Клиффорд Бэкман

Закат и упадок средневековой Сицилии

Политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.

сокращенный перевод

Для Нелины

Предисловие

Сицилия вызывает у путешественников яркие эмоции, и мало кто из них не испытывает противоречивых чувств по отношению к острову и его жителям. Платон считал этот остров местом с огромным потенциалом, пока суровость повседневной жизни не стала для него очевидной и в итоге он смог выдержать там не более нескольких недель. Гете влюбился в безоблачное голубое небо и живописное побережье, отдельные участки которого (например, в Таормине и Монте-Пеллегрино) он считал одними из самых красивых мест на земле, а познания в области культуры и экономики привели его к выводу, что остров является "ключом" к пониманию всей Италии. Но, несмотря на это, Гете ужаснула нищета и убогость, которые он видел в каждом городе, и поспешил вернуться на материк, так быстро как только смог. А Бертран Рассел, у которого всегда был острый взгляд на то, что ему нравилось, и еще более острое слово для того, что не нравилось, считал остров "невообразимо красивым", а людей — "откровением человеческой деградации и скотоложства". Мои первые впечатления остались яркими: палящая жара, вездесущий аромат лимонов, цветы и песни на празднике в честь Дня святых в горной деревушке, захватывающая рыбалка у берегов Пантеллерии, мозаики собора в Монреале. Я также осмотрел многие из тех "достопримечательностей", которые так ужасали Рассела и Гете, хотя в моих глазах унизительной и животной была именно нищета, в которой живут люди, а не сами люди.

Большая часть исторической литературы, посвященной Сицилии, предвзята или отражает поляризованный характер реакции людей на остров. Варьируясь от романтических стенаний о оскорбленной невинности (Сицилии как жертвы иностранной тирании) до раздраженных порицаний вопиющей некомпетентности (Сицилии как жертвы собственного недостатка талантов и избытка коррупции), эта литература внесла большой вклад в формирование популярного предубеждения в отношении острова и его жителей. Эти предубеждения имеют долгую историю, и, как я утверждаю в этой книге, они начали зарождаться уже в первой половине XIV века. Но проблема восприятия Сицилии приобрела особое значение с тех пор, как объединение Италии в 1870 году (и роль Гарибальди и его сторонников в этом деле) вновь высветило различия между экономическим и социальным развитием Северной Италии и Меццоджорно. Эта "проблема юга" волновала четыре поколения итальянцев, и с приближением объединенной европейской экономики перед широкой аудиторией встал вопрос, что делать с бедным и отсталым югом? Что стало причиной этой, казалось бы, неискоренимой отсталости? Можно ли объяснить и тем более решить такие хронические проблемы, как укоренившаяся бедность, низкий уровень образования, институциональная коррупция и рефлекторное недоверие к чужакам? Мнения по этому поводу сильно разнятся, но все сходятся на том, что, по крайней мере, в экономическом плане Сицилия окончательно отстала от остальной Италии в какой-то момент позднего Средневековья[1].

В XII веке нормандское королевство Сицилия было одним из самых сильных и богатых государств в Европе. Рожер II проживая в своем внушительном новом дворце в Палермо получал доходы, по крайней мере, в четыре раза превышающие доходы короля Англии, которые он извлекал из оживленной и разнообразной экономики. Однако к концу XIV века Сицилия была в руинах как физически, так экономически и морально. Войны, чума и голод унесли жизни сотен тысяч людей, разнообразная сельская экономика превратилась в монокультуру зерновых, а некогда сильное центральное правительство уступило власть мелкому баронству, которое в итоге породило протомафию. И все же, что удивительно, в XV и XVI веках ситуация на Сицилии вновь оживилась: население и экономика быстро росли, правительство стало более стабильным, а культурная жизнь (по крайней мере, на уровне аристократии) приобрела новый импульс под влиянием испанской готики и континентального гуманизма. Что же стало причиной упадка острова в позднее Средневековье? Насколько необратимыми оказались его последствия? И почему Ренессанс в XV и XVI веках не привел к более широкому и длительному социальному прогрессу?

В XIX и начале XX века две школы исторической мысли предлагали конкурирующие ответы на эти вопросы. Первая утверждала, что в силу неизменных географических и наследственных факторов Сицилия всегда была обречена на упадок. История острова позднего Средневековья, это не упадок после предполагаемого более раннего золотого века, а, скорее, все та же затяжная бедность и отсталость, которые здесь были всегда. Нормандская эпоха действительно была блестящей, но она была нормандской, а не сицилийской. Эта школа с ее упором на генетические факторы и неявной верой в неизменность исторических судеб явно происходит корнями из XIX века. Вторая школа, состоящая в основном из коренных сицилийских авторов, настоятельно подчеркивала виктимизацию[2] Сицилии. Одни утверждали, что беды острова начались с приходом нормандцев, которые, навязав обществу чуждую и искусственную феодальную структуру, в корне искалечили его, в то время, когда в североитальянских городах-коммунах только начинала зарождаться городская и торговая буржуазия. Другие, в первую очередь Бенедетто Кроче, считали виновником восстание, известное как Сицилийская вечерня, и два десятилетия войны, которую оно вызвало. Эта борьба, начавшаяся, в 1282 году, когда сицилийцы восстали против своих анжуйских правителей, кроваво свергли их и в итоге отдали трон королевской семье быстро развивавшейся тогда конфедерации Арагонской короны и графства Барселона, не только истощила огромное количество человеческих и материальных ресурсов за двадцать лет последовавших за этим боевых действий, но и привела к еще более катастрофическому разрыву Сицилии с ее традиционным политическим и культурным партнером на юге Италии — Неаполем. Эта школа утверждает, что все иностранное вмешательство в поиски решения династической проблемы Сицилии, привело к тому, что сицилийский мир навсегда остался структурно неполноценным. Воззрения Кроче оказались удивительно живучими, и до сих пор присутствуют в работах Стивена Рансимена и некоторых других историков. За этим направлением мысли стоит твердое предположение о примате политических и институциональных факторов — предположение, которому большинство историков уже не придают особого значения и вместо этого ни ищут ответы на сицилийскую проблему в экономических факторах.

На протяжении почти всех десятилетий после Второй мировой войны модель "экономического дуализма" неизменно получала поддержку, как наилучшее объяснение не только отсталости Сицилии, но и отсталости многих деколонизированных стран по всему миру[3]. В целом эта модель предполагает традиционную связь взаимодополняющих или взаимозависимых экономических отношений между двумя территориями или между отдельными регионами одного государства (ведущего или "передового" и ведомого или "отсталого"), которая сама по себе обеспечивает экономическую жизнеспособность обеих территорий; но эта связь фактически приводит к "блокировке" экономики ведомого партнера, который просто занят выживанием и никогда не процветает. "Передовой" регион, имеющий собственное производство и развитую торговлю, занимает квазипатерналистскую или даже откровенно колониальную позицию по отношению к "отсталому" сельскохозяйственному региону. Что касается Сицилии, то, как утверждают дуалисты, преобладание сельскохозяйственной основы сицилийской экономики и переход от разнообразного сельскохозяйственного производства к зерновой монокультуре неизбежно поставили остров в зависимость от мануфактур североитальянских коммун. Тенденция к монокультуре началась с нормандского завоевания и последующего смещения внешней торговли Сицилии из Северной Африки и Восточного Средиземноморья, где существовал достаточный спрос на разнообразные сицилийские продукты, в континентальную Европу, где преобладал спрос на пшеницу, практически исключая все остальное. Как следствие, некоммерциализированный характер сельской экономики делал все более невозможным создание местной промышленности, поскольку для открытия нового производства или реанимации заглохшего требовались большие капиталовложения, чем для поддержания действующего предприятия; кроме того, институциональные и культурные ограничения, препятствовавшие перемещению рабочей силы из сельского в промышленный сектор, затрудняли приобретение населением навыков, необходимых, даже при наличии капитала, для начала более высокого уровня экономической деятельности. Таким образом, чем больше Сицилия зависела от сельскохозяйственного производства, тем невозможнее становилось развитие экономики в целом и социальных структур, которые от нее зависели. Это привело к "заблокированной" экономике и структурно декретированному состоянию отсталости. И эта растущая зависимость от сельского хозяйства была закреплена катастрофической Войной Сицилийской вечерни, поскольку, потеряв связи с Неаполем, Сицилия осталась без средств поддержания собственного экономического разнообразия и жизнеспособности, все больше отдаваясь на милость купцов из Каталонии, Генуи, Пизы и Флоренции, которых интересовало только одно — зерно[4].

Эта модель, с некоторыми адаптациями, предложенная такими авторами, как Анри Бреш, Стивен Эпштейн и Дэвид Абулафия, проливает свет на сицилийскую проблему и служит полезной отправной точкой для ее дальнейшего изучения. Большой вклад Эпштейна заключается в том, что он показал, насколько большее влияние на общество оказывала внутренняя экономика острова, чем внешняя торговля, которая так важна для дуалистической теории, и поэтому должна приниматься во внимание при анализе "сицилийской проблемы". Абулафия, напротив, подчеркивает важность внешней торговли, но указывает, что на самом деле экономически "заблокированными" были североитальянские коммуны, а не сицилийцы. Не имея возможности прокормить себя, генуэзцы, пизанцы и флорентийцы не имели другого выхода, кроме как индустриализироваться и диверсифицироваться; без промышленности Сицилия, конечно, не процветала бы, но без сельского хозяйства север Италии не смог бы даже выжить.

В отношении дуализма как интерпретационной модели историки еще не определились. Его красота заключается в его простоте, но, как и во многих других подобных случаях, именно простота теории вызывает подозрение у некоторых экономистов и историков[5]. Помимо разногласий по некоторым конкретным вопросам (например, аргумента, что Сицилия не производила ничего другого, на что был бы спрос на континенте, хотя на самом деле сахар, хлопок и квасцы были на Сицилии легко доступны и высоко ценились во всей Европе), мои возражения связаны не с самой теорией, а с почти исключительно решающей ролью, которую отводят ей ее приверженцы. Некоторые из них, например Анри Бреш, утверждают дуалистический диагноз бед Сицилии со спокойной уверенностью, напоминающей самоуверенную веру в историческую судьбу историками XIX века.

Надеясь обосновать более тонкий ответ на сицилийскую проблему, я выдвигаю в этой книге предположение, что в упадке средневековой Сицилии была повинна не только ее экономика, и что для понимания огромности проблем острова в XIV веке мы должны принять во внимание факторы сицилийской жизни, которые, конечно, были связаны с экономическими проблемами, но не зависели от них полностью. Среди этих факторов — проблемы этнического соперничества, постоянные проблемы в духовной жизни, недостатки и изъяны в физической инфраструктуре острова, набор технологических препятствий, которые делали улучшение повседневной жизни неоправданно трудным, изменения в демографии (особенно резкое увеличение числа женщин среди населения), административные провалы на высшем и местном уровнях, развитие чрезмерно воспитанного чувства личной и семейной "чести" и оправдываемого им насилия в отношении любой предполагаемой для нее угрозы. Многие из этих проблем появились давно, но по ряду причин, как показано в этой книге, они достигли своего апогея во время царствования Федериго III (1296–1337).

Федериго был третьим королей Сицилии из Барселонской династии, преемником своего старшего брата Хайме, который отказался от власти над островом, чтобы получить признание Папой своего наследства в качестве короля Арагона. Будучи очень набожным идеалистом, Федериго руководил послевоенным восстановлением Сицилии, после того как в 1302 году война с Анжуйской династией завершилась победой сицилийцев. Не слишком одаренный как правитель, он, тем не менее, проявил изрядную степень проницательности, осознав, что остров стал полностью политически раздробленным: бароны поделили между собой внутреннюю территорию, прибрежные города действовали как независимые субъекты, внутренняя торговля ограничивалась только местным уровнем и практически не велась между большими регионами королевства, поскольку обилие местных таможен и податей делало ее практически рентабельной. Поэтому главной целью восстановления было содействие внутренней интеграции Сицилии и объединения ее как настоящего "Сицилийского королевства", а не как простого скопления разрозненных городов и фьефов, объединенных лишь тем, что все они ненавидели Анжуйскую династию больше, чем друг друга. На какое-то время Федериго это удалось. Уже через несколько лет после окончания войны жизнь сицилийцев настолько улучшилась, что король начал верить пророчествам, сделанным о нем апокалиптическим пророком Арнольдом де Вилановой, который в итоге отвел Федериго роль великого реформатора христианства, который возглавит последний успешный крестовый поход против ислама, искоренит всю коррупцию в Церкви и Европе и подготовит мир к битве с Антихристом. Более того, сицилийцы тоже начали в это верить, и вскоре по стране прокатилась экстатическая волна евангелического рвения, вдохновившая огромное количество мужчин и женщин бросить свои семьи и фермы, чтобы последовать за странствующими проповедниками и выслушивать их рассказы о том, как мир скоро закончится во славе и как сицилийцы свергнут антихриста так же, как они свергли в 1282 году анжуйцев. Но затем, в середине царствования Федериго, множество людей объединились, чтобы свести на нет все достигнутое: восстановление провалилось, и Сицилия стала скатываться в нищету и насилие. Интегрированное, реформированное и благословенное Богом "Сицилийское королевство" после 1317 года уступило место раздробленному и разобщенному обществу, от которого, как многие опасались, Бог отвернулся, и где по-прежнему ожидался Армагеддон, но уже не со столь радостной уверенностью в победе. Эта книга пытается объяснить, почему все это произошло.

Царствование Федериго началось с больших надежд, а закончилось несчастьем. Но настоящие бедствия начались после смерти Федериго: Черная смерть и шокирующе жестокая серия междоусобных баронских войн, раздиравших сельскую местность. Но к 1337 году основа для трагического упадка была уже заложена, и в этой книге утверждается, что именно она препятствовала развитию Сицилии в последующие века. Самое замечательное в экономическом подъеме Сицилии в XV и XVI веках, в конце концов, заключается в том, что он не решил ее злободневных проблем. Если к тому времени остров и не "отставал" от остальной Европы (а меня пока не убеждают аргументы, что это не так), то уж точно был местом обособленным, королевством изгоем и захолустьем, изолированным и презираемым.

Сохранившиеся сведения о позднесредневековой Сицилии относительно скудны по сравнению с большинством западно-средиземноморских стран той эпохи, что является результатом ущерба, нанесенного архивам во время Второй мировой войны, и это не позволяет утверждать что-либо слишком конкретно. Но документов сохранилось достаточно, чтобы составить убедительные взгляды на это интригующее общество в момент выпавших на его долю уникальных испытаний. В поисках этих проблесков я разыскал практически все сохранившиеся документы и рукописи за те сорока с лишним лет, о которых я слышал или видел упоминания. Это было бы невозможно без личной доброты и профессионализма многих людей и организаций. Я благодарен сотрудникам всех ниже перечисленных учреждений за их помощь.

В Барселоне: Архиву короны Арагона, Каталонской библиотеке и Библиотеке Университета Барселоны. В Катании: Государственному архиву. В Лондоне: Британской библиотеке. В Мессине: Государственному архиву и Университетской библиотеке. В Оксфорде: Бодлианской библиотеке. В Палермо: Государственному архиву, Центральной библиотеке региона Сицилия и Коммунальной библиотеке. В Трапани: Государственному архиву и Библиотеке Фарделлиана. А в Ватикане — Ватиканской апостольской библиотеке (Biblioteca apostolica vaticana). В Бостоне: Библиотеке Бостонского университета, Публичной библиотеке Бостона и Библиотеке Гарвардского университета. В Лос-Анджелесе: Университетской исследовательской библиотеке Калифорнийского университета и Институту средневековой средиземноморской Испании. А в Провиденсе — Библиотеке специальных коллекций Джона Хэя Университета Брауна. Щедрая финансовая помощь была оказана Фондом Дель Амо в Лос-Анджелесе (во время первого воплощения этого проекта в качестве моей докторской диссертации в Калифорнийском университете), Национальным фондом гуманитарных наук, а также Программой грантов и Гуманитарным фондом Бостонского университета. Всем им я выражаю глубочайшую благодарность.

Я хочу поблагодарить двух человек, которые были соруководителями диссертации, на которой основана эта книга: Роберта И. Бернса, С. Дж., и Бенгта Т. Лофстедта. Многое из того, что есть хорошего в этой книге, — заслуга их знаний и терпения. Дэвид Абулафия (Кембриджский университет) и Роберт Лернер (Северо-Западный университет) давали советы и поддерживали меня в критические моменты. Мой коллега по Бостонскому университету Джеймс Маккэнн делил со мной арендную плату и поддерживал мое иногда падающее настроение во время незабываемого лета в Риме. Уильяму Дэвису из издательства Кембриджского университета я благодарен за интерес, который он проявил к этому проекту.

Очень приятно, что я наконец-то могу поблагодарить всех членов моей семьи за добрую поддержку, которую они оказывали на протяжении многих лет своенравному сыну, решившему изучать "что-то практическое" (?!) вроде средневековой истории, а не бессмысленную эфемеру вроде медицины или физики частиц. Моя мать, Мэри Беткер, долго ждала, когда же эта книга наконец появится в печати. Она и мой отчим Ал Беткер привили мне любовь к чтению книг и научили меня добродетели упорного труда и доведения дела до конца. Мои тесть и теща, Чарльз и Роэлина Берст, неизменно давали дельные советы, поддерживали добрым словом, отличными блюдами, трагическими каламбурами, бесконечными рассказами о Джордже Бернарде Шоу и постоянных проблемах с парковкой на территории кампуса Калифорнийского университета. Помимо непомерной щедрости, которой отличается все, что они делают, они преподнесли мне самый лучший и самый непомерно щедрый подарок — мою жену Нелину. Она никогда не бывала на Сицилии, но терпеливо переносит и даже поощряет все мои страсти к этому месту. Мы познакомились незадолго до моего отъезда в архивы Барселоны, в 1987 году, чтобы начать работу над моей "сицилийской вещью", и поэтому мне особенно приятно разделить с ней ее окончание. Она любит меня сверх всякой надежды и смысла, поэтому ей и посвящается эта книга.

Постскриптум

Части 5 главы были написаны в виде статей: "Папство, сицилийская церковь и король Федериго III, 1302–1321 гг.", Viator 22 (1991), 229–49; "Арнольд де Виланова и францисканцы-спиритуалы на Сицилии", Franciscan Studies 50 (1990), 3–29. Я благодарен издателям каждого журнала за разрешение на перепечатку.

Примечание о деньгах и мерах

Основной денежной единицей в средневековой Сицилии, хотя она никогда не чеканилась, была золотая унция (лат. uncia, или итал. onza). Более мелкими монетами, имевшими реальное хождение, были тари (итал. tari) и грано (итал. grano). Существовал и еще более мелкий номинал — денарий (одна шестая часть грано), но он в данной книге не используется. Одна унция равнялась тридцати тари, а каждый тари, в свою очередь, двадцати грано. Таким образом, 1 унция = 30 тари = 600 грано = 3.600 денариев. Если не учитывать денарий, то в этой книге будут использоваться следующие обозначения: 00.00.00. Так, например, 12.16.09 означает 12 унций, 16 тари и 9 грано.

Сыпучие товары, такие как зерно и бобовые, измерялись в единицах, называемых сальма (salme). В XIV веке использовались два стандарта: в западной Сицилии одна сальма равнялась 0,128 бушеля (275 литров) или, если считать в обратном направлении, один бушель зерна составлял 7,8 сальмы. В восточной Сицилии сальма была на 20 % больше (или 1 сальма = 0,154 бушеля = 330 литров). Однако историки чаще всего используют меньшую сальму, иногда называемую родовой сальмой, и я следую их условностям. Эта единица была выведена как оценка минимального количества зерна, необходимого для обеспечения одного человека в течение всего года.

Глава 1

Королевство под угрозой

Весной 1314 года король Роберт Неаполитанский обратился к прорицателю. Он планировал новый военный поход на Сицилию, островное королевство, мятежные жители которого в 1282 году свергли с трона его деда и перешли под власть Барселонского дома правившего Каталонией-Арагоном, и хотел узнать свои шансы на успех. У короля были все основания чувствовать себя уверенно. В августе предыдущего года германский император Генрих VII Люксембург (персонаж Божественной комедии Данте, заклятый враг Роберта и самый могущественный союзник сицилийцев) скоропостижно скончался во время военной кампании с целью объединению всей Италии под своей властью. Кроме того, Арагонская корона, придатком которой теперь была Сицилия, в данный момент направила основную часть своих военных ресурсов на завоевание острова Сардиния. Сицилия же была, заманчиво беззащитной и как бы созревшей для завоевания.

Согласно Истории Сицилии Николо Специа, единственному источнику, из которого мы можем почерпнуть эти сведения, прорицатель, как и полагается. предсказал Роберту, что тот действительно получит "Сицилию и все ее владения". Этот прогноз, должно быть, стал для Роберта решающим, ведь среди владений Сицилийской короны с 1311 года было и Афинское герцогство, небольшое, но ценное государство, ранее находившееся под контролем Анжуйской династии и по-прежнему желанное для Неаполитанского короля. Воодушевленный таким образом Роберт начал войну. Его флот высадил экспедиционный корпус на крайнем западе северного побережья Сицилии, в довольно пустынной местности недалеко от Кастелламаре. Оттуда его солдаты, избегая крупных прибрежных городов, могли легко продвинуться вглубь острова и захватить беззащитные деревни, разоряя поля и виноградники. Такая тактика сослужила королю хорошую службу в прошлом, ведь помимо ущерба, наносимого местной экономике, эти набеги вызывали недовольство крестьян и баронов каталонским правительством находившимся в далекой Мессине, которое не могло защитить сельскую местность. Это недовольство ощущалось сильнее всего в западных провинциях, куда Роберт и направил основную часть своих войск. После того как его солдаты захватили прибрежный плацдарм и продвинулись на некоторое расстояние вглубь острова, они встретили женщину из близлежащего селения Алькамо, которая пыталась скрыться в горах, но была схвачена. Хотя эта женщина явно была нищей и одета "в самые грязные рваные лохмотья", она, похоже, имела привлекательную внешность, так как солдаты, расспросив ее об условиях жизни на острове, отправили ее в шатер Роберта. Там король окинув пленницу взглядом и спросив, как ее зовут, получил ответ: "Сисилия".

При этих словах Роберт вздрогнул и внезапно понял истинный смысл пророчества, данного ему в Неаполе: он ничего не получит от своего дерзкого предприятия, кроме этой нищенки и того немногого чем она владела. В ярости он приказал войскам вернуться на корабли и поплыл дальше на запад, в Трапани, где надеялся удовлетворить свою уязвленную гордость и захватить что-то ценное, осадив относительно зажиточный торговый город. Но сицилийцы были готовы к нападению, поскольку их войска, которые ранее были направлены на помощь императору Генриху находившемуся в Пизе, по прибытии туда узнав о его смерти, через Сардинию вернулись на Сицилию и высадились неподалеку от Трапани. Заняв Монте-Сан-Джулиано (современный Эриче) на возвышенности за Трапани, они поспешили к городу и сдерживали анжуйцев, пока по приказу их короля Федериго III (также присутствовавшего при этом), вскоре из Мессины не прибыло подкрепление в составе шестидесяти пяти галер.

Анжуйцы оказались в ловушке. Они сумели захватить часть Трапани, но не могли ни продвинуться дальше по суше, ни отступить по морю. Оказавшись между непреодолимой линией обороны на суще и угрозой контратаки в тыл с моря, они, казалось, были на грани поражения. Благодаря такому удачному стечению обстоятельств мечта сицилийцев об окончательном и успешном завершении затянувшегося конфликта с Неаполем, казалось, была близка к исполнению. Началась долгая и упорная обоюдная осада.

Но поскольку неурожаи трех предыдущих лет привели к острой нехватке продовольствия по всему королевству, голод грозил обеим сторонам. Анжуйские солдаты обшарили город и нашли некоторое количество продовольствия, которым можно было удовлетвориться на данный момент. Но этих запасов хватило бы ненадолго. Однако проблема для войск Федериго, находящихся как на суше, так и на галерах, была более серьезной. Сицилийцы не могли послать ни одну из своих галер на поиски припасов, без риска дать анжуйцам шанс сбежать (шестьдесят пять галер, хотя и были внушительной силой, но их едва хватало, чтобы окружить длинный мыс, на котором расположен Трапани); а сухопутные войска занимали позиции в основном за пределами города, где солончаки и шахты по добыче квасцов превосходили по количеству посевные поля. Продовольствие приходилось доставлять издалека, если, конечно, удавалось его найти. Но проходил месяц за месяцем, расходы росли, и вскоре у Федериго закончились деньги, на которые можно было купить продовольствие и выплачивать солдатам жалованье. Когда рацион был значительно урезан, вспыхнуло недовольство, а вместе с ним и полный упадок дисциплины. Солдаты не видели смысла продолжать рисковать жизнью ради короля, который не мог им заплатить, и ради города, который не мог их прокормить. Разочарованные, голодные и потерявшие терпение, они стали массово дезертировать, чтобы грабить окружающие деревни, а король мог лишь в ужасе смотреть на все это. Поскольку ни одна из сторон не могла продолжать борьбу, Роберт и Федериго заключили перемирие, которое каждый из них считал унизительным[6].

Этот эпизод из истории Николо Специа наполнен смыслом. Его описание Сицилии как нищей красавицы особенно уместно, ведь к началу XIV века королевство действительно находилось в ужасающем упадке. В XII веке Сицилийское королевство было одним из самых богатых государств Европы, а его короли контролировали все центральное Средиземноморье или, по крайней мере, заставляли людей думать, что это так. В королевском дворце царила необычайно оживленная культура трубадуров и поэтов, а торговля была на зависть разнообразной и прибыльной: к сельскохозяйственной продукции (в основном зерну, цитрусовым, оливкам и вину) добавлялись хлопчатобумажные и шелковые производства, красильни, добыча квасцов и прибыльная работорговля. Но с тех пор для острова наступили тяжелые времена. Гогенштауфены, сочетавшие жесткий авторитаризм и пренебрежение к подданным, в 1265 году уступили место Анжуйской династии правившей семнадцать лет. При этих династиях местное самоуправление подавлялось тяжелой рукой все более централизующейся монархии. Карл I Анжуйский, например, приказал пытать и казнить все население Августы, после того как ее жители присоединились к восстанию против него. Земельные владения сицилийских баронов были конфискованы и переданы иностранной знати. Повсеместно подавлялись слаборазвитые, но бережно хранимые общинные институты прибрежных городов. Из-за хаоса в городах производство пришло в упадок, а все доходы, которые удавалось получить, в основном уходили на финансирование сначала авантюр Гогенштауфенов в Леванте, а затем кампаний анжуйцев в Италии и Греции.

В 1282 году, с приходом каталонцев, жизнь сицилийцев хотя и ненадолго резко изменилась. При королях Педро III Великом (1282–1285) и Хайме II Справедливом (1285–1295) начался впечатляющий рост экономики, чему способствовали организаторские способности правительств и приток денежных средств. В 1302 году, после окончания 20-летней Войны Сицилийской вечерни, когда трон занимал уже младший брат Хайме II Федериго III (II), будущее острова выглядело многообещающим. По договору подписанному в том же году в Кальтабелотте, Федериго был признан пожизненным "королем Тринакрии" (анахроничный титул, призванный сохранить анжуйские претензии) и теперь популярный герой войны мог направить все свои силы на восстановление королевства. И действительно, в течение десятилетия после мира в Кальтабеллотте сицилийцы наслаждались удивительным улучшением своего положения, как торгового, так и культурного, которое казалось невозможным двадцатью пятью годами ранее. Освободившись от ненавистного французского господства, они стали если не независимыми, то, по крайней мере автономными, под управлением короля-иностранца, который поклялся сохранять все местные привилегии и обычаи и учредить регулярный Парламент, обладающий реальной властью. Каталонцы втянувшие остров в свою сеть торговых контактов, охватывающих все Средиземноморье, также были и приверженцами религиозного возрождения и реформ, в которых Сицилия очень нуждалась.

Кроме того, военный союз с Каталонией, тайно заключенный после мира в Кальтабеллотте, защитил их от вторжений анжуйцев и, казалось, обеспечил новому правительству возможность положить конец не утихающей междоусобице воинственных баронов Сицилии. В течение нескольких лет после окончания войны правительству удалось стандартизировать и либерализовать обременительные налоги и вернуть большую часть земель, присвоенных баронами и алчными клириками. Десятки новых церквей, школ, больниц и монастырей были восстановлены из руин и щедро одарены королем. Федериго, верный своему обещанию, созывал ежегодный Парламент и, что примечательно, предоставил ему полномочия в вопросах ведения внешней политики. Впервые за долгие годы сицилийцы поверили, что на их истерзанной войнами земле наступили или скоро наступят мир и процветание.

Но возобновление военных действий с Неаполем ознаменовало конец кратковременного возрождения. В середине царствования Федериго множество факторов, среди которых борьба с Робертом Неаполитанским была лишь одним, и не обязательно самым значительным, стали катализатором, приведшим к драматической развязке. Хроника Специале с помощью ретроспективного анализа позволяет предположить, что упадок наступил уже в 1314 году, хотя эту дату можно перенести на 1317 или даже 1321 год. Тем не менее, к моменту смерти Федериго в 1337 году, то есть за десять лет до начала эпидемии Черной смерти, Сицилия превратилась в царство нищеты, насилия и горького недовольства населения. Начался серьезный демографический спад, который в конечном итоге достигнет ошеломляющих масштабов, в результате чего деревни, фермы, монастыри и некоторые города буквально опустели. Оставшееся население по-прежнему тяготило непосильное бремя неграмотности. Войска Анжуйской династии, возобновившие свои набеги в 1317 и 1321 годах, к 1325 году проникли во внутренние районы и опустошили огромные сельскохозяйственные угодья; десятки деревень были разрушены, а по крайней мере несколько крупных городов подверглись осадам, прежде чем враги были окончательно изгнаны с острова немногими оставшимися верными королю войсками. Вслед за этой опустошительной кампанией разразилась череда междоусобных войн между баронскими семьями, движимыми жаждой мести, с одной стороны, и эрзац-патриотами и главенствующей каталонской партией — с другой. Эти войны не затихали вплоть до XV века. Центральное правительство, неспособное контролировать ситуацию в стране, становилось все более бессильным и ненавистным народом. Не лучше обстояли дела и в социальной сфере. Религиозная жизнь страдала от запустения церквей и монастырей, острой нехватки квалифицированных священнослужителей для окормления паствы, смятения умов из-за широко распространившихся гетеродоксальных и еретических учений и длительных периодов церковного интердикта. Ксенофобская культурная изоляция охватила все слои общества; иностранцы любого рода вызывали недоверие, зависть все чаще приводила к нападениям. Союз с Каталонией был давно расторгнут, а на смену ему пришли два совершенно бесполезных соглашения с гибеллинами Северной Италии, которые ничего не принесли островитянам и, по сути, лишь усугубили их беды, втянув их в дела полуострова. Экономика, которая действительно оживилась в первые послевоенные годы, в 1317–1318 годах застопорилась, а после 1321 года пришла в полный упадок. Города, и без того испытывавшие серьезные финансовые проблемы и высокий уровень преступности и болезней, были запружены крестьянами-беженцами из охваченных войной и нищетой горных районов. А протомафия с ее характерным менталитетом и устоявшимися методами насилия уже контролировала внутренние области острова.

Подвести итоги такого хаоса достаточно сложно, но объяснить его причины достаточно трудно. Самая большая из причин — относительная скудость источников. Архивные фонды Сицилии средневекового периода очень скудны по сравнению с другими средиземноморскими странами. Столетия вторжений, восстаний, землетрясений и пожаров нанесли тяжелый урон сохранившимся документам и, как следствие, затуманили наше представление об этом сложном обществе во время одного из его самых тяжелых кризисов[7].

Нарративные источники дают яркую картину, но весьма ненадежную хронологическую основу. Эти произведения неизбежно сосредоточены на политических и военных событиях царствования Федериго и носят явно пристрастный характер (либо в пользу сицилийцев против каталонцев, в целом, либо в пользу одного региона или города). Как правило, их ненадежность прямо пропорциональна их местечковому рвению. Помимо хроники Николы Специале, есть История Сицилии (Historia Sicula) Бартоломео ди Неокастро (патриота родной Мессины), одноименная работа Микеле да Пьяцца и анонимная Хроника Сицилии (Chronicon Siciliae). Сохранились также два небольших произведения на сицилийском диалекте, самое известное из которых Восстание на Сицилии (Lu rebellamentu di Sichilia), написанное в XV веке, послужило сюжетом для оперы Джузеппе Верди. О завоевании Афинского герцогства каталоно-сицилийскими наемниками мы знаем в основном из Хроники Рамона Мунтанера, увлекательного произведения одного из самых колоритных деятелей эпохи. Все эти нарративы, за исключением повествования Мунтанера, уникальны, поскольку представляют собой первые хроники Сицилии, написанные коренными сицилийцами, а не хронистами иностранцев-завоевателей и следовательно, то, что в них говорится важно, даже если это неверно[8].

Намного важнее сохранившиеся документальные свидетельства. В этой книге использовано несколько тысяч таких свидетельств, сохранившихся в ряде табуляриев (архивов). Они, а также несколько сохранившихся нотариальных реестров, ныне хранятся в государственном архиве Палермо. Большое количество документов, касающихся в основном дипломатических вопросов, хранится в архиве Арагонской короны в Барселоне. Но кроме этих двух коллекций мало что сохранилось.

Не меньшим препятствием является проблема объективности. За прошедшие годы о Сицилии было написано достаточно мало, но многое из того, что было опубликовано, является не менее предвзятым, чем повествования XIV века, на которых в основном и основаны работы современных авторов. Эта предвзятость в определенной степени объяснима. Для многих сицилийцев десятилетия с 1282 по 1337 год являются самым романтизированным периодом их истории после блестящего нормандского королевства XII века. В конце концов, это история их великого народно-патриотического восстания против иностранной тирании, ставшего триумфом, но в конечном итоге приведшего к трагическому исходу. Пафос и гордость деяниями своих предков главенствуют (за некоторыми похвальными исключениями) в исторической мысли Сицилии с XIV по начало XX века. В бесчисленных историях, романах, драмах, операх и даже кукольных спектаклях, от хроники Неокастро до фанфар, которыми сопровождается каждое новое издание Войны Сицилийской вечерни (La guerra del Vespro siciliano) Микеле Амари, благородная борьба сицилийцев против ужасных угнетателей воспевается снова и снова[9]. Современные исследования добавили некоторые детали, но не смогли изменить основную картину — более того, они слишком часто просто отказываются ее пересмотреть. Поэтому драматический провал царствования Федериго, неизбежно, предстает как трагедия и результат продолжающейся вражды, угнетения и вмешательства иностранцев, только на этот раз со стороны некогда дружественных каталонцев. Боевой клич 1282 года Morano li francesi! (Убейте французов!) к 1337 году превратился в Morano li Catalani! (Убейте каталонцев!). Если не считать почитаемого короля, принесшего им победу и мир в Кальтабелотте, и нескольких выдающихся военачальников, таких как Симон де Вальгуарнера, каталонцев считали в лучшем случае привилегированными чужаками, которые непреднамеренно, но решительно принесли разорение, а в худшем — бессердечными предателями доверия, оказанного им Сицилией. Это печальная традиция, изображать сицилийцев незадачливыми жертвами международной агрессии, обреченными на постоянный грабеж и колонизацию, сохраняется и по сей день.

И наоборот, вторая историческая традиция, представленная в основном несицилийскими историками, признает в упадке Сицилии свидетельство фундаментальной неуправляемости и склонности к анархии жителей острова. Согласно этой точке зрения тирания Гогенштауфенов и Анжуйской династии, была необходимой попыткой (оправданно суровой по меркам эпохи) навести порядок в обществе, которое всегда было неупорядоченным. По этой логике, Война Сицилийской вечерни была не героической освободительной борьбой, а простым бунтом, который удался только потому, что послужил удобным предлогом для каталонской экспансии. А крах, произошедший во второй половине царствования Федериго, стал следствием как врожденных пороков сицилийцев, так и неуклюжих попыток короля справиться со все более ухудшающейся ситуацией[10].

В любой ситуации, столь полярной, как эта, есть что сказать каждой из сторон. Война, которую анжуйцы навязали Сицилии, не отказавшись от своих притязаний, не оставила сицилийцам иного выбора, кроме как дать отпор и направить на эту борьбу ресурсы, которые были крайне необходимы в других сферах. К моменту заключения мира в 1437 году при Альфонсо V Великодушном и Сицилия, и юг Италии были опустошены и страшно обнищали, тогда же возникла пропасть, которая отделяла и до сих пор отделяет их в экономическом и социальном плане от более процветающего севера[11]. Более того, каталонцы, как и их германские и французские предшественники, действительно старались поставить под свой контроль наиболее прибыльные торговые операции, проходящие через сицилийские порты, точно так же, как они стали занимать все больше и больше значимых государственных и церковных должностей в королевстве, особенно во второй половине царствования Федериго.

Однако, сицилийцы сами усугубляли свои беды. Например, вместо того, чтобы воспользоваться кратким процветанием в годы наступившего мира, инвестируя средства в новые товарные производства или торговлю, они тратили свои деньги на тщеславное потребительство, которое, впрочем, было вполне объяснимо, учитывая лишения военного времени, но которое фактически оставило эффективный контроль над внутренней торговлей в руках купцов из Генуи, Пизы, Венеции, Марселя и Барселоны. Вместо того чтобы использовать учрежденный королем Парламент для отстаивания общих интересов, они в своих заботах оставались на местечковом уровне, готовые подчиняться центральному правительству или служить ему, когда это давало им шанс получить власть или заработать деньги, но никогда не желая (как в Трапани в 1314 году) жертвовать что-то ради общего дела. Любопытно, однако, что эта упрямая местечковость так и не переросла в стремление к независимости. Один из аспектов этого явления мы можем наблюдать в приморских городах, где высокая степень личной свободы, возникшая в XIII веке в результате краха крепостного права, способствовала появлению крупных муниципалитетов, состоящих из нуклеарных семей и отдельных индивидов, что при отсутствии широких семейных сетей или корпоративных структур, таких как торговые или ремесленные гильдии, при других обстоятельствах могло бы привести к независимости. Но по мере углубления экономических и социальных проблем во время царствования Федериго, городское население вместо этого искало пристанища в квазипатерналистских сообществах, таких как comitiva (разношерстная группа приспешников или клиентов) одного из представителей городской элиты[12]. Разделенные на фракции "каталонцев" или "латинистов", сторонников семей Вентимилья или Кьяромонте, люди XIV века все чаще пытались спастись от страданий, ища защиты в местных consuetudin (обычаях) или, как в более неспокойные времена, под крылом нарождающихся грандов (лат. meliores, ит. migliori)[13].

Как для обеих этих исторических традиций, так и для компромиссной позиции, которую отстаивает эта книга, царствование Федериго в общей дискуссии занимает важнейшее место. Его сорок один год нахождения на троне пришелся на самые критические десятилетия мучительного перехода средневековой Сицилии от скромного процветания к глубоко укоренившейся бедности и социальному расколу.

Федериго прибыл на остров вместе с войсками своего отца в 1283 году и провел свое отрочество в шумном городе Палермо. В отличие от своих старших братьев, которые рассматривали это место не более чем полезное дополнение к растущей каталонской державе, Федериго Сицилию полюбил. Культура трубадуров при королевском дворе к тому времени значительно поблекла, по сравнению с ее расцветом в начале века, когда так называемая "сицилийская школа" породила таких поэтов, как Гвидо Гвиницелли и Гвидо Кавальканти, а в конечном итоге и самого Данте. Но даже будучи в упадке эта культура оказала сильное влияние на юного Федериго. Военная кампания его отца по освобождению королевства от анжуйцев показалась Федериго захватывающим и рыцарским приключением. Пьянящая атмосфера успеха в новом экзотическом государстве шумных и многолюдных городов, тенистых садов и величественных церквей, оказала на него сильное влияние. Принц был молодым эмоциональным человеком склонным к порывам чувств, а не к осмысливанию происходящего[14]. Убежденность в том, что его жизнь предназначена для какой-то великой, определенной Богом цели, никогда его не покидала, чем отчасти объясняется на удивление последовательная преданность несбыточным устремлениям и абсолютная неспособность идти на компромисс. Однако его отвага и привязанность к своему королевству ни у кого не вызывала сомнения, в чем и кроется секрет его неизменной популярности среди подданных, даже после того как сицилийцы начали возмущаться каталонским присутствием в целом[15]. В глазах сицилийцев Федериго был первым, со времен нормандской эпохи, королем, абсолютно преданным острову, правителем, который, в отличие от Фридриха II Гогенштауфена или Карлов I или II Анжуйских, рассматривал Сицилию как самоцель, а не просто как географическую базу или финансовый ресурс для реализации грандиозных проектов в других местах. У него был дар к сочинительству и изучению других языков, в молодости он много писал на трубадурском языке (хотя сохранилось только одно стихотворение) и мог говорить со своими подданными на их родном наречии. Его дерзкий идеализм вызывал у окружающих уважение. Современники за пределами Сицилии, безусловно, находили его привлекательной фигурой, хотя и не настолько, чтобы кто-то поспешил ему на помощь, когда вновь начались серьезные неприятности с Неаполем. Согласно одной из традиций, Данте, благодарный за преданность Федериго Генриху VII, подумывал посвятить ему часть Божественной Комедии; Рамон Мунтанер за верную службу королю однажды перенес пытки анжуйцев; а лидер еретиков Фра Дольчино, и гетеродоксальный мистик-реформатор Арнольд де Виланова считали его "богоизбранным королем", который возглавит последнюю реформу христианства перед приходом Антихриста. Но более трезвое суждение принадлежит Папе Иоанну XXII, для которого Федериго был просто "злым человеком, который стал бы еще хуже, если бы имел такую возможность"[16].

Королевство, которым он правил, было политически раздробленным и неспокойным островом, где жизнь никогда не была легкой и где существовали резкие контрасты между уровнем экономического и культурного развития различных групп населения. Стратегическое положение Сицилии определяло многое из того, что было лучшим и худшим в сицилийской жизни, ибо, как писал Мунтанер (понимавший толк в таких делах), "тот, кто хочет контролировать Средиземноморье, должен контролировать Сицилию". И на протяжении веков многие народы, стремясь к большей цели, добивались хотя бы меньшей. Греков, римлян, вандалов, готов, византийцев, арабов, нормандцев, немцев, анжуйцев, каталонцев сменяла следующая волна захватчиков, поскольку остров площадью около 25.000 квадратных километров (9.800 квадратных миль), умеренно богатый ресурсами, был желанным прежде всего благодаря своему положению в центре Средиземного моря. В этом смысле, по крайней мере для Сицилии, география — это история. Купцы или солдаты, двигавшиеся с востока на запад или наоборот, обязательно должны были проплывать мимо острова, что делало его естественным местом для остановок. Предпочтительный маршрут проходил через узкий Мессинский пролив, где моряки могли воспользоваться преимуществами больших и привлекательных гаваней вдоль северного и восточного берегов Сицилии, избегая при этом тунисских пиратов, действующих дальше к югу. Именно желание контролировать эти гавани и сельскохозяйственную и минеральную продукцию внутренних районов послужило толчком к бесконечным завоеваниям и колонизации. Эти вторжения редко удавалось успешно отразить, поскольку сицилийцы никогда не были способны объединиться для оказания сопротивление захватчикам. В королевстве вообще не было ничего единого, благодаря головокружительному разнообразию географических и культурных факторов, которые в совокупности заставляли людей оставаться бедными, необразованными, отсталыми и часто враждующими друг с другом.

