысль, — вы меня не знаете. Но о вас мне много рассказывал Мухсин, мы ведь часто встречаемся здесь или у него дома и часами разговариваем на разные темы. Слава аллаху, проблем хватает! То, что сегодня происходит в мире, так стремительно и быстротечно, что не успеваешь всего осмыслить, во всем как следует разобраться. Прежде всего я, конечно, имею в виду события в России… — Он замолчал. Похоже, он просто изнемогал под грузом собственных размышлений и переживаний и рад был случаю излить кому-то душу. — Я долго жил в России, знал там прекрасных людей, полюбил русское искусство, русские обычаи, — в общем, я с благодарностью вспоминаю этот великий народ. Меня покорило то, что он не ведает ни националистических настроений, ни шовинистического высокомерия по отношению к другим национальностям. Извините, пожалуйста… — Фархуддин встал и на минутку вышел в соседнюю комнату. Он вернулся с книгой в руках. — Вот это автобиография эмира Абдуррахмана-хана…

Я знал эту книгу, познакомился с нею как раз незадолго до выезда в Бухару. Мой дед рассказывал, что Абдуррахман-хан начал писать ее во время эмиграции, в Туркестане, и даже читал ему отдельные отрывки.

Фархуддин, видимо, тоже внимательно отнесся к труду Абдуррахмана-хана: между страниц было заложено много бумажных полосок. Быстро найдя нужное место, он внятно прочитал:

— «Я удивлен одной стороной в политике России в Азии: именно в русском Туркестане, среди русско-восточных подданных России… смешанные браки и социальное общение между нациями наблюдаются более часто, чем между англо-индийцами и индусами в Индии, которые всегда очень удалены друг от друга. Если англичанин женится на туземке из Индии, то все английское общество смотрит на эту пару с осуждением и презрением. Результатом этого является то, что англичане и индусы не могут изучить внутренний мир и психологию друг друга и потому живут в отчуждении».

Фархуддин закрыл книгу.

— Видимо, эмир Абдуррахман-хан был наблюдательным человеком, он подметил одну из характерных и важных черт жизни Туркестана. Ведь в самом деле, русские охотно общаются с местным населением, не считают для себя зазорными контакты с узбеками, таджиками, туркменами, киргизами… Вступают даже в браки.

За окнами вновь послышался шум машины, и тут же к нам вбежал радостно возбужденный Мухсин. По одному его виду можно было с уверенностью сказать: все в порядке! Глаза его улыбались, из них исчезло беспокойство, все лицо светилось.

— Ну? — одновременно обратились к нему мы с Ахмедом.

— Едем ко мне! — вместо ответа выпалил Мухсин.

— Это почему же? — удивился Фархуддин. — Можно сказать, только успели познакомиться, разговориться, и вдруг… Кстати сказать, Мухсин, твои друзья не больно-то словоохотливы…

— Так ты, наверно, эмиров клянешь? — усаживаясь напротив меня, с шутливым укором спросил Мухсин. — А они за своего Амануллу-хана готовы собственные головы прозаложить.

— Так я и почувствовал!

Я решил уточнить:

— Не за Амануллу-хана, а скорее, за его политику! Потому что, если бы Аманулла-хан правил так же, как его отец, я не мог бы его поддерживать.

— Вот бы нашему Саиду Алим-хану хоть десятую долю того патриотизма, который проявляет в своей деятельности Аманулла-хан! — мечтательно заметил Фархуддин. — Я бы тоже голосовал за него обеими руками!

Дверь бесшумно распахнулась. Высокий молодой парень, отвесив Фархуддину почтительный поклон, сказал:

— Прибыл человек из Ситора-и-Махи-Хосса!

Фархуддин неохотно поднялся, вышел, но через минуту вернулся опечаленный.

— Видимо, опять где-то стряслась беда, — сообщил он, досадливо морщась. — Командующий артиллерией прислал за мной машину, надо ехать в летнюю резиденцию эмира. Простите меня…

Мухсин словно обрадовался этой вести. Вскочив на ноги, он воскликнул:

— Отличная новость! Стало быть, его величество эмир о вас соскучился? Ну, в таком случае прямо из Ситора-и-Махи-Хосса приезжайте ко мне. Мы будем ждать.

— Нет-нет! — замахал руками Фархуддин. — Обед готов! Вы не должны уходить, не отведав хлеба-соли…

Но все же мы уговорили его, что тоже должны ехать. И наши машины двинулись с места в разные стороны.