В ландшафте острова преобладают горы. Возвышаясь в некоторых местах прямо над побережьем, эти массивы разделены на четыре отдельные горные цепи, которые делят остров на почти изолированные области. От Мессинского пролива на юг и запад тянется горная цепь Пелоритани, достигающая в наивысшей точке 1.374 метров. В Средние века здесь возделывались только самые низинные участки, да и то лишь на южной и восточной сторонах горной цепи; на длинной северной прибрежной равнине пахотных земель не было, за исключением небольшого участка возле Милаццо. Хвойные деревья покрывали средний уровень гор, образуя одну из самых густых лесных зон на острове. Этот регион обеспечивал древесиной оживленное судостроительное производство в Валь-Демоне. Выше в горах растительность практически отсутствовала, зато местность изобиловала ручьями с быстрым течением, которые во время сильных дождей поздней осенью и зимой часто выходили из берегов и вызывали паводки. Далее к западу находятся горные цепи Неброди и Мадоние, которые достигают высот более 1.800 метров. Суровые и бесплодные у вершин и окаймленные буковыми и каштановыми лесами у основания, эти горы к западу от водораздела реки Беличе образуют высокие известняковые плато, поросшие кустарником и усеянные выходами серны. В Средние века на этих плато хорошо росли травы и оливковые деревья, но мало что другое, из-за недостаточного количества осадков. Однако горы сами по себе создавали значительные водные потоки, которые стекали (и до сих пор стекают) на север и запад и обеспечивая водой Палермо. Иблейские горы, вулканического происхождения, на юго-востоке острова, значительно ниже остальных. Именно там в королевстве Федериго находились наиболее плодородные земли и наибольшее разнообразие растительности. Не случайно в этом регионе располагались крупнейшие дворянские поместья. В этой области в изобилии был и отличного качества известняк для строительства, причем его качество и обилие возрастали на юг и восток. Доступность строительного материала и плодородные почвы сделали этот регион одним из самых развитых на острове, с городами восходящими своей историей к Древней Греции. Между Иблейскими горами и Пелоритани, возвышаясь над восточным побережьем, находится вулкан Этна, являющийся самой высокой точкой королевства — 3.000 метров. Этна один из самых активных вулканов в мире, и остатки его многочисленных извержений сделали окружающие склоны холмов и равнины очень плодородными, хотя и более уязвимыми для лавовых потоков. Здесь, особенно на Катанийской равнине, хорошо росли виноградники и цитрусовые культуры. Весь этот регион, от самой Катании (возможно, третьего или четвертого по величине города королевства к концу царствования Федериго) на север вдоль побережья до Ачиреале и вглубь страны до Патерно и Санта-Мария-ди-Ликодия, будет практически уничтожен катастрофическим извержением в 1329 году[17].

Путешествие через эти горы было трудным и опасным. Контролируя лишь несколько горных перевалов или дорог, местный барон мог фактически изолировать свою территорию от остальной части королевства и стать сам себе законом. Во времена иноземных вторжений, эпидемий, восстаний или просто для того, чтобы выразить недовольство правительством, эти горные сеньоры проделывали это с большой легкостью и, как правило, безнаказанно.

Как будто для облегчения их задачи, дороги, которые им приходилось перекрывать, были на удивление немногочисленны и малопригодны для передвижения. Если учесть, что Сицилия была одним из самых давно заселенных людьми мест в Западной Европе, отсутствие сети пригодных для использования дорог, связывающих города, было показательной и пагубной чертой. К XIV веку ситуация едва ли улучшилась по сравнению с VII. Единственные магистрали, которые можно было считать основными, проходили из Трапани в Палермо, из Палермо в Агридженто, из Агридженто в Кастроджованни и из Кастроджованни в Рандаццо, но даже они чаще всего находились в плохом состоянии или в критический момент оказывались под контролем сумасбродных местных дворян. Большинство других дорог представляли собой не более чем разбитые колеи.

Речные системы не представляли альтернативы сухопутным путям передвижение. В королевстве не было крупных рек, но так как мостов тоже не было, то существовавшие небольшие водные потоки представляли собой достаточно трудные препятствия, чтобы мешать торговле или путешествиям по суше. Следовательно, внутренняя торговля была либо локальной (крупнейшими экономическими сферами, имевшими значение, были местные валли), либо должна была осуществляться по прибрежной полосе. Например, вина из находящейся в центре острова Кальтаниссетты могли попасть на рынки расположенного на северном побережье Чефалу, только если их доставляли на юг, в Агридженто, откуда на кораблях везли вокруг острова на север (при условии, что удавалось избежать тунисских пиратов), где их, скорее всего, разгружали в Палермо, а затем перевозили по прибрежной дороге на восток, в Чефалу. Конечно, столь долгий путь приводил к повышению цены на вина до такого уровня, что они не могли конкурировать с местными сортами. По этим причинам между отдельными регионами Сицилии во времена Федериго торговля была слаборазвита (хотя внутри валли она была гораздо активнее, чем признают большинство историков), что приводило к отсутствию у населения чувства общности судьбы или ответственности за королевство в целом. Только протянувшаяся на север от Ликаты до Мадонских гор река Сальсо имела для королевства особое значение, поскольку служила естественной границей для административных и церковных округов. Королевские юстициарии до 1282 года и некоторое время после коронации Федериго назначались на службу "на этой стороне" (citra) или "на дальней стороне" (ultra) Сальсо, по отношению к полуострову. Но сама река как транспортная магистраль не имела большого значения.

Реки, слишком узкие и мелкие для судоходства и слишком медленно текущие, чтобы обеспечить большую гидравлическую мощность для мукомольного производства, были важны главным образом для ирригации. Поскольку количество осадков обычно не совпадало с вегетационным периодом (почти все дожди выпадали с ноября по февраль), сельское хозяйство зависело от постоянного орошения и в результате большая часть пахотных земель располагалась по берегам рекам, от которых тянулись сети проложенных канав и редких акведуков. Крестьянские фермы, как правило, были меньше тех, что встречались на континенте или полуострове, а разветвленная система земляных насыпей, известная как il terraggio, разделяла поля, а также служила примитивной защитой от эрозии верхнего слоя почвы. В таком сложном климате и местности права на воду ценились и защищались так же жестко, как и сами пахотные земли, поскольку любые посевы или виноградники, лишенные воды, быстро увядали и гибли из-за сильной жары. Доступ к воде был одной из немногих вещей, которые могли вдохновить мелкого землевладельца или фермера-арендатора на сопротивление тактике запугивания со стороны крупных сеньоров, как, например, когда в 1303 году вдова из Монреале по имени Фьоремилла Луветто подала иск, против богатого дона Гульельмо Аббате, захватившего "акведуки и водные каналы", выходящие из реки Гарбеле, и получила по решению суда не только право бесплатно пользоваться оросительной сетью каждую среду, но и возмещение судебных издержек, связанных с тяжбой[18].

Большинство небольших городов и деревушек королевства также располагались вдоль рек, в результате чего поля обрабатывались арендаторами с помощью поденных рабочих, нанятых в городе или деревне, а не крестьянами, привязанными к земле. К началу XIV века манор как форма эксплуатации сохранился лишь в немногих церковных владениях[19]. Мобильность крестьян, как мы увидим, была решающим фактором в экономической стратегии того времени, поскольку простые люди, по крайней мере теоретически, могли свободно переезжать с фермы на ферму, с фермы в город или из региона в регион в зависимости от имеющихся экономических возможностей (или их отсутствия). Рабочие обычно занимались ремеслом в городе и получали дополнительную, хотя и мизерную, зарплату, ухаживая за посевами и виноградниками. Точно так же деревенская рабочая сила часто состояла из поденных рабочих из окрестных сельских районов, но в любом случае между экономикой города и села не существовало жесткого различия. Крестьянские владения были немногочисленны, особенно в более бедном Валь-ди-Мазара, но когда они упоминаются в сохранившихся источниках, они иллюстрируют взаимопроникновение двух микроэкономик. Продажа сельскохозяйственных участков часто сопровождалась продажей и деревенских домов, как, например, когда Гульельмо и Маргарита Труксавелла продали свой дом и виноградник, расположенные в пределах и за пределами Петралии-Сопраны, другому местному фермеру. Зажиточные фермеры часто владели несколькими полями и домами. В таких случаях семья обычно проживала в родовом деревенском доме и обрабатывала свои поля или виноградники с помощью членов семьи или наемных рабочих[20].

Большие и в основном пустынные территории вдали от рек были либо бесплодными пустошами, либо отданы под выпас крупного и мелкого рогатого скота. Зачастую эти земли принадлежали могущественным баронам, чьи фьефы обычно состояли из центральной усадьбы (называемой в источниках casalis, а если они были укреплены castrum или fortilicium) и окружающих ее пастбищ и лугов, усеянных временными стоянками скотоводов или пастухов (rachalis или rahallus, от арабского rahl), которые сами часто становились центрами небольших поселений (например, Racalmuto или Rahalmingieri)[21].

Уже к середине XIII века, и, конечно, ко времени Федериго, различные регионы Сицилии приобрели ярко выраженные культурные, социальные и экономические особенности. Об этом можно было бы и не упоминать, если бы не общая неспособность историков несицилийцев оценить существовавшее разнообразие. Традиционно историки не жалели усилий, чтобы подчеркнуть степень социальных и культурных различий между провинциями итальянского севера и даже между отдельными городами и деревнями внутри каждой провинции, однако они постоянно рассматривали Сицилию как единое целое, как обширное, не отличающееся разнообразием, хотя и необычайно хаотичное пространство производства зерновых — житницу Средиземноморья. Реальность, конечно, была значительно иной. Географические особенности, кратко описанные выше, делят остров по меньшей мере на три отдельных района, помимо более фундаментального разделения на прибрежные города и сельскую глубинку. Эти районы, называемые валли, примерно соответствуют территориям ограниченным горными хребтами. Валь-ди-Мазара, самый большой из этих районов, занимает западную часть острова, простираясь на восток вдоль южного побережья до реки Сальсо, а вдоль северного — до города Термини; вглубь острова он доходит до горной цепи Мадоние. Валь-ди-Ното, второй по величине район, находится к востоку от Сальсо и к югу от горы Этна (или, приблизительно, горы Ибли и все земли в пределах 80-километровой окружности от них). Самым маленький и самым гористый район Валь-Демоне, располагается на остром северо-восточном мысе. Отделенная горами Пелоритани и Неброди, долина Демоне имела самую высокую плотность населения на острове[22]. Возникновение этих валли, которые позже оформились как административные округа, по-видимому, было связано не только с географией но и с историческим процессом, поскольку они соответствуют трем основным этапам мусульманского завоевания Сицилии, в начале, середине и конце IX века. Это очень важно, поскольку указывает на основные традиционные этнические районы на острове. Например, Валь-ди-Мазара, дольше всех находившаяся под мусульманским контролем, обычно имела самое многочисленное мусульманское население, в то время как Валь-Демоне, с его византийским наследием, имела наиболее выраженный греческий элемент в своей этнической и культурной сфере. Различная сельскохозяйственная и минеральная продукция каждого из валли в сочетании с культурными особенностями обусловили каждому из них самобытную жизнь. Как мы увидим, во время Федериго каждый из валли преуспевал или терпел неудачу в той мере, в какой он смог приспособиться ко все более неблагоприятным условиям, начиная с середины царствования.

Города, расположенные по периметру побережья, были многолюдными и шумными торговыми центрами, где покупалась и продавалась продукция как из внутренних районов так и произведенная местными мануфактурами, и где проживало самое разнообразное население. Эти муниципалитеты (коммуны), а также несколько крупных внутренних городов, таких как Корлеоне и Кастроджованни, принадлежали к королевским владениям, но были якобы самоуправляемыми, пока платили налоги короне, особенно жизненно важные портовые пошлины, и не бунтовали. Но со временем, городам, особенно на западном побережье, наиболее уязвимым для нападений врагов, становилось все труднее выполнять обе задачи сразу. Начиная с 1317 года жизнь в этих городах пошла по удручающе нисходящей спирали, а нападения иноземцев привели к гражданскому хаосу, который, в свою очередь, способствовал экономическому застою. Но это, конечно, только усиливало необходимость наведения порядка, что требовало увеличения налоговых поступлений. Наличие многочисленных этнических и религиозных групп только усугубляло ситуацию, поскольку люди растрачивали силы на поиск козлов отпущения. В этих прибрежных городах, Трапани, Мессине, Катании, Сиракузах и мегаполисе Палермо (с населением около 100.000 человек), компактно проживали каталонцы и иностранные купцы из североитальянских и южнофранцузских городов[23]. Здесь также проживало большинство коренного еврейского и мусульманского населения Сицилии, особенно в Трапани и Палермо, а в восточной части Мессины существовала значительная греческая община, состоявшая в основном из монахов-базилиан и домашней прислуги, но встречались и византийские купцы. Все эти группы иностранцев после 1321 года стали жертвами народного гнева и бесчинства толпы[24].

Если жизнь внутри страны сводилась к труду на земле, небольшой зарплате или даже бартеру и зависимости от местного сеньора в вопросах защиты и правосудия, то жизнь на побережье была совершенно иной. В этих квазиобщинах (universitates) имелись суды руководствовавшиеся римским правом, городские ночные дозоры, когорты портовых чиновников, школы, тарифные кодексы, богадельни и больницы, сборщики налогов, таверны, склады и городские магистраты, копировавшие, ссылавшиеся, исполнявшие и стремившиеся расширить заветные и строго охраняемые таможенные права своих городов[25]. Каждая городская община придерживалась своих собственных обычаев, но все оставались открытыми для внешних контактов, что часто приводило к серьезным социальным противоречиям, поскольку города были подвержены всем новым веяниям средиземноморской коммерческой и культурной жизни, но не имели возможности или желания легко адаптироваться к этим изменениям. Например, волна реформаторского апокалиптического пыла, охватившая большую часть Южной Европы около 1300 года, с легкостью проникла в эти города и привела, среди прочего, к срочному принятию народом радикализированной "евангельской бедности", которая должна была помочь людям очиститься от грехов, чтобы противостоять разрушительной силе грядущего Антихриста[26]. Отождествление Федериго с богоизбранным королем, который возглавит евангельскую миссию, только усилило эти убеждения среди неграмотного населения. Широкие слои горожан приняли это движение, в котором было много антиклерикализма, а папство, как сила, стоявшая за установлением анжуйского господства, было в народе дискредитировано из-за его политических амбиций и, как считалось одержимости стяжательством. Поэтому, когда члены назначенной Папой инквизиции, в сопровождении команды сборщиков десятины, прибыли для восстановления порядка, они были встречены неповиновением, уличными протестами, и не раз подвергались откровенным нападениям. Однако приверженность евангелическому движению была непостоянной и периодической, поскольку многие сицилийцы, хотя и критиковали церковный секуляризм, не желали принимать утверждение реформаторов о том, что Церковь растеряла свой духовный авторитет. Не в силах разобраться в своих противоречивых чувствах, толпы обращались за советом к разным прелатам и популярным проповедникам, и, разумеется, получали противоречивые ответы, которых и следовало ожидать, что только ввергало их в еще большее смятение. Другие же, давно знакомые с бедностью и не находившие в ней никакой особой пользы, оказались вовлечены в движение, которого не понимали, и в то же время старались сохранить верность Церкви, чья политика вызывала у них горькое негодование, а священнослужители — недоверие. При постоянном повторении подобных противоречий, будь то религиозные события или изменения в средиземноморской торговле, политические перестановки или межэтнические отношения, прибрежные города оставались центрами перемен, волнений, недовольства и социальной напряженности[27].

Все эти трудности усугублялись тем, что между прибрежными обществами и внутренним миром существовал фундаментальный раскол, который не позволял развиваться политической или социальной сплоченности и фактически сводил экономические отношения между двумя мирами к минимуму. Мир баронов и сельских жителей был полностью лишен выхода к морю, поскольку королевский домен включал в себя не только личные владения короля и портовые города, но и все побережье острова на расстоянии "в один выстрел из лука от моря"[28]. Королевские законы также запрещали "любому дворянину или барону" вмешиваться в городское самоуправление и наказывал любого, кто пытался нарушить свободы, предоставленные городским жителям, или перекрывал городам доступ к пресной воде[29]. Эти законы были направлены на обеспечение государственных доходов и предотвращение возможного контроля над рынками со стороны тех, кто уже контролировал производство зерна, но они имели, намеренный или нет, побочный эффект, отрезая внутренние области острова от торговли и зарождающегося общинно-республиканского стиля управления. Как правило, такое разделение устраивало дворян, которые, проживая в горных районах, предпочитали традиционный уклад и ценили свою фактическую независимость. Но в периоды кризисов в аграрном секторе экономики, которые часто случались с 1311 года, у сельской Сицилии не было альтернативных способов поддержать свое благосостояние. Когда наступало бедствие, те голодающие крестьяне и неквалифицированные рабочие, которые могли это сделать, устремлялись в города в поисках работы или милостыни, становясь новым тяжелым бременем для и без того перенапряженных городских ресурсов. Скученность населения в городах и сопутствующие ей преступность и болезни в последние два десятилетия царствования Федериго резко возросли. Неудивительно, что уличные беспорядки тоже участились, и это, как правило, совпадало с упадком экономики во внутренних районах.

Что касается баронов, попавших в нисходящую спираль кризиса, то улучшить их экономическое положение можно было, лишь получив дополнительные земли за службу короне или, что еще проще, захватив их силой. Вымогательства и частные войны распространились по всей внутренней Сицилии и привели к полному уничтожению многочисленных аристократических семей. Вскоре после смерти Федериго, но еще до эпидемии Черной смерти, семьи Антиохия, Чизарио, Малетта, Монтелиано, Палицци, Пассането, Префольо, Склафани и Уберти в ходе баронских войн полностью исчезли[30]. Другой альтернативой для дворян было переселение в города, что они и сделали в значительном количестве. Эти "городские рыцари", как правило, не участвовали в торговле, не имея ни опыта, ни склонности к этому занятию, а вместо этого они стремились занять прибыльные административные должности, которые стали для них доступны в середине царствования[31]. В некоторых случаях дворяне просто узурпировали власть, но в большинстве случаев, о которых есть явные свидетельства, их назначал король, который нарушал свою собственную конституцию 1296 года, чтобы восстановить контроль над муниципалитетами, ввергнутыми в хаос. В некоторых случаях бароны как королевские офицеры получали командование над городами по просьбе самого муниципалитета (хотя, смещенные таким образом городские чиновники, позже предпочитали игнорировать этот факт, протестуя против вторжение дворян). Отсутствие альтернатив у дворян в 1320-х и 1330-х годах только усилило их воинственность и укрепило из репутацию в городах как развязных бунтарей и грубых задир. И по мере того как их репутация падала, предубеждение против них со стороны городского населения только усиливалось. Для прибрежной Сицилии мир баронов был отсталым и жестоким местом, где игнорировалось верховенство закона и куда едва ли проникало слово Божье. Например, уже в 1285 году король Хайме, жалуясь на "баронов и других людей, которые не служат и не оказывают помощи" всему королевству, называл горные районы чужой территорией, находящейся за пределами цивилизованного мира. А в 1328 году судья Катании Симоне Пуччи вставил в судебный протокол уведомление о том, что он перефразировал юридические детали документа (простой имущественной сделки) в максимально упрощенных терминах в интересах одного из участников, сеньора из Валь-Демоне, "потому что он рыцарь и, как предполагается, не знает закона"[32]. Эти "городские рыцари" были приспособленцами и часто были виновны в враждебной надменности по отношению к горожанам, которых они были посланы (как им казалось) защищать от их собственной неумелости. В некоторых местах они устанавливали почти военное положение. Однако мало кто из них был так плох, как Федериго д'Альгерио, чьи бесчинства быстро привели к массовым уличным протестам в Палермо: "Это человек развращенного характера, совершил множество преступлений в городе… А сколько горожан, даже матерей и жен, он разорил и обошелся с ними жестоко!.. Этот рыцарь настолько переполнен извращениями и позорными пороками, что глас простого народа дал понять всем нам… что он преступник и злодей, а его дом — логово воров"[33].

Король пытался стать объединяющей силой для этих разрозненных миров и обеспечить некое подобие общего правосудия, не нарушая гарантированных привилегий и не создавая впечатление, что он благоволит какой-либо определенной группе. Соблюсти этот баланс было непросто, и в итоге Федериго потерпел неудачу по всем пунктам. Укоренившаяся забота о самом себе, затем о своей семье и, самое большее, о своем городе, была слишком мощным фактором сицилийской жизни, чтобы короли, которые, несмотря на свои способности, все еще были подозреваемы многими сельскими и городскими подданными в том, что они всего лишь очередные фигуры в длинной череде иностранцев, носящих корону. Даже его гораздо более способный брат столкнулся с тремя покушениями со стороны недовольных подданных. Федериго же, за из-за своих неудач, столкнулся как минимум с двумя претендентами на регентство[34]. Однако чаще всего те, кто считал себя жертвой монаршего произвола или неумелости, довольствовались тем, что просто игнорировали королевские приказы. Например, один из ранних мятежников против Федериго, захвативший замок в Ганги и пытавшийся жить как независимый мелкий князь, не только избежал наказания, но даже был принят на королевскую дипломатическую службу всего через два месяца после того, как его заставили сдать крепость[35]. Чтобы удержать королевство, под своей властью у Федериго было мало средств, кроме его всеобщей популярности — быстро исчерпываемого ресурса. Бить тревогу по поводу новой угрозы со стороны Неаполя было, как правило, одним из надежных способов мобилизации народной поддержки, поскольку ненависть к анжуйцам была одним из немногих общих чувств его подданных. Однако гораздо важнее были ресурсы самого королевского домена, который Федериго был вынужден разделить на части, чтобы купить мир. Лояльность королю, а следовательно, и всему королевству, была высока только тогда, когда правительству было чем поделиться с подданными: королевские милости, административные должности, налоговые льготы, пенсии и торговые привилегии охотно выпрашивались прикрываемые пышными декларациями о верности и привязанности к стремлению короля обеспечить справедливость во всем королевстве[36]. Нет ничего удивительного в том, что в карьере политиков присутствует элемент корысти, но мало кто из сицилийцев так откровенно говорил о границах своей лояльности, как Леонардо д'Инчиза, который, будучи назначенным "казначеем Сицилийского королевства" в конце 1311 года, объявил в письме: "Я уповаю на Господа… что [король и его двор] обогатят [меня] все более щедрыми дарами и милостями" в обмен на его верную службу[37]. Федериго не раз выражал свое недоумение подобным отношением к службе. Однажды он узнал, что всего через месяц после назначения в городскую роту ночного дозора, жители Палермо отказались служить, ссылаясь на древний обычай, освобождающий их от службы, и таким образом оставили улицы без охраны, "из-за чего совершается огромное количество преступлений". Их забастовка, очевидно, была протестом против назначения королем местным юстициарием каталонского дворянина Понса Каслара, которому они нагло предложили нанять для патрулирования улиц членов его собственной семьи. Независимо от того, была ли их жалоба обоснованной или нет, писал Федериго, он был поражен тем, что местные чиновники так бездумно пренебрегают общественной безопасностью[38].

Учитывая столь прочно укоренившиеся географические и человеческие препятствия на пути к социальной сплоченности, неудачи этого долгого царствования вряд ли можно назвать удивительными. Более талантливый король и менее жадный набор государственных чиновников (на всех уровнях) могли бы смягчить или даже решить многие проблемы, стоявшие перед королевством. Наглый, вспыльчивый и откровенно вздорный характер Федериго принес всем много вреда. Его постоянство в преследовании того, что он считал лучшим путем для Сицилии было не столько идеализмом (вопреки утверждениям его биографов), сколько простым легковерием[39]. Будучи молодым человеком, воодушевленным романтизированными рыцарскими подвигами своего отца и своими собственными, несомненно, впечатляющими военными успехами, он демонстрировал самоуверенность популярного правителя, который, очевидно, может преуспеть во всем, за что бы он ни возьмется, а после его обращения, около 1304 года, к программе духовных реформ Арнольда де Вилановы эта самоуверенность приобрела евангелический оттенок, который никогда не тускнел. Какие бы положительные качества ему ни приписывали, глубокомысленность к ним не отнесешь. За сорок один год пребывания на троне он ни разу не изменил своего мнения ни по одному важному вопросу и не допустил ни одного сомнения. Такое постоянство в достижении поставленной цели, хотя, возможно, и достойно восхищения в абстрактном смысле, представляло собой глубокое политическое заблуждение, личный недостаток, который он так и не смог преодолеть, и который остров, который он любил, едва пережил.

Если учесть последствия войны продолжающейся между Сицилией и Неаполем более ста лет, заслуга каталонцев и сицилийцев заключается в том, что распад королевства не оказался более губительным, чем он был. У анжуйцев были веские причины желать вернуть контроль над островом, поскольку помимо традиционных стратегических выгод от обладания Сицилией, война на юге представляла собой попытку остановить растущее могущество каталонцев в Средиземноморье. "От каталонцев никогда не исходит ничего хорошего", — считал Папа Бонифаций VIII, поскольку они могли подорвать не только власть гвельфов в Италии, но и господство Церкви в христианском мире в целом, поскольку их родина была очагом самых тревожных религиозных гетеродоксальных воззрений эпохи. Неаполь и Рим, а затем Неаполь и Авиньон могли многое получить, отвоевав Сицилию у ее новых владельцев, и поэтому каждый из них последовательно вкладывал свои ресурсы и силы для выполнения этой задачи. Для сицилийцев это означало либо капитуляцию перед ненавистным французским режимом и ожесточенное засилье церковной власти, либо, хоть и неохотную но поддержку каталонцев, которые, по крайней мере, казались менее откровенно хищными, чем все их предшественники-завоеватели.

Крах экономики, паралич правительства, ксенофобия, этническая рознь среди населения, рост зарождающейся мафии, подрыв республиканизма, кризис церковной администрации и народной духовности, все это в той или иной степени наследие царствования Федериго, привело к тяжелейшему упадку Сицилии. Ведь в конце концов, сказочный блеск нормандского периода был в значительной степени привнесен на Сицилию из-за границы, а не достигнут на родине. Значительное богатство и религиозная или этническая терпимость были характерны для королевского и аристократических дворов (и то лишь на короткое время), но не для широких народных масс. Царствование Фридриха II Гогенштауфена было скорее автократичным и своекорыстным, чем эффективным. И по сравнению с проблемами, с которыми столкнулись другие средиземноморские страны в XIV и начале XV веков, проблемы Сицилии, при всей их масштабности, были лишь частью общей картины упадка. Хотя мы признаем, что период с XII по XIV век является одним из самых критических периодов в долгой истории Сицилии, когда происходил болезненный переход одного из самых богатых и могущественных государств Европы к обнищавшему и раздираемому на части захолустью (очевидно, что царствование Федериго III совпадает с некоторыми из самых критических десятилетий этого перехода), мы обязаны не преувеличивать степень упадка и не романтизировать попытки некоторых деятелей избежать или облегчить всеобщую катастрофу.

Глава 2

Внешняя и внутренняя война

I. Оценка ущерба

Насколько сильное влияние оказала международная обстановка в целом и война с Неаполем в частности на сицилийские события? Можно ли объяснить упадок, столь болезненно проявившийся в эти годы, как результат вынужденной войны Сицилии с анжуйцами, ее дипломатической и культурной изоляции или контроля над ее международной торговлей со стороны иностранных монополий? Безусловно, эти объяснения нашли наибольшее число сторонников как на Сицилии, так и за ее пределами. Предположения, лежащие в основе этой линии рассуждений, также имеют много общего с нынешними дебатами о применимости "дуалистической" экономической модели. Наиболее влиятельной фигурой здесь является Бенедетто Кроче, который в своем классическом труде История Неаполитанского королевства (History of the Kingdom of Naples) утверждал, что радикальное отделение Сицилии от ее традиционного партнера на полуострове в 1282 году и последовавшие за этим напряженные отношения были не чем иным, как катастрофой, предвещавшей гибель обеих стран. Этот разрыв, официально оформленный в Кальтабеллотте в 1302 году, по словам Кроче, "ознаменовал начало больших неприятностей и упадка величия". Торговые и культурные контакты, жизненно важные для обеих земель, были окончательно прерваны, а на их месте укоренилась прочная вражда. Последующий военный конфликт (Девяностолетняя война, как назвал ее Санти Корренти), привел к растрате силы и ресурсов и заставил сицилийцев и неаполитанцев, а также их различных союзников и противников отказаться от попыток расширить латинское влияние в Леванте в то время, когда Акко (Акра) был близок к захвату мусульманами и когда существовали самые многообещающие возможности для укрепления западноевропейского присутствия в Ахайе, Константинополе и некоторых районах Малой Азии. Таким образом, вред, причиненный Сицилийской вечерней, коснулся всей Европы и всего христианского мира, как латинского, так и греческого. Повсеместность этих опасностей, весь спектр их возможных последствий объясняет необычайно широкие дипломатические и экономические связи, которые конечном итоге произошли в ходе развития конфликта. Таким образом, Кроче и его последователи рассматривают сицилийскую проблему как явление средиземноморского масштаба, столь же значимой для Европы XIV века, как Черная смерть, Авиньонское пленение пап и Столетняя война между Англией и Францией[40]. Не менее пагубными, согласно этой точки зрения, были изменения в экономике, вызванные потерей для сицилийского зерна рынка в Италии. Потеряв свой основной рынок сбыта и находясь под финансовым и социальным давлением бесконечной войны, сицилийцы не имели больших запасов капитала, чтобы инвестировать в производство, и поэтому стали зависеть от североитальянских мануфактур и вездесущих иностранных купцов. Производственный потенциал острова был велик, хотя и требовал значительных капиталовложений, но потеря неаполитанского рынка лишила сицилийских предпринимателей этого капитала и поставила их в зависимость от купцов с севера, которые, в отличие от неаполитанцев, были заинтересованы почти исключительно в закупках зерна, выращиваемого на острове. Это привело к тому, что Сицилия медленно скатилась к производству сельскохозяйственной монокультуры, что стало началом ее хронической экономической отсталости[41].

Есть некоторые основания доверять этой интерпретации. Хотя смертность в войне была невелика, за исключением нескольких ужасных сражений, экономическое бремя, которое она создала для обеих сторон, было действительно значительным. Например, только на кампанию 1325–1326 годов анжуйское правительство потратило почти 1.250.000 флоринов (сумму, примерно равную, шестикратному годовому доходу короля Англии в начале XIV века, без учета его континентальных владений) и так и не смогло победить Федериго, а король Роберт повторил эту глупость в 1334 году, когда потратил еще 40.000 флоринов только на транспортные расходы для еще одного неудачного вторжения, практически забросив свои немногие оставшиеся владения в Греции[42]. Как ни велики были потраченные суммы, они с лихвой покрывались обязательствами Роберта по защите дела гвельфов в Северной Италии — борьбе, в которой сицилийское дело играло большую роль, поскольку сицилийцы с 1312 года были союзниками Гибеллинской лиги силы которой были сосредоточенны в Савоне[43]. Масштабы этих расходов на протяжении столь длительного периода показывают, что борьба за контроль над Сицилией был делом величайшей важности и без преувеличения считалась участниками вопросом жизни и смерти.

Столкнувшись с таким решительным врагом, сицилийцы с трудом находили ресурсы, необходимые для самозащиты. Но сама природа стоящей перед ними угрозы требовала, чтобы они были вовлечены в более масштабный средиземноморский конфликт. Поэтому они старались выполнить свои обязательства перед Гибеллинской лигой, одновременно оказывая постоянную военную и финансовую поддержку недавно основанному каталонскому Афинскому герцогству (завоеванному Каталонской компанией, которая отказалась самораспуститься после мира в Кальтабеллотте), а также оказывая неоднократную помощь планам короля Хайме по завоеванию Сардинии. С таким финансовым бременем неудивительно, что правительство жаловалось на свои "многочисленные и разнообразные долги, составлявшие невообразимо огромные суммы денег"[44].

И если верить Федериго на слово, постоянная борьба с Неаполем была всем, что стояло на пути его собственного желания предпринять крестовый поход на Восток. Анонимный автор Directorium ad passagiumfaciendum пишет, что Федериго "ничего так не хотел, как провести остаток жизни в крестовом походе, если бы только ему предложили надежный и подходящий мир"[45]. Упоминая таким образом о бедах в Леванте, сицилийцы, очевидно, надеялись усилить давление общественности на папство и анжуйцев, чтобы те отказались от войны. Это была стратегическая уловка, но, тем не менее, в ней было много правды.

Тем не менее, войны с Неаполем вряд ли достаточно, чтобы объяснить весь масштаб сицилийских проблем. За исключением вторжения 1325–1326 годов, почти все военные действия велись на море и представляли собой серию блокад, осад и быстрых набегов, а не сражения лицом к лицу между армиями и ополчениями. Несмотря на то что более половины населения Сицилии проживало в прибрежных городах и, следовательно, ежедневно подвергалось опасности вражеских набегов, большинство мест избежало прямых атак. Лишь несколько поселений, например Брукато (близ Термини), были полностью разрушены. Как и в случае со Столетней войной, легко преувеличить как разрушения, причиненные самой войной, так и прямой ущерб, который она нанесла экономике[46].

Однако косвенное влияние войны, хотя его и труднее измерить, не менее важно. Последствия ее многочисленны, хотя и несколько туманны. Атмосфера подозрительности и враждебности сохранялась после каждого вторжения врага, особенно в таких городах, как Палермо, Трапани и Мадзара, которые подвергались постоянным, почти ежегодным нападениям либо самих анжуйцев, либо поддерживаемых анжуйцами генуэзских и пизанских пиратов[47]. Насилие в отношении иностранных купцов всех мастей (от нападений на отдельных людей до народных волнений) обычно происходили после каждого вторжения, что, несомненно, пагубно сказывалось на торговле. Эти вспышки были не просто рефлекторными, внезапными нападениями на любую доступную жертву, а скорее выплеском давно копившихся обид. В сознании бунтовщиков торговые привилегии, предоставленные иностранным купцам центральным правительством, отчаянно нуждавшимся в каких-либо доходах, стали явно чрезмерными и фактически легко сравнялись с физическим ущербом, причиняемым действиями воинственных соотечественников этих купцов[48]. В самом деле, нередко мирные купцы из тех самых государств, которые нападали на Сицилию, появлялись в гаванях сразу после того, как налетчики были отбиты или ушли за море, нагруженные добычей. Чувство обиды и недоверия, вызванное этими событиями, явно повлияло на торговые отношения в худшую сторону, как, например, когда каталонский торговый корабль, арендованный фирмой Перуцци в 1328 году, был захвачен разгневанными портовыми чиновниками в Трапани по обвинению в том, что корабль флорентийский, а значит, гвельфский, а значит, враг Сицилийского королевства. Чиновники пожаловались местному королевскому юстициарию, что даже во время войны "многие корабли, принадлежащие генуэзским гвельфам… прибывают в порт… и находятся там по воле короля", загружая свои трюмы сицилийским зерном и пользуясь своими привилегиями. Когда представителю Перуцци отказали в Трапани, он отплыл в Термини, где "многие горожане не желали пускать его корабль, крича, что ему не следует позволять загружаться в их порту". По этому случаю даже муниципальный суд Палермо, обычно всегда готовый польстить королевскому правительству, заявил Федериго протест, что привилегированный экспорт "в последние дни в немалой степени увеличился… настолько, что его вообще никому из нас не разрешают"[49].

Очевидно, что расширение торговых привилегий для иностранных купцов и недовольство этим со стороны сицилийских купцов нельзя напрямую или исключительно приписывать войнам, в которые было втянуто королевство, тем более невозможно количественно или систематизировано оценить пагубные последствия таких событий. Однако такие косвенные последствия войн проявлялись по всей прибрежной Сицилии во второй половине царствования Федериго и значительно усугубляли и без того острую социальную напряженность. Неаполитанский король Роберт, несомненно, понимал, какое пагубное воздействие оказывают на остров постоянные набеги его людей, поскольку он хвастался каталонскому послу Пере Феррандо де Хиксару, что для окончательного краха Сицилии ему достаточно будет "продолжать наносить не сильные но частые удары — как долотом по камню"[50].

Насколько масштабными были разрушения, нанесенные его долотом? Какие катастрофы обрушились на остров и превратили его в "погубленную красоту", о которой повествует Специале? К сожалению, достоверных статистических данных сохранилось мало, а многие из повторяющихся петиций городов о лишениях и страданиях были явно рассчитаны на получение королевских субсидий и, следовательно, вероятно, преувеличивали местные беды, хотя и описывали их со скрупулезной точностью. Однако основная масса свидетельств однозначно указывает на то, что при жизни Федериго произошли изменения весьма драматического характера. Практически каждый аспект сицилийской жизни, от торговой практики и рыночной структуры до брачных укладов, религиозной жизни и социальной организации, в 1337 году значительно отличался от того, что было в 1282 году, и продолжал меняться по мере того, как внутренние проблемы острова усугублялись во время междоусобных войн, последовавших за смертью Федериго. Безусловно, самым ярким и значимым событием стало радикальное сокращение численности населения.

Точные оценки разнятся, но основная картина представляется достаточно ясной: из-за войны, Черной смерти, голода, эмиграции и снижения рождаемости Сицилия за 1282–1376 годы потеряла до ⅔ своего населения[51] с 850.000 до 350.000 человек. Все рассуждения о том, что произошло во время царствования Федериго, должны рассматриваться в этом важном, ужасающем контексте, а все суждения об относительных достижениях и неудачах позднесредневековой Сицилии должны учитывать чрезвычайную проблему, которую это демографическое истощение представляло для острова. Конечно, Сицилия была в этом не одинока, ведь XIV век действительно был, по словам одного историка, "веком испытаний" для всей Европы, но ни одно европейское государство того времени не столкнулось с таким катастрофическим и полным крахом своей демографической базы, как Сицилия — остров, который был довольно малонаселенным даже в лучшие времена[52]. Ущерб, нанесенный этим спадом, ощущался во всех сферах жизни — от сельского хозяйства, которое ответило на создавшееся положение реструктуризацией своих методов производства и сбыта продукции, до церковной администрации, которая испытывала постоянную нехватку кадров на уровне приходов.

Налоговые расчеты 1277, 1283 (неполная запись, только для западной Сицилии) и 1374–1376 гг. подтверждают произошедший упадок. Больше всего пострадал регион Валь-ди-Мазара: численность населения Палермо (город плюс прилегающие районы), всего через поколение после смерти Федериго, упала со 100.000 до 20.000 — 30.000 человек; Корлеоне с 30.000 до 6.000; Кастроново — с 13.000 до 4.000; Шакка — с 8.000 до 5.000; а Калатафими — с 5.500 до менее чем 1.700 человек. Записи Валь-Демоне за 1376 год фрагментарны (данные по Мессине полностью отсутствуют), но сохранившаяся статистика достаточно мрачна: Чефалу потерял более 75 % своего населения, с 11.000 до 2.000; Рандаццо с 20.000 до 6.000; а в Ганги осталось всего 1.800 человек из 5.000 ранее там проживавших. В Валь-ди-Ното, который был самым динамичным регионом с точки зрения демографии, поскольку принял большую часть эмигрантов из разоренного Валь-ди-Мазара, зафиксировано наименьшее изменение абсолютной численности: Терранова (современная Джела) обезлюдела с 22.000 до 2.000 человек, население Кастроджованни сократилось с 10.000 до 5.000 человек; зато Ното, Кальтаниссетта, Сиракузы и Модика приросли людьми, соответственно с 4.500 до 6.800, 750 до 3.300, 8.000 до 8.800 и 1.500 до 3.000 человек[53]. Наиболее пострадавший регион, Валь-ди-Мазара (всегда являвшийся беднейшим регионом королевства, но центром производства зерновых) потерял в общей сложности более 250.000 жителей(с 350.000 до 100.000), из-за того, что его население традиционно было сосредоточено в небольшом количестве крупных поселений с обширными пустыми пространствами между ними. Когда вторгались анжуйские армии, когда наступали голод и болезни (или когда их создавали искусственно, как это происходило во время междоусобных войн 1340–1350-х годов, когда осажденные города пытались брали измором), эти крупные центры становились ареной массовой гибели людей. Упадок был настолько сильным, что некогда процветающие торговые и производственные центры, стали знамениты "переполненными выгребными ямами, лежащими между домами, как в Трапани; курганами нечистот на улицах, как в Палермо, а иногда, как в Ното, наваленных так высоко, что они перекрывали вход в церковь; горшками, падающими на головы прохожих, как в Никосии; трупами животных, валяющимися повсюду; улицами, запруженными одичавшими свиньями, которые сбивали на землю священников, пытавшихся совершить последний обряд над умирающими, или бросались пожирать трупы, разбросанные на кладбище, как в Корлеоне; отбросами, сбрасываемыми с городских стен во рвы уже набитые до отказа, как на Мальте"[54].

В таких катастрофических обстоятельствах следовало ожидать и краха общественного порядка, и неудивительно, что массовые бунты, распространение ереси, резкий рост преступности и другие экстремальные действия стали обычным явлением. У всего этого были и менее драматичные, хотя в конечном итоге не менее важные последствия, такие как миграция и постепенное изменение рыночных структур и методов торговли. Эти реакции на проблемы острова помогли экономике к середине XV века значительно восстановиться, но их более непосредственными последствиями в XIV веке стали серьезная неустроенность и бедность населения. Тысячи сицилийцев, покидая фермы и города, устремились из более бедного Валь-ди-Мазара в более стабильные (потому что более экономически диверсифицированные) Валь-ди-Ното и Валь-Демоне. Свидетельства запустения и обезлюдения встречаются повсюду[55]. Таверна Джакомо Балдиното в Шакке превратилась в "практически бесполезную руину"[56]. Франческо Тудерто в 1305 году продал земли, принадлежавшие ему в окрестностях Агридженто, "из-за состояния этого места, содержание которого потребовало бы огромных сумм и расходов"[57]. Аббат Сан-Филиппо-ди-Фрагала отдал, не требуя никакой компенсации, здание, земли, права и принадлежности церкви Сан-Николо-ди-Пергарио, поскольку они "не имели никакой видимой пользы или ценности; из-за ущерба, нанесенного непрекращающимися войнами, упомянутая церковь была разрушена и опустошена… виноградники были вырублены и уничтожены… а земли, из-за бегства живших там крестьян, стали совершенно бесплодными"[58]. В 1321 году епископ Чефалу продал замок Монте-Поллина, потому что больше не мог позволить себе содержать его в надлежащем состоянии, в частности, он упоминал о расходах на ремонт каменных стен, хотя ежегодный доход от замка составлял "возможно, 30 или 40 золотых унций, а то и больше"[59]. А в 1328–1330 годах епископ Агридженто, один из крупнейших землевладельцев в Валь-ди-Мадзаре, из-за катастрофически ослабевающей экономической базы его епископства, испытывал такую нехватку денег, что был вынужден продать "все мирские права, доходы и прибыль" своей собственной кафедральной церкви местному нотариусу за 600 золотых унций[60]. Поскольку крестьяне западных районов бежали в города (где заработная плата удвоилась, а в некоторых случаях утроилась из-за нехватки рабочей силы), доходы баронов стремительно падали, заставляя многих прибегать к жестким мерам, чтобы поправить свое финансовое положение[61]. В Валь-Демоне, где существовало наибольшее количество крестьян-фригольдеов, отчаявшиеся мелкие землевладельцы, которые больше не могли содержать себя или семью, завещали свои земли местным церквям в таком большом количестве, что сами церкви не могли управлять ими и были вынуждены прибегнуть к рекордному числу арендных договоров (emphytheusis), если от земли вообще можно было получить какую-либо пользу[62].

Запустение земель и насильственное или иное перемещение населения подорвали производство зерна и привели к сокращению королевских доходов (поскольку налог габелла была одним из важнейших источников дохода) и к повторяющимся периодам нехватки продовольствия. Продовольственные кризисы, в разной степени тяжелые, случались в 1311–1313, 1316, 1322–1324, 1326, 1329 и 1335 годах[63]. А поскольку крупные анжуйские кампании против Сицилии (помимо более частых мелких пиратских набегов) происходили в 1314, 1316–1317, 1321, 1323, 1325–1326, 1327, 1333 и 1335 годах, трудно не признать их причастность к экономическому и социальному хаосу второй половины царствования Федериго.

Но так ли уж велика была вина самой войны? Демографический сдвиг из западной Сицилии в восточную и от неукрепленных поселений к forticilia фактически начался где-то в 1220-х годах в результате нападений Фридриха II Гогенштауфена на многочисленные мусульманские общины в королевстве[64]. Таким образом, упадок XIV века, при всей его суровости, был лишь развитием давно наметившейся тенденции. И, конечно, Черная смерть, которая пришла в Мессину в 1347 году и опустошала остров в течение двух лет, а затем повторилась в 1366 году, объясняет значительную, возможно, даже большую часть убыли населения с 1282 по 1376 год. Тем не менее условия, сложившиеся при жизни Федериго, несомненно, подготовили почву для эпидемии, поскольку с начала Войны Сицилийской вечерни более 50 % населения проживало в прибрежных городах, и этот процент продолжал расти на протяжении всего периода царствования. Скученность, бедность, антисанитария и периодическое часто повторяющееся недоедание — все это обеспечило эффективность чумы, как только она нагрянула в портовые города. В крупных городах с середины царствования здоровью населения угрожали фекальные мусорные кучи (sterquilinia)[65]. Например, антисанитария в Палермо в 1328 году привела к вспышке терцианской лихорадки, которая едва не погубила Федериго и его сына-соправителя Педро, а затем побудила муниципальных чиновников нанять врача для населения[66]. Кроме того, миграция населения способствовало заметному снижению рождаемости. По мере того как экономика становилась все более нестабильной, все больше сицилийцев откладывали вступление в брак до тех пор, пока не почувствуют уверенность в своей способности содержать семью, что неизбежно привело к сокращению детородного возраста для большинства женщин. Не стоит сбрасывать со счетов и потери в войнах, как заграничных, так и внутренних. Например, только в битве при Капо д'Орландо 4 июля 1299 года погибло 6.000 сицилийцев. Сохранившиеся завещания и торговые записи свидетельствуют о постоянно растущем проценте вдов в обществе. Вступление в браки, которое то откладывалось, то обрывалось ранней смертью, приводило к все меньшему количеству рождений при постоянно растущей смертности.

Поэтому, чтобы оценить влияние международных отношений и конфликтов на внутреннее экономическое и социальное развитие Сицилии, необходимо взглянуть не просто на то и дело вспыхивающее насилие на сицилийском и калабрийском побережьях, а изучить отношения королевства во всей их сложности и взаимосвязи. Так или иначе, в средиземноморском мире, сицилийский вопрос затрагивал почти все дипломатические проблемы эпохи. Без возвращения острова анжуйские надежды на продвижение на Восток, в Византию, были невозможны. Хайме Арагонский понимал, что не сможет предпринять завоевание Сардинии, не обеспечив предварительно прочный мир для своего своенравного брата в Мессине[67]. Гибеллины цинично, но точно рассчитали, что их шансы на успех во многом зависят от того, будут ли сицилийцы продолжать связывать руки королю Роберту Неаполитанскому[68]. А папство, по-прежнему стремившееся возродить крестовые походы, по словам Бонифация VIII, считало что "спасение Святой земли в значительной степени зависит от восстановления Сицилии", стоившее ему "огромных умственных усилий, бессонных ночей" и "бесчисленных расходов"[69]. Короче говоря, каждый был в той или иной степени заинтересован в острове. Но у сицилийцев тоже были свои интересы, и они сами были полностью вовлечены (хотя и в меньшей степени, из-за более ограниченных ресурсов) в сложную сеть социальных и политических проблем за пределами границ.

II. Первые успехи и возвращение надежды, 1296–1313 годы

Ряд союзов, как формальных, так и неформальных, стал основой для большинства внешних связей Сицилии. Помимо Каталонии, с которой были тесные и необходимые отношения, островитяне установили идеологические и практические связи с Афинским герцогством, Генрихом VII Люксембургом, североитальянскими гибеллинами и, наконец, что, возможно, самым отчаянным решением, с Людвигом Баварским. Однако, за исключением каталонцев, ни один из этих союзов не принес Сицилии особой выгоды, а большинство из них принесли только большой вред, но для этого существовали причины, иногда очень убедительные. Прослеживая развитие каждой связи, становятся очевидными многочисленные факторы давления и ограничений на Сицилию, из этого следует, что "международная сицилийская проблема", хотя она и не создала и не стала непосредственной причиной радикальных социальных и экономических проблем острова, безусловно, из катализировала, усугубила и расширила. Сицилия, защищенная от анжуйской агрессии, не обремененная папским интердиктом и пагубными союзами с гибеллинами, не затронутая генуэзскими, пизанскими и венецианскими торговыми войнами, лучше противостояла бы различным бедствиям XIV века. Тем не менее, интриги, опутывавшие королевство, вредили ему не столько своими прямыми пагубными последствиями, сколько ограничениями, которые они все больше накладывали на возможности сицилийцев, а значит, и на их способность к развитию.

По договору в Кальтабеллотте (1302 год) Федериго был признан законным пожизненным королем Тринакрии (древнегреческое название острова) с контролем над близлежащими островами Мальта, Гоцо, Пантеллерия, Лимоза, Лампедуза и Липари. Странный титул впоследствии доставит немало хлопот, но на данный момент он казался приемлемым, пусть и неудобным, компромиссом. Обе стороны согласились провести обмен военнопленными, отказаться от оккупированных территорий и объявить амнистию всем подданным, которые выступали против них во время войны. Особое беспокойство вызывали захваченные сицилийцами замки и поселения в Калабрии — Реджо-ди-Калабрия, Мотта-Сан-Джованни, Баньяра и некоторые другие, поскольку обеспечение безопасного прохода через Мессинский пролив было крайне важно для возобновления нормальных экономических отношений между Валь-Демоне и югом полуострова. Сицилийцы были полны решимости прочно удерживать все эти места. Неаполь, конечно, потребовал их возвращения, но согласился, что общий мир не может быть отложен, и поэтому решил оставить их в руках сицилийцев до тех пор, пока относительно них не будет достигнуто отдельное соглашение. Договор также предусматривал брак Федериго с дочерью Карла II, Элеонорой. Это имело не только символическое значение, ведь этот брак еще сильнее сближал Каталонский королевский дом с Анжуйским, поскольку король Хайме Арагонский женился на другой дочери Карла II, Бланке. Элеонора была подходящей парой для Федериго, молодой, привлекательной и восприимчивой к тому же евангелическому духу, который вскоре полностью захватил Федериго. В свою очередь, Федериго поклялся вернуть всем церковным владениям на Сицилии статус, который они имели до 1282 года, что было серьезным, хотя и неизбежным компромиссом с его стороны, учитывая необычайно большое количество земель, присвоенных во время войны агрессивными сицилийскими баронами. Наконец, договор в Кальтабеллотте оговаривал, что трон после смерти Федериго должен был перейти к Карлу II или его наследнику в Неаполе, который, в свою очередь, предоставит наследнику Федериго военную помощь, достаточную для завоевания подходящего королевства (возможно, Кипра), или единовременную выплату в размере 100.000 золотых унций[70].

Договор не порадовал Папу, поскольку Бонифация VIII вообще мало что радовало. Тем не менее он отправил двух нунциев, чтобы снять интердикт, под которым остров находился в течение двух десятилетий[71]. После установления мира, вероятно, по настоянию Бонифация VIII, восстановление сицилийской Церкви стало превалировать над всеми другими проблемами. Были заполнены епископские вакансии, подтверждены прежние назначения, предприняты усилия по привлечению нового духовенства и восстановлению церковной дисциплины. Восстановленная в общении с Римской Церковью, Сицилия также была обложена ежегодным церковным налогом в 3.000 золотых унций, хотя, как мы увидим, эта сумма выплачивалась редко.

Отношения с Каталонией после 1302 года не столько улучшились, сколько стали более явными. Чтобы объяснить это, необходимо сделать небольшое отступление. Намерения каталонцев в отношении Сицилии вызывали подозрения с момента смерти Педро III Великого в 1285 году — и действительно, для многих сицилийцев эти подозрения не ослабевали с момента прибытия каталонцев на остров в 1282 году. Но, несмотря на таящиеся опасения, королевская политика, пока был жив Педро III, казалась достаточно ясной: Сицилия останется постоянной составной частью Арагонской короны, управляемой независимо (как и Арагон, Каталония, Валенсия и Майорка), но имеющей одного монарха с иберийскими королевствами. Подобная конфедерация, далеко не уникальная, была характерна для средиземноморских империй с древних времен и, в определенных пределах, удовлетворяла потребности как правителя, так и подданных. Каталонцам она давала доступ к богатому ресурсами и стратегически выгодному плацдарму в центральном Средиземноморье, что позволяло им доминировать в торговле, а сицилийцам обеспечивала защиту от агрессии со стороны полуострова, предоставляя им множество новых рынков сбыта и стабильные коммерческие кредиты. Конечно, каталонцы и сицилийцы были чужды друг другу с точки зрения культуры, языка и социальной организации, и успешная ассимиляция была бы непростой задачей, но трудность создания прочного этнического согласия на Сицилии в 1282 году, несомненно, представлялась менее сложной задачей, чем создание стабильного modus vivendi в мусульманской Валенсии в 1254 году.

Однако внезапная смерть Педро III в конце 1285 года грозила разрушить все эти надежды. Опасаясь репрессий со стороны Рима, не исключая даже крестовый поход против всего королевства, он указал в своем завещании, что его владения будут разделены между двумя его старшими сыновьями: старший, Альфонсо IV Щедрый, унаследует иберийские королевства, а второй, Хайме (будущий Хайме II Справедливый, или иногда Лукавый), получит сицилийский трон. В течение следующих шести лет оба короля старались сохранять связи между своими королевствами. Альфонсо, столкнувшийся с восстанием баронов в Арагоне и пытавшийся утвердить свои права на Майорку, нуждался в помощи, которую могла предоставить Сицилия в виде продовольствия, доходов от торговли и людей. Потребность Хайме в сохранении связи даже превышала потребность Альфонсо, поскольку остров, предоставленный самому себе, не имел шансов отразить анжуйские вторжения даже при самых благоприятных обстоятельствах, но глубокое недоверие, с которым сицилийские бароны (особенно из Валь-ди-Мазара и Валь-ди-Ното) относились к Хайме, серьезно подрывало его позиции, а значит, и позиции всех каталонцев, находившихся под его властью. Это было все, что он мог сделать, чтобы сохранить шаткий статус-кво перед лицом растущих сомнений в возможности дальнейшего контроля короны над островом. Когда в 1291 году умер бездетный Альфонсо IV, вся конфедерация перешла в руки Хайме. Если бы до этого момента Хайме удалось установить с сицилийцами доверительные отношения, ему, возможно, удалось бы навсегда объединить обширные территории, которыми он теперь управлял, но подозрения сицилийцев усилились из-за известия о том, что Альфонсо, незадолго до смерти, согласился отказаться от поддержки Сицилии в обмен на мир с Церковью в пиренейских землях. Иными словами, сицилийцы снова будут брошены и останутся беззащитными перед анжуйской агрессией. Попытки Хайме развеять слухи о том, что он намерен пожертвовать Сицилией, жителей острова не удовлетворили, и они обратились за защитой к младшему брату Хайме, Федериго, оставленному управлять королевством в качестве вице-короля. Федериго был верен короне, но также был страстно предан сицилийскому делу, и, как считалось, его бравада никогда не позволила бы ему сдать остров, пока он считал, что борьба может быть выиграна на поле боя. Возможно, и даже скорее всего, Хайме рассчитывал на упрямство своего брата и сохранение каталонского владычества на Сицилии, хотя и заявлял, что отказ Федериго отдать остров был результатом действий кампании мошенников. Таким образом, дела зашли в тупик на четыре года. Но к 1295 году Рим, Неаполь и Париж выступили единым фронтом против растущей каталонской гегемонии. Папа отлучил Хайме от Церкви, наложил интердикт на все его владения и призвал французского короля к крестовому походу против Каталонии. Столкнувшись с такой серьезной угрозой, Хайме капитулировал и в 1295 году заключил договор в Ананьи, по которому, признавался законным королем иберийских королевств и навсегда отказывался от притязаний на Сицилию, поклявшись помочь анжуйцам вытеснить с острова Федериго и его теперь уже дискредитированных сторонников[72].

После этого отношения между Каталонией и Сицилией, по понятным причинам, сильно обострились. Реакция на новости на острове была характерно быстрой и бурной. Многие представители городской и сельской элиты требовали изгнания всех каталонцев с острова, а многие и вовсе взялись за оружие подняв бунт. Однако те, кто поддерживал Федериго, одержали верх, увидев в молодом принце и его дружине единственную силу, способную противостоять агрессии анжуйцев и при этом удержать остров. Поэтому они выбрали его своим королем, и короновали его в Палермо. Новый король за несколько месяцев разгромил бунтовщиков, конфисковал их земли, а затем возобновил войну против Неаполя. После некоторого первоначального недовольства очевидным предательством Хайме новый режим Сицилии понял, что арагонскому королю удалось оставить в договоре лазейку, которая позволила сохранить связь Каталонии с ее новым сателлитом. Достижения Хайме в Ананьи (признание его королем Арагона, снятие папского интердикта с Каталонии и отмена французского вторжения) были обусловлены не фактическим устранением Федериго и его сторонников, а лишь вкладом Хайме, пусть и незначительным, в достижение этой цели. Это была опасная уловка, но в итоге она оказалась успешной. Каталонские отношения с Сицилией, как экономические, так и стратегические, продолжались до самого конца войны. Каталонцам действительно удалось избежать прямого участия в конфликте в течение двух лет после 1295 года, отправив в Неаполь лишь достаточное количество вспомогательных кораблей и рекрутов, необходимых для выполнения минимальных, установленных договором требований[73]. "Федериго можно было бы захватить, если бы Хайме действительно этого хотел", — писал Руджеро ди Лауриа, вспыльчивый каталонский адмирал, испытывавший личную неприязнь к Федериго[74]. Но Хайме не желал полного поражения своего брата и вместо этого намеревался сохранить Сицилию в орбите Каталонии. Такая псевдовойна при сохранении тайных отношений с островом для сицилийцев сюрпризом не стала. В 1298 году, после одного из незначительных вкладов Хайме в анжуйскую военную казну, Федериго писал о своем удовольствии от того, как ловко его брат все провернул: в очередной раз Хайме "полностью выполнил свои обязательства перед римской курией в отношении обещаний, которые он ей дал… и если он не полностью снарядил армаду [Карла]… это вовсе не его вина, и его нельзя ни в чем упрекнуть"[75].

Обмен послами, дипломатические договоренности и торговые контакты не прекращались, а торговля, хотя и запрещенная договором, возможно, даже возросла, хотя и велась через тайную сеть третьих лиц[76]. Так, например, сицилийское зерно поставлялось в Геную, а генуэзские купцы затем перепродавали его купцам в Барселоне. Деньги, снаряжение и оружие переправлялись из Барселоны в Палермо через тунисских купцов[77]. К борьбе с Неаполем присоединилось большое количество каталонских авантюристов, многие из которых, несомненно, действовали из корыстных побуждений, но многие и по убеждению. В частности, графство Ампурьяс горячо поддерживало сицилийцев[78]. Но поддержка Сицилии, основанная на принципе или (что более вероятно) на практической заботе о сохранении острова в каталонской орбите, была велика во всех кругах. Блас д'Алаго, Мартин Талас, Бернат де Риполь, Гильем Гальсера, Понс Керальт, Бернат Керальт, Жеро Понтс и Пере де Пюигверт — все они сформировали роты латников и пехоты, в частности альмогаваров, чтобы принять участие в борьбе; к ним иногда присоединялись Гильем д'Энтенса, Санчо д'Антильд и граф Эрменголь X де Урхель[79]. Еще худшим для анжуйцев было то, что большая часть денег, использованных для оплаты каталонского вклада в войну, поступила от самих анжуйцев; каталонцы лишь перенаправили часть грантов и субсидий, полученных ими от Неаполя и Рима, без которых, как они утверждали, они не могли выполнить свои обязательства по ведению войны[80].

После окончания войны в 1302 году скрытность, хотя для многих она и не являлась секретом, была отброшена, и между Сицилией и Каталонией были открыто установлены полноценные дипломатические и торговые отношения. Однако все эти годы секретности и подозрительности не прошли бесследно, и сначала нужно было устранить значительную часть недоразумений. Экономические связи между двумя государствами оказались в значительной степени запутанными из-за вынужденного негласного характера торговли, а также из-за того, что многим из вовлеченных в нее лиц, если бы они были выявлены папством и анжуйцами, грозил арест и конфискация их товаров до тех пор, пока претензии к ним не будут рассмотрены в суде или не будет даровано помилование. Так, например, у Понса Гуго д'Ампурьяс, оставшегося на Сицилии после заключения мира в Кальтабеллотте в качестве маршала, каталонские земли и титулы, по настоянию Папы, были отобраны неохотно согласившимся на это Хайме; Аснару Пересу и его брату Монтанеру пришлось добиваться возвращения своих конфискованных владений близ Болеа в Арагоне; а жительнице Барселоны Сауре де Торрельес пришлось судиться за возвращение некоторых торговых предприятий на Сицилии, которые находились в руках ее семьи с 1282 года. Решение этих дел занимало большую часть времени сицилийского правительства в первые три года после мира в Кальтабеллотте, но было жизненно важным для обеспечения доступа к капиталу и кредитам, необходимым для начала восстановления экономики[81].

Однако, в обход папства и Неаполя, после установления мира между Сицилией и Каталонией был заключен новый тайный союз, предусматривавший династическую унию, согласно которой отныне каждое государство обязывалось приходить на помощь другому в войне, а в случае смерти одного из королей и его наследников оба государства станут единым под властью одного монарха, тем самым фактически воссоздавая огромное объединенное королевство их отца Педро. Эта уния должна была гарантировать каталонцам господство в западном Средиземноморье и, опираясь на Сицилию, позволяла распространить свое влияние на Восток, и хотя договор просуществовал недолго, он служит доказательством намерения каталонцев навсегда закрепить остров за собой. Идея такого союза исходила от Сицилии и, предположительно, от самого Парламента, поскольку этот орган, в 1296 году был наделен Федериго всей полнотой власти над внешней политикой. Хайме сначала колебался, опасаясь возможных последствий со стороны папства, но в конце концов одобрил идею, и, похоже, именно он предложил династическую унию в качестве главного аспекта союза. Договор был официально оформлен в августе 1304 года[82].

Экспансионистские амбиции в обоих королевствах были подкреплены почти сразу. Договор Хайме с папством, заключенный в 1295 году, давал ему право на владение островом Сардиния, если он сможет собрать силы, необходимые для того, чтобы отбить его у хозяйничавших там пизанцев. Значение Сардинии для Каталонии было сопоставимо со значением Сицилии: это было стратегическое место, с которого можно было защищать восточные подступы к Балеарским островам и контролировать генуэзские и пизанские торговые пути, а также постоянным источником основных товаров, таких как зерно и соль (хотя впоследствии каталонцы получили большую прибыль от эксплуатации недавно открытых там серебряных рудников). Но не менее важным для Хайме была возможность что-либо завоевать. На протяжении трех поколений графы-короли Каталонии-Арагона активно расширяли границы своих владений в погоне за новыми рынками и во имя идеи распространения христианства и ожидание того, что Хайме продолжит это благое дело, было велико, особенно после его назначения Бонифацием VIII "адмиралом и генерал-капитаном Церкви". Получив от нового союза гарантии поддержки со стороны сицилийцев, Хайме начал готовиться к кампании. План захвата Сардинии оказался на удивление популярным и на Сицилии, где его рассматривали как доказательство того, что Хайме не отступил от цели нарушить генуэзско-пизанско-анжуйский баланс сил, который так долго господствовал в западном Средиземноморье. Договор обязывал сицилийцев помогать Хайме, и они охотно это делали. В течение многих лет они выделяли на это исключительно большие суммы денег, людей и материальных средств[83]. Коррадо Дориа, сицилийский адмирал, был одним из первых, кто поступил на службу к каталонцам и перешел под командование Хайме почти сразу после того, как Парламент ратифицировал союзный договор[84]. Но Хайме, как и в последние годы Войны Сицилийской вечерни, когда папство вынудило его выступить против Федериго, оказался весьма неспешным завоевателем. С момента перехода к нему на службу Коррадо Дориа и много раз позже Сардинская кампания сначала откладывалась, а затем и вовсе отменялась из-за внезапно возникших неотложных проблем в Испании (в частности, из-за конфликта Хайме с Францией по поводу области Валь-д'Аран и кампании против мусульманской Гранады), а также из-за врожденной осторожности самого короля. Сардиния всегда была у него на уме, но завоевание острова постоянно откладывалась из-за других дел, и в итоге вторжение произошло только в 1325 году. Но планы кампании составлялись, деньги собирались, оружие закупалось, корабли оснащались, а люди набирались, причем много раз за эти годы. И в каждом случае сицилийцы предоставляли субсидии, так было в 1304, 1308, 1311, 1312, 1317, 1320, 1322 и 1323 годах. Многие из этих субсидий были довольно крупными. Например, в апреле 1320 года Сицилия снарядила сорок галер (на каждой из которых обычно находилось от 25 до 40 человек, плюс припасы) и двенадцать транспортных судов для перевозки лошадей, а также предоставила от 150 до 160 латников; к декабрю, надеясь, что на этот раз кампания действительно состоится, королевство добавило еще 30 галер и 120 лучников[85]. Столь высокие траты не могли поддерживаться долго. На карту были поставлены не только непосредственные расходы (достаточно серьезные) на закупку необходимого снаряжения и выплату жалованья войскам, но и потерянные доходы, поскольку большинство кораблей, выделенных для этих флотов, были просто частными торговыми судами, реквизированными для военной службы по традиционной практике распространенной всему средневековому Средиземноморью. Помощь оказанная союзнику в 1320 году состояла из не менее 70 торговых кораблей, таким образом выведенных из торговых перевозок, по крайней мере, на период с апреля по декабрь. Если мы допустим, что каждая галера вмещала 500 сальм зерна (хотя, это очень скромная оценка, ведь многие галеры были способны перевозить более 800 или 1.000 сальм), и что цена на зерно в то время составляла около 00.07.00 за сальму, то каждый корабль стоил 116.20.00 в виде потерянного дохода, а весь флот обошелся в более чем 8.000 золотых унций[86]. Кроме того, на весь флот приходилась прямая потеря от налоговых поступлений (при 3 % акцизе) в размере 250.00.00. Необходимо было выплачивать и жалованье. Те, кто решил сражаться за короля (либо как матросы, либо как члены ополчения), получали 00.00.03 за день службы[87]. Таким образом, флот из 70 кораблей, с 2.800 человек на борту, нанятых на службу в течение девяти месяцев, обошелся королю еще и в 3.780.00.00 в виде выплаты жалованья и заработной платы. К этому следует добавить расходы на припасы и продовольствие, которые должны были быть значительными, но у нас нет достаточных данных для их подсчета. Если не учитывать эти расходы, то помощь 1320 года, с точки зрения фактических затрат плюс упущенные доходы, может быть оценена более чем в 12.000 золотых унций — то есть более половины всего годового дохода правительства. Это, конечно, гипотетический расчет, предполагающий, что каждый из 70 кораблей действительно был реквизированным торговым судном, и, что на каждом из них находился полный контингент людей, нанятых все девять месяцев, тем не менее, он полезен для того, чтобы прикинуть приблизительные расходы, вызванные обязательствами Сицилии перед Каталонией. Именно в свете этих постоянных реальных потерь для его казны, а также его дерзкой бравады мы должны рассматривать наглое предложение Федериго, после того как ему надоела чрезмерная осторожность и постоянные задержки со стороны своего брата, провести завоевательную кампанию самостоятельно и передать Сардинию Хайме в качестве подарка[88]. Это было бы лучшим выходом, чем эти бесконечные и бесплодные расходы.

Кроме того, Федериго было на что еще потратить деньги. После заключения мира в Кальтабеллотте первоочередной задачей для короля стало вознаградить тех людей и города, чья служба помогла выиграть войну и чья дальнейшая поддержка была жизненно важна для сохранения за ним трона. Не имея альтернатив, он сделал это, открыв свой казну, восстановив все свободы городов и предоставив им новые щедрые привилегии в знак признания их жертв во время войны, а в центральных горных областях закрыв глаза на многие преступления и гарантировав все феодальные владения практически любому барону, который не выступал слишком открыто против каталонского господства, в то же время предоставляя новые владения членам городской элиты, чьи связи на полуострове оказались для короля очень ценными[89]. Чтобы стимулировать инвестиции в экономику, король унифицировал запутанный тарифный кодекс и стабилизировал акцизы на большую часть внешней торговли на уровне 3 %. Для развития внутренней торговли он предоставил большое количество освобождений от королевской габеллы, как в качестве вознаграждения за службу во время войны, так и для привлечения капитала в города. Наиболее благоприятный режим получили города Мессина, Палермо, Шакка и Сиракузы, население которых составляло около четверти всего населения острова. В сочетании с масштабными каталонскими кредитами и инвестициями эти стимулы превзошли все ожидания. В первое десятилетие после заключения мира экономика Сицилии в целом росла быстрыми темпами, обеспечивая короля "достаточным количеством денег", которые, по оценке одного историка, составляли от 120.000 до 168.000 золотых унций в год (или, согласно его цифрам, более 230.000 флоринов в год, что было примерно равно годовому доходу Авиньонского папства или Пизанской коммуны в период ее расцвета)[90].

Эти деньги правительство пустило на амбициозную кампанию по восстановлению сицилийской Церкви, к чему обязывал договор в Кальтабеллотте[91]. Правительство построило десятки новых церквей и монастырей, восстановило все церковные привилегии, конфисковало у горных баронов все церковные земли и владения, присвоенные ими во время войны, и вернуло их духовенству. Правительство также помогло прояснить запутанную юрисдикцию епархий (например, церковь Санта-Лючия в Сиракузах находилась под церковной властью епископа Чефалу благодаря пожертвованию, сделанному в 1140 году). Федериго также начал выплачивать Святому Престолу ежегодный налог по которому Сицилия имела задолженность. Все это правительство делало по обязанности и из соображений целесообразности, но к 1305 году ситуация изменилась. В этом году Федериго, уже познакомившийся с реформаторским мистицизмом каталонских провидцев и проповедников, попал под влияние Арнольда де Вилановы (врача, ставшего апокалиптическим пророком), который бежал в Мессину после того, как едва не погиб от рук инквизиторов в Перудже. Король, как и сам Арнольд, убедился что он (Федериго) был избран божественной благодатью, чтобы стать инструментом очищения христианства. Конец света, как считал Арнольд, стремительно приближался а приход Антихриста ожидался уже в 1368 году, так что времени терять было нельзя.

Более того, по мнению Федериго, перенос Святого Престола в Авиньон в 1305 году не только подтвердил, но и придал призыву к апокалиптическим реформам особую актуальность. Поскольку Папа Климент V в то время был другом Арнольда, хотя, по мере радикализации пророка привязанность становилась все слабее, на данный момент не было необходимости интерпретировать переезд в Авиньон как падение легитимности папской канцелярии. Скорее, это означало, по словам Арнольда, просто острую потребность христианского мира в новом защитнике, "богоизбранном короле" который спасет Церковь. Лишь позднее неспособность или отказ Папы вернуться в Рим показались сицилийским радикалам явным пороком духовной власти, а упорная антисицилийская политика Иоанна XXII в конечном итоге гарантировала изменение отношения к папству. Но в 1305 году переезд Климента V во Францию и бегство Арнольда в Мессину означало для сицилийцев, принявших евангелические идеи, только одно: христианский мир находился в серьезнейшей опасности, и на Федериго, как на любого другого человека, была возложена уникальная ответственность за его спасение.

Будучи "вдохновлен пламенем Святого Духа и желая передать этот Дух другим", Федериго с необычайной энергией посвятил себя своему новому евангельскому призванию[92]. Он начал строить "евангельские школы" по всему королевству, "как для мужчин, так и для женщин, где и богатые, и бедные получают наставления в той евангельской жизни, которая является истинным христианством… Одних будут учить проповедовать, а других — различным языкам, чтобы истина Евангелия стала известна всем, как язычникам, так и схизматикам". Он назначил "евангельских учителей знавших многие языки… и велел им проповедовать по всему острову, чтобы все, кто желает жить в евангельской бедности, из какой бы земли они ни были, могли приехать [на Сицилию], ибо там они получат защиту и снабжение всем необходимым для жизни"[93]. Он приветствовал в королевстве группы францисканцев-спиритуалов, гетеродоксального направления, наиболее приверженных идее евангельской бедности, и поощрял дальнейшее изучение их (и других) апокалиптических предсказаний[94].

Тогда же Федериго начал подумывать о крестовом походе. Победоносный поход в Святую землю в сочетании с медленными, но неуклонными успешными военными действиями Хайме против мусульман в Гранаде, несомненно, подготовил бы очищенный от грехов христианский мир к приходу Антихриста, а также подтвердил бы предопределенное лидерство Арагонского дома в этом мире. Здесь важно видеть евангелическое призвание Федериго таким, каким оно было — продолжением, пусть и радикальным, его веры в предначертанное величие Арагонского дома. Его отец Педро приобрел в сознании короля почти мифические масштабы[95], а борьба Педро за освобождение Сицилии от анжуйцев не просто привела Федериго к королевскому титулу, но определила цель его жизни. И теперь под влиянием Арнольда эта цель обрела новый блеск и актуальность. Как он мог в этом сомневаться? Сицилия, несмотря на многочисленные проблемы, победила в Войне Сицилийской вечерни и теперь процветала, свободы городов были восстановлены, в сельской местности царил мир, а церкви, монастыри и евангелические школы усеяли весь острова. Хайме, с помощью Федериго, казалось, был на грани захвата Сардинии, а другая компания солдат Федериго была на пути к завоеванию Греции. Конечно же, все это не было случайностью. В эти годы, с 1305 по 1312, Федериго двигался от успеха к успеху с полной уверенностью в том, что ему суждено добиться большего. Неудача казалась невозможной.

Таким образом, взоры Сицилии обратились на Восток. Вероятно, это произошло бы в конечном итоге даже без влияния евангелистов, учитывая традиционную ориентацию острова на Восток. Более процветающий Восток всегда привлекал сицилийцев, и в первую очередь благодаря этому экономика Валь-Демоне и Валь-ди-Ното была более разнообразной и ориентированной на внешнюю торговлю, а после нормандского завоевания в XI веке правители Сицилии всегда стремились к расширению политической власти в Греции как к средству достижения большей доли в восточной торговле. Новая возможность появилась вскоре после заключения мира в Кальтабеллотте, когда в Мессину, центр сицилийско-греческого населения, прибыло посольство от византийского императора Андроника II Палеолога, срочно просившего помощи в борьбе с турками. Отношения с Константинополем были хорошими со времени коронации Федериго, и даже рассматривалась возможность заключения брака между сестрой Федериго Иоландой и старшим сыном и наследником Андроника Михаилом, и если бы он был реализован, то привел бы к значительному усилению позиций Сицилии на Востоке в противовес анжуйцам и североитальянским гвельфам, успешно торговавшим в этом регионе[96].

Сицилийцы также стремились избавиться от большого количества каталонских наемников, которые, хотя и доказали свою незаменимость во время войны, представляли угрозу во время мира. Эти люди, особенно альмогавары (каталонская легкая пехота), не знали других занятий, кроме войны, и не могли легко приспособиться к мирной жизни, связанной с земледелием и торговлей. Более того, они не проявляли никакого желания приспосабливаться. В Хронике Берната Десклота эти наемники описаны как люди, которые буквально жили войной, предпочитая спать и добывать себе пропитание вне дома и что еще хуже для общества, стремящегося к демилитаризации, эти люди гордились трудностями и самоотречением и относились к мирной жизни как к порочной слабости[97]. Короче говоря, они были именно такими забияками, от которых хочется побыстрее избавиться. В итоге сицилийцы подписали договор с византийцами, и успокоенный Федериго лично проводил флот с более чем 6.000 воинов на борту, вместе с их женами и детьми, которые последовали за ними в надежде найти земли для колонизации на Востоке[98]. Эта Каталонская компания, как ее стали называть (хотя в ее составе было немало сицилийцев), одержала серию побед над турками, но тем самым вызвала нехорошие подозрения у императора Андроника. Он опасался, что харизматичный лидер Каталонской компании Роджер де Флор (командир, прорвавший осаду Мессины анжуйцами в 1298 году), захочет претендовать на большее, чем то, что византийцы готовы были предложить за его услуги. Поэтому Андроник, в 1305 году, организовал убийство Роджера, после чего возмущенная таким вероломством Каталонская компания ополчилась на своего нанимателя, заключила союз с теми самыми турками, с которыми только что воевала, и в течение шести лет опустошала греческую сельскую местность с такой жестокостью, что проклятие "Да постигнет тебя каталонская месть!" вошедшее в народный обиход до сих пор можно услышать в деревнях. Они поочередно разорили Галлиполи, Фракию и Македонию, и даже осаждали монастырь на горе Афон, пока, наконец, в 1311 году, после некоторых интриг, не захватили Афинское герцогство у связанного с анжуйцами Готье V де Бриенна и не установили там постоянную оккупацию[99].

К этому моменту наемники, утратившие мотивацию и истощившие свои ряды, устали от войны и хотели создать государство, которое стало бы частью той же свободной каталонской конфедерации, к которой присоединилась Сицилия. Как бы ни были они ожесточены, они понимали, что им понадобится покровительство, если они хотят пережить неизбежные попытки Неаполя, папства, Константинополя и венецианцев вытеснить их с захваченных земель. Им также было необходимо какое-то административное руководство, учитывая их относительное невежество во всем, кроме ведения войны. Наемники предпочли покровительство Хайме, а не Федериго, но арагонский король не желал с ними сближаться, опасаясь навредить своим отношениям с Авиньоном и Парижем, хотя и признавал ценность каталонского форпоста в этом районе[100]. Поэтому Каталонская компания обратились к Федериго, который после некоторых колебаний назначил своего пятилетнего сына Манфреда "герцогом Афинским" и поручил Беренгеру Эстаньолу д'Эмпурису управлять герцогством в качестве генерального викария до совершеннолетия принца[101]. В течение следующей четверти века Сицилия обладала абсолютным суверенитетом над герцогством, что осложняло попытки короля занять прочное место среди монархов Запада. Ведь Ахейский принципат (княжество) возник как анжуйский фьеф, пожалованный Папой. Теперь же, по пророческому замыслу или по простой случайности, Федериго оказался во главе двух важнейших средиземноморских владений подвассальных Церкви. С каждым сицилийским приобретением вражда с папством и анжуйцами только усиливалась.

Связи с новым герцогством были хоть несколько непрочными, но постоянными. Согласно сохранившимся фрагментам конституции, составленной для нового государства, Федериго имел исключительное право назначить герцога, который будет служить "истинным, законным и естественным сеньором", осуществляющим все соответствующие (хотя, к сожалению, не уточненные) права, полномочия и юрисдикцию над Каталонской компанией и ее территориальными владениями. В свою очередь, Каталонская компания поклялась в вечной верности Федериго и назначенному им герцогу, а также генеральному викарию, который будет управлять на месте в качестве представителя герцога. Поскольку Каталонская компания состояла в подавляющем большинстве из каталонцев, герцогство должно было управляться в соответствии с "законами Арагона и обычаями Барселоны"[102]. Столицей государства стал город Фивы, а не Афины. Крупные города — Фивы, Афины, Неопатрас, Левадия, Сидирокастрон входили в королевский или герцогский домен и, подобно домениальным городам Каталонии и Сицилии, были по сути самоуправляемыми субъектами, самостоятельно решавшими свои повседневные задачи. Территории за пределами домена находились во владении членов Компании, которые, подобно баронам Сицилии или Арагона, были в значительной степени независимы от королевской власти. Оборона герцогства входила в обязанности назначавшегося герцогом маршала (должность была учреждена в 1319 году). Герцогские доходы, переводимые в Сицилию для перераспределения генеральному викарию, состояли из стандартных феодальных податей и налогов, различных рент и сборов, и, прежде всего, из доходов, получаемых с земель домена[103].

Решимость Федериго удержать свое новое герцогство и использовать его в качестве базы для расширения своего влияния на Востоке была очевидна с самого начала. В какой-то момент король был настолько воодушевлен своими успехами (которые, по его мнению, были предначертаны Богом), что у него даже возникла нереальная идея о завоевании всего, что осталось от Византии[104]. Предостережение поступившее из Венеции заставило его быстро отказаться от этой надежды, но приобретение в Ахайи все же подогрело его желание возглавить крестовый поход в Святую землю, ведь в конце концов, было очевидно, что турок можно победить, и, что византийцы, пришедшие в смятение после разгула Каталонской компании, не смогут помешать будущим крестоносцам[105]. Союз Сицилии с Каталонией, по мнению Федериго, был достаточной мерой для защиты от любого нападения анжуйцев, пока сицилийская армия будет воевать в Святой земле. Таким образом, Арагонский дом исполнит свое предназначение, установив контроль над западным и восточным Средиземноморьем, став неоспоримым лидером христианского мира и воплотив в жизнь свою славную евангелическую/апокалиптическую цель. Планы были, безусловно, грандиозными, но мечта о крестовом походе рухнула в связи с заключением Неаполем договора с гвельфской Генуей, согласно которому до 100 галер и 5.000 арбалетчиков, в дополнение к уже мобилизованным неаполитанским силам, должны были вторгнуться на Сицилию, как только будущие крестоносцы выйдут в море[106]. Тут важно подчеркнуть, что внезапные приобретения сицилийского короля в Греции (что бы они ни принесли Сицилии в плане торговли, престижа или стратегического положения) стали дополнительным и постоянным бременем для и без того перенапряженных ресурсов королевства. Более того, это укрепило решимость анжуйцев и Папы подорвать развивающуюся политическую и экономическую базу Сицилии путем вторжения или угрозы вторжения либо на саму Сицилию, либо в Афинское герцогство, либо и в то, и в другое, всякий раз, когда появлялся хотя бы намек на то, что король обдумывает какую-то новую стратегию, чтобы извлечь выгоду из своего нового сателлита. Неаполь усилил дипломатическое давление, потребовав возвращения территорий в Калабрии, оставшихся под сицилийской оккупацией после заключения мира в Кальтабеллотте. Неаполь также предъявил претензии на значительную дань, которую тунисский халиф ежегодно выплачивал сицилийскому королю, и начал препятствовать торговле Сицилии на Востоке, активизировав пиратские рейды. Все эти новые нападения грозили подорвать власть Федериго над сицилийским обществом, повышая стоимость поддержки его режима населением. К тому же с внезапным приобретением Афинского герцогства у Сицилии появился новый и очень опасный соперник — Венеция[107]. Таким образом, события на юге и востоке все больше приближали королевство к участию в конфликтах в Северной Италии.

Сицилия вряд ли извлекала какую-либо выгоду из своих случайных приобретений на Востоке. Практически не сохранилось документов, свидетельствующих об активизации в это время восточной торговли Сицилии. Большинство процветающих производственных и торговых районов Византии к XIV веку находились довольно далеко от Ахайи, а те товары, которые производило само герцогство (в основном вино, оливки, солонина, кожа и текстиль), на Сицилии не пользовались спросом. Более вероятно, что герцогство имело некоторую краткосрочную ценность как рынок для сицилийского экспорта, особенно зерна, поскольку, хотя регион был в значительной степени самодостаточным в плане обеспечения продовольствием, на протяжении большей части Средневековья, хорошо задокументированное запустение из-за войны земель должно было вызвать по крайней мере временный спад сельскохозяйственного производства, который охотно восполнили бы купцы из Мессины[108]. К моменту приобретения герцогства демографический спад и компенсирующие его изменения в структуре расселения на Сицилии уже начали ускоряться, в результате чего все больше фермеров, рабочих и купцов оказывалось в восточных валли и, следовательно, в орбите торговли с Грецией, и этот темп ускорялся вплоть до смерти Федериго. Греки (в основном сельскохозяйственные рабочие, но среди них было и некоторое количество ремесленников) воспользовались установившейся связью с Сицилией, чтобы эмигрировать на остров, так например, в период с 1290 по 1339 год они составляли третью по численности группу постоянных иммигрантов в Палермо (после каталонцев и североитальянцев), и все они прибыли туда после 1311 года[109]. Кроме того, слабеющая сеть базилианских церквей в Валь-Демоне также получила кратковременную поддержку грекоговорящего населения[110]. Однако помимо этого герцогство представляло непосредственную ценность для Сицилии только в двух случаях: пиратство и работорговля.