У дома Мухсина мы вышли из машины, и в ту же минуту я заметил двух незнакомцев, возникших словно из-под земли. Было ясно, что они нас ждали. Сам того не заметив, я сунул руку в карман, где лежал пистолет. Насторожились и мои друзья.

На незнакомцах были тюрбаны и полосатые халаты. Один из них, высокий, дюжий детина, подошел ко мне вплотную и по-русски прошептал:

— Добрый вечер, господин капитан…

Я не ответил на приветствие, а при свете луны постарался внимательнее рассмотреть его лицо.

— Меня прислал командир Степанов, — продолжал дюжий детина все тем же шепотом. — Можно вас на минутку?.. — Он отошел чуть в сторонку, я последовал за ним. — Вас, господин капитан, разыскивают. По вашему пути выставлена засада, так что лучше ехать другой дорогой. Следуйте за моей машиной…

Все это показалось мне странным и подозрительным. А незнакомец, заметив мое настроение, закурил и протянул мне на ладони зажигалку.

— Узнаете?

Я взял зажигалку в руки, и тут же все сомнения улетучились: это был заранее обусловленный пароль, И тогда я спросил:

— А кто же устроил засаду? С какой целью?

— Об этом — потом, — коротко бросил незнакомец. — Сейчас надо поскорее унести отсюда ноги.

Да, пожалуй, он был прав. Я быстро вскочил в машину. Ахмед удивленно посмотрел на меня и открыл было рот, чтобы спросить, что произошло, но я опередил его:

— Потом поговорим!

Мы ехали за машиной с посланцем от Степанова и еще с какими-то людьми; они, кажется, подстраховывали нас. Не когда мы подъехали к дому, машина, не останавливаясь, пронеслась мимо. А мы благополучно вошли в подъезд.

Дома мы застали многолюдную и шумную компанию. Оказывается, нас дожидались чуть не все афганские офицеры — пришли попрощаться, повидать, поговорить… Дожидалась нас и радостная новость: представительство России в Бухаре сообщило, что на днях наши войска овладели Талом — одним из сильнейших опорных пунктов англичан.

В Тале я не бывал, но мне рассказывали, что как раз там-то англичане и концентрируют свои основные силы. Генерал сипахсалар считал, что из Тала они одним броском рванутся на Гардез, а овладев им, пойдут на Кабул. Так не счастье ли, что этот план рухнул?! Сейчас противник оказался в тяжелом положении, потому что захват Тала давал возможность нашим войскам через долину реки Инд проникнуть в глубь Индии.

Я был под сильным впечатлением этой вести. В памяти вихрем пронеслись воспоминания о скитаниях по индийской земле, о разных встречах, добрых и недобрых… Но самым ярким и радостным было воспоминание о неповторимом параде в Гардезе — параде ополченцев из разных племен и родов.

О том, что англичане пошли в открытое, широкое наступление на наши войска, то есть что война началась, мы услышали, когда приближались к Мазари-Шарифу. С тех пор гром пушек часто отдавался в моих ушах, и, хотя война была далеко, на границе Афганистана и Индии, я ощущал ее горячее дыхание, казалось, я сам испытывал все опасности, все тяготы боев, кровопролитий и, представляя себе, что происходит сейчас на линии фронта, не мог справиться с дыханием, не мог замедлить гулкое и беспорядочное биение сердца. Враг был силен, хитер и беспощаден, и сознание этого держало меня в постоянном напряжении. Я боялся представить себе, какой размах примет это жестокое столкновение.

И вот ему настал конец! Враг повержен, изгнан из Тала, и чувство облегчения и гордости захлестнуло меня.

Заслышав подъехавшую машину, я выбежал на улицу, чтобы встретить господина посла. Но это оказался Фархуддин. Новость накатывала на новость: Фархуддин сообщил, что завтра едет вместе с нами. Видимо, он оказался одним из тех, кого эмир намерен был направить в Ташкент по согласованию с Туркестанской республикой.

Саид Алим-хан делал это против своей воли, об этом легко было судить по его реакции на любое упоминание нашим послом большевиков, тем более доброжелательное упоминание о них и об отношениях с ними. В эти моменты лицо эмира становилось жестким, влажные губы начинали кривиться и подрагивать. Он и не пытался замаскировать свою ненависть к большевикам и то и дело прибегал к едким пословицам вроде «Гусь свинье — не товарищ», «Пожалел волк кобылу…» и прочее в этом роде. И вот после всего этого он посылает своих людей в Ташкент! Стало быть, есть обстоятельства, которые сильнее его!