Но и то, и другое было сопряжено с определенными рисками, и в конечном итоге могло оказаться скорее затратным, чем выгодным. Главной причиной этого была абсолютная необходимость избежать конфликта с Венецией. Еще в 1315 году Федериго сделал предложение венецианцам, надеясь погасить их беспокойство, подчеркнув, что он больше заинтересован в расширении герцогства на Пелопоннесе (где находились последние оплоты анжуйцев в этом регионе), чем в оспаривании венецианского господства на море, и попросил венецианцев о помощи в сухопутной кампании[111]. Венеция отказала, но выразила благодарность за мирные заверения. Отношения оставались сердечными до 1317 года, когда второй генеральный викарий герцогства (один из внебрачных сыновей Федериго по имени Альфонсо-Фадрике) женился на наследнице нескольких анжуйских владений на контролируемом венецианцами острове Негропонт (Эвбея) и, вопреки предостережениям, настоял на том, чтобы завладеть ими фактически[112]. Его настойчивость была основана не только на брачных правах: Альфонсо-Фадрике был самым талантливым и энергичным из сыновей Федериго, но, к сожалению, унаследовал показную браваду и упрямство своего отца. Видя возможность доказать свою правоту, он не сомневался, что сможет вытеснить Венецию с острова и тем самым стать неоспоримым правителем Греции[113]. Венецианцы были прекрасно осведомлены как о его талантах, так и о его недостатках, и немедленно отправили на Негропонт 2.000 солдат. Война казалась неминуемой. Федериго вмешался в конфликт, но столкнулся с непоколебимым венецианским требованием: если Сицилия хочет мира, герцогство навсегда должно будет отказаться от пиратских нападения на все венецианские торговые суда и разоружить все свои корабли находящиеся в окрестностях Негропонта. У Сицилии не было иного выбора, кроме как согласиться[114]. Этот договор, подтвержденный в 1321 и еще раз в 1331 году, позволил сохранить мир, но в конечном итоге имел катастрофические последствия для герцогства, поскольку фактически передавал полный контроль над торговлей в Эгейском море Венеции и окончательно разрывал любые торговые связи, которые Каталонская компания могла наладить с Сицилией[115]. В конце концов, в XIII и XIV веках, из-за повсеместного пиратства в Средиземноморье, вооруженные эскорты для торговых судов стали обычным явлением, скорее необходимостью, чем роскошью. Корабли без эскорта, даже если они имели на борту вооруженный контингент, рисковали подвергнуться нападению пиратов. Таким образом, требование Венеции разоружить афинские корабли, проходящие мимо Негропонта (а это означало, по сути, каждый корабль, который заходил в герцогство или выходил из него), означало, что каждое торговое судно, следовавшее по магистральным путям между Сицилией и Грецией, могло подвергнуться нападению. Мало кто мог избежать нападения анжуйцев, когда огибал Итальянский полуостров, поскольку преобладающие течения и ветры неизбежно приводил его в зону досягаемости неаполитанских галер, выходивших из каждого южного порта, и есть мало свидетельств того, что кто-то предпринял такую попытку. Поэтому, как и в случае с самой Сицилией, торговля герцогства перешла в руки иностранных купцов, на которых венецианские ограничения не распространялись. Доходы от пиратства и каперства резко упали, поскольку теперь кораблям Каталонской компании приходилось выходить в море гораздо дальше, чтобы напасть на суда принадлежавшие не венецианцам, что резко снижало шансы на успех. Теперь сицилийские пираты, как правило, были вынуждены действовать со своих баз на острове или с Кипра и, возможно, из Киликийской Армении.

Лишившись своих амбиций на море, герцогство направило свои усилия на расширение контроля над материковой Грецией. По стечению обстоятельств, как раз в тот момент, когда заключалось перемирие с Венецией, неожиданно умер не оставив наследника правитель северной Фессалии Иоанн II Дука Комнин. Альфонсо-Фадрике, желая воспользоваться моментом, немедленно собрал армию и захватил контроль над над этой провинцией. Продолжались попытки завоевать и Пелопоннес, хотя и с меньшим успехом. Новая череда войн на суше привела к нескольким результатам. Во-первых, на сицилийский рынок было доставлено, главным образом на тосканских кораблях, резко возросшее количество греческих рабов, так что они быстро стали самым ходовым товаром. Во-вторых, расходы короны на содержание герцогства также возросли. Поскольку доходы от пиратства были ограничены, а регулярная торговля практически не приносила доходов, правительство могло содержать свою восточную армию только за счет отчуждения королевско-герцогских владений. Солдатам Каталонской компании были сделаны обширные земельные пожалования, что, вероятно, вдохновило других каталоно-сицилийских авантюристов на эмиграцию в Грецию, как единственное средство поддержать режим. Это быстро стало доминирующим, если не единственным, средством поддержания герцогства и когда больше нельзя было отчуждать земли, короне пришлось прибегнуть, как это было на самой Сицилии, к дарованию прав гражданской и уголовной юрисдикции владельцам фьефов, что сделало их, по сути, фактически независимыми правителями. К 1328 году Федериго понял, что отчуждение земель зашло настолько далеко, насколько это было возможно, и отныне отказывал генеральному викарию в просьбах о разрешении на пожалование новых земель. Эта мера, безусловно, была необходима, но она заставила герцогство искать новые источники дохода, возобновив свои пиратские рейды, которые (тщательно избегая венецианских кораблей), привели Каталонскую компанию к новому конфликту с генуэзцами и анжуйцами, все еще торговавшими в Эгейском море. Поэтому, в 1330 году, Папа отлучил правителей герцогства от Церкви и призвал к крестовому походу против них. 14 июня Иоанн XXII поручил латинскому патриарху Константинополя и архиепископам Коринфа, Патр и Отранто осудить Каталонскую компанию как "раскольников, сынов погибели и детей беззакония", а через неделю король Роберт разрешил всем своим неаполитанским вассалам, присоединившимся к борьбе, добиваться от Папы "полного прощения всех грехов". Готье II де Бриенн в августе 1331 года собрал армию в 800 анжуйских рыцарей и 500 тосканских пехотинцев в Бриндизи и отплыл в Грецию[116]. Однако этот крестовый поход продлившийся два года ни к чему не привел, поскольку Каталонская компания, которая больше не могла защищаться от столь масштабного вторжения из-за отсутствия помощи с Сицилии, просто отказалась от сражения с крестоносцами в поле. Не сумев взять крепости своих врагов с помощью осад или уничтожить их на поле боя, анжуйцы мало чего добились, кроме очередного опустошения греческих земель, хотя в 1334–1335 годах они предприняли еще одну попытку, которая тоже окончилась ничем[117].

В итоге приобретение Афинского герцогства принесло Сицилии только убытки, укрепив решимость ее врагов противостоять ей на всех фронтах. В конце концов, вся борьба за контроль над Сицилией была в значительной степени борьбой за базу, с которой можно было закрепиться на Востоке, и анжуйцы и папство справедливо опасались, что процветающая, мирная Сицилия сделает невозможным возвращение герцогства наследникам прежнего владельца, так же как процветающее, сильное герцогство затруднит усилия по отвоеванию Сицилии. Хотя многие из принятых решений были откровенно глупыми, например, развязанный Альфонсо-Фадрике конфликт с венецианцами на Негропонте или продолжение союза герцогства с турками (что вызвало ожидаемую реакцию Авиньона), в целом сицилийцев мало в чем можно было упрекнуть. Здравый смысл диктовал избавиться от ставших обузой после мира в Кальтабеллотте наемников и если бы византийцы не предали Каталонскую компанию, ее первые успехи в борьбе с турками, вполне могли бы привести к существенному оживлению крестоносного движения в Леванте и завоевать для Федериго определенный авторитет у папства. После установления мира отношение к греческому населению было относительно благосклонным, о чем свидетельствует не только эмиграция греков на Сицилию, но и тот факт, что практически никто из местного населения не выступил на помощь анжуйским крестоносцам в 1331–1332 или 1334–1335 годах, когда это, скорее всего, привело бы к изгнанию Каталонской компании. Коммерческая выгода, вызванная притоком греческих рабов на сицилийские рынки, была сдержана, как мы увидим позже, евангелическими попытками изменить и смягчить практику рабства, обеспечить более гуманное обращение с рабами и облегчить получение свободы тем, кто был в рабство продан. Но невозможность сколько-нибудь значительной торговли между королевством и герцогством (из-за упадка производства и потери рынков сбыта), а также наложенные венецианцами ограничения на пиратскую деятельность герцогства как плата за политический нейтралитет Республики, в конечном итоге привели к тому, что герцогство стало для Сицилии скорее бременем, чем благом, сателлитом, который мог держаться на плаву только за счет постоянного истощения королевско-герцогского домена.

Однако в момент создания герцогства ни один из этих пагубных эффектов не предвиделся. В 1311–1312 годах, после десяти лет мира, когда сицилийская экономика была в основном восстановлена, когда правительства королевства и городов стали стабильными и когда Арагонская корона, казалось, (в очередной раз) была готова начать свою кампанию на Сардинии, казалось, что настало время для последнего шага на пути к свободной конфедерации и доминированию в Средиземноморье. Казалось, что на всех фронтах главные соперники сицилийцев отступали или, по крайней мере, перешли к обороне. И именно в этот момент Сицилия заключила союз с германским императором Генрихом VII.

III. Все рушится: 1313–1337 годы

Это стало поворотным моментом царствования Федериго, по крайней мере, с точки зрения политической судьбы королевства. С того момента, как Сицилия оказалась втянута в более масштабный конфликт гвельфов и гибеллинов, она столкнулась не только с активным противодействием Авиньона и Неаполя, но и всех гвельфских североитальянских коммун — государств, которые, хотя и были долгое время энергичными торговыми соперниками сицилийцев и неаполитанцев, не проявляли прямого интереса к политической борьбе, охватившей Меццоджорно. Но, открыто встав на сторону гибеллинов, Сицилия полностью изменила ситуацию. Отныне у анжуйцев в лице их союзников-гвельфов появились значительно большие ресурсы доходов, кредитов и рабочей силы, а сицилийские купцы потеряли большую часть того, что они имели на североитальянских рынках, что оказало негативное влияние на экономику. В период между 1298 и 1310 годами не менее 50 % задокументированной внешней торговли Сицилии приходилось на Северную Италию (Геную, Пизу и Флоренцию, находившихся на момент заключения договора с Генрихом VII под контролем гвельфов). Из-за скудости источников ситуация сложившаяся в последующие девять лет точно не известна, но между 1319 годом и смертью Федериго объем торговли с этими городами сократился до 18 % от всего экспорта (общий объем торговли также резко упал)[118]. Бремя этого краха особенно сильно ударило по Валь-ди-Мазара, главному зернопроизводящему региону, и должно быть объясняет значительное его убыль населения. В период с 1298 по 1310 год торговые суда из Северной Италии составляли 40 % всех судов, заходивших в порты Валь-ди-Мазара, но в последующий период их количество упало до 25 %[119].

Объявление войны своим важнейшим торговым партнерам, как это сделали сицилийцы, перейдя на сторону императора, стало поступком, требующим объяснений, и правительство приложило немало усилий, чтобы объясниться с теми, кого это решение затронуло больше всего: городскими купцами, фермерами, баронами, каталонскими кредиторами и королем Хайме. Что делает союз с Генрихом столь озадачивающим, так это тот факт, что это было всенародным решением. В Парламенте не прозвучало никаких возражений, а ведь именно он имел исключительное право заключать такой союз. Нет также свидетельств сопротивления этому союзу и на местном уровне. На протяжении 1311 и 1312 годов, даже когда все масштабы неурожая становились очевидными, сицилийцы по всему острову верили, что договор с Империей был благом, необходимостью и своего рода спасением. Было ли их евангелистское чувство судьбы настолько сильным, что они готовы были действовать вопреки собственным интересам? Ответ на этот вопрос несколько сложнее. Чтобы понять мотивы сицилийцев, мы должны сначала рассмотреть существовавшие варианты. Какие реальные альтернативы у них были, учитывая конкретные условия того времени?

Многие жители Италии начала XIV века, в том числе и Данте, с надеждой ждали от Генриха VII восстановления порядка на полуострове, видя в нем первую со времен Манфреда, и, возможно, последнюю, на которую можно было надеяться, фигуру, способную сместить Анжуйскую династию[120]. Они считали, что пока французы владеют югом полуострова, североитальянские гвельфы могут рассчитывать на их помощь и продолжать теснить гибеллинов, и пока в Италии бушуют распри, папство будет оставаться в изгнании в Авиньоне, где оно неизбежно все сильнее погрязнет в светских делах, и не будет уделять внимания духовным нуждам Европы. Эти чувства могли быть оправданы или нет, но многие придерживались именно такой точки зрения. Таково традиционное объяснение внезапной преданности Сицилии имперской идеологии[121]. Этому есть некоторое оправдание, учитывая историческую связь Сицилии с династией Гогенштауфенов, и особенно когда мы имеем слова самого Федериго, провозгласившего, что "поскольку все короли обязаны помогать римскому императору, как из соображений милосердия, так и из божественной справедливости… я, будучи ревностным в деле этой справедливости, предложил ему помочь добиться того, что принадлежит ему по праву… и намеревался [таким образом] воздать славу Богу, честь Святой Римской Церкви, приобрести полезную дружбу Священной Римской империи и смутить врагов Креста"[122]. Но существовали и более практические причины.

Мир заключенный в Кальтабеллотте продержался в течение десяти лет, но несколько вопросов, оставшихся нерешенными в 1302 году, продолжали ухудшать отношения с Неаполем. Первым из них была проблема титула Федериго. По договору он был наделен титулом "король Тринакрии", а титул "король Сицилии" остался исключительно за анжуйским монархом. Поначалу анахронизм казался приемлемым компромиссом: Париж может стоить или не стоить мессы, но мир после двадцати лет войны определенно стоит греческого топонима. Некоторое время сицилийцы не беспокоились из-за нового титула своего короля, занимаясь более важными делами — наведением порядка в своем доме, но как только в 1305 году началось послевоенное восстановление и Арнольд де Виланова совершил свой судьбоносный первый визит в королевство, Федериго стал недоволен своим неудобным титулом, утверждая, что он умаляет его личное достоинство и не отражает политических реалий. Кроме того, что более важно, чувство политической и социальной общности, которое правительство пыталось укрепить на острове, вряд ли могло быть осуществимо, если королю придется призывать своих подданных объединиться в поддержку дипломатической фикции[123]. К 1308 году королевская канцелярия начала варьировать свои формулировки, называя короля то "королем Тринакрии", то "королем острова Сицилия", а иногда просто "королем"[124]. Когда Авиньон и Неаполь стали заявлять протесты, правительство обосновало нарушение договора в Кальтабеллотте тем, что Карл II первоначально согласился позволить Федериго выбрать либо титул "короля Тринакрии", либо "короля острова Сицилия", а когда сицилийцы выбрали последнее, Карл передумал и настоял на "Тринакрии"[125]. Таким образом, Федериго, вопреки решительным возражениям Хайме, который не видел причин нарушать мир из-за номенклатурного вопроса, объявил недействительным свое обязательство соблюдать подложное соглашение и стал во всех внутренних документах именовать себя "королем Сицилии"[126]. Это был не тот вопрос, из-за которого стоило рисковать началом новой войны, и он отражает ту мелочность, на которую был способен Федериго (богоизбранный спаситель христианства). Прикрываясь идеализмом, он считал, что имеет право на все, что хочет.

Более важными, чем проблема титулов, были два связанных с ней вопроса, один из которых мы уже упоминали ранее. Начиная с XII века правители Туниса Альмохады, а затем Хафсиды ежегодно платили дань сицилийской короне в обмен на полезный товарообмен и гарантию от бесконтрольного пиратства и захвата рабов. Поскольку эта дань была значительной (8.000 золотых дирхемов), правительство стало рассчитывать на нее для покрытия своих ежегодных расходов[127]. Но анжуйцы, как законные обладатели титула "короля Сицилии", потребовали дань для себя, и неудивительно, что нашли папскую поддержку своим притязаниям. В течение многих лет они требовали, чтобы Папа заставил Сицилию передать им деньги, и когда он обратился к своему новому "адмиралу Церкви" Хайме, чтобы решить этот вопрос, на сицилийско-каталонский союз было оказано чрезвычайное давление.

Эта проблема была связана с более серьезным вопросом о опорными пунктами в Калабрии, все еще находившимися под сицилийским контролем. Таких пунктов было несколько: помимо самого Реджо-ди-Калабрия, сицилийцы держала гарнизоны в Баньяре, Каламе, Катоне, Мотта-Сан-Джованни, Мотта-ди-Мори, Шилле и Сан-Никето. Один взгляд на карту показывает их стратегическое значение. В течение шести лет после мира в Кальтабеллотте анжуйцы не высказывали никаких претензий по поводу контроля Сицилии над этими пунктами, что может означать признание притязаний Сицилии на них, но более вероятно, что это свидетельствует о желании не нарушать мир. Однако в 1308 году король Роберт заключил договор с Генуей о совместном вторжении на Сицилию и привел в качестве довода незаконное владение Сицилией этими крепостями[128]. Маловероятно, что Роберт внезапно воспринял калабрийские крепости как угрозу безопасности своему королевству, ведь в конце концов, с 1302 года они мирно управлялись сицилийским канцлером Винчигуэрра да Палицци. Однако с тех пор стратегическое положение Неаполя изменилось. В 1308 году Генрих VII вступив на трон в Германии, устремил свой взор на Италию, где Роберт был спешно назначен главой партии гвельфов. В том же году Каталонская компания, только что разграбившая Фракию и Македонию, явно продвигалась к центру Греции, где она угрожала захватить единственное оставшееся владение Анжуйской империи на Востоке. А сицилийцы, жаждущие воспользоваться успехами Каталонской компании, готовились начать свой самопровозглашенный крестовый поход в Левант.

Ни одна из сторон не хотела возобновления войны, но, поскольку времени на выработку приемлемого долгосрочного соглашения было слишком мало, было заключено временное перемирие. Анжуйцы согласились предоставить Сицилии тунисскую дань и отменить вторжение, которое они планировали совместно с Генуей, а Сицилия в ответ отменила свой крестовый поход и передала калабрийские замки Бернату де Сарриа (адмиралу Арагонской короны), который должен был удерживать их до заключения мирного договора[129]. Этот компромисс сохранял шаткий мир в течение следующих четырех лет. Но захват каталонцами Афинского герцогства в 1311 году и назначение сицилийского герцога и генерального викария в то самое время, когда Генрих VII короновался в Риме как император, намереваясь взять под контроль весь полуостров, спровоцировало анжуйцев на активные действия. Они чувствовали себя буквально осажденными со всех сторон, и не без оснований. Теперь, когда Сицилия явно становилась сильнее (или, по крайней мере, наглее), Греция недавно пала, а враждебный император находился уже в Риме и с каждым днем набирал поддержку, анжуйцы были вынуждены перейти в наступление. Этим объясняется переход Неаполя к войне, а также неожиданный союз Сицилии с Генрихом VII. В 1312 году сицилийцам казалось вполне возможным раз и навсегда избавиться от анжуйской угрозы. Они были уверены в своих силах, ведь в конце концов, за годы, прошедшие после мира в Кальтабеллотте, им удалось восстановить стабильность в своем королевстве, возродить пошатнувшиеся церковные институты и способствовать страстному духовному возрождению, укрепить внешнюю и внутреннюю торговлю и завоевать значительную часть Греции. Хайме, только что завершивший переговоры с флорентийцами о субсидиях, казалось, вновь собирался начать завоевание Сардинии, а новоиспеченный император предложил сицилийцам, в обмен на помощь, избавить их от анжуйцев. Федериго, по сути, был назначен "адмиралом Священной Римской империи", хотя в итоге этот титул не принес ему никакой пользы. Сицилии оставалось только заключить союз со смелым, харизматичным, способным Генрихом, и результатом стало бы не только восстановление Империи (необходимое условие для очищения христианского мира, в котором Федериго, предположительно, отводилась решающая роль), но и неоспоримое господство Арагонского дома в Средиземноморье[130].

Как оказалось, этот оппортунистический союз (какие бы разумные аргументы ни приводились в его пользу в 1312 году) предрешил политическую судьбу самого Федериго. Из-за обещания Сицилии поддержать гибеллинов по всей Италии (обещание, которое она выполнила, отправив в течение следующих двадцати пяти лет многие десятки тысяч золотых унций в виде кораблей, оружия, снаряжения, продовольствия и воинов) позиция Неаполя стала не только более решительной, но и более активной[131]. Роберт больше не видел причин ждать, пока остров перейдет под контроль Анжуйской династии после смерти Федериго, и как только его собственные ресурсы позволили это сделать, начал по сути непрерывную военную кампанию против сицилийцев. Неожиданная смерть Генриха VII положила конец имперской угрозе и оставила сицилийцев беззащитными. Кампания 1313–1314 годов (по поводу которой, согласно хроники Специале, Роберт обратился к прорицателю) стала первым шагом. После этого, за одним исключением, не проходило и трех лет без нового вторжения на остров, что вынуждало сицилийцев выделять все большую часть своих доходов на непосредственную оборону, притом выполняя свои обязательства по поддержке североитальянских гибеллинов, Афинского герцогства и сардинской кампании, которая то и дело откладывалась. Сицилия была обременена дорогостоящими обязательствами, которые она не могла себе позволить, а чувство рыцарской чести и еще большая глупость заставили королевский двор почти разориться, чтобы выполнить эти обязательства. К сожалению, заключение союза с Империей совпало с трехлетней засухой. Это была одна из самых сильных засух за последние сто с лишним лет, и ее последствия были весьма ощутимы. Резервные запасы зерна поначалу облегчили положение, но когда неурожай случился и на второй год, а затем и на третий, большая часть населения, особенно на западе острова, оказалась в состоянии голода. Поиск пищи, в сочетании с трудностями получения капитала для реинвестирования в посевную следующего сезона, ускорил оставление земли и миграцию в прибрежные города. В краткосрочной перспективе этот приток рабочей силы снизил заработную плату в городах, но внезапное появление такого количества новых ртов, которые нужно было кормить, до предела напрягло ресурсы именно в то время, когда из-за нехватки зерна королевские и муниципальные доходы резко сократились. Этот поворот судьбы был в равной степени результатом как простого невезения, так и заблуждений евангелического идеализма, но его последствия оказались необратимыми. Договор с Генрихом стал точкой невозврата в стратегическом плане. Втянувшись в конфликт гвельфов и гибеллинов, королевство уже не могло из него выбраться, к тому же изменился и характер угрозы со стороны папства и анжуйцев. Но попытаться, похоже, стоило. Федериго и его советники (а также Парламент, контролировавший внешнюю политику) поставили все на эту заманчивую возможность, и неожиданная смерть Генриха оставила их беззащитными с сильно перенапряженными ресурсами именно в тот момент, когда их экономика стала скатываться на дно.

Тем не менее, они изо всех сил старались выполнить свои обещания вплоть до смерти Федериго, и важно отметить, что в период с 1313 по 1337 год ни разу не зафиксировано народного возмущения. Более того, по мере ухудшения ситуации, во второй половине царствования Федериго, союз с Империей приобрел даже популярность, как будто это была последняя и самая отчаянная надежда королевства. Контингент из "по меньшей мере тридцати галер, хорошо вооруженных и за наш счет" для не менее чем трехлетней службы был передан разношерстной Гибеллинской лиге, организованной в 1318 году.[132] Королевский маршал Джерардо Спинола и адмирал Раффаэло Дориа в 1323 году за свой счет снова отправились на север, чтобы помочь гибеллинам деньгами, продовольствием и припасами, когда правительство не смогло прислать помощь из-за "большого количества вооруженных галер Роберта в морях" вокруг Сицилии.[133] Временами порты закрывались для экспорта зерна, чтобы обеспечить население достаточным количеством продовольствия, а излишки немедленно конфисковывались для отправки в армию гибеллинов, базировавшуюся в Савоне[134]. Но к этому моменту расходы по этим обязательствам стали непосильными. Защита собственного королевства, поддержка Афинского герцогства, помощь гибеллинам и сардинской кампании, все это одновременно ложилось непосильным бременем на быстро слабеющую экономику. Только жалованье флоту, отправленному на помощь гибеллинам в 1318 году, составило более 6.500.00.00. Именно тогда правительство заговорило о своих "многочисленных и разнообразных долгах… невообразимо огромных и суммах денег"[135], тогда же впервые, Парламент стал отказывать королю в необходимых ему доходах[136]. Хуже, чем непомерные расходы, были человеческие жертвы. Тысячи сицилийцев погибли в ходе боевых действий как дома, так и за границей. Штормы на море унесли сотни жизней. Анжуйские вторжения в 1313, 1314, 1316, 1317, 1320, 1325–1326 и 1327 годах еще более усугубили демографическую ситуацию и буквально превратили Сицилию в нацию вдов. Урожаи уничтожались, виноградники вырубались, города сжигались до руин или доводились осадами до голода. В Палермо во время кампании 1325–1326 годов Джованни Кьяромонте приказал разобрать брусчатку городских улиц и площадей, чтобы использовать ее в качестве метательных снарядов против осаждавших город анжуйцев. В Греции продолжались войны на Пелопоннесе и два анжуйских вторжения, унесли еще больше жизней (в основном каталонских, но все же сицилийских подданных), а пиратство, к которому все чаще прибегали жителей герцогства, становилось все более опасным и жестоким промыслом. До предела истощенная этими потерями и растущими требованиями все новых и новых налогов, королевская и муниципальная экономика быстро приходила в упадок.

Каталония пыталась помочь. Но ни финансово, ни дипломатически она не могла позволить себе прямого участия в войне, по крайней мере до тех пор, пока не будет завоевана Сардиния, поэтому она попробовала применить косвенный метод: в течение 1320-х годов корона предлагала отсрочку от уплаты налогов (обычно на два года) любому из своих граждан, кто захочет поступить на военную службу на Сицилии. Многие приняли это предложение. Однако эти добровольцы вряд ли руководствовались высокими идеалами или любовью к осажденному острову, поскольку это были наемники, жаждавшие только сражаться и получать за это деньги, или, что еще лучше, не сражаться, но опять же получать за это деньги. Они являлись по одиночке или приходили целыми отрядами. Так, например, некий Бартоломео Кинеран в 1321 году подал прошение о такой отсрочке и отправился в Мессину с отрядом лучников и пехоты[137]. Когда в 1325 году каталонцы окончательно закрепили за собой Сардинию, они снова были готовы предложить сицилийцам прямую военную помощь, однако к этому времени основные цели Каталонии были достигнуты, а военная удача Сицилии быстро угасала. Поэтому те, кто добровольно отправлялся на службу на Сицилию, как правило, были неудачниками и смутьянами. Например, в 1326 году в Трапани была отправлена рота смутьянов, нанятых в Валенсии, которые быстро навели на город ужас. Они отказывались выполнять приказы сицилийского командования, продавали снаряжение, выданное им сицилийцами, а на вырученные деньги напивались и разгуливали по улицам размахивая оружием в поисках приключений. К этому времени большинство местных баронов отвернулось от королевского правительства и заперлось в своих горных замках, отказываясь сражаться за королевство, которое они уже не признавали и дни которого, казалось, были сочтены. Когда в 1325–1326 годах правительство, испытывая острую нужду, предложило даже самым подозрительным наемникам двухмесячное жалованье вперед, если они только примут меры против анжуйцев, мародерствовавших в то время в сельской местности, наемники взяли деньги и быстро бежали с острова[138]. После этого Каталония поняла, что ей нужно либо оказывать более полезную, организованную поддержку, либо рисковать окончательно потерять Сицилию, поэтому после 1328 года корона предложила военную помощь напрямую, под командованием Рамона де Перальты[139].

Однако даже это не улучшило ситуацию. Бунты в городах вынудили двор предоставить их жителям больше налоговых льгот, а чтобы сохранить лояльность оставшихся баронов, пришлось предоставить им полную гражданскую и уголовную юрисдикцию (merum et mixtum imperium), которую они требовали над своими баронствами и по сути, сделать их автономными политическими образованиями в нагорье[140]. Чтобы компенсировать эти потери, двор начал активно конфисковывать бесхозные фьефы, число которых быстро росло, особенно в Валь-ди-Мазара, и продавать государственные должности тем, кто мог или хотел за них заплатить[141]. Другие должности передавались в качестве наследственных фьефов. А когда других вариантов не оставалось, правительство доходило до того, что начинало конфисковывать церковную собственность. Например, в мае 1328 года король приказал конфисковать ежегодные доходы от Равеннузы, до тех пор принадлежавшей архиепископу Монреале Филиппо Курто в обмен на его военную службу[142]. Духовенство громко жаловалось, но оно мало что могло сделать, поскольку папский интердикт, вновь наложенный на остров в 1321 году, разорвал связи между местными прелатами и Авиньоном.

Но тут появилась последняя отчаянная возможность. После долгих лет борьбы Людвиг Баварский стал императором в Германии, и, как и Генрих VII до него, он казался некоторым современникам способным восстановить императорскую власть во всей Германии и Италии. Конечно, он считался врагом Церкви, которая отлучила и низложила его в 1324 году, но это не имело большого значения для Людвига, который просто объявил о низложении Папы и учредил преданного ему антипапу, францисканца Николая V. Утвердившись в Германии, германский король повел свою армию в Италию, где в январе 1328 года в Риме получил императорскую корону от Скьяры ди Колонна. Сицилийцы смотрели на его продвижение на юг с большими надеждами и оптимизмом, считая, что если Людвигу удастся подчинить себе гвельфов, то у Сицилии появится последний шанс. Анжуйцы, оказавшиеся между имперскими войсками на севере и сицилийскими на юге, в конце концов, могли быть побеждены. Людвиг сыграл на этих надеждах и сразу же после коронации отправил в Палермо имперское посольство, предложив возобновить договор заключенный Сицилией с Генрихом VII[143]. Посольство пыталось заручиться поддержкой местного населения, которое также поддерживало антипапу, полагая, что принятие сицилийцами евангелического движения обеспечит им поддержку нового понтифика. Однако по приказу Федериго немцам запретили пропагандировать антипапу и разрешили заниматься только политическими и военными вопросами[144]. Сицилия собрала отряд из 500–600 латников, почти 1.000 пехотинцев и 50 галер, чтобы соединиться с имперскими войсками, размещенными в Пизе. Там они должны были объединиться с гибеллинскими войсками, посланными из Савоны, и затем вытеснить гвельфов с полуострова[145]. Но и император и король просчитались. Людвиг совершил ошибку, вторгнувшись в Италию до того, как подавил все сопротивление себе в Германии, и был вынужден поспешно отступить, когда пришло известие о восстании аристократов на севере. Это снова предвещало сицилийцам катастрофу, поскольку ожидаемые гибеллинские войска так и не прибыли, оставив сицилийцев один на один с быстро развернутыми армиями гвельфов. Они избежали резни, но все же погибли во время шторма на море, когда плыли обратно в Палермо. Известие о трагедии вызвало сильнейшие беспорядки в городе с тех пор, как в 1321 году в результате другого кораблекрушения (гибели всего четырех галер под командованием генуэзцев) на улицах погибло 300 человек[146]. С этого момента городские бунты стали обычным явлением по всему королевству[147]. В очередной раз королевство, пытаясь воспользоваться, как тогда казалось, благоприятной возможностью, только еще больше отдалило Неаполь, папство и саму Каталонию (которая настоятельно убеждала Федериго не заключать никаких договоров с Людвигом) и сделало невозможным какое бы то ни было урегулирование путем переговоров. И действительно, в течение последних десяти лет царствования Федериго почти не предпринималось никаких согласованных усилий даже для того, чтобы договориться о мире.

После этого все, даже сама природа, казалось, сговорились против сицилийцев. В 1329 году Катания (в то время, возможно, третий или четвертый по величине город королевства) сильно пострадала от катастрофического извержения вулкана Этна. Николо Специале наблюдавший извержение воочию, описал это следующим образом:

В год Господень 1329, 28 июня, когда солнце садилось на западе… гора Этна неистово сотряслась с ужасным грохотом, который вселил ужас в души всех крестьян живших рядом и всех людей на всей обширной территории королевства. С восточного склона горы (скалы, известной под названием "Мусарра"), где до сих пор всегда виднелись белые облака, земля внезапно разверзлась, и из нее вырвался сильный огонь. Отвратительный дым поднялся в воздух, образовав зловещее облако. В этот момент огонь стремительно понесся вниз, и даже издалека донесся звук, похожий на грохот чудовищных колес или тысячи громов. Как только солнце зашло и на землю легли вечерние тени, с неба посыпался огонь… и с ужасающим грохотом изверглись шары расплавленного камня. Внезапно всепожирающий огонь усилился и хлынул потоком на склоны и все поселения внизу, уничтожая все вокруг. Вдоль восточной и южной сторон (там, где разлом в горе был наибольшим), где стояло множество древних зданий (для тех, кто искал уединенного поклонения Богу), мощное и непрекращающееся сотрясение земли либо уничтожило их совсем, либо превратило в развалины, а сама земля разверзлась так широко, что поглотила целые ручьи, которые до этого мирно текли. Вдоль ближайшего побережья множество лодок и яликов, которые только что причалили, затонули из-за бесчисленных колебаний земли под морем.

Вулкан продолжал извергаться еще более двух недель. Раскаленные потоки лавы и землетрясения разрушали здание за зданием. Паника, охватившая Катанию, усиливалась с каждым днем, как вдруг, словно подтверждая опасения, что апокалипсис наконец-то наступил, 15 июля произошло затмение солнца. Сам Специале наблюдал за ним, как он рассказывает, с каким-то жутким восхищением. После затмения все еще извергалась лава и бушевал огонь.

Когда я наблюдал за огнем и видел тысячи пылающих камней, которые срывались с горы, страшное землетрясение потрясло всю землю, и она разверзлась с той и с другой стороны… (Лава) наконец разделилась на три основных потока, два из которых устремились на восток, принеся великие беды по всему району Ачи… а третий устремился к пределам Катании.

Королева Элеонора, оказавшаяся в Катании в это время, возглавила процессию вокруг городских стен с мощами Святой Агаты, покровительницы города. Извержение становилось все сильнее и страшнее, и облака сернистого газа и пепла заволокли небо. Выпавший на землю пепел был настолько густым, что вся рыба в нескольких близлежащих реках погибла, а вся равнина под городом (его сельскохозяйственные угодья) оказалась под ним погребена. Однако Святая Агата спасла свой город, поскольку поток лавы остановился прямо перед городскими воротами. Тем не менее, сотни людей погибли, в том числе некоторые, по словам Специале, были "захвачены демонами, которые, как проповедовали многие люди того времени, вселялись в тела людей", а большая часть сельскохозяйственной и производственной базы региона исчезла[148]. Но и это был еще не конец. Этна, которая до этого извергалась только в 1323 году (взрыв, осыпавший пеплом даже Мальту), взорвалась еще раз в 1333 году. Это извержение не было столь сильным, как в 1329 году, но оно во многом подтвердило опасения по поводу божественного гнева и уничтожило многие поля и виноградники, которые местные фермеры успели за это время воссоздать.

Разорение равнины Катании, каким бы драматичным оно ни было, не положило конец бедствиям последних лет жизни Федериго. Последнее и самое мрачное наследие его царствования только тогда выходило на первый план. "Настал момент, — писал Специале вскоре после завершения описания извержения вулкана, — когда необходимо описать поход Джованни Кьяромонте, графа де Модика, против Сицилии и рассказать о последующей войне… которая стала причиной опустошения [этой земли] и гибели стольких людей"[149]. Война, о которой говорит хронист, это вендетта, разразившаяся между семьями Кьяромонте и Вентимилья, потрясающе ожесточенная и кровавая вражда, которая быстро переросла в полномасштабную войну между баронами. Эта война продолжалась до конца XIV века, и когда она наконец закончилась в 1395 году с коронацией Мартина I, сельская местность Сицилии во многих местах представляла собой испепеленную пустошь. Вендетты обладают особой свирепостью, и в данном конкретном случае к спору о семейной чести добавился элемент корыстного патриотизма, классовой борьбы и противостояния местных жителей с иностранцами, что привело к такой жестокости, какой Сицилия не видела со времен Сицилийской вечерни, когда разъяренные толпы разрывали людей на части только из-за их языкового акцента. Новая война баронов, по словам Джованни Виллани, велась "словно дикими зверями", которые на пике жестокости не стеснялись морить голодом целые города, разрушать акведуки и ирригационные сети, превратив одни долины в пыльные пустоши, а другие — в малярийные болота[150].

Разочарование, лежавшее в основе этой жестокости, было вызвано постоянным подрывом экономического и социального положения баронов после 1311 года, но особенно восстания были связаны с международными проблемами королевства. Все началось с заключения двух браков. В начале 1316 года внебрачная дочь короля, Элеонора, была выдана замуж за Джованни Кьяромонте II, 10-летнего сына Манфреди Кьяромонте, графа де Модика, а также королевского сенешаля. В предыдущем году сестра юного Джованни Констанция вышла замуж за Франческо Вентимилья, графа Джераче и вместе с Манфреди одного из самых богатых и знатных аристократов королевства. Но Франческо содержал любовницу, и от нее у него было "множество детей", которых он так любил, что, видимо, не желал иметь законных отпрысков, которые могли бы их оттеснить от наследования. Констанция "стала чужой в его спальне", и вскоре Франческо начал судебную тяжбу, чтобы добиться аннулирования своего брака (на каком основании — неясно) и узаконивания своих бастардов — и обе эти цели были им достигнуты благодаря связям при папском дворе, куда аристократ ездил с правительственным посольством в 1318 году. Отказ от его сестры возмутил Джованни, который стал графом Модики после смерти Манфреди в 1321 году. Он обратился к королю Федериго, своему тестю, за правосудием, но когда король отказался принять меры против Вентимилья, Джованни, в душе которого "кипели великие бури гнева", покинул Сицилию и поступил на службу к Людвигу Баварскому в Германии, где и оставался в течение нескольких лет[151].

В изгнании Джованни лелеял свою обиду, пока та не превратился в навязчивую идею. Его страдания усугублялись тем, что его враг Вентимилья, хотя и пострадал от упадка, в который попала вся Сицилия, никогда не терял благосклонности короля или власти в правительстве. Более того, Вентимилья казался неуязвимым для любой критики или попыток подорвать его главенствующее положение в обществе. Наконец, не выдержав, Джованни вернулся с отрядом немецких наемников и стал рыскать по улицам Палермо, пока не встретил Франческо, которого они сбили с ног, но не смогли убить. Джованни и его люди поспешили в свои горные крепости и созвали сторонников своего дела, пообещав им помощь германского императорского двора. Теперь это было движение против неэффективного, коррумпированного и несправедливого иностранного правительства, а также против конкурирующей дворянской семьи, очерненной как лизоблюды монархии. Эта помощь из Германии, разумеется, так и не прибыла, поскольку у Людвига были другие приоритеты (кроме того, Федериго был полезным источником кораблей и людей для североитальянских гибеллинов). Джованни и его сторонники, столкнувшись с нарастающей против них кампанией, решили снова покинуть остров, а его земли были быстро конфискованы правительством. Отказавшись от связей с императорским двором, Джованни и его сторонники перешли на сторону анжуйцев, что вызвало обвинения в измене, встречные обвинения, цепь восстаний и репрессий, и к вящему удовольствию неаполитанского двора к 1335 году была подготовлена почва для разрушительной междоусобной войны[152]. Опасность была настолько велика, что Федериго неожиданно добавил к своему завещанию кодицил, в котором говорилось, что в слишком вероятном случае, если он и вся его семья погибнут в войне, трон должен перейти к Альфонсо Арагонскому[153].

Полномасштабная война между баронами началась после смерти Федериго, и все стороны совершали бесчисленные злодеяния. Но важно признать, что и эта трагедия была обязана своим зарождением международным проблемам Сицилии. Упадок экономики с середины царствования привел к огромным лишениям для класса землевладельцев, чья земельная рента и доходы от сельского хозяйства стремительно падали, что открыло путь как для их озлобления против городов (куда бежали их крестьяне, и где были другие экономические возможности защищенные обширными привилегиями) и против правящей каталонской элиты, так и для их возможности увеличить свою власть в горных районах. В конце концов, сам Федериго, возможно, неохотно, но последовательно, дал им возможность вырасти в более сильную и независимую группу, отменив запрет на субинфедерацию, предоставив им уголовную и гражданскую юрисдикцию (merum et mixtum imperium) в своих владениях и, наконец, назначив многих из них на военные должности в городах, которые они так презирали. Чем больше приходила в упадок сицилийская жизнь, тем больше бароны имели возможность доминировать в обществе и сваливать вину за расширяющиеся проблемы на правительство. А связи короля с гибеллинами на континенте послужили для Джованни Кьяромонте и его людей удобным оправданием для обращения к германскому императору как номинальному господину непокорного монарха. Когда Людвиг не оправдал ожиданий Джованни, возмущение и разочарование последнего были настолько велики, что он был готов, по крайней мере временно, отстаивать интересы Анжуйского дома как законных государей. То, что так много представителей сицилийской элиты рассматривали возможность возобновления анжуйских претензий на королевство (пусть даже в качестве тактической меры) красноречиво говорит об ужасающих масштабах упадка Сицилии к моменту смерти Федериго.

Сицилию легко критиковать за чрезмерное расширение власти аристократии и ее отказу от лояльности короне. Несмотря на впечатляющий экономический и социальный подъем, последовавший за миром в Кальтабеллотте, брать на себя столько обязательств перед иностранными державами было просто безрассудством. Что нужно было стране — и что, по правде говоря, правительство пыталось предложить, пока не возникли соблазны 1311–1313 годов, — так это организованные усилия по извлечению выгоды из процветания путем развития новых производств, торговли, более эффективного Парламента, более справедливых средств решения социальных проблем, вызванных демографическими сдвигами, большего количества школ, лучших дорог. Предложение вернуть Афинское герцогство Неаполю и оказать помощь в дальнейшей анжуйской экспансии на Восток могло бы заставить анжуйцев отказаться от претензий на "Тринакрию" и принести мир. Но необычные возможности, которые появились или казались появившимися в 1311–1313 годах, оказались непреодолимыми как для вдохновленного евангелическими настроениями королевского двора, так и для общества в целом. Что бы мы ни думали об этом грандиозном видении средиземноморского господства и духовного очищения, мы должны признать, что для Сицилии времен Федериго такое видение существовало временно, и что это видение заманило королевство в свою сеть внешних связей, которые, доставляли острову проблемы до самой смерти короля. Из этой сети, как только она появилась, выбраться было невозможно.

Таким образом, чтобы оценить влияние войны с Неаполем на ужасающий упадок сицилийской жизни, необходимо расширить кругозор и принять во внимание не только непосредственную войну ведшуюся на сицилийском и калабрийском побережьях. Эта война представлявшая собой серию набегов и осад крепостей, которые то и дело переходили из рук в руки, стоила достаточно дорого, принесла людские потери и прервала торговлю, но вряд ли сама по себе была достаточна, чтобы объяснить распад королевства. Николо Специале, как мы видели, относит начало упадка к периоду 1311–1313 годов, но в этом, возможно, больше символической, чем буквальной правды. Есть явные свидетельства того, что серьезный социальный и экономический упадок начался только в 1317 году, особенно в Валь-ди-Мазара, поскольку большинство папских предложений на переговорах с того времени были связаны с предоставлением Федериго постоянного контроля над западной Сицилией (плюс некоторые другие заморские земли, например, Албания или Кипр), если тот откажется от более стабильных восточных валли[154]. Однако более вероятно, что серьезный упадок начался не ранее 1320 или 1321 года и начавшись, быстро ускорялся на протяжении 1320-х годов. Успехи за границей могли на время отвлечь внимание от неудач на родине, и, возможно, по этой причине внешняя экспансия предпринималась с большей энергией. Но вскоре стал очевиден крах любых разумных надежд на международный успех как компенсацию или возможное средство от внутренних проблем. После кратковременной первоначальной выгоды, вызванной формированием нового товарного рынка, Афинское герцогство представляло собой постоянную проблему для королевской казны и, следовательно, препятствие для экономического развития острова. Чем больше земель герцогства правительству приходилось отчуждать для поддержания там своей власти, тем больше ему приходилось возмещать потери в другом секторе экономики. То же самое можно сказать и о связях с Каталонией и североитальянскими гибеллинами. Невозможно оценить общие затраты королевства на ведение этих войн, поскольку документации просто не сохранилось. Тем не менее, можно сделать некоторые общие выводы.

Во-первых, десятки тысяч людей были убиты, а еще десятки тысяч были вытеснены с земли, лишены крова, отправлены в изгнание или доведены до нищеты. (Не случайно в большинстве историй в Декамероне Боккаччо фигурирует молодая вдова-сицилийка). Обычно переселенцы устремлялись в ближайший город, где, как они надеялись, постоянная нехватка рабочей силы давала шанс начать новую жизнь, но многие устремлялись на восток или даже эмигрировали в Сардинию или Тунис, когда находили жизнь в Палермо, Трапани, Мадзаре или Агридженто не легче, чем в безлюдной сельской местности. Последствия этого переселения для экономики были катастрофическими, поскольку эрозия сельскохозяйственной базы привела к резкому сокращению торговли в городах и, как следствие, к снижению доходов, необходимых для обеспечения обороны этих городов. Возможно, нехватка рабочей силы и имела место, но без достаточного капитала или кредитов для коммерческого сектора, шансов найти постоянную работу было мало. Например, в ходе кампании 1325–1326 годов анжуйцы последовательно осаждали Мадзару, Салеми, Марсалу, Шакку, Кальтабеллотту, Корлеоне, Каттолику, Агридженто, Ликату, Наро, Терранову, Кальтаджироне, Шикли, Модику, Сиракузы, Ното, Буккери, Ферлу, Палаццоло, Аволу, Рагузу, Августу, Лентини и Катанию, громя деревни и фермы, сжигая посевы, разрушая акведуки и вырубая виноградники. Ущерб невозможно подсчитать, однако коммерческие контракты, заключенные на несколько лет позже, пестрят пунктами, оговаривающими степень ответственности отдельных лиц за невыполнение обязанностей по поставкам товаров или услуг "по причине войны"[155]. Сам Палермо, который в первую очередь являлся целью этой кампании, был вынужден тратить огромные суммы денег на ремонт городских стен и других укреплений, разрушенных анжуйцами, на закупку провизии на случай чрезвычайных обстоятельств и наем ряда частных армий (comitive), появившихся к тому времени, хотя коммуна была почти неплатежеспособна[156]. Но проблемы в Палермо были очевидны еще до начала вторжения. Например, в первом нотариальном реестре Салерно ди Пеллегрино, который охватывает внешнюю торговлю в этом городе за период с сентября 1323 по август 1324 года, записано пятьдесят восемь сделок (около 40 % всего реестра), в которых товары были куплены в кредит, или были предоставлены займы, но не было отмечено их погашение (долги, которые были погашены, тщательно задокументированы как таковые). Эти неплатежи, если они были, представляют собой общую сумму более 1.200.00.00[157].

Не менее велики были издержки в виде социальной напряженности и бунтов толпы, поскольку бедность и разочарование толкали все большее число людей к ксенофобскому поиску козлов отпущения, на которых они могли бы выместить свой гнев. Горные бароны выступили против каталонцев, которые, по их мнению, были жадными предателями доверия, оказанного им Сицилией. "Смерть каталонцам!" — гласил их клич, который можно было слышать с 1321 года и далее[158]. В городах, однако, жертвами, как правило, становились иностранные купцы, особенно из Генуи (скорее из-за их растущего присутствия, чем из-за особенностей их происхождения). Нападавшие толпы, судя по всему, неоднозначно относились к гвельфским или гибеллинским пристрастиям своих жертв, а иностранные купцы в целом рассматривались как привилегированные хищники, и порой во взрывоопасной атмосфере иностранцы даже нападали на иностранцев[159].

В общем, международная обстановка, возможно, и не стала причиной удручающего падения Сицилии, но она, безусловно, усугубила это падение, и она же обеспечила необходимый фон или контекст для анализа внутренней политики и событий. Что бы ни хотели сделать центральные и местные власти в плане внутреннего развития, реальных возможностей у них было немного, и они постоянно сужались перед лицом международных проблем, требовавших немедленного и неотложного внимания. После заключения мира в Кальтабеллотте бароны проявили готовность сотрудничать с новым правительством и мирно отказались от земель, захваченных ими во время первой фазы Войны Сицилийской вечерни, хотя у правительства было мало сил, чтобы заставить их подчиниться. Однако подрыв экономической базы подтолкнул их к неповиновению, которое принимало разные формы: они либо переселялись в города и нарушали там мирное течение жизни, либо уединялись в горных районах и становились независимыми мелкими князьками, либо открыто порывали с правительством и брались за оружие.

Когда начался упадок, королевство заключало союз за союзом, переходило от кризиса к кризису, но ничто не могло освободить его от постоянно сжимающейся сети, в которую оно попало. В какой-то момент стало ясно, что мира с Неаполем, пока анжуйцы хотят вести войну, а папство готово поддерживать их усилия, быть не может, разве что в случае решающей победы, а возможность такой победы представлялась дважды — в лице Генриха VII и Людвига Баварского. Надежды сицилийцев были совершенно несбыточными, но рассматривая совокупность событий, которые приводили к очередному тупику, мы можем оценить весь масштаб ужасающих проблем, с которыми они столкнулись.

Глава 3

Мир городов

Города на побережье Сицилии были республиками-коммунами (universitates или urbes). Несколько внутренних городов (таких как Полицци, Кастроджованни, Наро и Пьяцца), также управлялись выборными судьями и более мелкими муниципальными чиновниками, но они не имели такой разносторонней экономики и пестрого этнического состава, чем приморские поселения. Кроме того, супруга Федериго Элеонора владела обширным независимым апанажем, известным как кабинет королевы (camera regina), находившимся в Валь-ди-Ното, которым она управляла с помощью собственного корпуса чиновников. Его наиболее важным компонентом был город Сиракузы, но он также включал Франкавиллу, Лентини, Минео и Виццини. Численность населения этого апанажа в 1320–1330-х годах быстро росла и стала излюбленным местом переселения мигрантов из Валь-ди-Мазара, благодаря некоторым налоговым льготам, но прежде всего из-за относительного отсутствия там влияния баронов. В начале царствования Федериго более 50 % всего населения Сицилии проживало в пределах шестнадцати километров (десяти миль) от береговой линии, причем доля горожан увеличивалась пропорционально уменьшению общей численности населения. Таким образом, если рассматривать королевский домен в самом широком смысле (то есть как все территории, находящиеся под королевским контролем, независимо от того, был ли это король или королева), то вполне вероятно, что с 1325 года до ⅔ всех сицилийцев проживали на территории подвластной короне и платили налоги в королевский фиск.

Очевидно, что управление столь обширными владениями занимало большую часть внимания короля. С момента вступления на престол Федериго, чтобы обеспечить процветание городов, регулировал муниципальные выборы, гарантировал местные привилегии, организовывал защиту портов, рассматривал судебные апелляции и реформировал систему тарифов. Хотя он и любил утверждать обратное, своим троном он был обязан поддержке, которую ему оказывали крупные муниципалитеты. Без поддержки городов он в 1296 году не получил бы корону и прекрасно осознавал, что лишившись этой поддержки не сможет усидеть на троне. Поэтому всегда существовало определенное противоречие между тем, что говорил Федериго в отношении городов, и тем, что он делал. Города, как важнейшие столпы экономики, прекрасно понимали свою значимость для короля и не стеснялись напоминать ему об этом и добиваться новых привилегий или помощи. Почти после каждого нападения анжуйцев или генуэзцев, вспышки эпидемии или конфликта с баронами город или города обращались к своему сюзерену за той или иной формой компенсации за понесенные убытки. Их прошения часто вызывали королевский гнев, поскольку неизбежно касались местных нужд и пожеланий, что мешало Федериго осуществить более масштабную цель — укрепление единства всего королевства. Переход от прославленного героя войны к администратору по снабжению оказался для него болезненным и вполне мог бы довести его до отчаяния, если бы не принятие им евангелическо-реформаторской идеи, которая придавала его действиям столь сильное ощущение божественной цели.

Федериго эволюционировал в своей роли короля. В первые годы, от коронации до заключения мира в Кальтабеллотте, он проявлял дерзость молодого короля-воина, переживающего, как ему казалось, рыцарские приключения на манер своего любимого отца. Однако после заключения мира он адаптировался к мирному времени и провел амбициозную и в основном успешную реформу администрации королевского домена, которая привела к стандартизации тарифного кодекса, упорядочению выборов в городах и достаточно справедливому отправлению правосудия. В этот период, примерно до середины царствования, города оставались относительно мирными и процветающими. Несмотря на масштабные изменения происходившие в обществе, сохранившиеся свидетельства говорят о на удивление малом количестве случаев городских беспорядков, хотя иногда они наверняка имели место. Однако вторая половина царствования — это уже совсем другая история. В условиях постоянной угрозы войны и упадка торговли, когда в города стекались голодающие крестьяне, когда росла межэтническая напряженность, когда доходы и власть постепенно монополизировались горстками представителей соперничающих элит, города стали центрами значительной бедности, бунтов, преступности и болезней. Столкнувшись с этими растущими проблемами, король обратился для поддержания порядка к представителям баронства и стал назначать их бальи (bailiffs) или преторами (pretors), наделив широкими полномочиями по подавлению бунтов. В других случаях он был вынужден фактически покупать дальнейшую поддержку города, предоставляя ему дополнительные привилегии и налоговые льготы, которые в общем то он не мог себе позволить. Популярность короля неуклонно падала, в то время как просьбы о милостях столь же неуклонно росли и фактически стали приобретать характер требований. В Валь-ди-Мазара мнение о короле среди подданных упало так низко, что после 1321 года Федериго почти не видели к западу от реки Сальсо, и он редко отваживался заезжать даже в Кастроджованни. Почти все свое время он проводил в Мессине или рядом с ней, сделав этот город фактической столицей, и лишь при необходимости совершал поездки в такие полностью лояльные ему места, как Лентини и Сиракузы[160].

Единственное сохранившееся стихотворение Федериго, в жанре сирвента (sirvante), написанное на итальяно-провансальском языке в 1298 году, иллюстрирует его дерзость в молодости. В стихах самоуверенный король рассматривает приобретенное им королевство как сцену, на которой можно разыграть свои рыцарские мечты:

Ges per guerra non chal aver consir:

Ne non es dreiz de mos amis mi plangna,

Ch'a mon secors vei mos parens venire;

E de m'onor chascuns s'esforza e s'langna

Perch'el meu nom maior cors pel mon aia.

E se neguns par che de mi s'estraia,

No Ten blasmi che almen tal faiz apert

Ch'onor e prez mos lignages en pert.

Pero el reson dels Catalans auzir

E d'Aragon puig far part Alamagna;

E so ch'enpres mon paire gent fenir:

Del regn'aver crei che per dreiz me tagna.

E se per se de mal faire m'assaia

Niguns parens, car li crescha onor gaia,

Bern porra far dampnage a deschubert,

Ch'en altre sol non dormi nim despert.

Pobble, va dir a chui chausir so plaia

Che dels Latins lor singnoria m'apaia;

Per que aurai lor e il me per sert.

Mas mei parens mi van un pauc cubert[161].

Стихотворение, мягко говоря, неважное, но оно отражает тщеславие молодого короля и дает представление о его политических взглядах, хотя и иллюстрирует упадок поэзии трубадуров, которая все еще присутствовала при аристократических дворах. Он относится к Войне Сицилийской вечерни как к рыцарскому спорту, возможности получить славу и поддержать честь королевского дома Арагона. Он даже не питает злобы к своим врагам и просит их лишь открыто заявить о себе. Он радуется поддержке, оказанной ему сицилийцами и каталонскими союзниками, и заявляет о своей решимости сохранить трон, несмотря на грядущие проблемы. Эта сирвента во многом является шаблоном, но в ней есть и несколько сложных политических реалий. На момент написания стихотворения Федериго, после своего избрания и утверждения Парламентом, занимал трон уже два года, но он заявляет, что корона на его голове находится по праву, поскольку он сын короля Педро, чьи завоевания стремится завершить. Словно предвидя последующую борьбу с городскими лидерами, он утверждает, что власть перешла к нему по наследству. Но Педро обладал правом на Сицилию не только как завоеватель, но и как законный наследник, благодаря браку с последней представительницей династии Гогенштауфенов, Констанцией и поэтому наследственные права Федериго распространяются "вплоть до Германии". Конечно, это всего лишь ссылка на родство с Гогенштауфенами, но она предвосхищает союзы с императорами Генрихом и Людвигом, которые принесли королевству столько вреда. Упоминание в стихотворении скрытых врагов и тайного предательства относится к измене Руджеро ди Лауриа (который дезертировал в 1297 году), но это также может быть сетованием на позицию, занятую Хайме в псевдовойне между Сицилией и Каталонией. Федериго рассматривает королевскую власть прежде всего как вещь, которой можно наслаждаться, как будто главной целью этой должности является удовлетворение ее обладателя, а не служение его подданным.

Опубликованные им законы дают более четкое представление о его подходе к управлению земельными владениями. Шесть основных законодательных актов составляют то конституционное наследие, на которое он может претендовать. Его Constitutiones regales, изданные после его коронации, установили основные рамки; за ними почти сразу последовали Capitula alia. В конце 1309 или начале 1310 года, после принятие им евангелической идеи, появились Ordinationes generates, которые представляли собой наиболее интересные из его промульгаций, касающихся вопросов работорговли и более широких социальных реформ. Они несли в себе влияние идей Вилановы и действительно иногда встречаются в его религиозных трудах. После этого новых законов не издавалось вплоть до Stratigoto civitatis Messane (1321), Constitutiones facte in Castro Johannis (1325) и Constitutiones facte in urbe Panormi (1332), все из которых были сиюминутными мерами по решению тех городских проблем, которые к тому времени были практически неразрешимыми[162].

Города с самого начала четко сформулировали свои требования: обязательство королевского правительства защитить их от любого посягательства, будь то светский или церковный сеньор, знатный или простой человек, сицилиец или иностранец, и отказ от любых иностранных связей "без выраженного согласия и полной осведомленности народа". На их взгляд, каждый монарх, начиная с Фридриха II Гогенштауфена, оставлял остров ради осуществления своих более грандиозных планов в других местах и лишал купцов их прибыли для финансирования заморских авантюр, оставляя прибрежные города без защиты от агрессивных баронов или подвергая их угрозе возмездия со стороны слишком амбициозных иностранных соперников короля. Чтобы предотвратить любую попытку уклониться от этого основного обязательства, города потребовали и получили Парламент, регулярно собирающийся и обладающий верховной властью над всей внешней политикой; они были особенно обеспокоены тем, чтобы новый король "никогда не желал, не добивался и не получал никакого освобождения от этих уз и обязательств"[163], дабы Федериго не пытался избежать своей клятвы. Далее они обязали короля признать и подтвердить "все субсидии, уступки, пожертвования, дары, привилегии, свободы, иммунитеты, обычаи, конституции, постановления и законы", существовавшие до этого в городах, что позволило бы им восстановить прежнюю торговлю и производство. Важно отметить, что далее они вырвали у Федериго обещание, что во всех разумно оспариваемых случаях юридическое толкование первоначальных привилегий, если они будут оспорены, всегда будет в пользу того человека или города, кому они были первоначально предоставлены. Эта уступка слишком часто игнорируется историками. По сути, она предоставляла каждому муниципалитету полную автономию в отношении его собственной торговли или, по крайней мере, тех ее аспектов, на которые ранее была предоставлена привилегия[164]. Если, например, Шакка не могла получить новую привилегию, сопоставимую с предоставленной соперничающему порту Мадзара, все, что ей нужно было сделать, это интерпретировать уже существующие привилегии в желаемом ключе и настоять на согласии короля, что нередко случалось в 1320-х и 1330-х годах. Также можно было прибегнуть к проверке королевских чиновников. Учрежденный в 1296 году городами Парламент, который за десять лет превратился в трехпалатный орган, в котором было по одной палате для духовенства, дворянства и представителей городов домена, должен был собираться ежегодно в День Всех Святых, чтобы рассмотреть действия, предпринятые в прошлом году всеми королевскими чиновниками, и заставить их "покаяться и отречься" от их неадекватных решений или коррупции[165].

Злоба на церковь все еще была высока, и насилие на улицах могло стать результатом необоснованного обвинения в приверженности к гвельфам. Даже в десятилетие после заключения мира в Кальтабеллотте страсти кипели достаточно сильно, чтобы вызвать массовые беспорядки, как это случилось в Корлеоне в 1309 году, когда между двумя городскими группировками вспыхнула жестокая борьба, "которая, казалось, могла уничтожить весь регион"[166]. Чтобы избежать подобных столкновений, в Constitution был включен запрет называть кого-либо гвельфом или предателем, а также четкий запрет королю заключать какие-либо соглашения с папством без согласия Парламента[167]. Духовенство на Сицилии было обязано платить ненавистный ему налог collecta, всякий раз, когда налоги взимались с городского населения, а местные церкви должны были продать "в течение одного года плюс один месяц, одну неделю и один день" все имущество, завещанное им верующими[168]. Иными словами, Церкви могли быть возвращены владения и привилегии, которыми она обладала до Сицилийской вечерни, но дальнейшие приобретения были ограничены, в надежде положить конец церковному влиянию в королевстве. Опасаясь других видов насилия и злоупотреблений, города потребовали дополнительных предписаний, запрещающих на их территориях ношение оружия (за исключением высшей или низшей аристократии, которая имела право носить меч и кинжал) и гарантирующих, что уголовные дела, обжалованные в королевских судах, будут рассмотрены и решены в течение двух месяцев.

Таким образом, характер отношений между городом и королем был определен. Каждый муниципалитет управлял городскими делами самостоятельно в соответствии со своими традициями и обычаями и придерживался собственной коммерческой стратегии, а центральное правительство собирало налоги и следило за выборами в городские магистраты, но в остальном практически не имело над городами прямого контроля. Однако у городов были ограничения иного характера. В отличие от городских коммун Северной Италии, города Сицилии не владели прилегающими землями и не контролировали окружающие их районы, а без такого контроля над контадо (contado) каждый муниципалитет был под угрозой лишения ресурсов, от которых зависела его экономика. По мере того как в города стекалось все больше мигрантов, для них становилось все более важным приобрести юрисдикционную и коммерческую власть над своими окрестностями. Таким образом, города решительно стремились либо получить прямой контроль над окружающими их районами, используя те или иные уловки, либо защитить себя от возможных потерь, добившись дополнительных субсидий или привилегий, основанных на своем долготерпении в интересах центрального правительства. По прошествии десятилетий общим эффектом этих стратегий стало усиление локалистских и изоляционистских тенденций, которые уже присутствовали в каждой городской общине, пусть и за счет соседних городов или королевства в целом, а иногда и особенно за их счет.

I. Экономические стратегии

До середины царствования только Мессина имела значительное влияние на свой контадо. Уникальное расположение Мессины на берегу пролива в сочетании с уникально низкими возможностями ее сельской глубинки привели к созданию производственной и торговой экономики, которая требовала закупки сырья на территории всего Валь-Демоне. Чтобы Мессина могла выжить, а тем более процветать, она должна была иметь беспрепятственный доступ к ресурсам всего района, и поэтому мессинские купцы и городская элита всегда особенно настойчиво добивались от правительства уступок. Например, чтобы обеспечить регулярное наличие галер и других торговых судов, Мессина еще в 1199 году получила контроль над Рандаццо, расположенным над долиной Алькантара известной своей древесиной. Постоянный приток качественной древесины помог сделать верфи Мессины самыми крупными и производительными в королевстве, что позволило при необходимости с завидной скоростью строить и оснащать корабли для торговли или войны. Особое внимание уделялось тому, чтобы город был коммерчески и политически стабильным, что не мешало фальсифицировать привилегии, когда это считалось полезным. Большинство таких фальсификаций удавалось, поскольку из-за упадка королевских архивов после того, как анжуйцы ушли, забрав с собой свои записи, правительство не имело эффективных средств проверки подлинности представленных городу привилегий. Действуя на основании одного из таких фальсифицированных прецедентов, Федериго, например, подтвердил право Мессины выбирать magistri jurati на всей своей территории — которая к 1302 году была расширена и включала равнину Милаццо, единственную крупную территорию производства зерна в Валь-Демоне[169]. Это значительно расширило юрисдикцию муниципалитетов и облегчило контроль над региональной экономикой. Кроме того, Мессина обладала монополией на производство вина (импорт был категорически запрещен), что приносило немалый доход ведущим купцам. А высшее должностное лицо города, stratigoto, получило власть над несколькими более древними юрисдикциями, простиравшимися вплоть до Кастроджованни. Но даже когда Мессина набрала силу, проблемы не исчезли. Из-за сильной миграции на восток и из-за того, что Мессина привлекала непропорционально большой процент мигрантов, запасы зерна всегда были опасно малы. Даже в годы высоких урожаев Мессине приходилось зерно импортировать, но поскольку западная Сицилия активно экспортировала зерно в Северную Италию, Тунис или Каталонию, Мессине приходилось искать источники снабжения в других местах. Поэтому городские лидеры стремились восстановить традиционные торговые связи с анжуйской Калабрией. Продукты животноводства, такие как сыр и солонина, немного древесины, вино, возможно, шелк или даже железная руда, были доступны в достаточном количестве для обмена на зерно, производимое крупными латифундиями анжуйцев[170]. Несмотря на существовавшую между королевствами вражду, вполне вероятно, что король поддерживал такую торговлю даже в периоды открытых войн, поскольку торговля с Калабрией технически считалась внешней торговлей и, следовательно, облагалась королевскими пошлинами. Торговля с полуостровом была настолько важна, что мессинские лидеры даже открыли собственное консульство в Неаполе после того, как в 1320-х годах началась последняя фаза анжуйского наступления на Сицилию[171]. Мессина также вела обширную торговлю с Левантом, особенно с Египтом, так в справочнике Пеголотти, например, приводятся цифры пересчета весов и мер, использовавшихся в Мессине, и мер, применявшихся в Александрии и Дамиетте[172]. Восточные пряности и красители обменивались на местную мануфактуру и товары из северных стран. Торговые отношения с Египтом издавна были одной из главных забот каталонцев, но эта связь заметно укрепилась при короле Хайме, которого Бонифаций VIII назначил "адмиралом церкви" и возложил на него ответственность за защиту христианских купцов и паломников в Египте и Святой земле[173]. Однако, как и большая часть внешней торговли Сицилии, торговля Мессины с Востоком в основном находилась в руках каталонцев или других иностранных купцов.

Другие сицилийские города, особенно на западе острова, не смогли повторить успех Мессины в установлении контроля над контадо по двум причинам: у них не было возможностей, доступных мессинцам с точки зрения экономического разнообразия их земель (район Мессины, хотя и крайне неблагоприятный для производства зерна, имел другие ресурсы, которые можно было использовать), и они не смогли выступить единым фронтом, как это сделали мессинские купцы. Например, по меньшей мере дюжина городов — в частности, Кальтабеллотта, Кастроджованни, Лентини, Ликата, Марсала, Минео, Никосия, Петралия, Терранова, Трапани и Виндикари — имели поблизости солеварни, которые давали потенциальную возможность для роста, но ни в одном из них, за исключением Трапани, уровень производства не был намного выше того, что требовалось для местного потребления. Что еще более важно, большинство из этих солеварен были отчуждены и, таким образом, не контролировались городскими купцами. Вероятно, только Трапани, занимался сколько-нибудь значительной торговлей[174]. Месторождения квасцов, минеральной соли, использовавшейся в качестве протравы при производстве шерсти, были известны в нескольких местах по всему королевству, но их добыча велась не слишком систематически. Залежи квасцов находились в вулканической почве вокруг горы Этна, на островах Липари, а также вблизи Какамо и Шакки в Валь-ди-Мазара. Но квасцы не требовались для производства грубой шерстяной ткани, которую из-за бедности носили большинство сицилийцев и поэтому значительного местного рынка сбыта для них не существовало. Однако за рубежом спрос был довольно высок. Квасцы широко использовались для рафинирования высококачественных тканей, и поэтому их производство могло быть очень прибыльной отраслью для местных предпринимателей, но те немногие свидетельства, которые мы имеем о торговле квасцами в царствование Федериго, говорят о том, что иностранные купцы, такие как Барди, контролировали как их распределение, так и потребление[175]. Некоторое количество сахара производилось в окрестностях Палермо и Сиракуз, но его производство было капитало- и трудоемким (что было не по силам многим местным купцам) и облагалось высокими налогами, в результате чего продукт был слишком дорогим для большинства сицилийцев, так что местный спрос на сахар был сосредоточен в аптекарских лавках[176].

Поэтому, имея меньше возможностей, большинство городов обратились к обеспечению привилегий и контролю, где это было возможно, над местными ценами и зарплатами. Они не теряли времени даром и не стеснялись добиваться возмещения своих убытков, реальных или мнимых. Требования о предоставлении различных субсидий дошли до короля еще до того, как он в 1302 году покинул Кальтабеллотту. Первыми на очереди стояли представители купечества из близлежащей Шакки: "учитывая всю преданность, верность и службу, которую все жители Шакки проявили" короне в только что закончившейся войне, Федериго был вынужден предоставить им иммунитет от всех пошлин, что было довольно значительной уступкой, поскольку Шакка была, пожалуй, третьим по значимости городом-экспортером зерна в королевстве, после Палермо и Агридженто[177]. У короля не было иного выбора, кроме как предоставить эту привилегию (и те, что последовали за ней), и последствия этой королевской уступки были двоякими. Во-первых, произошло значительное сокращение королевского дохода, который, каким бы скромным он ни казался вначале, со временем становился все больше. Подобное снижение налогов было обычной практикой на протяжении XII и XIII веков, но это были века роста населения, промышленного производства и повышенного спроса. В период же упадка, подобные действия оказывали пагубное влияние, которое пропорционально увеличивалось по мере сокращения численности населения. Во-вторых, и это не стоит сбрасывать со счетов, такое постоянное попустительство со стороны центрального правительства только укрепляло и поощряло местные предрассудки, которыми руководствовался каждый город. Даже если предположить, что города, получившие эти льготы, должны были платить за привилегию (а значит, по сути, платить сложные налоги как минимум несколько лет в будущем), немедленная денежная прибыль в королевскую казну едва ли компенсировала потери доходов в долгосрочной перспективе. Подобные действия имели очевидную привлекательность на местном уровне, но они напрямую противоречили политике правительства, направленной на укрепление сплоченности в королевстве. Как и в случае с мятежником Джованни Кьяромонте в 1330-х годах, недовольство королевским двором было легко перевести в оппортунистический союз с любым (даже с анжуйцами), кто обещал защитить отдельную общину, даже нанося при этом ущерб другим.

К середине царствования Федериго раздал поразительное количество иммунитетов, привилегий и особых пожалований. Большинство требований городов возникало после нападения иноземцев или неурожая, и в такие моменты неспособность короля выполнить просьбу открывала путь к восстанию. В результате в течение короткого времени привилегии, освобождавшие сами города и отдельных горожан (в случае их переезда в другое место) от всех повинностей, получили (в хронологическом порядке их пожалования) Мессина, Сиракузы, Рандаццо, Палермо, Шакка, Монте-Сан-Джулиано, Трапани, Марсала, Мадзара[178]. В целом эти льготы распространялись на 280.000 горожан из общего числа жителей (до Сицилийской вечерни), составлявшего, возможно, 850.000 человек. Иными словами, треть всего населения, о котором мы знаем, и более половины населения домена имели те или иные льготы по налогообложению. Многие из этих льгот неоднократно подтверждались или продлевались. А поскольку правительство полагалось на доходы от повинностей для выплаты жалования и финансирования различных программ строительства и переселения, в которых оно участвовало, бюджетные проблемы нарастали. Проблему усугубляли многочисленные привилегии, которые получали отдельные лица, часто иностранцы, но чаще всего местные жители, чья служба требовала особого отношения. Например, флорентийский купец Гульельмо Россо в 1312 году был освобожден от королевских поборов за вывоз 100 сальм зерна из Палермо (награда, вероятно, была связана с объявленной им при дворе верностью гибеллинам), или Бартоломео Иардо был освобожден от налогов за неограниченное количество зерна, вывезенного из "всех портов, ворот, земель и мест на Сицилии"[179]. Предоставление привилегий отдельным лицам могло служить конкретной цели, хотя вряд ли способствовало сплочению общества. С другой стороны, привилегии городам, хотя они, безусловно, обедняли королевскую казну, вероятно, оказывали временное благотворное влияние на общую торговлю, поскольку создавали сеть предпринимательских зон, которые оказывали конкурентное давление на лишенные привилегий города и баронов, заставляя их снижать собственные цены и налоги. А поскольку пошлины распространялись не на предметы роскоши, продававшиеся за границей (на них налагался стандартный 3 % сбор), а на сырье — соль, сыр, хлопок и солонину, — которые продавались и потреблялись на местах, то в итоге на короткое время основные товары стали для населения более доступными.

Очевидно, что такие уступки не могли продолжаться бесконечно, поэтому правительство искало другие способы удовлетворения городских потребностей и стимулирования торговли. Одной из альтернатив стало учреждение ярмарок, которые во многом способствовали оживлению региональной торговли[180]. И в этом случае ведущую роль играли крупные города королевского домена. Во время коронации Федериго Мессина была удостоена 15-дневной ярмарки на праздник Гроба Господня (23 апреля — 7 мая); Трапани отмечал праздник Святого Георгия (23 апреля) ежегодной ярмаркой с 1302 года; Пьяцца последовала за ним в 1306 году, Термини и Агридженто — в 1312 году, а Трапани — в 1315 году (вторая ярмарка, на этот раз 15-дневная в августе — вероятная награда за стойкость во время осады города анжуйцами в 1314 года); Мадзаре была предоставлена месячная ярмарка (6 августа: Праздник Тела и крови Христовой) в 1318 году; Палермо подал прошение в 1325 году и получил разрешение на 17-дневную ярмарку, посвященную Рождеству Богородицы (8 сентября); а Корлеоне, начиная примерно с 1329 года, отмечал каждый праздник Святого Иоанна Крестителя (24 июня) собственной ярмаркой неизвестной продолжительности[181]. Эти вновь открытые ярмарки дополняли ярмарки, учрежденные до царствования Федериго, такие как ярмарки в Лентини (1287 г.: праздник Вознесения) и в Назо (1254 г.: праздник Святой Марины), которые, предположительно, продолжались, хотя прямых сведений о этом нет, благодаря коронационным гарантиям в отношении всех ранее существовавших муниципальных привилегий. Как и вышеописанные привилегии, эти ярмарки явно были направлены на укрепление общин Валь-ди-Мазара, и поэтому их можно рассматривать как свидетельство некоторых экономических проблем, вызванных упадком сельской местности и бегством людей на восток острова. Они также свидетельствуют о характере местной торговли: привлекая региональный бизнес на городскую площадь, ярмарка каждого города обеспечивала местным мануфактурам рынок сбыта различных товаров. Хотя иностранные купцы, которые ежегодно посещали эти ярмарки, были заинтересованы главным образом в зерне и шерсти, местные купцы использовали ярмарки, чтобы сделать такие товары, как смола, кожа, соль, железо, хлопок и сахар, доступными для внутреннего потребления. Таким образом, города, не имевшие прямой власти над своими контадо, постепенно смогли установить над ними определенный экономический контроль и тем самым снизить расходы на торговлю сыпучими товарами, для которых не существовало значительного внешнего рынка сбыта. Это способствовало внутренней специализации местной или, в крайнем случае, региональной экономики, но в то же время стимулировало самодостаточность, которая все больше характеризовала западные муниципалитеты. С годами, и особенно после серьезного спада, начавшегося в 1320-х годах, города все крепче держались за свои привилегии и демонстрировали все большее нежелание жертвовать какими-либо аспектами своих прав или ресурсов, чтобы компенсировать какую-либо конкретную или даже критическую потребность, ощущавшуюся в других частях королевства.

Там, где местная экономика казалась особенно уязвимой, муниципальные власти пытались стабилизировать ситуацию, контролируя заработную плату и регулируя рынок труда. Как уже говорилось ранее, первым следствием бегства населения в королевский домен после заключения мира в Кальтабеллотте стало создание избыточной рабочей силы, резко сократившей издержки производства и это сокращение издержек после 1302 года стало важным катализатором восстановления экономики. Но сокращение численности населения в абсолютных цифрах после 1311–1313 годов привело к нехватке рабочей силы, особенно квалифицированной, которая стала особенно острой на протяжении 1320-х и 1330-х годов. Например, заработная плата квалифицированных и неквалифицированных работников в Палермо с 1321 по 1337 год выросла почти вдвое, даже с учетом девальвации валюты в 1333 году. Многие муниципалитеты прибегали к довольно жесткому контролю над рабочими. Это происходило в разное время в разных местах, но лишь немногие города полностью избежали этой практики, и применение таких мер дает впечатляющее, но полезное представление о масштабах и характере экономических проблем. Например, Агридженто запретил эмиграцию рабочих из района вскоре после заключения мира, Патти в 1312 году установил предельные размеры оплаты труда, а Трапани в 1331 году, как и Агридженто, вообще запретил переселение рабочих[182]. Подобные меры подрывали социальную мобильность, характерную для большей части позднесредневековой Сицилии, и поэтому вряд ли были успешными в качестве долгосрочных мер, если же они были необходимы, то должны были приниматься на муниципальном уровне, поскольку торговых гильдий не существовало. Однако постепенная монополизация муниципальной власти небольшими кругами городской элиты часто оказывалась тем же самым, что и структура гильдий.

Помимо этих экономических стратегий, городское общество испробовало множество других адаптивных методов. В послевоенное десятилетие, как и во многие другие подобные периоды, наблюдался кратковременный рост числа браков, что отражало спешку в заселении земель и возобновлении полноценной коммерческой жизни. Но упадок, начавшийся в 1311–1313 годах, и сокращение кредитного рынка по мере сокращения предложения доступных денег привели к значительным изменениям. Например, браки, как правило, откладывались до тех пор, пока человек или его семья не достигали определенной экономической стабильности. Сохранившиеся завещания жителей Палермо свидетельствуют, что до 60 % всех взрослых сыновей и почти половина всех взрослых дочерей оставались незамужними после смерти завещателей, более того, треть всех сыновей и дочерей, упомянутых в этих завещаниях, описаны как несовершеннолетние, что позволяет предположить, что родители сами довольно поздно пришли к алтарю[183]. Хотя эти задержки с заключением браков могли иметь желаемый эффект временной стабилизации финансов некоторых семей, они способствовали снижению рождаемости, что усугубило уже начавшееся общее сокращение населения. К концу XIV века рождаемость в Палермо (единственном городе, по которому сохранились достаточно достоверные статистические данные), упала до такого низкого уровня, что в среднем в сохранившихся завещаниях упоминается менее одного выжившего ребенка на семью[184]. Под влиянием этих факторов города постепенно приобретали сильно развитый характер неоформившейся, хаотичной массы более или менее атомизированных самодостаточных индивидов не имевших больших семей. Записи свидетельствуют как о постоянно растущем числе городских жителей, не имеющих значительных местных родственных связей, так и о растущем числе новых иммигрантов, прибывших либо из-за границы, либо, что чаще, из других районов Сицилии. В первой половине XIV века не менее четверти всех сохранившихся завещаний мужчин составлены иммигрантами (процентное соотношение для женщин подсчитать невозможно, поскольку сохранилось так мало завещаний, что они не могут быть репрезентативной выборкой), а сохранившиеся брачные договора свидетельствуют о том, что в те же десятилетия треть всех городских браков заключалась с новоприбывшим горожанином[185].

Более успешными были попытки найти новые рынки сбыта для местных мануфактур и привлечь иностранные инвестиции. Известно, что во время царствования Федериго на Сицилии проживало более 1.000 иностранных купцов (в основном генуэзцев, пизанцев и каталонцев, но встречались и неаполитанцы, венецианцы, окситанцы и кастильцы), которые развозили сицилийские товары (особенно зерно и шерсть) по всему Средиземноморью. Можно проследить несколько закономерностей или тенденций. Во-первых, направление экспорта зерна, рассчитанное по тоннажу, резко менялось в зависимости от политической конъюнктуры королевства. Например, торговля с Тунисом составляла ¼ всего зерна, отправляемого за границу (в основном из Агридженто и Шакки) до заключения договора в Кальтабелотте, после чего североафриканская торговля сократилась до менее чем 10 % внешнего рынка. В течение следующих десяти лет ⅔ экспортируемого Сицилией зерна отправлялось на итальянский полуостров, в основном в северные коммуны, но часть и в Неаполитанское королевство. В это десятилетие экспорт в Каталонию (¼ торговли до заключения мира) резко сократился, в основном из-за необычно высоких урожаев в Арагоне, что снизили спрос на импорт. Однако после возобновления войны в 1311 году поставки зерна в Каталонию практически монополизировали внешнюю торговлю вплоть до 1329 года, поскольку мало кто хотел полагаться на быстро сокращающиеся сицилийские поставки или рисковать папскими или анжуйскими репрессиями, а каталонцы, которые в то время были заняты своей давно отложенной сардинской кампанией, испытывали новый дефицит. Затем, с 1329 по 1337 год, восстановилось нечто похожее на первоначальное равновесие, существовавшее до заключения мира: продажи в Северную Африку вновь составили ⅓ экспорта, каталонские закупки сократились до 40 % от общего объема экспорта, а оставшуюся часть забирали Монпелье, Перпиньян и славянские земли. Однако к этому времени общий экспорт зерна сократился до менее чем ⅕ от максимума мирного времени, достигнутого после заключения мира[186].

К тому же, значение Палермо как центра этой торговли резко возросло по отношению ко всем остальным городам к западу от реки Сальсо. В основном это было следствием огромной массы населения города, и, несомненно, картина несколько искажена гораздо большей сохранностью палермских записей по сравнению с записями из любого другого места на Сицилии. Тем не менее, кажется очевидным, что по мере обезлюдения западной части королевства только Палермо был в состоянии воспользоваться всеми оставшимися ресурсами, навыками и производством, чтобы укрепить свою экономическую роль по сравнению с другими городами. В какой-то степени этому благоприятствовала география, поскольку у столицы был естественный прилегающий район — Конка д'Оро. Эта обширная равнина с цитрусовыми рощами и виноградниками, простирающаяся на пятнадцать миль вглубь острова, от Сферракавалло к западу от города до Солунто к востоку от него, была окружена высокими известняковыми холмами, которые образовывали естественную границу, отделяющую ее от остальной части королевства. Формально эти земли находились вне юрисдикции Палермо вплоть до XV века, но столица, благодаря численности населения и относительному доминированию на рынке в XIV веке, смогла установить над ними экономический контроль.

Тактика палермцев отличалась от тактики мессинцев. Соперничество между местными купцами и городской элитой, а также между отдельными лицами или семьями внутри каждой группы не позволило им выступить единым фронтом, в результате чего они так и не смогли добиться чего-то, приближающегося к обширным монополиям, предоставленным Мессине. Но даже если бы такие скоординированные усилия были предприняты, маловероятно, что королевский двор был бы склонен к предоставлению столь обширных привилегий. Множество налоговых льгот и полных освобождений от налогов, предоставленных менее значимым городам, делали для правительства жизненно необходимым защиту своей способности получать доходы от Палермо, и это становилось тем более важным, с ростом доли Палермо в общей заморской торговле. Тем не менее, палермцы, чьи проблемы были вызваны огромным населением, а не хроническим недостатком ресурсов (что резко контрастировало с ситуацией в Мессине), смогли защитить себя, приобретая все большие доли земель Конка д'Оро, а когда этого все равно оказывалось недостаточно для удовлетворения спроса, прибегали к рыночным стратегиям, например, предлагая сниженный акциз на товары, такие как вино, импортируемые из округа для местного потребления[187]. По мере того как такие города, как Агридженто и Шакка, приходили в упадок, Палермо быстро превратился в важнейший порт на западе острова и практически единственный приемлемый вариант для купцов, учитывая неспособность Трапани, Мадзары, Марсалы и Шакки защитить морские пути, ведущие в них и из них. Палермо, для своих внутренних нужд, в основном полагался на местных поставщиков, таких как Термини и Кастелламаре но постепенно, после 1319 года, он стал основным местом торговли для иностранных покупателей всего сицилийского зерна[188]. Например, с 1298 по 1319 год большинство покупателей (судя по количеству присутствующих торговых судов) направлялись за покупками непосредственно в центры зернопроизводящих районов: 39 % зарегистрированных в эти годы внешнеторговых судов бросили якорь в южных портах от Шакки до Агридженто, 13 % появились на западе от Мадзары до Кастелламаре, 18 % — вдоль северного побережья от Соланто до Чефалу, а 24 % заходили непосредственно в гавань Палермо (5 % плыли прямо к восточным берегам). Но в период с 1319 по 1339 год соответствующие показатели для региональных портов составляют 16, 5 и 12 %, в то время как на Палермо пришлось 46 % (при этом 20 % отправлялись в восточные валли)[189]. Хотя эти цифры не следует принимать за чистую монету, учитывая гораздо большую сохранность торговых документов Палермо, тем не менее очевидно, что столица приобрела гораздо больший контроль над экономикой Валь-ди-Мазара по мере того, как эта экономика приходила в упадок (эта тенденция совпала с ростом значения Каталонии как основного пункта назначения товаров, вывозимых из Палермо)[190]. Очевидно также, что увеличение доли внешней торговли двух восточных валли было обусловлено более успешной адаптацией этих регионов к сложным условиям 1320-х и 1330-х годов.