— Пытается пустить пыль в глаза большевикам, — едко заметил об эмире Фархуддин, глянул на часы, потом извлек из кармана новенькой гимнастерки какую-то бумажку и протянул Мухсину. — Гляди, вот такие же точно были расклеены по всему городу, даже на стенах Арка. Говорят, эмир приказал не позже завтрашнего утра найти виновных. На ноги поднята не только вся полиция, но и армия, по городу идут повальные обыски.

Мухсин прочитал бумагу и протянул мне. Я увидел набранные крупным четким шрифтом строки:

Я говорю: падут ночные тени

И захлебнется мир в крови гонений,

Тогда эмиры, и муллы, и шейхи

Потонут в мутном море преступлений.

Я говорю: тогда падут короны,

Обрушатся дворцовые ступени!

Я говорю: пусть разлетятся троны —

И рухнет хан пред нами на колени!

Дождавшись, когда я кончу читать, Мухсин объяснил:

— Это написал Садриддин Айни, я говорил вам о нем. В прошлом году эмир замучил его младшего брата — Хаджи Сираджиддина, и Садриддин посвятил стихотворение покойному брату. А сейчас эти строки переходят из уст в уста, из рук в руки. — И, обведя нас одухотворенным взглядом, Мухсин с чувством повторил последнюю строку:

И рухнет хан пред нами на колени!..

4

Спать я лег очень поздно, но проснулся чуть свет — еще кричали где-то вдали петухи и ревел осел. Послышался кашель старого повара, — стало быть, и он проснулся; донеслись голоса домашней прислуги.

Пока я брился и мылся, окончательно наступило утро, и до меня донесся голос муэдзина, призывающего к намазу:

— Аллахи акбер! Аллахи акбер!..

До нашего отъезда оставались считанные часы — миссия в Бухаре завершилась. Чем? Собственно говоря, ничем, потому что встречи с Саидом Алим-ханом оказались почти безрезультатными. Вчера вечером господин посол около трех часов провел у бухарского эмира; о чем только они не говорили, но по главным, самым существенным вопросам так и не сумели добиться единства мнений. Вернувшись от него поздно вечером, Мухаммед Вали-хан сказал нам:

— Он похож на плохого капитана судна, идущего ко дну: растерян, сам не знает, что делать. И если бы не надежда на англичан, думаю, он просто-напросто бежал бы со своего капитанского мостика.

После завтрака к нам явился мирахур[51] с подарками от эмира. Он набросил на наши плечи халаты с шитыми золотом воротниками. А халат из темного бархата, украшенный драгоценными камнями, вчера вечером эмир Саид Алим-хан собственноручно преподнес господину послу.

Мы попросили мирахура передать его величеству слова глубокой признательности.

В полдень, облачившись в официальную форму, мы торжественно проследовали к раскинувшейся против Арка площади Регистан. Впереди — парадный кортеж. Около двадцати военных в праздничных формах, гарцуя на разукрашенных прекрасных конях, пробивали нам путь сквозь несметные толпы народа. Разноцветные тюрбаны, тюбетейки, халаты, чадры переливались под солнцем всеми цветами радуги; звонкие голоса, звуки бубнов и сурнаев — все это сливалось в веселый, оживленный гул и словно бы растворялось где-то под синим куполом неба.

Вообще-то Бухара произвела на меня довольно тягостное впечатление атмосферой какой-то неистребимой безысходности, пассивности. А сейчас казалось, что города коснулся дух обновления, надежд, светлой веры в доброе будущее… Лица людей будто помолодели, блестели глаза, сверкали белозубые улыбки… Гул толпы по мере приближения к Регистану становился все более мощным, все громче звучала музыка, люди пели, танцевали, смеялись. Это были хорошие проводы — так провожают друзей. И, хотя встречи с бухарским эмиром не удовлетворили господина посла, народ все же сумел почувствовать и душою понять, что мост дружбы между Бухарой и Афганистаном перекинут.

Почти вся городская знать собралась на Регистане — государственные чиновники разных рангов, высокие военные чины, именитые муллы, ахуны. В общем, цвет того общества, которое привыкло находиться на гребне волны.

Нас встретил сам кушбеги. Он представил господина посла самым важным старейшинам, а затем — представителям Бухарского государства, направляющимся в Туркестан. Главой этой делегации был перваначи[52], на щегольском, ярком халате которого красовались ордена. С ним рядом стоял наш новый приятель Фархуддин. Он издали приветствовал нас, помахивая рукой.