Можно ли было избежать или как-то смягчить эти проблемы? Как мы уже видели, различные международные обязательства острова обходились очень дорого. Прямые военные расходы продолжали расти, даже когда государственные доходы сокращались, наращивая государственный долг и нехватку капитала. А что же частный сектор? Неужели и там не хватало капитала? Почему в годы процветания после заключения мира не возникло новых производств? Почему ремесленники и торговцы Сицилии оставались привязанными к острову и не вкладывали средства в развитие собственной торговли? Остров, по крайней мере его восточная половина, обладал обширными природными ресурсами, которые открывали путь для создания промышленности, а мобильность населения позволяла использовать навыки и избыток рабочей силы для производства новых товаров и доставки их в иностранные порты. Однако ни промышленность, ни торговля не развивались. Почему?

Отчасти в этом был виноват сам мирный договор. Гарантируя возвращение анжуйцев после смерти Федериго, мир фактически препятствовал крупным инвестициям в новые промышленные и торговые предприятия, поскольку предполагалось, что анжуйцы после возвращения неизбежно вытеснят сицилийских предпринимателей в пользу своих сторонников и клиентов, как они это сделали в 1265 году. Конечно, это было разумное опасение. Зачем рисковать капиталом, который может принести пользу только врагу? В 1302 году никто не предполагал, что Федериго все еще будет сидеть на троне тридцать пять лет спустя. Если предположить, что его царствование продлится, возможно, пятнадцать лет (в конце концов, к 1302 году на него уже было совершено одно покушение), то гораздо разумнее было вложить свои капиталы в предприятия, которые сулили более быструю прибыль. Это означало, что нужно вкладывать деньги в уже существующие отрасли и предприятия, а не в новые дорогостоящие проекты, которые могут окупиться только через продолжительное время. Более того, из-за огромного количества восстановительных работ (домов, складов, церквей, магазинов и кораблей) у государства и частного сектора оставалось очень мало свободных денег, которые можно было бы направить на создание совершенно новых производств.

Поэтому большая часть венчурного капитала сицилийцев была направлена на производство традиционных сырьевых товаров, которые всегда производились на острове, зерна и шерсти. К тому времени, когда экономика начала восстанавливаться и появилось достаточно денег или кредитов, чтобы сицилийцы могли играть более активную роль в этих видах торговли по всему Средиземноморью, было уже слишком поздно это делать. К 1308 году, по словам Джованни Виллани, ежегодное производство шерстяных тканей на Сицилии сравнялось по количеству с производством во Флоренции[191]. Конечно, флорентийское сукно было гораздо более высокого качества, чем грубое сицилийское, но при достаточных инвестициях в новые водяные мельницы и особенно в добычу квасцов, которых было много в окрестностях Трапани, сицилийский текстиль имел шанс завоевать гораздо большую долю европейского рынка, что признавал сам король и пытался заставить признать и других[192]. Но внутренние инвестиции отставали, пока, наконец, в дело не вступили иностранные купцы. Обменные курсы того времени им благоприятствовали: флорин, который ранее считался по 00.06.00, в 1308 году подорожал на треть и стоил 00.08.00, что значительно облегчило купцам с севера захват контроля над экспортом текстиля. Этим объясняется резкое увеличение числа иностранных купцов, ведущих дела в королевстве. Десятки новых лиц и компаний устремились на юг, чтобы купить партии сырой шерсти и спекулировать товарными фьючерсами. Это коммерческое вторжение могло бы легко привести к обострению межэтнических противоречий, если бы инвесторам с севера не пришла в голову идея нанимать местных жителей в качестве своих представителей. Начавшаяся миграция населения напрямую отвечала интересам северян, поскольку в каждом городе на побережье имелся избыток недавних иммигрантов — людей зачастую, не имевших местных семейных связей или надежного способа прокормить себя, — которые могли выполнять их поручения. Так, если мы возьмем за основу нотариальный реестр Бартоломео ди Сителла за 1307–1308 годы, то увидим агентов по закупкам происходивших родом из Агридженто, Бивоны, Бутеры, Какамо, Кальтабеллотты, Кальтаниссетты, Кальтавутуро, Каммараты, Кастельветрано, Кастроджованни, Кастроново, Чефалу, Чиминны, Корлеоне, Гераклеи, Ганджи, Джерачи, Ликаты, Мистретты, Монреале, Монте-Сан-Джулиано, Наро, Петралия-Сопраны, Петралия-Соттаны, Пьяццы, Полицци, Сан-Мауро, Салеми, Шакки, Склафани, Термини. Все они работали в Палермо от имени иностранных купцов[193].

Еще одним заметным недостатком острова была его неспособность развивать транспортную торговлю. Будучи естественными портами для кораблей, проходящих между западным и восточным бассейнами Средиземного моря, такие города, как Палермо, Трапани, Шакка, Сиракузы, Катания и Мессина, давно привыкли к виду иностранных торговых судов, заходящих в гавань, но не обзавелись собственными крупными торговыми флотами. Верфи Мессины, конечно, были способны производить суда всех размеров и часто с большой скоростью. Но подавляющее большинство сицилийских морских судов были небольшими, предназначенными скорее для местных рыбаков или для каботажа в прибрежных водах острова и доставки товаров из одного порта в другой, чем для плавания в открытом море. Этот феномен во многом объясняют долгие века колониального господства иностранцев, поскольку правители острова явно были заинтересованы в монополизации международной торговли. Контролируя как порты, так и проходящие через них морские суда, иностранные династы могли обеспечить себе наибольшую прибыль. Этим объясняется одна из первых привилегий, которую мессинские купцы потребовали от новых каталонских монархов, а именно: налог на внешнюю торговлю (dohana mans) в гавани Мессины взимался с судовладельцев, а не с купцов, которые использовали эти суда для перевозки своих грузов[194]. Поэтому сицилийцы сочли, что лучше использовать существующие коммерческие структуры в своих интересах, чем вкладывать свои средства в новое, несомненно, дорогостоящее предприятие по созданию собственного торгового флота. За исключением крупной компании адмирала Коррадо Дориа, который владел многими собственными кораблями, существует лишь несколько документов, свидетельствующих о морских галерах и коггах, принадлежавших сицилийцам. Изредка встречаются упоминания о судах, принадлежавших сицилийцам и управлявшихся сицилийцами, — как правило для торговли с Востоком, — но важно отметить, что даже в большинстве этих упоминаний судовладельцы были "сицилийцами" только по имени. Мессина, как мы видели, во многом обязана своим ростом иммигрантам-торговцам из Амальфи, которые привозили с собой товары и капитал, а зачастую и корабли. И, как мы увидим далее, приток предпринимателей с полуострова продолжался еще долго после прибытия каталонцев. Таким образом, многие из подтвержденных "сицилийских" перевозчиков были сицилийцами только номинально, что прекрасно знали местные бунтовщики, выступавшие против привилегий иностранцам.

Коренные сицилийские кораблестроители и флотские команды, по всей видимости, в значительном количестве покинули остров к концу войны. Они снова появляются в основном в восточном Средиземноморье, нанимаясь на службу на Кипре, в Акко, Армении и вплоть до Черного моря[195]. Такая миграция говорит о том, что они либо считали невозможным, либо маловероятным заработать на жизнь на родине перед лицом неизбежного возвращения анжуйцев. Лучше было попытаться использовать свои навыки и корабли в другом месте. Более того, те сицилийские купцы, которые вкладывали значительные средства во внешнюю торговлю, предпочитали перекладывать риск транспортировки своих товаров на плечи других. Например, торговцы зерном и вином, действовавшие из Мессины, Катании и Сиракуз, для доставки своих грузов в Левант полагались на пизанские флоты. Это объясняет, почему в Акко, где большое количество продукции из Валь-Демоне и Валь-ди-Ното регулярно продавалось госпитальерам, не было сицилийского консульства, и грузы разгружались под наблюдением пизанских чиновников.

Таким образом, хотя прибрежные города продемонстрировали значительные способности к адаптации, проблемы, с которыми они столкнулись после заключения мира, в конечном итоге оказались слишком велики, чтобы их преодолеть. Рыночные структуры, ограниченные ресурсы, перенаселение, культурные различия, уязвимость перед нападениями пиратов и межгородское соперничество — все это препятствовало экономическому росту в масштабах всего королевства и разжигало городской партикуляризм. Центральное правительство пыталось стабилизировать ситуацию, стандартизируя и кодифицируя тарифы и методы сбора налогов, которые пережили несколько сложных изменений с тех пор, как нормандцы в XII веке впервые создали комплексную фискальную администрацию[196]. Вероятно, эти усилия были направлены как на упрощение сбора налогов и ведения учета, так и на развитие надрегиональной торговли, поскольку ни до, ни после, кодификации в значительных объемах не наблюдалось. Тем не менее, города получили определенную выгоду, что видно из прошения Палермо направленного королю в 1312 году о включении в новый тарифный механизм: "Город уведомляет Ваше Священное Величество, что из-за большого количества и разнообразия тарифов королевских налогов, люди жизнь которых зависит от импорта и экспорта товаров, как по суше, так и по морю… и купцы, прибывающие в порт со своими товарами, постоянно испытывают затруднения и бесчисленные препятствия… И поэтому, может быть, Ваше Королевское Величество соизволит свести все эти налоги в единый кодекс, как это было сделано в Мессине"[197]. Как видно из прошения, Мессина стала первым городом, где тарифы были реорганизованы, а за ней последовали Трапани, Агридженто, Терранова и Сиракузы[198]. Поскольку Федериго собирался официально заключить союз с Генрихом VII и начать совместную предполагаемую кампанию по завоеванию полуострова, а также потому, что ему нужна была поддержка города в этом деле, король ввел новый пространный кодекс, который устанавливал скользящую шкалу тарифов на иностранный импорт и экспорт, более высокую для одних товаров и менее высокую для других, но с базовой ставкой в 3 %[199]. Но даже в этот момент он корректировал экономику, в которой уже были заметны признаки стагнации и упадка.

II. Административные проблемы

Начнем с центрального управления. Федериго, несмотря на свои грандиозные заявления о наследственном праве и божественной воле, а также несмотря на евангелическую идею, которая доминировало в его мышлении с 1305 по 1325 год, не мог претендовать на более прямую власть над своими подданными, чем он мог реально осуществлять. Политические обязательства и проблемы в экономике давление вынудили его пойти на существенные уступки с самого дня коронации, после чего королевский двор пытался, как мог, упорядочить и стандартизировать свои оставшиеся административные ресурсы. Но, по крайней мере, в краткосрочной перспективе это оказалось на удивление успешным. При Федериго правительство стало высокопрофессиональным, что, возможно, в какой-то мере объясняется более развитыми парламентскими и административными традициями каталонцев, которые занимали столь видное место среди его главных советников. А у двора хватило мудрости создать администрацию из сицилийцев, а не повторять ошибку анжуйцев, монополизировавших всю власть. Благодаря достаточно развитой юридической культуре, которая выросла в крупных муниципалитетах, существовал достаточный, хотя и скромный, резерв талантов, который двор мог использовать[200]. Тем не менее те, кто поступал на государственную службу, руководствовались скорее личными амбициями, чем приверженностью каким-либо политическим идеалам. Вознаграждение за государственную службу было весьма значительным (например, жалованье чиновников часто достигало трети доходов, которые они получали), а назначение на должность было надежным до тех пор, пока человек не злоупотреблял своими полномочиями слишком грубо.

Что еще более важно, центральная администрация реагировала на местные нужды более внимательно, чем любое предыдущее правительство. У нее не было альтернативы. Правительственные чиновники ежегодно отчитывались за свои действия перед Парламентом, а выявленные злоупотребления приводили к увольнению и крупным штрафам. Каждый город королевского домена регулярно отправлял посланников ко двору, где они излагали насущные местные нужды, подробно рассказывали о услугах, которые жители оказали королю, клялись в вечной верности и обычно возвращались с каким-нибудь пожалованием, наградой или милостью за свои труды. А необходимость содействовать коммерческому росту становилась все более важной по мере падения домениальных и феодальных доходов, что способствовало более тесным и постоянным контактам двора с периферийными муниципалитетами. Доступность правительства составляла основу его народной поддержки. Нередко люди, не имевшие никаких формальных полномочий, получали доступ к самому монарху. Несмотря на ухудшение экономического и политического положения, большинство городов оставались относительно стабильными и законопослушными примерно до 1320 года, после чего Федериго практически не посещал Валь-ди-Мадзар. Именно это ощущение, что король разорвал личный контакт с конкретным муниципалитетом, стало причиной возникновения серьезных разногласий и непокорности, что наглядно демонстрирует пример Палермо. В 1322 году один из городских судей, Руджеро ди Кальтавутуро, был настолько возмущен постоянными двусмысленностями и задержками монархии в ответ на просьбы Палермо (в данном случае на просьбу к королю оставить Мессину и снова поселиться в столице, где он мог бы лучше решать растущие местные проблемы), что плюнул на только что полученное от Федериго письмо, и это послужило причиной выдачи ордера на его арест[201].

Ядро королевского правительства составляла курия Magna Regia (далее — MRC). Эта аморфная группа, состоявшая в разной степени из ведущих чиновников и министров короля, а также различных знатных особ и придворных, черпала свой юридический авторитет из того факта, что она была органом, отвечавшим за управление королевским доменом[202]. В общем и целом в MRC входили четыре группы: крупные дворцовые чиновники, члены королевской семьи, сицилийские епископы и архиепископы, а также некоторые магнаты из городской аристократии. Первые три группы можно идентифицировать с определенной точностью. Самыми важными, были чиновники Большого дворца. Эти люди — канцлер, сенешаль, главный судья (magister justiciarius), казначей, начальник гавани (magister portulanus), протонотарий, генеральный прокурор, маршал, великий адмирал и главные бухгалтеры (magistri rationales) — составляли постоянное ядро MRC и обладали наибольшим влиянием внутри него. Неудивительно, что они, в отличие от других членов, постоянно присутствовали при дворе. Некоторые менее значительные чиновники, такие как различные вице-магистры и казначеи (stipendiarius), также иногда заседали в суде. Judex Magne Regie Curie — пост, появившийся после заключения мира в Кальтабеллотте, — формально был офицером MRC, хотя его обладатель регулярно заседал вместе с другими членами курии[203].

Вторую группу в курии составляли члены королевской семьи. Две королевы — мать Федериго Констанция и его жена Элеонора, являвшиеся членами курии как владельцы апанажей, — заседали там периодически, как и братья короля Гарсия и Санчо, его старший сын (и соправитель с 1321 года) Педро и младшие сыновья Манфред и Гульельмо, по очереди становившиеся герцогами Афинскими. Не сохранилось никаких свидетельств участия в MRC ни одного из нескольких бастардов Федериго[204]. Третья группа в курии, состоящая из сицилийских епископов, насчитывала десять человек: семь епископов (Агридженто, Катания, Чефалу, Липари-Патти, Мальта, Мадзара, Сиракузы) и три архиепископа (Мессина, Монреале, Палермо). Будучи крупными землевладельцами и личными советниками короля, все они оказывали сильное влияние, но только три архиепископа, по-видимому, присутствовали при дворе более или менее постоянно — и ни один из них не появился при дворе после наложения папского интердикта в 1321 году.

Сложнее всего определить четвертую группу в MRC — ведущих магнатов королевства. Эта группа состояла в основном из представителей богатой городской элиты, а также баронов, юристов и иных лиц. Их объединяло то, что они обладали некими неопределенными правами familiaritas (допущенных). Статус familiaris regis не предполагал особых конституционных полномочий, а означал лишь то, что человек имел доступ к королевскому двору, право представать перед королем и, если потребуется, быть выслушанным. Но это не обязывало короля спрашивать их совета. У Федериго было много familiares, но лишь немногих он призвал как советников (consiliarii)[205]. Призванные советники, такие, как Риккардо ди Пассането, Беренгер д'Энтенса, Джованни ди Каммарана или Бертран Каньеллес, были в основном представителями городского общества и в основном заседали в городских судах, хотя многие из имели земельные владения[206]. Эти люди часто были несицилийцами, поскольку благоразумие диктовало исключить большинство каталонцев из числа землевладельцев внутри страны и из числа муниципальных чиновников на побережье, оставив им только присутствие в MRC как средство наделения властью тех, на кого опирался король[207].

Последний фактор, повлиявший на состав MRC, — задолженность короля. Помимо политических обязательств, Федериго был должен большему числу людей очень большие деньги, которые вряд ли мог надеяться вернуть. Это были военные долги, либо обязательства по деньгам, непосредственно одолженным короне, либо обещания расплатиться с теми, кто вел войска в бой за свой счет, надеясь, что король возместит расходы, как только появятся средства. Первая волна таких требований хлынула после заключения мира в Кальтабеллотте, и, учитывая нехватку денег в казне, возмещение производилось назначениями на государственные должности или, если их не хватало, членством в MRC. Так, например, Бартолотто Тальявиа, взявший на себя ответственность за защиту королевы-матери Констанции с 1296 по 1302 год, был назначен королевским казначеем, а его брат Гульельмо занял пост капитана порта в Агридженто[208]. Богатый купец Берардо Ферро из Марсалы, предоставивший королю множество займов, стал magister rationalis (фискальным чиновником) и получил земли в Рометте[209]. Патрицианская семья Россо из Мессины, возглавляемая Энрико и его сыном Руссо, имела долговые расписки Федериго на сумму более 1.000.000.00.00, после того как профинансировала ремонт укреплений Агридженто и приобрела по заказу правительства боевых коней[210]. Члены семьи Россо в целом не стремилась к приобретению государственных должностей, но даже они признавали ценность присутствия при дворе, так Беренгарио Россо в 1303 году служил в качестве magister rationalis[211]. Сам Энрико стал familiaris и consiliarius, регулярно заседал в MRC и с 1312 года прибывал на посту magister rationalis[212].

Как управляющая королевского домена MRC имела влияние на всей территории королевства. Только церковные владения и горстка аллодов, разбросанных по Валь-Демоне, находились вне зоны его влияния. Все баронские фьефы, например, предоставлялись MRC, а не самим королем и всякий раз, когда фьеф освобождался, он переходил не к Федериго, а к Большому Совету, который его либо перераспределял, либо присоединял к домену. Но даже в последнем случае MRC управляла землей от имени короля через сеть местных secreti и vicesecreti[213]. Эти фискальные чиновники и их коллеги судьи (королевские юстициарии) осуществляли свои полномочия в четырех районах домена, которые, как ни странно, также назывались валли: Валь-ди-Мазара, Валь-д'Агридженто, Валь-ди-Ното и Валь-ди-Кастроджованни-э-ди-Демоне. Это деление было развитием более старого административного деление королевства на "ближние" и "дальние" провинции относительно реки Сальсо, но оно также способствовало административной путанице и недовольству среди подданных, поскольку не соответствовало очевидным географическим границам. Например, юстициариат Валь-ди-Мазара огибал западное побережье от Термини до Шакки, а затем пересекал мыс почти по прямой линии между этими двумя городами и никакие естественные границы или топографические особенности при этом не учитывались. Граница внутри острова проходила по городам Кальтабеллотта, Бивона, Викари и Какамо. Таким образом, юстициариат представлял собой примерно половину валли. Валь д'Агридженто имел еще более любопытную структуру: он простирался вдоль южного побережья от Шакки до Ликаты, затем уходил вглубь страны за северные горы Мадоние, таким образом пересекая три района и заходя в четвертый. На севере граница проходила по Голисано и Граттери, всего в десяти километрах от Чефалу, затем она спускалась прямо на юг, через два главных горных перевала Мадоние и вдоль реки Сальсо включая Кальтаджироне, но исключая Маццарино. Точная демаркация неизвестна, и ее почти невозможно представить по географической карте. Юстициариат Валь-ди-Ното частично имел туже неправильную форму, что и сосед, его границы отчасти напоминали границы Сиракузского диоцеза, за двумя исключениями — вклинивание в Валь-д'Агридженто, включавшим Кальтаджироне, и столь же расширением его собственных границ на север, включавшим Сан-Филиппо-д'Агира. Таким образом, его юрисдикция распространялась на территорию, приблизительно определяемую Ликатой, Террановой, Шикли, Сиракузами, Катанией и Сан-Филиппо, за исключением Кастроджованни, Пьяцца и Кальтаджироне. И наконец, Валь-ди-Кастроджованни-ди-Демоне начинался с узкой прибрежной полосы от Термини до Чефалу, затем уходил на юг до Кастроджованни, откуда по главной дороге распространялся до Никосии и Троины и далее на восток к побережью, огибая гору Этна[214].

Этому хаосу можно найти только одно объяснение: MRC пыталась гарантировать примерное равенство численности населения под властью каждого королевского юстициария, а значит, и примерное равенство их власти. Эти новые районы появились вскоре после заключения мира, когда правительство было занято кодификацией тарифов, возрождением муниципальных свобод, регулированием муниципального управления и восстановлением церковных владений. Это была самая амбициозная реорганизация правительства, которую Сицилия пережила за столетие, и она позволяет судить о степени уверенности и энергии, которые характеризовали жизнь в конце Войны Сицилийской вечерни. Есть некоторые свидетельства в пользу того, что в связи с демографическим кризисом, границы административных районов с середины царствования несколько раз менялись. Безусловно, непомерные границы Валь д'Агридженто свидетельствуют о попытке компенсировать непропорциональное сокращение его населения. Как и следовало ожидать, постоянно меняющиеся административные границы привели к путанице в юрисдикции чиновников каждого района и открыли возможности для злоупотреблений. На протяжении 1320-х и 1330-х годов чиновники, существование которых зависело от жалования за службу, становились все более враждебными к любым попыткам MRC ограничить их юрисдикцию, и если центральное правительство не применяло в отношении их силу, то они просто утверждали свою власть там, где считали, что имеют на это право. Возможно, в первые годы за большинством злоупотреблений стояла просто некомпетентность, а не откровенная жадность, но вымогательство не заставило себя ждать. MRC с удручающей регулярностью пересматривала официальные границы административных округов (хорошим примером тому служит пересмотр границ земель апанажа королевы вокруг Виццини в 1322 году), но эти меры зачастую лишь ухудшали ситуацию[215].

В течение десятилетия после заключения мира MRC назначала чиновников для четырех основных округов домена и для меньших участков, на которые, в свою очередь, делилось каждое валли, из своего сословия, то есть из городской знати — "дворян и уроженцев королевства, обеспеченных богатством"[216]. Однако к 1312 или 1313 году все больше должностей стали занимать дворяне (milites), которые уже не были "обеспечены богатством" и нуждались в жалованье, чтобы себя содержать. В это же время в городах появляются первые дворяне, назначенные на должности кастелянов, капитанов, муниципальных судей, бальи и преторов с широкими административными и полицейскими полномочиями. В Палермо в том же году дон Райнальдо Милите был назначен бальи, а дон Понс Каслар — муниципальным юстициарием, в то время как в Мессине дон Риккардо Филанджиери стал stratigoto (городским магистратом с преимущественно судебной юрисдикцией), а в Трапани дон Родриго Гарсиа — капитаном. Все четыре королевских юстициария, начиная с 1312 года, также были выходцами из рыцарско-баронского сословия. Первыми получили назначения дон Франческо Скарпа (Валь-ди-Мазара), дон Франческо Ричипуто (Валь-д'Агридженто), дон Энрико ди Сан-Стефано (Валь-ди-Ното) и дон Джакомо д'Ачето (Валь-Демоне). Традиционные противоречия между городом и деревней быстро дали о себе знать. Николо Коппола, сборщик налогов в окрестностях Карини, использовал свой пост, чтобы в течение четырех лет досаждать личному сопернику, претендуя на юрисдикцию над его землями и MRC мало что могла сделать, чтобы остановить Николо, который просто проигнорировал серию королевских распоряжений, предписывающих ему отказаться от сбора налогов на спорных землях до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение[217]. Дон Педро Фернандес де Вергуа, амбициозный арагонский дворянин, женившийся на богатой вдове первого канцлера Федериго Коррадо Ланчиа, постоянно злоупотреблял своими полномочиями в Кальтавутуро, Кальтаниссетте и Наро, пока множество жалоб, поданных на него, не заставили MRC в 1311 году принудить его к отставке[218]. В Палермо дон Федерико д'Альгерио использовал свою новую муниципальную должность для насилия, краж и изнасилований и в 1320-х годах буквально терроризировал город, представляя собой худшее из того, что было возможно в таких условиях[219].

MRC и ее чиновники создали довольно грубую систему судов и апелляций, которые рассматривали гражданские и уголовные дела, а также споры о налогах и жалобы на административные злоупотребления. Большинство дел доходило не далее четырех окружных юстициариев, но нередки были и апелляции на прямую к MRC. В этих случаях, если король не присутствовал, председательствовал magister justiciarius[220]. Бюрократическая машина была громоздкой. После того как MRC рассматривал дело и выносил решение, оно передавалось королевскому викарию или бальи, который выдавал тяжущимся письменный мандат. Затем тяжущиеся представляли мандат в местный муниципальный суд, где официально оформлялся приговор или решение. Так, когда в 1308 году Ринальдо Маратта был обвинен в нападении с ножом на Анджело Мусканти из Палермо, его дело (серьезное преступление из-за запрета на ношение оружия) было обжаловано вплоть до MRC. Высокий суд оправдал Ринальдо, и бальи выдал мандат, освобождающий его от всякой ответственности. Этот мандат Ринальдо привез в Палермо, где муниципальный нотариус по распоряжению местного суда вынес официальный оправдательный приговор[221]. Некоторые записи дают конкретное представление о сроках решения тяжб и характеризуют всю существовавшую судебную систему. В коммерческом споре, когда Пьетро ди Понтекороно и его сын Бернардо судились с Оберто и Энрико Кайро из Корлеоне по поводу контракта на поставку зерна (восемьдесят сальм различного зерна), MRC рассматривала дело 23 сентября 1329 года и вынесла свое решение 17 октября, а местный суд в Корлеоне 23 октября опубликовал официальный акт, разрешающий тяжбу[222]. Таким образом правительство надеялось привить чувство органичной причастности к делу самоуправляемых муниципалитетов, сделав шаг навстречу местной автономии и, как считалось, способствуя большей сплоченности в королевстве. С этой целью в MRC и его филиалах даже был создан корпус адвокатов, которые за определенную плату представляли интересы тяжущихся, не имеющих личного защитника[223].

Однако в конечном итоге эта система работала против самой себя, поскольку у MRC не было эффективных средств принуждения к исполнению своих решений. Если местный суд не вводил в действие мандат MRC, или затягивал с этим, или одна из сторон, участвующих в деле, просто отказывалась подчиниться мандату, высший суд мало что мог сделать, кроме как выдать новый мандат с более жесткой формулировкой. Когда Бонсиньоре Унио из Наро отказался выплатить Николо д'Амантеа причитающуюся ему арендную плату за дом находившийся за пределами этого города, Николо обжаловал дело вплоть до MRC. Несмотря на неоднократные судебные решения против него и длинную серию жестких предписаний от местного бальи, юстициария Валь д'Агридженто и самой MRC, Бонсиньоре просто продолжал отказывать в выплате в течение как минимум семи лет, заставив Николу понести судебные расходы на сумму более 1000.00.00[224]. Причина растущего бессилия MRC очевидна: по мере того как различные проблемы королевства становились все более острыми, у нее оставалось все меньше ресурсов для обеспечения исполнения своих мандатов. У нее не было возможности заставить кого-либо повиноваться, и, поэтому, начиная с 1320 года, MRC пыталась сохранить лицо, просто отказываясь рассматривать многие дела, чем только демонстрировала свое бессилие. Более того, обычай передавать мандаты в муниципальные суды для принятия решений возлагал ответственность за исполнение закона на местных чиновников, которые, таким образом, несли на себе основную тяжесть народного недовольства за реальные или мнимые неудачи королевства. В результате многие местные чиновники уклонялись и медлили, когда им вручали мандат из высшего суда, полагая, что разъяренная толпа у дверей представляет для них более реальную опасность, чем письменные указы от государственных служащих из Мессины. Так, когда в 1311 году в Палермо был вынесен приговор по имущественной тяжбе против Пуччо Маккайоно, он вооружился мечом и кинжалом и отправился в местный суд, желая отомстить магистратам, имевшим наглость навязать ему королевский закон[225]. Перед лицом такой опасности самым безопасным путем для судов было не приводить в исполнение вынесенные им приговоры или приводить их в исполнение таким образом, чтобы устранить непосредственную угрозу для себя или города, как благоразумно поступили магистраты Бутеры в отношении жестокого преступника Джованни Даньоне, устранив опасность, приговорив его к ссылке в Палермо[226]. Очевидно, что подобные отказы в отправлении правосудия и столь вычурные способы его отправления, мало способствовали развитию чувства сопричастности и взаимной заботы.

Парламент (в источниках — colloquium generate) мог бы в этом отношении действовать лучше, если бы обстоятельства сложились иначе. К началу XIV века большинство государств Европы создали централизованные представительские учреждения того или иного рода, и Сицилия занимает почетное пятое место в хронологическом списке парламентов — несмотря на некоторые причудливые популярные утверждения об обратном[227]. (Первый парламент Англии обычно датируется 1265 годом, когда Симон де Монфор созвал в Лондоне всех рыцарей графств и городских бюргеров, или созывом Эдуардом I так называемого Образцового парламента в 1295 году; Кортесы Каталонии впервые собрались в 1225 году; а в королевстве Леон созыв первого парламента можно отнести к 1188 году, когда Альфонсо VII впервые пригласил горожан участвовать в королевском Совете. Особое стоит упомянуть Альтинг Исландии, ежегодно собиравшийся с 930 года). Ранее представительские собрания созывались на Сицилии при нормандцах и Гогенштауфенах, но только после восстания 1282 года они стали обладать значительной властью. При Педро и Хайме, привлекавших в собрание представителей от городов королевского домена, оно начало приобретать реальную силу[228]. Например, на сессии 1285 года Парламент отменил согласие Хайме на 2-летнее перемирие с Неаполем, заключенное от его имени Руджеро ди Лауриа, и заставил короля аннулировать соглашение, дойдя даже до вынесения смертного приговора ди Лауриа за узурпацию полномочий Парламента по определению внешней политики[229].

Статут из Constitutiones regales наиболее близок к учредительному уставу Парламента:

Я с радостью в своем сердце хочу направить мое намерение Господу, а именно, хорошо управлять упомянутым островом Сицилия, подобно любящему земледельцу… так, чтобы благополучие республики и всего сицилийского народа могло улучшиться во всех желаемых благах.

Поэтому я приказываю, чтобы каждый год в праздник Всех Святых собирался общий Парламент, представляющий всю Сицилию, и чтобы на нем присутствовали графы, бароны и присяжные синдики муниципалитетов, достаточные по числу и знанию, и все остальные, кто может быть подходящим и полезным, с целью обеспечения, снабжения и возвышения… благополучия Моего Величества, острова и особенно всего сицилийского народа. (Я созываю эту ассамблею) с целью расследования и наказания любых недостатков и небрежных или злоупотребляющих действий, совершенных моими юстициариями, судьями, нотариусами или любыми другими должностными лицами.

Я приказываю этим синдикам быть полностью осведомленными (об этих делах), чтобы (справедливо) обвинить и обличить ошибки этих должностных лиц. В это время я укажу, кого из обвиненных чиновников будет целесообразно (если это будет целесообразно) подвергнуть дознанию, за их грехи.

Считая справедливым, чтобы правитель подчинялся своим законам и не позволял себе того, что он запрещает другим, я желаю, чтобы то, что постановлено и установлено на этой ассамблее, неукоснительно соблюдалось как мной, так и моими подданными.

Прежде всего, я постановляю… чтобы графы, бароны и дворяне острова вместе с вышеупомянутыми синдиками, собравшись в Парламенте, избрали и назначили (комиссию) из двенадцати человек королевства, благороднорожденных и благоразумных, которые… либо в моем присутствии, либо в присутствии назначенного мною представителя, будут, следуя Божьему пути, рассматривать и расследовать все уголовные дела и тяжбы, выносить вердикты и приговоры (будь то смертная казнь, каторга или телесные наказания) всем дворянам, а именно графам, баронам и дворянам… и их вассалам, живущим в пределах упомянутого острова Сицилия. Не должно быть никакой апелляции за пределами (этих двенадцати), и они должны оставаться на своих должностях в течение всего года, до следующего созыва Парламента. А со всех других (лиц и учреждений) эта власть расследовать и решать дела полностью снимается[230].

Этот указ знаменует собой значительный прогресс по сравнению с предыдущей практикой и демонстрирует как пределы королевской власти, так и предполагаемую приверженность короля парламентским идеалам. Посредством мандата на проведение ежегодного созыва в День Всех Святых (дата была выбрана в память об учреждении Фридрихом II в 1234 году специальных судов для рассмотрения жалоб на королевских чиновников) Парламент в некотором смысле призывал короля к своему созыву, а не наоборот. Более того, теперь Парламент имел право наказывать за злоупотребления, а не просто осуждать их. Федериго оставил за собой право определять, кто из обвиняемых чиновников предстанет перед судом после того, как будут рассмотрены жалобы на всех, а также заставил синдиков пройти проверку их квалификации. Графы, бароны и дворяне не должны были проходить подобную проверку, имея по своему рождению право присутствовать в Парламенте, но их власть была несколько ограничена общей юрисдикцией Парламента (включая синдиков) в отношении уголовных жалоб на землевладельческий класс.

Поскольку королевская Constitution наделяла Парламент полномочиями по вопросам внешней политики (на практике через вето на инициативы короля, а не через право формулировать собственную политику), ассамблея могла стать институтом с большим влиянием. В ряде случаев Парламенту удавалось сдерживать как монарха, так и MRC. Например, в 1322 году ассамблея отклонила королевскую просьбу о выделении средств для участия в новой кампании Каталонии по захвату Сардинии. Впоследствии в письме своему племяннику Альфонсо Федериго с некоторым смущением рассказывал, что "у меня было намерение встретиться с моими баронами и другими подданными", чтобы получить одобрение на новые налоги, но "я обнаружил, что это не только не легко, но и откровенно трудно", а фактически невозможно[231].

В других случаях Парламент запрещал Федериго покидать остров, когда он намеревался лично участвовать в переговорах при папском дворе[232]. Однако, за исключением этих и нескольких других примеров, colloquium generate так и не добился того постоянства и влияния, которое мог бы иметь, и не привлек к себе лояльности населения как институт, призванный защищать интересы городов или способствовать единству королевского домена. Нет никаких доказательств того, что, несмотря на указ Федериго, Парламент действительно собирался каждый год, есть только конкретные упоминания о сессиях в 1296, 1297, 1299, 1302, 1304, 1307–10, 1312–14, 1316, 1318–20 и 1322 годах. Похоже, что после возобновления войны Парламент вообще не собирался, за исключением срочной сессии в 1327 году для обсуждения международного положения Сицилии после смерти короля Хайме в Барселоне[233].

Мы мало что знаем о тех сессиях, которые все же состоялись, кроме того, что они определенно не следовали нормам, изложенным в Constitution. Игнорируя традицию созыва в День Всех Святых, сессия 1304 года состоялась в июле, а 1316 года — в декабре. Королевский двор в Мессине также не был единственным местом сбора Парламента, так в 1313 году, как и в 1327 году, он заседал в Кастроджованни; Терранова была местом проведения сессии 1314 года; а Палермо принимал Парламент только в 1318 году. Во многих случаях, хотя повестки были разосланы всем сословиям, входящим в состав Парламента, церковники отсутствовала в связи с папским интердиктом и в знак протеста против конфискации Федериго церковного имущества после 1320 года[234]. А городские синдики, присутствовавшие на сессиях, вряд ли были независимыми людьми, поскольку после 1310 года они находились под жестким контролем назначенных королем бальи, сопровождавших каждую делегацию. Более того, король мог определять точное количество синдиков, которых он хотел видеть от каждого города. Для сессии 1327 года он даже указал, кого должны были прислать различные муниципалитеты[235].

В своей практике Парламент придерживался тех же громоздких методов ведения дел, что и MRC. Решения формально принимались не самим Парламентом, а муниципальным Советом принимающего сессию города, которому помогал regius publicus totius Sicilie notarius (королевский государственный нотариус всей Сицилии), после чего они направлялись в местные суды по всему королевству для заверения и официального исполнения[236]. Хотя эта политика, как и политика MRC, пыталась признать важность самоуправляемых муниципалитетов, она также переводила недовольство народа непопулярными решениями на местных чиновниках, которые должны были выполнять приказы Парламента, поскольку с середины царствования Федериго Парламент все чаще занимался (практически исключая другие вопросы) неприятной задачей сбора новых налогов для финансирования войны, отправки налога, причитающегося Авиньону, и поддержки расходов на растущий бюрократический аппарат. Эти три вопроса явно доминировали на большинстве парламентских сессий. На сессии Парламента 1299 года обсуждался стратегический кризис, вызванный катастрофическим поражением в битве при Капо д'Орландо;[237] на сессии 1304 года обсуждался военный союз и династическая уния с Арагонской короной;[238] сессии 1312 и 1313 годов были посвящены союзу с Генрихом VII, как и сессия 1318 года — договору с североитальянскими гибеллинами;[239] в 1322 году Парламент обсуждал возобновление войны с Неаполем и меры по борьбе с разразившимся в том году голодом; а последний известный Парламент 1327 года сосредоточил свое внимание на последствиях смерти короля Хайме и прибытии послов Людвига Баварского[240]. Учитывая все это, неудивительно, что деятельность Парламента была сосредоточена почти исключительно на сборе новых доходов. После того как в 1322 году Парламент начал сопротивляться требованиям о введении новых налогов, король просто перестал его созывать (за исключением 1327 года), а вместо этого собирал необходимые ему деньги путем конфискации вакантных фьефов и церковных земель и, в конце концов, прибег к ненавистному подданными прямому налогу — collecta, который ранее оказался гибельным для Анжуйской династии[241].

Одну из причин провала Парламента можно найти в краткой записке Федериго своему племяннику, о которой говорилось выше: "у меня было намерение встретиться с моими баронами и другими подданными". Городское население, с точки зрения его политической значимости, к 1320-м годам было низведено до второстепенного статуса; бароны же, с момента их внедрения в управление муниципалитетами, стали доминировать в их общественной жизни или, по крайней мере, воспринимались как таковые. Парламент стал средством для введения новых налогов, поэтому муниципалитеты, по понятным причинам, утратили тот энтузиазм по отношению к Парламенту, который они, возможно, испытывали изначально. Как показывает один пример в Палермо, созыв Парламента вызвал волнения только потому, что на сессию из города уехал барон занимавший должность бальи. В 1320 году бальи Сенаторе де Маида, во главе делегации синдиков Палермо, с обычной помпой и фанфарами, отбыл на сессию Парламента в Мессину. Но как только делегация покинула город, оставшиеся синдики поспешили принять ряд законов, предписывающих, среди прочего, построить новую городскую стену со стороны моря для защиты от вторжения, а расходы возложить на магната Перрелло ди Чизарио; вернуть право управления гаванью Совету горожан, собранному из представителей каждого квартала; отремонтировать городские стены за счет дона Ринальдо ди Милите (первого барона-бальи, назначенного в город); и чтобы главный акведук, доставляющий пресную воду в Палермо из реки Аммиральо, также был отремонтирован за счет баронства и впоследствии содержался поровну всеми теми, чьи земли лежали вдоль акведука[242].

Когда Сенаторе де Маида вернулся, он привез с собой ответы короля на различные петиции, представленные палермскими синдиками. Они иллюстрируют некоторые из насущных проблем того года, но также свидетельствуют о растущей дистанции между монархией и муниципалитетом, что было характерно и для всего королевства. На просьбу поклясться постоянно держать при дворе несколько палермцев король ответил, что в настоящее время у него их и так достаточно, и, что состав его Совета — это его забота, а не их. На просьбу передать в их ведение Монте-Пеллегрино (живописный мыс в трех километрах к северу от города, где с конца XII века находился скит покровительницы Палермо Святой Розалии), король ответил резким отказом, посоветовав довольствоваться теми привилегиями, которые у города уже есть. Он отклонил также просьбу о разрешении заготавливать дрова и пасти животных в баронских и церковных владениях по всему городскому округу. Однако Федериго согласился с ходатайствами о передаче Палермо контроля над ополчением Валь-ди-Мазара, разрешении перенести городской мясной рынок, гарантировании королевских взносов в фонд, необходимый для ремонта городских стен, и обещании, что король или его сын-соправитель будут находиться в Палермо по крайней мере три месяца в году (к этому он добавил, что они будут делать это только при условии, что на их пути не возникнет "препятствий")[243].

По мере того как поддержка Парламента городами ослабевала, а монархия фактически отказалась от контроля над западной половиной королевства в пользу баронства, муниципалитеты были вынуждены перейти в режим сохранения своих привилегий. Но в связи с начавшимся экономическим упадком и растущим государственным долгом муниципальная власть стала монополизироваться богатыми людьми, которые обладая необходимым капиталом, смогли захватить контроль над администрацией[244]. Борьба за контроль над муниципалитетами становилась все более ожесточенной на протяжении 1320-х и 1330-х годов, но какими бы ни были мотивы — идеологическими, политическими или экономическими, — лояльность к местной коммуне как институту власти оставалась относительно сильной. Какими бы ни были его недостатки, муниципалитет оставался единственно возможным посредником между враждующими социальными группами, классами и семьями. Юристы пользовались службой в муниципалитете как возможностью продвижения по службе, надеясь попасть в королевскую администрацию, которую, возможно, и презирали, но которая, тем не менее, предлагала хороше жалование. Дворяне стремились контролировать муниципалитет для получения компенсации за их отказ от традиционного образа жизни во внутренних районах острова. А купцам муниципалитет по-прежнему предоставлял наилучшие возможности для коммерческого роста, механизм для сдерживания конкуренции со стороны иностранцев и позицию, с которой можно было обращаться с жалобами к королю[245].

Несмотря на сословную вражду, определенное равновесие сохранялось до 1325–1327 годов. Представители этих сословий не только вступали в браки, проживали вместе и вели дела друг с другом, но и в отдельных случаях сообща добивались экономической и социальной автономии каждого муниципалитета. Отсюда происходит их хоть и ограниченный, но успех в установлении контроля над контадо, которые технически все еще находились вне их юрисдикции. Отсюда и неоднократные случаи отстаивания местных привилегий, чтобы добиться помилования важных местных лидеров, нарушивших королевский закон, как, например, просьба Палермо о помиловании Джакомо Чизарио, который был виновен в убийстве, но при этом был необходим для экономической и политической стабильности города[246]. Однако это равновесие было недолгим. Когда в результате двухлетнего анжуйского разгула в сельской местности экономические проблемы резко усугубились, а в 1320-х годах королевство охватили по меньшей мере пять продовольственных кризисов, относительное равновесие в городах уступило место партийным распрям, семейной мести, институциональной коррупции и кровопролитию на улицах.

III. Социальная напряженность и гражданские беспорядки

До прихода баронов, города домена жили за счет деятельности купцов и ремесленников, чьи лавки и лавчонки окружали порты, располагались вдоль улиц и заполняли площади каждого муниципалитета. Хотя в каждом городе было несколько чрезвычайно богатых предпринимателей, основная коммерческая деятельность происходила в среде этой разношерстой группы отдельных торговцев и ремесленников. Преобладали мелкие предприятия, поскольку разрыв семейных связей и отсутствие ремесленных и торговых гильдий препятствовали развитию крупных коммерческих предприятий. Миграция населения, приводившая в города, особенно в восточные валли, создавала определенный хаос, но также обеспечивала наличие широкого спектра навыков, интересов и новых контактов, что позволило городам на восточном побережье острова лучше пережить кризисы, возникшие после 1320 года. А кризисы эти, как мы уже видели, были очень серьезными. Сельскохозяйственное производство в 1328 году (в год относительно высоких урожаев в этом десятилетии) составляло лишь четвертую часть от того, что было двадцатью годами ранее. Преступность возросла, когда местные власти уже не могли позволить себе оплачивать собственные ночные дозоры. Не имея достаточных государственных или частных средств, чтобы вкладывать их в содержание зданий, многие города Сицилии буквально стали разваливаться. Открытые выгребные ямы, неубранные мусорные кучи, непогребенные тела, разлагающиеся на кладбищах, и загрязненные воды, о которых говорилось выше, превратили в нездоровые руины некогда процветающие города запада и востока. В городской жизни стала преобладать атмосфера безнадежности, сильного страдания и бессмысленного существования, что способствовало появлению организованных банд. Люди, оставшиеся без надежных средств к существованию, стали объединяться под руководством крупных купцов, могущественных городских магнатов или новоявленных баронов, которым они оказывали всемерную политическую, экономическую и, при необходимости, жестокую физическую поддержку. Площади и улицы постепенно заполнялись бродячими группами таких людей, превращая некоторые города в скопления вооруженных банд[247].

На политическом уровне, где общественные сановники вращались среди разнородной касты юристов, купцов и зарождающегося "гражданского дворянства", доминирующими фигурами были судьи и главные администраторы муниципалитета[248]. Эти лица назначали остальных муниципальных чиновников в соответствии с особыми обычаями каждого города. Судьям помогали коллегии юристов, назначаемые по одному на каждый район города, которые помогали исполнять законы, выслушивали просьбы своих избирателей и организовывали сбор местных налогов. Кроме того, лидеры общин назначали должностных лиц для решения вопросов общественного здравоохранения, полицейской работы (xurterii), организации ночных дозоров, содержания городских стен и ворот, а в портовых общинах — портовых цепей, которые обеспечивали первую линию обороны от нападения вражеского флота. Служба в местных органах власти давала значительный престиж (те, кто отслужил срок в качестве судей, впоследствии имели право принять Giudice как почетный пожизненный титул и практически как новое имя) и возможность разбогатеть, причем не столько из-за жалованья, сколько из-за личных контактов и возможности вымогать особые привилегии. Состав городского правительства определяло политическое покровительство, поскольку большинство должностей замещалось по назначению. Нотариусы, полугосударственные чиновники, которые являлись главным связующим звеном между местными купцами и городской администрацией, пользовались всеобщим уважением и получали за свои услуги большие гонорары[249]. В силу этих преимуществ выборы и назначения на государственные должности высоко ценились и вызывали острую конкуренцию, в то время как прием в различные коллеги нотариусов тщательно регулировался королевскими и муниципальными законами.

Из-за пробелов в сохранившихся записях мы знаем больше о муниципальных учреждениях и все более ожесточенной борьбе за контроль над ними в период после 1313 года, чем в предыдущие годы. Для Палермо и Мессины сохранилась довольно полная документация, но для таких городов, как Агридженто, Катания, Чефалу, Полицци или Шакка, до нас дошла лишь горстка имен и событий. Но и того, что сохранилось, достаточно, чтобы предположить как степень внутреннего соперничества, существовавшего в каждом городе, так и растущую монополизацию власти в крупнейших общинах горсткой богатых семей. Слабо заметный дух общественного сознания, характерный для первого десятилетия после заключения мир, в последующие годы сменился удручающей монополизацией власти, которая параллельно и фактически напрямую была связана с коммерческими кредитами.

В таблицах 1 и 2 (см. раздел Таблицы) перечислены ведущие муниципальные чиновники Палермо. Эти данные, собранные из сотен разрозненных записей, становятся подробными только после 1320 года, когда в городской жизни окончательно утвердилось господство бальи. Тем не менее заметно относительно небольшое количество фамилий, которые вновь и вновь появляются в главных канцеляриях. Например, район Кассаро, как зажиточный квартал, который предпочитала элита палермского общества (как городская, так и баронская), ежегодно получал двух судей и юриста. Здесь семьи Бенедетто, Тальявиа, Лентини и Милите явно составляли доминирующее ядро. Томмазо Бенедетто, несмотря на то, что в 1311–1312 годах был осужден за хищения, вернулся в качестве судьи в 1321, 1324 и 1329 годах[250]. Семья Милите (ветвь баронского рода, имевшего владения близ Полицци), представляла округ на протяжении как минимум тридцати восьми лет, от Витале Милите в 1298 году до Ринальдо Милите в 1336 году (в то время как сам Витале снова появился в качестве судьи в Кассаро в 1323 году). Возможно, в городе действовал грубый вид cursus honorum[251], поскольку после 1320 года мы видим несколько случаев, когда отдельные лица или семьи занимали все более высокие должности. В Альбегарии, самом южном районе города, в 1321 году Филиппо Кампсоре занимал должность xurterius (полицейского) (в том же году, когда его отец стал юристом) и юриста в 1329 году (в то время как его отец занял должность окружного судьи района в 1336 году). В некоторых округах должности, по-видимому, распределялись между более широкой группой семей, но обладай мы более обширными источниками, повторяемость этих лиц, вероятно, была бы еще больше. В целом в муниципальных учреждениях Палермо доминировали около дюжины крупных семей или их союзников.

Данные по судьям Агридженто, Катании, Мессины и Полицци, приведенные в Таблице 3, более последовательны для всего периода и отражают аналогичную картину власти, принадлежащей кругу богатых семей. Купеческие семьи играли большую роль в Агридженто, поскольку порт представлял собой один из главных пунктов ввоза и вывоза зерна, соли и рабов, но их власть была сопоставима с влиянием местной знати[252]. Например, семья Бернотто с 1307 года торговала рабами по всему Средиземноморью, от Гранады на западе до Родоса и России на востоке[253]. Местные аристократические семьи, такие как Моска, также пользовались большим влиянием, особенно в десятилетие после заключения мира, когда у власти все еще оставались многие баронские семьи. Федерико ди Моска, судья в 1303 и 1308 годах (в то время как его родственник занимал этот пост в 1305 году), был графом де Модика и отличился во время Войны Сицилийской вечерни, воюя в Калабрии во главе личной компании из 500 альмогаваров. Позднее графство Модика перешло к Манфреди Кьяромонте, женатому на дочери Федерико Изабелле. В Мессине, где власть монополизировала небольшая группа семей, таких как Ансалоне, Салимпипи, Кальчамира, Сальво и Коппола, правящая группировка оставалась удивительно стабильной. Другие семьи, такие как Лабурци, Голисано и Таттоно, появляются в записях реже, но тоже с некоторым постоянством. Полицци, оживленный городок на южном склоне горной цепи Мадоние, где имелись мастерские по валянию шерсти (bactinderia), фермы крупного рогатого скота и овец, производство вина а также происходила оживленная религиозная и общественная жизнь, долгое время был излюбленным местом для переселенцев из Северной Италии, о чем свидетельствуют фамилии сменявших друг друга судей[254]. В частности, здесь властвовали семьи Кальво и Леонардо.

Эти семьи часто пользовались властью далеко за пределами своих городов, особенно в Палермо и Мессине. Королевское правительство часто привлекало их к службе на административных должностях и для выполнения дипломатических поручений. Так, например, Гульельмо Сапорито, один из четырех судей Мессины в 1299 и 1302 годах, а возможно, и позже, был в 1310 году одним из трех судей МRC, а затем, в 1317 и 1320 годах, становился судьей в муниципалитете. Более того, два его коллеги по службе в MRC в 1310 году, Джакомо Джордано и Санторо Сальвостали также стали сослуживцами Сапорито в Мессинском суде (в 1299 и 1302 годах соответственно)[255]. Аналогичным образом, в 1335 году три поста королевских судей занимали ведущие горожане: Антонио Карастоно из района Кассаро в Палермо, Франкино д'Ансалоне и Джинуизио Порто из Мессины. Такие последовательные пары фигур в местных органах власти и королевской администрации иллюстрируют степень патронажа и партийности.

Ведущие семьи королевского домена далеко не всегда были древнего происхождения. Война Сицилийской вечерни уничтожила или заставила бежать многие старые городские аристократические и предпринимательские семьи, оставшиеся со времен нормандцев или Гогенштауфенов, оставив широкие возможности для амбициозных и способных новичков. После 1282 года появилось множество таких семей и отдельных лиц сумевших продвинуться на службе новому каталонскому режиму и с удивительной легкостью утвердившихся в качестве новой элиты. Эта социальная трансформация достаточно хорошо исследована, поскольку представляет собой одно из наиболее важных событий позднесредневековой Сицилии, повлиявшее на все, от политики до муниципалитетов[256]. Достаточно привести два примера. Немногие семьи в Мессине пользовались большим уважением, более солидным состоянием или более широким влиянием, чем представители семьи Россо. Будучи незаменимыми как в торговле, так и в местной политике, Россо во многом являлись примером новой городской аристократии, но как и другие, они были относительными новичками в обществе, в котором доминировали. Благодаря службе короне, тщательно продуманным коммерческим инвестициям и, прежде всего, безжалостному стремлению к продвижению своей семьи любой ценой, они возвысились с поразительной скоростью. Основателем семьи был Энрико Россо из Валь-Демоне, который сколотил и дважды едва не потерял состояние семьи из-за соперничества, предательств и неудачных сделок после Сицилийской вечерни[257]. Уроженец Амальфи, Энрико, вероятно, прибыл на Сицилию вместе с войсками Анжуйской династии, пытавшейся восстановить свою власть над островом. Он начал свое восхождение к известности, когда где-то в 1270-х годах добился назначения главным налоговым чиновником (secretus) Карла I в Калабрии. Канцелярские записи того времени называют Энрико мессинцем, то есть горожанином или жителем города Мессина.

Когда в 1282 году вспыхнуло восстание, Энрико могли посчитать врагом. Но ему повезло, ведь если бы он был королевским чиновником на острове, а не в Калабрии, его судьба была бы предрешена. Относительно безопасное пребывание на Сицилии дало Энрико достаточно времени, чтобы оценить вероятность успеха мятежников. Нескольких дней ему хватило, чтобы решить, что власть анжуйцев на острове обречена, и демонстративно порвать со своими покровителями, переметнувшись на сторону повстанцев. Его административный опыт и личное состояние обеспечили ему место в руководстве новой коммуны. Опыт он использовал для того, чтобы разработать действенную структуру Сицилийской коммуны, а состояние — для закупки оружия и найма солдат. В битве при Милаццо анжуйцы, уничтожившие сотни хорошо вооруженных, но плохо обученных повстанцев, захватили Энрико и продержали его в плену в Неаполе более двух лет[258]. Пребывание в плену (несомненно ставшее суровым испытанием, учитывая, как Карл I обычно обращался с теми, кто его предал) создало Энрико образ верного слуги города и позволил ему, после освобождения, вернуться на влиятельную должность, которую он отправлял с большим усердием, но и с оглядкой, высматривая новых соперников или угрозы для своего положения. Хладнокровие и расчетливость стали отличительной особенностью его самого, его семьи и в дальнейшем. Например, смерть родителей его жены в 1287 году вдохновила Энрико не на бескорыстную помощь родственникам, а на судебный процесс против осиротевших детей брата его жены (который оставил своих детей на попечение бабушки и дедушки), чтобы получить контроль над их наследством. Его роль в управлении коммуной дала ему доступ к подробной информации о потерях в войне и финансовом положении семей погибших повстанцев — информации, которую он использовал для агрессивной кампании по покупке недвижимости по всему региону у вдов погибших, обогащаясь таким образом и создавая себе репутацию предполагаемого спасителя семей павших героев Сицилии[259]. К 1293 году он добился от короля своего назначения на пост юстициария в Валь-д'Агридженто, но когда в 1294 году Хайме отказал Федериго в просьбе назначить Энрико королевским казначеем Сицилии, тот с горячностью объявил Хайме и Федериго узурпаторами и призвав к новому народному восстанию, чтобы изгнать каталонцев[260]. Федериго приказал конфисковать его владения и вполне мог бы преследовать Энрико от имени Хайме в судебном порядке по обвинению в мятеже, но продолжающаяся кампания в Калабрии не позволила предпринять какие-либо дальнейшие действия. Договор в Ананьи ничего не изменил и по крайней мере, до 1297 года суд в Мессине считал Энрико предателем[261].

Однако брат Энрико, Перроне и его сын Федерико, поддержали каталонцев и были вознаграждены несколькими военными и посольскими миссиями, таким образом, сама семья Россо, несмотря на позор Энрико, сохранила свой почетный статус. Когда Перроне и Федерико погибли в битве при Капо д'Орландо, Энрико снова вышел на передний план. Попросить прощения у каталонских узурпаторов было, очевидно, небольшой платой за право на наследие брата и племянника. Кроме того, после потери 6.000 солдат при Капо д'Орландо королевский двор нуждался в поддержке, кого угодно, и раскаявшийся Энрико, который все еще пользовался значительной поддержкой населения, пришелся как раз кстати, особенно учитывая финансовую помощь, которую он мог оказать короне. Уже в июне 1300 года Энрико был официально помилован и вновь занял государственную должность (на этот раз в качестве magister rationalis), которую он занимал до своей смерти в 1315 году[262]. Тем временем другие члены семьи также занялись общественной деятельностью. Оставшийся брат Энрико, Катальдо Россо, в 1290-х годах занимал пост судьи MRC и, по крайней мере, один раз был послом в Барселоне, а четыре сына Энрико (Дамиано, Руссо, Риккардо и Винчигуэрра) также начали государственную карьеру в области права, коммерции и недвижимости. Земельные владения семьи росли в геометрической прогрессии после еще нескольких покупок и пожалования нескольких новых фьефов, после заключения мира в Кальтабеллотте. Вероятно, эти приобретения были сродни захвату земель произведенному Энрико в конце 1280-х — начале 1290-х годов, когда они были облечены в форму операций по финансовому спасению истощенных войной семей. Самое главное, что богатство семьи Россо было совместным, чтобы обеспечить наибольший возможный капитал для инвестиций. Все члены семьи делили в соответствии с установленным процентом прибыль от растущего дохода с ферм, виноградников, таверн, складов, коммерческих контрактов и мастерских, которыми они владели, и, как показывает завещание Энрико, это достояние должно было быть сохранено любой ценой, на благо всех. Поскольку экономическая мощь и политическое влияние в Мессине означали практически одно и то же, раздел коллективного богатства серьезно угрожал власти самой семьи и даже мог настроить ее членов друг против друга. Родовые владения в Мессине, предписывал Энрико, "должно оставаться в полной неприкосновенности под контролем семьи… и не должны отчуждаться за пределы семьи ни по какой причине и ни при каких условиях… более того, земли и виноградники не должны делиться на отдельные, более мелкие [наследства], а должны сохраняться единым, целым"[263]. Даже приданое, полученное сыновьями Энрико, когда они женились (а те, кто женился, вступали в брак с представительницами богатых и известных семей), вкладывалось в коллективное достояние, и в итоге богатство семьи включало более дюжины резиденций и ферм в Мессине и окрестностях, пшеничные поля возле Милаццо, множество недвижимости сданной в аренду, мастерские и склады в Таормине, а также таверны и виноградники вплоть до Катании. Кроме того, к 1320–1330-м годам сыновья и внуки Энрико владели как феодалы несколькими крупными фьефами (casales) в Валь-ди-Ното, что возвысило одну ветвь семьи до графского титула, а остальных поставило в ряд самых могущественных баронов королевства.

Россо не брезговали никакими средствами не только для приобретения земельных владений, но и управления ими. В отличие от семьи Вентимилья, которая обычно увеличивала свою прибыль за счет реинвестирования капитала в улучшение своих владений, как правило, на 10 % в год, клан Россо был отъявленным лендлордом, не стеснявшимся повышать арендную плату, выселять арендаторов, подавать судебные иски, нарушать контракты и использовать доступ к привилегированной информации и местным каналам власти. В течение двух последних трудных десятилетий царствования Федериго они содержали многочисленный отряд вооруженных головорезов, которые служили телохранителями, и угрозами заставляли молчать тех, кто хоть как-то пытался противостоять этой семье. В войнах, последовавших за смертью Федериго, Россо выделялись даже среди могущественных бандитов того времени своим жестоким обращением с людьми, находящимися под их властью, ради сбора ренты или извлечения прибыли. "Вместо того чтобы следовать по пути доброго пастыря, который стрижет своих овец, не причиняя им вреда, — писал Микеле да Пьяцца, — они так жестоко разрывают [своих подчиненных] на куски, что те готовы на все, чтобы только остаться в живых в своих собственных домах"[264].

Семья Россо стала примером того, как можно продвинуться по службе, умело связав себя с политическими и торговыми силами, управлявшими городами королевского домена. Будучи изначально частью городской аристократии, они превратились в феодальных магнатов благодаря службе короне, но даже в этом случае они оставались жить в Мессине, а своими феодальными владениями управляли через нанятых агентов. В этом смысле они представляют собой аномалию, городскую элиту, проникшую в баронский мир, когда доминирующая тенденция вела в противоположном направлении. Тем не менее Россо служат хорошим примером того, как городские семьи накопив богатство и получив высокий статус, использовали свое положение для создания частных вооруженных формирований, которые они использовали для того чтобы с помощью насилия заставить других людей выполнять их волю.

Семья Понтекороно из Корлеоне представляет собой интересный контраст[265]. Хотя в Корлеоне обстановка разительно отличалась от Мессины, там тоже имелся жизненно важный для королевства торговый перекресток, который обеспечивал многообещающие средства для продвижения семьи. Расположенный примерно в шестидесяти километрах от Палермо по плохой тянущейся через Монреале на юг от столицы дороге, Корлеоне приютился на бесплодном склоне холма под горой Рокка-Бузамбра. Арабы основали это место в X веке, а в 1237 году, при Фридрихе II, оно стало пристанищем для ломбардских беженцев от гвельфско-гибеллинской междоусобицы на полуострове[266]. Несмотря на неприветливую дикую природу, Корлеоне обладал двумя ключевыми достопримечательностями: находясь в центре Валь-ди-Мазара, он был естественным местом сбора огромной сельскохозяйственной продукции региона, кроме того, из этого места товары можно было легко перевезти либо на север по дороге в Палермо, либо на юг по реке Беличе (вблизи верховьев которой располагался город) в Шакку или Мадзару. Корлеоне также находился всего в десяти километрах от нижнего течения реки Сан-Леонардо, плодородная долина которой простиралась на север и восток через Викари, Чиминну и Какамо до побережья возле Термини. Таким образом, товары, отправленные из Корлеоне, могли, по крайней мере теоретически, быть доставлены в любой из четырех действующих портов. Коммерческие возможности такого места объясняют столь удивительные размеры этого успешного поселения. Но, несмотря на многочисленные, пусть и непрочные, связи с побережьем, Корлеоне отличался гнетущей и почти непроницаемой изоляцией. Там чувствовалась и до сих пор чувствуется отрезанность от всего мира. Эта поразительная уединенность способствовала тому, что Корлеоне был удобен для беженцев, таких как ломбардские переселенцы, или для тех, кому нужно было скрываться, например, для осужденных францисканцев-спиритуалов, которые поселились около 1308 года в близлежащем Калатамауро[267]. По этим причинам Корлеоне занял удивительное четвертое место среди всех городов в налоговой оценке 1277 года, имея около 7.000 очагов, или примерно 30.000 жителей[268].

Среди переселенцев с севера были и члены семьи Понтекороно. Дата их прибытия на остров неизвестна, хотя, вероятно, они поселились здесь задолго до Сицилийской вечерни. Бертолино Понтекороно, старший сын основателя семьи Бернардо, появляется в записи от мая 1285 года и описывается как гражданин Корлеоне, пизанского происхождения[269]. Уже тогда он был человеком, с которым следовало считаться, занимался торговлей с Тосканой, был деловым партнером видных корлеонских купцов и, подобно Энрико Россо в Мессине, слыл предводителем вооруженной банды, в данном случае пиратской, орудующей в водах у берегов Трапани и Пантеллерии. Большая семья управляла огромным коммерческим состоянием. У Бернардо, патриарха, помимо Бертолино, было еще пять сыновей, ведущих дела строго совместно[270]. Брачные связи с ведущими коренными корлеонскими семьями, такими как Кавалло и Назано, ввели клан Понтекороно в местное общество, а деловые контакты с другими семьями, такими как Космерио, помогли закрепить его положение. Вскоре Понтекороно стали владельцами нескольких домов в Корлеоне и нескольких полей и пастбищ за его пределами, получая значительный доход от городской и сельской ренты. Они также занимались денежным кредитованием, торговали текстилем, скотом и управляли мельницами. Для них, как и для многих других новых семей, нотариат служил дверью для входа в общественную жизнь.

Как и другие новые семьи, семья Понтекороно действовала сообща, чтобы сохранить и приумножить семейное достояние, родовое наследство, которое символизировало их единство, обеспечивало общее благосостояние и гарантировало доступ к власти. Для женщин семьи устраивались хорошо просчитанные браки, которые помогали привнести в общий котел состояние их мужей, но браки для мужчин активно пресекались, чтобы избежать раздела имущества. Как и в случае с кланом Россо, все богатства Понтекороно (включая недвижимость и товары, которые все еще хранились в Пизе), оставались в совместном владении[271]. Забота о консолидации была настолько сильна, что Гульельмо Понтекороно (один из многочисленных братьев Бертолино и один из тех, кто так и не женился) завещал свою часть имущества всем оставшимся в живых братьям и их семьям, за исключением одного брата по имени Ванни, который был настолько непутевым, что женился и уехал из Корлеоне[272]. Даже внебрачные дети были вовлечены в совладение, как, например, в случае с Перино, одним из бастардов Бернардо, и его семьей "и наследниками на вечные времена, чтобы они имели еду, питье и жилье в доме его братьев… без всякой платы"[273]. Опасаясь потерять свободу действий, которой он обладал сам по себе, Перино в данном случае сопротивлялся вовлечению в семейную сеть, пока наконец два года спустя не поддался на уговоры родственников.

Экономический упадок начавшийся в 1311–1313 годах означал разорение для многих в Корлеоне, но семья Понтекороно, благодаря разнообразию своей деятельности и разумному управлению объединенными активами, продолжала процветать. Ранняя смерть нескольких членов семьи привела к тому, что капитал сосредоточился в руках оставшихся в живых. В 1346 году Перино и Джакомо заключили соглашение о наследстве, в котором подробно описали свои владения, которые включали в себя не менее сорока восьми домов (как индивидуальных, так и многосемейных) в Корлеоне и его окрестностях, две таверны, восемь виноградников, общественную печь, конюшню, склад, двор, три зерновых и скотоводческих участка, а также главную резиденцию семьи (hospitium magnum) в Корлеоне, которая к тому времени носила фамильное имя (ruga pontecorono)[274]. В отличие от семьи Россо в Мессине, потомки Бернардо Понтекороно не играли большой роли в муниципальном управлении и предпочитали продвигать свои интересы через личные и торговые связи. Однако некоторые из них, все же, так или иначе, начиная с 1320-х годов, служили правительству когда быстро стагнирующая экономика потребовала новых средств для поддержания положения семьи. Так, Пьетро Понтекороно занимал в 1325–1326 годах пост судьи;[275] Гандольфо Понтекороно (возможно, его сын) стал в том же году regius notarius terre Curilioni notarius (королевским и куриальным нотариусом)[276]. А в 1329–1330 годах семья переехала в столицу и там достигла своего политического апофеоза: Гульельмо был назначен претором Палермо, а другой его родственник (имя неизвестно) — присяжным суда палермского округа Сералькадио[277].

Переезд в Палермо имел для семьи большое значение. К концу 1320-х — началу 1330-х годов условия жизни в Корлеоне стали ужасными, а сам город превратился в застойное захолустье. Обветшание зданий, колодцев и стен препятствовало торговле, а периодически возникающий голод способствовал распространению болезней. Смертность резко возросла, и когда стало невозможно хоронить всех умерших, трупы просто складывали на кладбище, где, как уже говорилось, они становились кормом для стад одичавших свиней. По мере сокращения сельскохозяйственного производства росла и преступность. MRC попыталась поддержать экономику, учредив где-то до 1329 года в городе ярмарку, но ничего не помогло[278]. Последовала новая волна эмиграции, жители города покидали Корлеоне сотнями по тем самым дорогам и рекам, по которым раньше возили на прибрежные рынки свои продукты и промышленные товары. Излюбленным пунктом переезда стал Палермо[279]. К 1336 году город оказался не в состоянии выплачивать ежегодный налог королевскому двору (регулярную сумму, взимаемую со всех муниципалитетов), и был вынужден просить о реструктуризации габеллы[280].

Не имея возможности обеспечивать себя только за счет торговли, члены семьи Понтекороно — и в первую очередь сам Гульельмо, который к тому времени стал патриархом, — перешли на государственную и военную службу, следуя по стопам местных баронов. Они также создали вооруженную банду из своих сторонников. Роль Гульельмо как претора Палермо показывает, что он командовал личным отрядом, поскольку в то время преторы должны были сами обеспечивать себя солдатами и оружием. Вполне вероятно, что в его окружении были и другие иммигранты из Корлеоне, поскольку он появился на палермской политической сцене сравнительно недавно. Хотя дошедшие до нас документы не дают нам полной картины, вполне вероятно, что внезапное появление этой известной, но все же чужой группы переселенцев способствовало усилению в Палермо социальной напряженности.

В судьбе семей Россо и Понтекороно можно увидеть ряд сходств. Обе они были "новыми" семьями в двух смыслах: новыми по статусу и влиянию, а также новыми для своих городов. Изменения, произошедшие в XIII веке, фактически заново открыли и изменили конфигурацию городского общества, что значительно облегчило амбициозным чужакам задачу по самоутверждению. При Анжуйской династии старая городская элита времен Гогенштауфенов и нормандцев была в значительной степени зачищена — отправлена в изгнание или предана смерти, если не принимала анжуйское господство. Те же, кто смирился и поддерживал королей Карла I и Карла II, в результате Сицилийской вечерни оказались не в фаворе и сами были либо изгнаны, либо убиты. В результате в домене не осталось старых семей, которые традиционно осуществляли власть и занимались местной торговлей, что сделало возможным, а фактически необходимым, появление на сцене новых людей. Возможности для продвижения по службе были весьма привлекательными как в коммерческой, так и в административной сферах. Но если семья Россо использовала свое административное положение для продвижения своих коммерческих интересов, то семья Понтекороно полностью сосредоточилась на торговле и стала занимать административные должности только в связи с наступившим экономическим кризисом. Однако в обоих случаях семейные узы оставались главным приоритетом, а личные амбиции приносились в жертву интересам клана. Занятие государственных должностей не сопровождалось стремлением служить обществу. Барон Леонардо д'Инчиза, назначенный в 1311 году "казначеем Сицилийского королевства", стал примером корыстной натуры, худшим из баронов-стервятников, слетавшихся ко двору, а приспособленчество Энрико Россо показало низость, на которую были способны и городские магнаты. Даже в первые послевоенные годы административные должности слишком часто использовались исключительно на укрепление положения и богатства семьи, независимо от того, какие доводы в пользу обратного мог привести кто-либо из этих людей. Такая сильная сплоченность и целеустремленность могли бы пойти на пользу городам, но все происходило наоборот, когда семейное состояние оказывалось под угрозой. Столкнувшись с растущими проблемами, многие из этих городских магнатов с готовностью окружили себя бандами вооруженных сторонников. Из некоторые таких банд, вскоре после смерти Федериго, были сформировали наиболее эффективные и жестокие подразделения крупных баронских и наемных армий, которые раздирали королевство на части до 1398 года.

Конечно, городам всегда были свойственны насилие и разгул преступности, даже в послевоенное десятилетие. Страсти, разгоревшиеся из-за реальных или мнимых обид, неудачных деловых сделок или самых простых проступков, легко выливались в драки и поножовщину. Во многом эти волнения были обусловлены климатом. В разгар сицилийского лета, когда дующий из пустыни Сахара сирокко в течении нескольких дней подряд мог поднять температуру выше сорока четырех градусов по Цельсию, темперамент людей становился столь же жарким и в эти месяцы в городах происходило много насилия[281]. Экономические проблемы и застарелые послевоенные обиды лишь усугубляли ситуацию. Уже в 1309 году, в Корлеоне, конфликты между сторонниками того или иного местного магната привели к массовым беспорядкам, порче имущества и вооруженным столкновениям[282]. Невыплаченные кредиты и коммерческие неудачи регулярно, начиная с 1308 года, становились причиной гражданских исков в Палермо, а когда суд не мог разрешить дело к удовлетворению спорящих сторон, конфликты решались на улицах с помощью ножей[283]. Зачастую эти конфликты возникали по незначительному поводу. Например, в Корлеоне, Манфреди Сильвестри и Джованни Россо стали жертвами вооруженной банды из двенадцати человек, нанятой нотариусом Джакомо ди Сальваджо, когда они пожаловались, что купленное ими зерно было поедено несколькими коровами нотариуса, и, получив отказ в компенсации, попытались отомстить, украв несколько пустых бочек из его амбара[284]. В Трапани личные оскорбления, нанесенные друг другу Чиччо Тестагроссой и известной вдовой по имени Анна (очевидно, из-за неоплаченного долга, оставшегося от умершего мужа Анны), привели к тому, что Чиччо нанял и вооружил несколько десятков бандитов для нападения на целый отряд муниципальной роты ночного дозора только потому, что там служили друзья мужа Анны[285].

Каким бы острым и порой жестоким ни было местное соперничество, масштабные и организованные военные действия начались только с появлением в городах первых баронов. В самом раннем из известных случаев, в Палермо в 1312 году, король назначил Понса де Каслара муниципальным юстициарием, чтобы восстановить порядок. Выбор был явно неудачным. С точки зрения палермцев, Каслар представлял собой все, с чем не должна была сталкиваться столица, поскольку он не только был бароном, но и, будучи каталонцем, его юрисдикцию над городом можно было расценивать только как необоснованное иностранное вмешательство. Не успел Каслар и его свита занять свои посты, как местные уличные патрули отказались выполнять свои обязанности, мотивируя это тем, что они не будут подчиняться иностранным господам[286]. Из-за отсутствия эффективной полиции преступность неуклонно росла, что неизбежно привело к обострению напряженности между сицилийцами и каталонцами. Один из местных деятелей, Манфреди Лаккани, решился обзавестись своей собственной бандой и изгнать иностранцев. Это ему не удалось, и через некоторое время другая банда выследила и убила Манфреди, оставив его сильно изуродованное тело лежать на улице[287].

Шквал насилия заставил королевское правительство повторять, все чаще и чаще, запрет на ношение любого оружия, но все было безрезультатно. Более того, само повторение запрета говорит о неразрешимости проблемы. В 1325 году в Кастроджованни двор издал несколько новых законов. Очевидно, что рост количества оружия необходимо было ограничить, также как пресечь тенденцию соперничающих муниципальных лидеров объединяться в партии и предоставлять покровительство своим сторонникам, которые выполняли грязную работу на улицах:

Желая, чтобы Мы могли править Сицилийским королевством, в котором царит порядок и мир, а этого нам будет нелегко достичь, если мы сурово не накажем покровителей и защитников тех, кто совершает преступления (без чьей помощи злодеям недолго удавалось бы скрываться [от правосудия]), Мы постановляем, чтобы ни один дворянин, граф, барон, рыцарь, горожанин или кто-либо другой в королевстве не смел укрывать или прятать кого-либо, кто был обвинен или осужден нашими королевскими чиновниками[288].

Но вооруженные сторонники были лишь частью проблемы. Многие члены городских партий стали носить под одеждой доспехи, чтобы защититься от кинжалов убийц подосланных их соперниками.

Для общей пользы Его Королевского Величества подобает не только наказывать уже совершенные злодеяния, но и пресекать причины и средства, с помощью которых эти злодеяния совершаются. Кроме того, лучше остановить преступников до того, как они начнут действовать, чем наказывать их по всей строгости законов после того, как их преступления уже совершены. И потому, видя, что многие Наши подданные начали новую и чуждую практику носить бригандины или железные нагрудные пластины и прятать оружие под плащом, выдавая себя за сицилийцев, мы предлагаем и постановляем, чтобы скрытое ношение оружия в королевстве было полностью запрещено; ибо многие убийства и насильственные преступления легко совершаются из-за незрелых и капризных побуждений, когда эти люди прячут оружие под одеждой[289].

К этому времени положение настолько ухудшилось, что члены банд, контролировавших улицы и площади, уже не казались представителями того народа, который, восстановил порядок в обществе после Войны Сицилийской вечерни, и, следовательно, к ним нельзя было относиться как к таковым. В глазах закона они были чуждым элементом. Хотя они "выдавали себя за сицилийцев", они были более чужды королевству, чем пизанские и венецианские купцы, торговавшие на площадях, греки-рабы, работавшие в лавках и убиравшие в домах, или каталонские торговцы, финансисты, послы и солдаты, заходившие в порты, служившие в гарнизонах или при королевском дворе. Чтобы привлечь в свои формирования новых рекрутов или просто заставить трусливых купцов и торговцев подчиниться своей воле, лидеры банд соперничали друг с другом в помпезности, богатстве и власти, что имело большое значение. Таким образом, среди представителей городской элиты, будь то баронского или купеческого происхождения, мы видим впечатляющие демонстрации дорогих нарядов, безрассудные азартные игры, показную благотворительность и драматические выражения негодования по поводу реальных или мнимых оскорблений их чести. Тлеющая ненависть Джованни Кьяромонте к Франческо Вентимилья из-за сестры Джованни, от которой Франческо отказался как от жены в пользу своей любовницы, была именно таким явлением. Нет никаких признаков того, что Джованни питал какую-то особую привязанность к сестре, но скорее, поругание чести семьи, как оно воспринималось, не допускало ничего другого, кроме жестокой мести, даже если это означало опустошение всего острова.

Чтобы создать соответствующий имидж, многие лидеры даже влезали в долги, занимая деньги, чтобы выплатить жалование своим сторонникам или обеспечить себя атрибутами, соответствующими их положению в жизни. Это происходило снова и снова в Палермо, в Полицци, в Мессине и везде, где влияние можно было купить или завоевать путем запугивания[290]. Капиталы, которые в противном случае могли бы быть направлены на улучшение сельскохозяйственного или промышленного потенциала, вместо этого оседали в карманах вооруженных бандитов, чьи притязания на деньги покровителя постоянно росли. Такие долги, усугубляя общую проблему государственной и частной задолженности, заставляли правительство вводить все более строгие запреты на азартные игры, чрезмерную демонстрацию богатства или дорогой одежды, а также на ношения оружия членам каждой партии. Многое из этого было вдохновлено евангелическим духом королевского двора, но многое также было вызвано простым прагматизмом[291]. Введенный в 1309 году закон против "проклятого" греха игры в кости и карты, "который ведет ко всем видам пороков… поскольку мошенничество, обман, ложь и богохульство слишком часто составляют часть (их практики)", не принес особых результатов в обществе, которое жаждало развлечений и в котором те, у кого были деньги, чувствовали необходимость их демонстрировать[292]. Экстравагантная одежда продолжала оставаться проблемой, как и пышные свадьбы и похороны — события, которые правительство не только не одобряло из-за их затратности, но и опасалось как потенциально опасных собраний толп, легко доводимых до эмоциональных или алкогольных эксцессов[293].

Нападения на политических, личных и торговых соперников были делом обычным. Среди наиболее документально подтвержденных примеров — Джованни Чизарио, xurterius Палермо в 1328–1329 гг. (представитель одной из семей иммигрантов из Корлеоне), с несколькими вооруженными сторонниками пришел к дому Джованни Айелло, магистра юстициария валли, и поносил его "многими оскорблениями", пока между ними не вспыхнуло уличное сражение[294]. Гнев Чизарио был вызван либо разочарованием в исполнении Айелло своих обязанностей, либо, что более вероятно, завистью к тому, что Айелло вообще получил эту должность. Как показали свидетели, сторонники Чизарио требовали ареста молодого клиента Айелло по неназванному обвинению, а когда Айелло отказался выдать юношу в руки бандитов, посыпались оскорбления, которые привели в вооруженной стычке. Если записанные показания соответствуют реальным событиям, то первые колкости были произнесены на латыни, но по мере того, как страсти накалялись, обе стороны прибегли к уличному жаргону. Чизарио начал: "Ты шлюха и вор, я наступлю ногой на твое горло!". Айелло отвечал: "Ты бессовестно лжешь, как бастард священника, коим ты и являешься!" На это Чизарио, вытащив меч и приказав своим товарищам сделать то же самое, ответил: "Это ты гнусный лжец, мерзкий, подлый мерзавец! Мятежник! Предатель! Горе нам, если вожди Палермо будут такими, как ты!" После этого началось кровопролитие[295].

Их выбор оскорблений, интересный сам по себе, в значительной степени раскрывает еще один аспект проблем, раздиравших мир городов. Не считая личного соперничества, Чизарио ненавидел Айелло или, по крайней мере, обосновывал свою ненависть к нему его связями с каталонским двором. Отношения между этническими сицилийцами и каталонцами неуклонно ухудшались с момента установления в городах баронского влияния, несмотря на то, что в некоторых случаях (например, в Палермо) король предоставлял баронам должности преторов, кастелянов и юстициариев по явной просьбе самих городов[296]. Сицилийско-каталонские отношения после 1317 года, никогда и ранее не отличавшиеся теплотой, а зачастую усугублявшиеся из-за постоянного каталонского пиратства в водах вокруг острова, значительно ухудшились, независимо от того, шла ли речь об официальных отношениях между королевским двором и населением, или об индивидуальных отношениях между купцами, торговцами, духовенством или рабочими[297]. За исключением аристократии, когда горстка каталонских сеньоров женилась на сицилийских дворянках, обе группы избегали межэтнических браков и даже большинства форм повседневного общения, что привело не столько к возникновению социальной пропасти, сколько к отсутствию сплоченности. Жалобы на торговые привилегии каталонцев ("которые в немалой степени умножились в последнее время…") были обычным явлением, как и нападки на отдельных каталонцев[298].

Но каталонцы были не единственными жертвами. Внезапно участились нападения и на евреев[299]. Численно евреи составляли ничтожное меньшинство от общего числа населения острова. Даже в таком городе, как Трапани, где у них была одна из самых больших и процветающих общин, евреи составляли не более 5 % населения. Многие из них прибыли на Сицилию в середине XIII века, когда Фридрих II, в то время активно изгонявший мусульман с острова, начал заманивать евреев-магрибинцев из Туниса предложениями королевской защиты, умеренного налогообложения, религиозной терпимости и возможностями как по продвижения по службе в королевской администрации, так и в коммерческой деятельности. Фридрих II, конечно, лукавил, но многие евреи все равно приехали, принеся с собой навыки производства фиников и индиго, которые помогли разнообразить сельскую экономику. Тот факт, что все они были арабоязычными, несколько облегчил их ассимиляцию, поскольку жизнь на западе острова, где поселилось большинство из них, все еще сохраняла сильный арабский, хоть и не мусульманский, колорит. В большинстве городов на западе острова евреи и христиане жили бок о бок до самого конца Войны Сицилийской вечерни. Отношения между ними были в целом ровными, хотя бы потому, что основная часть населения Сицилии ненавидела анжуйцев, а евреям-магрибинцам было труднее добиться признания со стороны более старшего, коренного еврейского населения. В Палермо разногласия между этими еврейскими сообществами оказались настолько непреодолимыми, что для новоприбывших пришлось построить отдельную синагогу, расположенную за пределами городских стен. Антиеврейские настроения в Палермо, скорее всего принесли каталонцы прибывшие в город 1280-х годах, но они не прорывались наружу до тех пор, пока шла война с Неаполем. Ситуация начала меняться вскоре после заключения мира. К тому времени евреи уладили большинство своих внутренних разногласий, но внезапно им пришлось столкнуться с сильными квазипатриотическими настроениями, вызванными успешным завершением войны. Сицилийцы (под которыми подразумевались только христиане) наконец-то завоевали свободу и могли свободно создать собственное "сицилийское" королевство, что неизбежно повлекло за собой, пусть и в незначительной степени, переоценку статуса проживавших среди них евреев. В городах со значительным еврейским населением стали появляться, а в некоторых случаях и вновь возникать, отделенные еврейские кварталы. В первую очередь это произошло в Трапани, хотя ситуация там до сих пор плохо изучена. Но после того как в 1305 году по острову прокатилась евангелическая волна, стала очевидной довольно систематическая кампания по стеснению и ограничению жизни евреев.