На трибуну, сооруженную специально ради такого случая, поднялся сам кази-калон. На нем все было белым — и тюрбан, и костюм, и халат, и от этого его и без того крупная, высокая фигура казалась особенно внушительной, даже величественной.

Теребя холеными пальцами свою бороду, тоже белую, как снег в горах, он несколько минут стоял, оглядывая толпу внимательным и чуть надменным взором, дожидаясь наступления полной тишины. И тишина, абсолютная, как в пустыне, тишина многотысячной толпы наступила. Все замерли в ожидании первых слов кази-калона. А он внушительно покашлял, затем что-то заговорил, так тихо, что ничего невозможно было расслышать, и вдруг, воздев морщинистые руки, громко и взволнованно благословил от имени аллаха и его тени на земле — эмира всех, кто собрался в путь.

— Доброго пути! — заключил он торжественно и гулко.

И по огромной площади майским громом прокатилось:

— Доброго пути!

Конец первой книги

Примечания

1

Шер Али-хан — эмир Афганистана с 1863 по 1879 год.

2

Полк «амазонок» — специальный женский полк, охранявший гарем эмира.

3

Палан — наспинная подушка грузчика.

4

Нукер — слуга.

5

Хушхаль-хан Хатак — знаменитый афганский поэт.

6

Чеман — зеленая лужайка.

7

Сипахсалар — командующий вооруженными силами.

8

Абдуррахман-хан — эмир Афганистана с 1880 по 1901 год.

9

Муэдзин — глашатай, призывающий к молитве в мусульманских мечетях.

10

Намаз — ежедневная пятикратная мусульманская молитва.

11

Арк — цитадель города Кабула, резиденция эмира.

12

Эссалавмалейким — приветствие.

13

Масуды — афганское племя, проживающее, по преимуществу, в Независимой полосе.

14

Пахтунвалай — обычное право афганских племен.

15

По обычному праву различаются два вида наказания: драна тижа (тяжелый камень) и спыка тижа (легкий камень).

16

Джирга — совет, собрание племени.

17

Джихад — священная война мусульман.

18

Мангал — афганское племя.

19

Усса — мастер.

20

Караванбаши — предводитель каравана.

21

Лашкар — народное ополчение.

22

Ала ад-Дин Хусейн — правитель Гура (Центральный Афганистан) в середине XII века.

23

Газни — город в Южном Афганистане.

24

Махмуд Газнави (998—1030) — правитель государства газнавидов.

25

Джахансуз — поджигатель войны.

26

Маулана — титул мусульманских богословов и ученых.

27

Халифатское движение — организация индийских мусульман, боровшихся с англичанами.

28

Низами Арузи Самарканди — поэт XII века.

29

Строчка из национального гимна Великобритании: «Боже, храни короля!».

30

«Гадар» — террористическая организация в Индии, боровшаяся с британским империализмом.

31

Андаманские острова — место, куда англичане ссылали заключенных.

32

Аджаба! — возглас, выражающий удивление.

33

Заминдары — помещики.

34

Саркар — господин.

35

Джагырдар — землевладелец.

36

Намбархар — сельский староста.

37

Тахсылдар — государственный чиновник, взимающий налоги.

38

Из индийского эпоса «Махабхарата».

39

Законопроекты Роулетта 1919 года предоставляли полиции и судебным властям большие права в борьбе с национально-освободительным движением.

40

Бабуджи — господин.

41

Пайса — индийская монета достоинством около одной копейки.

42

Сипаи — солдаты местной туземной армии.

43

«Рамаяна» — древнеиндийский эпос.

44

Бачаи Сакао — сын поливальщика (тадж.).

45

Мюрид — ученик, послушник.

46

Насрулла Богадур-хан — эмир Бухары с 1827 по 1860 год.

47

Миршаб — начальник полиции.

48

Дарушшифа — медресе в Бухаре, где изучают медицину.

49

Сиях-чах — черный колодец.

50

Кенне-хана — помещение, кишащее вшами.

51

Мирахур — церемониймейстер.

52

Перваначи — третье по степени важности лицо при дворе бухарского эмира.

Content

Посол эмира

Глава первая ТРЕВОЖНАЯ ВЕСНА КАБУЛА

1

2

3

4

5

6

7

Глава вторая В ГОРАХ СУЛЕЙМАНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава третья ВНЕЗАПНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ

1

2

3

4

Глава пятая МАЙСКИЙ ГРОМ В БУХАРЕ

1

2

3

4

Примечания