Антиеврейское законодательство началось с Ordinationes generales 1309 года, когда были введены ограничения на их профессиональную и общественную деятельность. Сицилийские евреи, традиционно занимавшиеся торговлей и ремеслами (например, они владели практически монополией на красильное производство, а также занимали видное место в медицине), внезапно обнаружили, что их общественная деятельность все больше ограничивается. Не все законы были репрессивными. Некоторые ограниченные положения защищали евреев от чрезмерного евангелического фанатизма (например, оберегали существование еврейских судов и административных записей или требовали тюремного заключения для тех, кто был уличен в преследовании евреев, обращенных в христианство), но в остальном вся терпимость, существовавшая по отношению к евреям в повседневной жизни, проистекала не из законов страны, а из случайного, но регулярного его игнорирования[300]. Закон запрещал евреям владеть рабами-христианами, или иметь "регулярные контакты" с христианами, что включало в себя создание торговых обществ, однако на практике потребности рынка всегда превалировали над юридическими условностями, и закон легко обходился путем описания своего еврея-партнера как conversus (обращенный), независимо от того, было ли это на самом деле[301]. Но если большинство купцов охотно торговали с евреями, то немногие были готовы вступить с ними в более близкие отношения или разрешить им демонстрировать свои верования на публике. Например, еврейские браки и похороны были подробно расписаны по одежде, поведению, песням и молитвам, а также по количеству участников, из опасения, что такие церемонии сопровождаемые повышенными эмоциями могут легко привести к беспорядкам[302]. Многие сицилийские чиновники воспользовались этими законами, чтобы издеваться над евреями и вымогать у них деньги. В Палермо один из magistri xurte, Симоне ди Нотар Микеле, и его люди взяли за привычку преследовать евреев своего района, угрожая им немедленным арестом за то, что они якобы нарушили постановления о публичных церемониях, именно тогда, когда эти евреи направлялись на свадьбы, роды и похороны, то есть когда они очень спешили и у них не было другого выбора, кроме как заплатить[303]. Укоренившаяся на Сицилии тенденция не доверять иностранцам (в данном случае, мнимым иностранцам, поскольку большинство еврейских общин острова было создано столетиями ранее) проявилась здесь во всей своей силе. Вера в злодеяния евреев и упрямая ненависть к ним не ослабевали, несмотря на удивительно мирный характер жизни еврейских общин Сицилии. Евреи Трапани, Эриче, Мадзары, Мессины, Палермо, Корлеоне, Сиракуз, Кальтаниссетты и других мест, где они селились, оставались довольны существующим положением, спокойно занимались своим ремеслом, избегая ненужных контактов с этническим большинством, которые могли бы привести к непониманию, и неукоснительно соблюдая законы страны. Тем не менее недоверие сохранялось. Например, тяжелое наказание ожидало любого врача-еврея, который занимался врачеванием или продавал лекарства пациенту-христианину, поскольку "мы не можем иметь никакой веры к тем, кто не разделяет нашу Веру… и поскольку они нас ненавидят"; любой еврей, уличенный в таком проступке, должен был "содержаться в тюрьме целый год, в течение которого он будет есть хлеб скорби и пить воду несчастья"[304]. Нападения на евреев участились, хотя, возможно, и без явного умысла (народная ненависть к каталонцам и североитальянцам всегда была сильнее и продолжительнее). Например, Федерико д'Альгерио и его сторонники, в Чиминне в конце 1328 года, напали на "некоего еврея, королевского служащего", а двое других головорезов, очевидно, в связи с этим, убили настоятеля церкви тевтонских рыцарей в Викари[305]. Мошенничество в отношениях с евреями и судебные иски против них также участились во многих районах, когда люди пытались воспользоваться ожидаемым попустительством правительства. В Палермо один нотариус спокойно принял на хранение деньги странствующего еврейского купца, которые должны были быть выплачены кредитору еврея, когда тот прибудет через несколько дней, а когда кредитор явился, нотариус стал утверждать, что еврей вообще не оставлял никаких средств[306], а в Шакке Риккардо Вассалло воспользовался законом, по которому право собственности на недвижимость, если два человека предлагают за нее одинаковую цену, переходило к тому из них, кто был сицилийцем, а не иностранцем, чтобы заставить местного еврея отказаться от владения двумя домами в центре города[307].

Но один фактор играл в пользу евреев. Они по-прежнему контролировали значительные суммы капитала и имели доступ к коммерческим контактам и кредитам за рубежом. Бедная наличностью элита, нуждавшаяся в средствах для реализации своих планов, имела все основания поддерживать выгодные отношения со своими еврейскими соседями, а многие евреи, уставшие от постоянного повышения налогов со стороны правительства, которое и так облагало их по более высоким ставкам, чем любую другую группу населения Сицилии, охотно искали убежища от хватки двора в Мессине[308]. В результате образовались маловероятные ранее союзы, и некоторые угнетенные попали под защиту новых угнетателей. Многие бароны и городские магнаты брали отдельных евреев под свою личную защиту, предлагая им безопасность, анонимность и гарантии коммерческих контактов в обмен на финансовую поддержку. Как жаловался Федериго в 1325 году: "До Нас дошло, что некоторые Наши подданные имеют дерзость и наглость брать под свою защиту евреев, которых Мы до сих пор считали слугами короля, и утверждать себя в качестве их защитников, не понимая при этом, что тем самым они наносят большой вред королевскому двору в отношении пошлин, причитающихся с этих евреев… В связи с этим Мы постановляем, чтобы ни один сицилийский граф, барон, рыцарь, горожанин или кто-либо другой не брал под свою защиту ни одного еврея и не назначал себя заступником или защитником этих евреев или обязанностей и услуг, причитающихся с них нашим чиновникам или нашему двору"[309]. Но, как обычно, король начал действовать слишком поздно. Поспешное стремление "защитить" евреев, обеспечить себе любые финансовые преференции, которые они предоставляли, было лишь более маниакальным проявлением прежнего желания скрыть евреев как деловых партнеров под видом conversi. Такое предложение "защиты", вероятно, было принудительным, и вышеупомянутый случай с палермским магистратом, который вымогал деньги у евреев, когда они осмеливались присутствовать на свадьбах и похоронах, вероятно, отражает тактику грубой силы, применявшуюся этническим большинством. Но по принуждению или нет, многие евреи все же принимали любую защиту, которую позволяло им общество, о чем свидетельствует необъяснимый по иному быстрый рост числа неофитов и conversi, зафиксированный в нотариальных актах с 1320 по 1337 год[310].

При наличии стольких сил, стремящихся нарушить жизнь в городах, удивительно, что Сицилия вообще выжила. В раздробленных на партии, обезлюдевших, загнивающих городах домена, хоть какой-то общественный порядок сохранился благодаря приспособляемости простых ремесленников и лавочников, многие из которых были иммигрантами из более непригодных для жизни мест, к ужасающим обстоятельствам и постоянно меняющимся условиям. Хаос воцарившийся в Марсале, Шакке, Палермо, Кальтаниссетте, Рандаццо, Катании и Ното предоставлял множество возможностей для амбициозных людей, как в виде обучения новым навыкам, так и через менее достойные альтернативы, такие как охота на отчаявшихся вдов или пробивание себе пути к муниципальным должностям с помощью вооруженных банд. Состояния завоевывались и терялись с головокружительной быстротой, и каждый новый грандиозный успех или жалкая неудача добавляли новый накал местному соперничеству, напряженности и вражде. Но многие из тех жалких перемен, которые произошли в XIV веке, все же позволили Сицилии в XV веке восстановиться. Система ярмарок и торговых привилегий, созданная во времена Федериго, заложила основу для возрождения торговли и социальной сплоченности во времена царствования Мартина II и Альфонсо V. Ужасы творившиеся людьми вроде Джованни Кьяромонте или представителями семей Россо и Понтекороно не должны затмевать для нас повседневные труды предприимчивых простолюдинов — сицилийцев, евреев, каталонцев и североитальянцев — которые старались выкрутиться из трудных обстоятельств. На каждого буйного Федерико д'Альгерио приходился честный и трудолюбивый работник, как пекарь Джованни Гаваретта, который начинал с маленькой лавки, женился на дочери соседнего сапожника, со временем вступил в партнерство с другим пекарем, купил таверну и, наконец, завершил свою карьеру двумя сроками в качестве муниципального сборщика габеллы (один раз за мельницы, в 1322 году, и один раз за хлеб, в 1333 году)[311].

Определенная заслуга принадлежит и зарубежным связям новой элиты. Значение заморской торговли для средневековой Сицилии всегда преувеличивалось (по самой лучшей и последней оценке торговли зерном заморский экспорт составляет менее 5 % от общего объема производства), но международные связи и доступ к международным системам кредитования сыграли жизненно важную роль в возвышении большинства не баронских городских элит и, таким образом, помогли обеспечить определенный доход на местных рынках[312]. В той мере, в какой эти связи приводили торговлю на остров, она шла хорошо. Но для Россо в Мессине, Понтекороно в Корлеоне, Абателли в Палермо и для других в других местах, связи на континенте обеспечивали также вооруженную поддержку (в виде наемников и сторонников семьи) и тем самым усугубляли эпидемию коррупции и насилия[313]. Учитывая устойчивость ксенофобии, установившейся в королевстве после 1320–1321 годов, можно предположить, что на отношение к этим людям влияли неблагоприятные последствия заключенных королевством международных союзов.

Глава 4

Сельско-баронский мир

Феодальная Сицилия — ужасающе бедный, отсталый, аграрный мир, в котором тупые крестьяне потели на грубых полях, ухаживали за скудными посевами и жалкими стадами и склонялись под игом воинственных и жестоких владык, стоявших над законом и господствовавших над своими изолированными фьефами из безопасных горных крепостей, — вот образ, который сохранился в исторической памяти. Здесь мы видим предполагаемую отсталость Сицилии в самом полном и ужасном ее проявлении. Но этот образ — карикатура. После двадцати лет страданий, как только установился мир, сельская — баронская — Сицилия забурлила новой удивительной жизнью и творчески приспособилась к ряду потрясений в своей экономической и социальной организации. Конечно, нищета и насилие были частью сельской жизни, особенно в Валь-ди-Мазара, но было бы ошибкой считать распространенный образ точным отражением истинной картины. В период с 1302 по 1311 год феодальный сектор королевства процветал не меньше, чем быстро растущие города, и демонстрировал сопоставимый, хотя и несколько меньший, энтузиазм в отношении многих духовных и политических идей, исходящих от королевского двора. Однако совокупность бедствий, вызванных трехлетней засухой и решением Парламента вступить в союз с Генрихом VII и североитальянскими гибеллинами, стала, как и для городов, решающим переломным моментом в судьбе феодального мира. Экономический спад заставил десятки тысяч крестьян и деревенских ремесленников покинуть свои дома, а у их баронов не хватало рабочей силы, чтобы попытаться оправиться от кризиса. С самого начала бароны принимали новый режим неохотно и осторожно, и есть некоторые свидетельства того, что уступки, сделанные им в 1296 году, в сочетании с процветанием, наступившим после заключения мира, несколько смягчили их сопротивление, вплоть до того, что некоторые из крупных землевладельцев, очевидно, стали искренними сторонниками королевского двора. Но по мнению мелкого дворянства этот двор, с его чуждыми обычаями каталонцев, торговлей и политическими компромиссами, заслуживал не большей лояльности, чем за нее платили. Они считали такие события, как союз с гибеллинами, приобретение Афинского герцогства и принятие францисканского спиритуализма, своевольными и своекорыстными решениями, которые хоть и непреднамеренно, но верно подрывали великое дело борьбы за независимость Сицилии. Зачем было поддерживать режим, который привел страну к таким бедам? Дворяне считали, что остров в очередной раз предали и единственное, что можно было сделать сейчас, это то, что следовало делать всегда: предпринять все необходимые действия, чтобы защитить себя и свою семью. Экономическая интеграция и политическое единство для королевства в целом ничего не значили по сравнению с даже жестоко навязанной стабильностью на местном уровне. Поэтому непримиримость дворянства и его порой безжалостный отказ подчиняться чьим-либо законам, кроме своих собственных, и проклинать последствия были в равной степени как реакцией на распад королевства, так и его причиной. Но прежде чем выносить суждение о феодальном мире, мы должны осознать масштабы изменений и проблем, с которыми он столкнулся[314].

Феодальные законы и сельские общества, которыми они управляли, по своей природе были крайне консервативны. Основанные в теории на признании взаимной зависимости и взаимных обязательств, феодальные связи, однажды установившись, претерпевали качественные изменения медленно и неохотно. Торжественность, сопровождавшая формальное установление каждой связи, препятствовала изменениям, поскольку феодальные отношения представляли собой разновидность клятвы, а сакральная природа клятвы не допускала временности и нововведений. Таким образом, феодальная организация внутренних земель острова, с которой столкнулся Федериго, взойдя на трон, несмотря на династические потрясения XIII века, мало изменилась по сравнению с нормандскими временами. Изменились названия, но не основные структуры жизни.

Нормандское завоевание представляло собой реальный и фундаментальный сдвиг. В том, что касается распределения, владения, обработки и управления землей, нормандский период ознаменовал резкий разрыв с мусульманским прошлым. Изменения коснулись не только замены мусульманских землевладельцев на христианских, но и самой организации и атмосферы сельского мира. За исключением того, что мусульмане продолжали выращивать такие культуры, как цитрусовые, и сохранили арабские географические названия (Кальтавутуро = Калькат 'Абу Таур, или "крепость Абу Таур"), исламский сельский уклад в основном исчез, хотя арабские поселки в 1250 году все еще существовали возле Сутеры (отдаленного места, расположенного среди унылых выступов сернистой породы). Перестав быть независимыми владениями мусульманских вождей (ка'идов), сельские земли были распределены между небольшой, но сплоченной группой завоевателей-крестоносцев, которые принесли с собой представления о своих обязательствах перед высшими силами, отношениях с подчиненными и правах, торговых или политических, на подвластные им территории. Независимо настроенные, имевшие за плечами давнюю традицию непоколебимого бунтарства, они с самого начала считали себя самостоятельными державами, неохотно платили налоги, выполняли феодальные повинности только тогда, когда этого нельзя было избежать, и обладали практически деспотической властью в своих фьефах, населенных мусульманами.

У нормандских королей, конечно, были свои представления о правах и обязанностях. Лоскутный характер их завоеваний и многоязычие королевства, включавшего южную Италию, породили любопытную смесь идей о природе монархии, почерпнутых более или менее в равной степени из северофранцузских, византийских, мусульманских и папских источников[315]. "Omnes possessiones regni mei meae sunt" ("Все земли моего королевства принадлежат мне"), как выразился Рожер II, точно подводя итог. Все королевство стало личным владением короля, с которым он мог поступать по своему усмотрению, не отчитываясь ни перед какой высшей властью и не оправдываясь ни перед кем из своих подданных. Рожер и его преемники причудливо считали себя потомками древнегреческих тиранов Сиракуз и даже чеканили монеты по образцу древних. Король был источником всех законов, но в то же время стоял абсолютно над ними. "Никто не может оспаривать решения или указы короля, ибо оспаривать его решения… равносильно святотатству".

До тех пор пока владельцы фьефов платили феодальные подати и не переходили к открытому неповиновению, отношения между баронами и короной оставались в целом стабильными. Это объяснялось тем, что повседневная жизнь баронства находилась вне пределов досягаемости короля. Жизнь крестьянского большинства подчинялась местным обычаям и законам, многонациональный состав населения означал, что для всего королевства не существовало центральной, стандартизированной правовой структуры. Бароны управляли подвластными им территориями в соответствии с местными обычаями, выступая в роли верховных арбитров добра и зла.

И только два фактора сдерживали их амбиции. Во-первых, проблема малонаселенности. Сельские районы Сицилии были охвачены войной с момента падения эмирата Кальбитов в X веке. Последовавшее за этим разрастание количества мелких княжеств усилило междоусобные распри и разбойничьи нападения до такой степени, что многие крестьяне просто бежали с острова. Прибытие нормандцев побудило многих других поступить так же, либо из страха перед репрессиями, либо из убеждения, что они, как мусульмане, обязаны не служить христианским господам[316]. Их бегство больше всего затронуло Валь-ди-Мазар, поскольку это была наиболее сильно арабизированная территория. Но это был также центр производства зерновых и место расположения большинства фьефов, созданных нормандцами-завоевателями. Бесчисленные деревни были заброшены, фермы опустели, а сельская рабочая сила истощилась. В целях безопасности большая часть оставшегося населения собиралась вместе, образуя более крупные, но обязательно более изолированные поселения. Мелкие фригольдеры постепенно исчезали поглощенные латифундиями. Другие переселялись в укрепленные города, находившиеся под контролем баронов, то есть в поселения, не входившие в королевский домен. В каталонский период эти места стали называться terre. Таким образом, экономическая необходимость сдерживала чрезмерные аппетиты баронов по отношению к своим местным подданным, поскольку вопиющие требования только усугубляли бегство людей из деревень. Усилия королей по привлечению поселенцев на Сицилию с континента, вплоть до XIII века, заслужили определенную благодарность баронов и помогли сгладить напряженные отношения с короной.

Во-вторых, королевский закон запрещал субинфеодацию (передачу части вассального держания новому вассалу) и отчуждение фьефов. Дворяне получали свои фьефы непосредственно от короля, без посредников, и не могли в дальнейшем делить землю на участки для раздачи собственным вассалам. Рожер учредил около 230 феодальных семей, привязав количество земли, пожалованной каждой из них, к количеству феодальных повинностей[317]. Как и нормандские короли в Англии, он распределял крупные пожалования по разным территориям, то есть вместо того, чтобы пожаловать крупный фьеф в Валь-ди-Ното, он выделял то же количество земли, но раздробленное на участки по всему острову. Таким образом, субинфеодация стала непрактичной, и даже самые могущественные бароны лишились стратегической базы, которую можно было использовать для сопротивление королевской власти. Владельцы нескольких фьефов, как правило, проживали в одном конкретном casalis, который быстро стал считаться их родовой резиденцией, а остальными участками управляли либо нанятые агенты, либо члены семьи.

Раздоры, ознаменовавшие конец Нормандской династии и довольно длительный период царствования Гогенштауфенов, уничтожили многие дворянские семьи. Анжуйцы и каталонцы заменили старых землевладельцев своими сторонниками. 90 % феодальных семей, существовавших в XII веке, к 1296 году полностью исчезли. Соответственно, каждый новый король после коронации пользовался возможностью поставить на освободившиеся места своих сторонников. Но политика отказа от отчуждения фьефов оставалась незыблемой. Как выразился Фридрих II Гогенштауфен: "Этим эдиктом, который будет действовать вечно, мы запрещаем всем держателям фьефов нашего королевства — будь то графы, бароны, рыцари, любые другие лица или священнослужители — осмеливаться передавать любое имущество, за которое нашему двору причитаются ренты или услуги, любому другому лицу путем любого вида отчуждения, будь то при жизни или [после смерти] по их завещанию. Они не могут даже каким-либо образом изменять это имущество, в результате чего наш двор лишился бы причитающихся ему рент и услуг"[318]. Этот строгий запрет в сочетании с распространением королевских прав "на расстоянии выстрела из лука" на любой фьеф, простиравшийся до побережья, фактически изолировал внутреннее феодальное сообщество от остальной части королевства и подорвал его экономический потенциал.

Замкнутый как по замыслу, так и по природе, и отрезанный от торговых центров домена, внутренний мир сформировал отдельное общество, чья жизнь полностью зависела от сельского хозяйства. Пока спрос на продукты питания рос, это общество могло с легкостью обеспечивать себя всем необходимым. Внутренний и внешний спрос на сицилийскую пшеницу постоянно рос на протяжении XII и XIII веков, поскольку резкий рост населения Европы в то время вызвал потребность в увеличении производства продуктов питания. Особый сорт сицилийской твердозерновой пшеницы произрастал в изобилии и при правильном хранении сохранялся до трех лет, не портясь, что в Средневековье было важным фактором[319]. Но резкий демографический спад конца XIII и XIV веков (явление общеевропейского масштаба) неизбежно привел к снижению спроса на продовольствие. Падение доходов способствовало сокращению сельской рабочей силы и сделало практически невозможным поддержание землевладельцами стабильной экономической основы. На западе и юге острова от трудоемких культур, таких как сахар, хлопок (выращиваемый в основном на Мальте) и индиго, отказались в пользу выращивания пшеницы и только Валь-Демоне сохранил свое разнообразие продукции. Традиционно это была винодельческая и свиноводческая страна, со значительным процентом производства текстиля, лесозаготовок и добычи полезных ископаемых. Но и бароны Валь-Демоне испытали на себе последствия экономического спада. Для многих из них единственным выходом было обосноваться в городах королевского домена в качестве "городского рыцарства" и взять на себя исполнение полицейских функций в муниципалитетах, или же захватить у соседей более продуктивные сельскохозяйственные угодья и пастбища.

Сицилийская вечерня предоставила отличную возможность для тех, кто решил заняться разбоем. Движимые экономической необходимостью и застарелыми обидами между теми, кто выступал против анжуйцев, и теми, кто их поддерживал, дворяне ополчились друг на друга, иногда совершая набеги, а иногда, по сути, завоевывали и присваивали обширные сегменты сельского мира. Церковные владения, не имевшие защитников, стали излюбленной целью баронов-разбойников, также как и земли, принадлежавшие лично королю, в надежде (вполне обоснованной, учитывая обстоятельства), что каталонская династия обречена. Джованни Кьяромонте, например, захватил несколько принадлежавших епископу ферм близ Агридженто, Манфреди Ланча присвоил зерновые поля и мельницы близ Ното, Оберто ди Каммарана завладел фермами и виноградниками близ Монреале[320]. Коронация Федериго почти не остановила захват земель, а в некоторых случаях даже усугубила ситуацию. Энрико Россо, Гульельмо Монтакуто, Костантино ди Наро, Гульельмо ди Манискалько и многие другие подняли открытый бунт и фактически отделились от королевства, укрепив свои замки и захватив несколько принадлежавших короне[321]. Джованни Калларо захватил королевские владения в Виццини и Буккери, а его брат разграбил Ното, Бушеми, Палаццоло и Ферлу; Наполеоне Капуто и Вирджилио ди Скордиа разграбили земли, принадлежавшие короне, в окрестностях Катании[322]. Взбунтовались Энрико Джоени (владевший фьефом Мотта Камастра в Валь-Демоне), Джованни ди Маццарино (сеньор Маццарино, расположенного на полпути между Наро и Пьяццей) и Манфреди Малетта (владевший фьефами в Каммарате, Петтинео и Патерно)[323].

Нарастающий кризис заставил Федериго сменить курс и коренным образом изменить как отношения между короной и ее вассалами, так и королевскую политику, регулирующую управление фьефами. Это был самый важный институциональный сдвиг в отношении сельской Сицилии со времен нормандского завоевания. Прежде всего, королю нужно было испоместить на землю больше людей. С некоторым трудом ему удалось подавить вспыхнувшие мятежи, что позволило избавиться от наиболее непокорных и заменить их своими верными сторонниками, как правило, теми дворянами, как сицилийцами, так и каталонцами, которые участвовали с ним в кампании в Калабрии, а также проявить снисхождение к другим, чья благодарность могла когда-нибудь пригодиться[324]. К счастью, достаточное количество военачальников в районах двух главных городов сохранили верность короне, иначе царствование Федериго могло бы так и не начаться. Среди этих дворян были семьи Аспелло, Баньоло, Бизино, Эбдемония, Марчизано, Мастранджело и Пипитоне владевшие фьефами в окрестностях Палермо и семьи Ансалоне, Мостаччи и Скордиа базировавшиеся вокруг Мессины. Важную поддержку королю оказали семья Пальмерио из Ликаты, клан Мари из Марсалы, семьи Гаваретта и Ланцалотто из Салеми, а также семьи Аббате и Мануэле из Трапани[325]. В день своей коронации Федериго испоместил более 300 новых дворян на внутренние земли острова и утвердил многих старых верноподданных во владении новыми фьефами. Другие получили более высокие почетные титулы[326]. Многие из этих наград, неизбежно, достались его каталонским сторонникам. Король никак не мог избежать их награждения, ведь они не только отважились противостоять анжуйцам и Папе, но и выступили вместе с ним в странной псевдовойне против самой Каталонии, и многие из них, соответственно, пострадали от конфискации Хайме их иберийских земель[327]. Однако недоверие местных к иностранцам-землевладельцам требовало сдержанности, и поэтому фьефы, пожалованные каталонцам, были выделены из королевского домена, а не из конфискованных или пустующих "сицилийских" земель[328].

Войны нанесли большой урон местному дворянскому сословию, поэтому многие из наиболее выдающихся оставшихся в живых сеньоров владели несколькими фьефами, некоторые из которых постепенно приобрели статус графств. Отчасти это было отголоском крупных нормандских фьефов (более консолидированных в Южной Италии, более разрозненных на Сицилии), но отчасти и новым явлением. Не все владельцы многочисленных фьефов стали графами. Например, семья Ланчиа в течение некоторого времени владела огромным количеством фьефов в Наро, Делии, Боргетто и Савоке на западе; в Кальтаниссетте, Ферле, Джарратане, Лимбакари, Осино, Лонгарино, Бонфали, Мутаксати, Скала, Пантано Галло и Такида в Валь-ди-Ното; и в Монжолино, Фикарре, Галати и Лонги в Валь-Демоне. Тем не менее, их семья не поучила графского титула. Графства возникли в результате образования комплексов связанных между собой фьефов, и те, кто владел ими, обладали юрисдикционными правами, значительно большими, чем те, которыми пользовались обычные бароны. В более поздние годы, когда королевская власть была практически парализована и вынуждена раздавать награды направо и налево, чтобы купить хотя бы месяц спокойствия, количество графских титулов и пожалований юрисдикции по уголовным и гражданским делам на землях фьефов резко возросло, но первоначально графств было всего четыре.

Двумя крупнейшими и наиболее влиятельными были графства Джерачи и Голисано, принадлежавшие семье Вентимилья, и графство Модика, принадлежавшее их соперникам из клана Кьяромонте. Менее важными были графства Гарсилиато, пожалованное в 1301 году Риккардо Пассането, и Мальта и Гоцо, перешедшие в 1298 году от Гульельмо ди Мальта к его жене Кларе, а затем к их дочери Лючине. Когда Люучина вышла замуж за сеньора Монкадо, графство стало единственным, контролируемым каталонцами[329]. Графство Гарсилиато состояло из группы фьефов в Валь-ди-Ното, простиравшихся на восток от Маццарино, через Палагонию в сторону Лентини. Хорошие сельскохозяйственные угодья графства приносили практически весь доход за счет зерновых. Графство Модика, напротив, было гораздо обширнее. В его состав входили города Шикли, Модика, Рагуза, Монтероссо и Комизо, а также все земли между ними в Валь-ди-Ното. Эта область, как и расположенный рядом апанаж королевы (camera reginale), была одним из самых быстрорастущих регионов королевства и излюбленным местом для поселения иммигрантов с запада острова. Кьяромонте занимались сельским хозяйством и торговлей, собирали ренту, держали мельницы и получали административные доходы от многочисленного населения, над которым они имели юрисдикцию. Они также приобрели влияние в Палермо, когда старое графство Какамо, расположенное к югу от Термини в Валь-ди-Мазара, перешло к ним по браку с наследницей угасшей семьей Префольо, в результате чего, королевским указом Какамо было включено в состав графства Модика[330]. И наконец, графство Джерачи в долине Демоне, центр владений семьи Вентимилья, походило на изолированное горное баронство. Расположенное высоко в горах Мадоние, оно состояло из родовых фьефов с укрепленными замками в Джерачи и Кастельбуоно. Из них графы контролировали местные города Петралия-Сопрана и Петралия-Соттана, Полицци, Голисано и Изнелло. Влияние семейства Вентимилья простиралось до оживленной гавани Чефалу, где оно вело активную торговлю зерном, вином, текстилем, шкурами и солониной.

Помимо изменения состава тех, кто владел землями, полученными от короны, Федериго также изменил условия, на которых эти земли находились в собственности. Большинство его коронационных клятв были такого же типа, как и большинство подобных прокламаций, то есть, по сути, они представляли собой подтверждение давно устоявшихся обычаев в сочетании с торжественным обещанием признавать и поддерживать установленные привилегии. Конечно, король не преминул осудить наиболее вопиющие злоупотребления баронов за последние несколько лет, такие как незаконное взимание с крестьян произвольно введенных налогов, платы за фураж, выпас скота, перевозку товаров на рынки[331], поборы с рыночных торговцев, заставлявшие их продавать только товары с ферм и полей магнатов[332] или кражи скота[333]. Но эти меры, какими бы важными они ни были, оказали гораздо меньшее влияние на землевладельцев, чем необычный королевский компромисс — закон Volentes.

Это закон заслуживает пристального внимания[334]. Его толкования разнятся, но его ключевое значение очевидно: феодальная монополия на землю, установленная и так ревностно сохранявшаяся с XII века, была отменена. Отныне фьефы могли быть отчуждены. "Поскольку Мы желаем, чтобы графы, бароны и дворяне [королевства], владеющие графствами, баронствами и фьефами от Нашей курии, могли извлекать из этих [земель] более значительную прибыль… и на время освобождаться от растущих расходов, не нарушая Наших королевских прав [установленных прежними законами, запрещающими отчуждение фьефов]… Мы постановляем, что любой граф, барон или дворянин, владеющий целым или частичным фьефом, может заложить, продать, подарить, обменять, отдать или завещать его или такую его часть, какую пожелает… любому лицу равного или большего социального положения (за исключением всех церковников и клириков) — и может делать это без особого разрешения или распоряжения королевского двора. Однако десятая часть продажной цены должна быть уплачена в наш фиск. Кроме того, Наше Королевское Величество сохраняет за собой право первыми купить этого фьефа, причем по оговоренной цене".

Последующие пункты закона утверждали необходимость для нового владельца фьефа приносить вассальную присягу короне, нести обычные феодальные повинности за владение землей и признавать все существующие на нее королевские права[335]. Освобождая таким образом фьефы, король признавал не только свою зависимость от доброй воли вассалов, которых он испомещал или вновь утверждал на земле, но и тот нелегкий факт, что эта добрая воля будет недолгой, если не предоставить им средств для адаптации к изменившимся экономическим условиям, как это делали городские коммуны в рамках своих ярмарок и налоговых привилегий.

Королевские намерения были похвальны и, вероятно, несколько более ограничены, чем последовавший за этим драматический обмен землями[336]. Тот факт, что Федериго "на время" намеревался облегчить долговое бремя, говорит о том, что он, возможно, рассчитывал на временную меру, на одноразовое побуждение к инвестициям. Если это было так, то его надежды быстро развеялись. Двор понимал, что ему необходимо предпринять какие-то действия, чтобы оживить сельскохозяйственный сектор и предоставить землевладельцам более широкий доступ к рынкам сбыта, хотя бы для того, чтобы избежать зависти к городским ярмаркам и налоговым привилегиям. В целом такой подход казался оптимальным. Несмотря на то что в законе Volentes акцент делался на отчуждении целых фьефов, он, позволяя их разделение, открывал возможности для мелких покупок, аренды и бартерных сделок с фермами и виноградниками по всему королевству. Без этой уступки было бы невозможно осуществить обширное переселение землевладельцев в послевоенное врем, поскольку правительство вряд ли смогло бы заставить большинство баронов отказаться от захваченных ими земель, не предоставив им возможности возместить свои потери. Многие были рады освободить захваченные территории в обмен на возможность сосредоточить свои владения в одном регионе за счет покупок и обмена земель. Настойчивое требование правительства ограничить отчуждения лицам равного или более высокого статуса вскоре на практике ослабло перед лицом постоянной необходимости дополнительно испоместить кого-то на землю. В результате земли, которые номинально были феодальными, все чаще переходили в руки городской знати, зажиточных купцов и правительственных чиновников[337]. Таким образом, вопреки некоторым мнениям, закон следует рассматривать прежде всего как акт экономической стратегии, а не как социальную инженерию или политическое вознаграждение высокопоставленных и могущественных лиц[338].

Законе Volentes, безусловно, привел к новым инвестициям, на которые был рассчитан, и непосредственно способствовал концентрации заселения земель. Так, например, когда Франческо Вентимилья предложил Алафранко ди Сен-Базиле обменять его casalis в Петтинео, в Валь-Демоне, на свой собственный более крупный casalis в Баррафранке, в Валь-ди-Ното, поскольку Петтинео находился рядом с другими владениями Франческо в горах Мадоние. Обмен также был выгоден и Алафранко, поскольку дал ему еще одно земельное владение рядом с его собственным родовым фьефом за Лентини[339]. Возможность направлять средства в населенные районы делала сельское хозяйство более рентабельным и позволяла многим сеньорам доминировать на местных рынках. Разумеется, им по-прежнему требовалась рабочая сила на земле. Тенденция к формированию латифундий была уже хорошо заметна, и переселение на баронские земли лишь подстегнуло этот процесс. Оно создавало организованную, эффективную структуру, обеспечивало определенную степень социальной сплоченности и давало крестьянам определенную защиту в жестокие времена в виде укрепленных замков или домов. Это привлекало достаточно рабочих рук, чтобы поддерживать функционирование расширенных, хотя и изолированных фьефов. Так, например, Кьяромонте привлекли новых крестьян в Фавару и Монтекьяро в Валь-ди-Мазара и в Гульфи в Валь-ди-Ното, а Макальда Палицци успешно восстановил некогда разрушенный casalis в Чанчана, недалеко от Агридженто[340]. Некоторые casales и terre разрослись настолько, что превратились в небольшие города. Эту тенденцию иллюстрируют несколько мест, где население в течение XIV века увеличивалось, даже когда общая численность населения падала. В Валь-ди-Мазара население Фавары выросло с 1277 по 1374–1376 годы примерно со 100 до 250 человек; в Ракальмуто — со 100 до почти 700; в Джулиане — с 200 до 2.000; а в Чиминне — с 500 до 1.700. В Палаццоло (Валь-ди-Ното) население выросло со 100 до 1.000 человек, в Монтероссо — со 150 до 650, в Сортино — с 650 до 1.600, в Кальтаниссетте — с 750 до 3.300, а самой Модике (центре владений Кьяромонте) — с 1.500 до более чем 3.000. Наконец, в Валь-Демоне, в Петралии-Соттана население выросло с 250 человек до 1.500, в Петралии-Сопрана — с 300 до 1.500, в Троине — с 800 до 2.500, а в Сан-Филиппо д'Агиро — с 2.800 до 3.100. Такой рост происходил за счет обезлюдения окружающей местности и превращения в заброшенные руины некогда процветающих, хотя и довольно отдаленных деревень и ферм[341].

Сеньоры, будь то бароны, в первой половине царствования, или горожане и чиновники, во второй половине, арендовали отдельные фермы или поля, выделенные из некогда единого фьефа. Эти фермы, называемые massarie, занимали от 15 до 40 гектаров и обрабатывались арендаторами или наемными рабочими из деревень[342]. Большинство занималось производством зерновых. По меркам Северной Европы сельскохозяйственные технологии на Сицилии казались отсталыми, но на самом деле они хорошо подходили к местным условиям[343]. Каменистый рельеф восточной половины острова, где преобладают горы, и тяжелая почва западной половины (или, по крайней мере, ее пахотных участков) делали для пахоты медленно двигающихся волов предпочтительнее лошадей. Дикие травы острова также благоприятствовали разведению волов, которые лучше выживали на пастбищах, и значительно удешевляли их содержание. Лошадь, например, стоила в пять раз дороже вола и была менее вынослива в условиях сильной жары и засухи[344]. Кроме того, жара и засуха не способствовали более глубокой вспашке земли тяжелыми плугами, запряженными лошадьми, поскольку такая вспашка приводила лишь к иссушению и крошению верхнего слоя почвы. Поэтому лошадей, которых и так постоянно не хватало, берегли для личного пользования дворянами[345]. Зато мулов было много, они могли уверенно передвигаться по пересеченной местности и служили транспортом для большинства крестьян, доставлявших свой урожай на рынок.

Как и в крупных феодальных владениях на материке, massari (люди, работавшие в massarie) пользовались общими инструментами и упряжками для тяглового скота, получая выгоду не только от совместного труда, но и от экономии: возможности закупать семена и перевозить урожай в больших количествах. Это, в сочетании с относительно низкой рентой, которую взимали землевладельцы, делало сельское хозяйство прибыльным, несмотря на снижение общего спроса на продовольствие. "Непрерывное изобилие" десятилетия после заключения мира во многом было обусловлено этой схемой производства, а также наличием примитивной кредитной системы[346]. Кредиторы (часто, не всегда, сами землевладельцы) предоставляли фермеру-арендатору капитал в виде земли, тяглового скота, семян или инструментов в обмен на оговоренную долю урожая. В конце XIV — начале XV веков появился второй тип кредитования — contratto di meta, при котором купцы ссужали наличные деньги непосредственно massari и получали в ответ зерно по цене (metá), включавшей процентную прибыль, но при жизни Федериго он практически не играл никакой роли. Даже в прибыльные годы сохранялась угроза невозврата долга, что, учитывая также относительную изолированность ферм, делало вероятным то, что большинство кредиторов были хорошо известными заемщикам фигурами, местными авторитетами, которые "досконально знали состояние заемщика и (могли) легко добиться исполнения [своих] требований"[347]. Поэтому, хотя, вероятно, большинством кредиторов были самими землевладельцы, почти наверняка все они были сицилийцами, а не иностранцами, и, следовательно, конечное обнищание сельского населения нельзя отнести на счет иностранной долговой кабалы, так же как и на счет краха внешних рынков сбыта, поскольку, как мы видели ранее, внешняя торговля составляла всего 4 или 5 % от общего объема торговли Сицилии.

Огромные пространства не обрабатываемой земли, образовавшиеся в результате сокращения численности населения, открывали возможности для более активного развития животноводства. Либо разведение крупного рогатого скота ради мяса, шкур и сыра, либо разведение овец ради шерсти. Относительно низкие эксплуатационные расходы (т. е. оплата труда) компенсировали высокие первоначальные затраты на создание стад, и поэтому для тех, кто был способен сделать первоначальные инвестиции в скот, возможность получить хорошие доходы, безусловно, существовала, особенно в первые два десятилетия века, когда люди имели больший доход и могли позволить себе дополнить свой рацион продуктами животноводства или приобрести большее количество шерсти и изделий из кожи. Можно выделить определенную региональную специализацию. В Валь-ди-Мазара преобладало разведение крупного рогатого скота, а в Валь-ди-Ното — овец. В Валь-Демоне поголовье скота делилось примерно поровну между крупным рогатым скотом и овцами, а также свиньями[348]. Эту закономерность объясняют географические и культурные различия регионов: запад острова, будучи наиболее сильно арабизированной провинцией, имел к свиноводству традиционное предубеждение, которое пережило изгнание мусульман в XIII веке. Кроме того, овцы требуют больше воды, чем крупный рогатый скот (не говоря уже о водных ресурсах, необходимых для обработки и выделки шерсти), поэтому Валь-ди-Ното и Валь-Демоне, с их большим количеством осадков и горными стоками, имели естественное преимущество перед западной половиной острова в производстве шерсти[349]. Прибыльность скотоводство, конечно, значительно уступала прибыли от производства зерновых, но количество изготовленного сыра, лишь одного из продуктов животноводства, говорит о масштабах структурных изменений, происходивших в сельском обществе. В период с 1290 по 1299 год, согласно нотариальным реестрам, Сицилия экспортировала на внешние рынки в общей сложности около 27.500 кг. (30 тонн) сыра, а в последующее десятилетие экспорт увеличился в пять раз, до 153.000 кг. (168 тонн)[350]. Распространенность мест с названиями, корни которых восходят к арабскому термину rahl, означающему стоянку скотовода или место отдыха пастуха, служит наглядным свидетельством растущей популярности животноводства. В Валь-ди-Мазара: Рахали (около Партинико), Рахалгидиди (один около Трапани, другой около Агридженто), Рахалмаймуни (около Кальтабеллотты). В Валь-ди-Ното: Рахалмедика (около Аволы) и Рахалмени (около Лентини). В Валь-Демоне: Рахальяли (близ Полицци) и Рахальбуто (близ Сан-Филиппо д'Агиро). Так же как и рост производства шерсти и шерстяных тканей, которые, из-за заметно низкого качества сицилийского продукта, так и не обогнали изготовление хлопчатобумажных тканей, но увеличили свое значение после 1302 года. Очевидно, что сельский сектор после заключения мира искал и находил новые способы извлекать выгоду.

Однако все эти изменения были связаны с восстановлением порядка внутри страны. На карту была поставлена и оборона королевства, поскольку в последние годы войны многие дворяне проявляли заметную неохоту в поддержке борьбы за дело независимости. В связи с этим королевский двор настаивал на упорядочении договоров о землевладении и точном учете доходов, владений, границ и обязанностей. "Ради блага королевства, сохранения мира и торжества справедливости, — писал король, — следует начать тщательно продуманный пересмотр всех феодальных владений и земель… и поэтому Мы постановляем, что все баронства и земли фьефов должны быть инвентаризированы MRC, чтобы случае войны владельцы фьефов были более готовы и быстро пришли на помощь короне"[351]. По-видимому, он имел в виду тот вид регистрации договоров о владении, который был предпринят в 1230-х годах при Фридрихе II. Есть несколько отдельных упоминаний о центральном архиве, так что вполне вероятно, что такие реестры действительно составлялись[352]. Само по себе это не является выдающимся достижением, но более значительным, однако, был очевидный успех в убеждении баронов — этих непримиримых людей, "не знающих законов", — признать авторитет письменных хартий в качестве окончательного определения спорных прав и обязанностей. Безоговорочное применение силы во время войны с удивительной быстротой уступило место настойчивому обращению к писанному праву, после нее. Так, Маргарита ди Скордиа в 1305 году поставила под сомнение характер ее налоговых обязательств в связи с владением casalis близ Лентини и обратилась в суд предоставив свои личные архивы "утверждая, что только необходимость заставила ее представить вышеупомянутую привилегию Королевскому Величеству… чтобы обеспечить все свои права в отношении этого casalis… и поскольку она опасается, что при передаче и представлении [в королевский архив] своих привилегий ее может постигнуть какое-либо зло, она просит, чтобы они были отредактированы в публичном издании"[353]. Ей еще больше не повезло в ноябре 1315 года, когда неспособность отыскать оригинал хартии или ее зарегистрированную копию привела к потере всех прав на виноградники, поля, таверну, несколько замков и кладбище близ Катании, которые она также считала своими[354]. Такое поведение явно свидетельствует о отказе с готовностью прибегать к силовому решению вопроса, как это делал до 1302 года Энрико ди Вентимилья, когда отстаивал свое право на casalis, захваченный у епископа Агридженто, только на том основании, что он нуждался в нем больше, чем епископ. Но даже Вентимилья в конце концов одумался. Настаивая на своем праве на лесные угодья в Каронии, которые были конфискованы у него во время царствования Анжуйской династии, но не имея возможности представить какие-либо документы в свое оправдание, Энрико согласился, чтобы этот вопрос был решен в результате дознания "у старых и честных людей региона" королевским секретарем и magister procurator Бальдовино ди Сант-Анджело[355].

После того как порядок владения недвижимостью был в некоторой степени восстановлен или, по крайней мере, этот вопрос оказался в центре внимания, попытки обуздать беззаконие и обеспечить соблюдение феодального права продолжились. Быстро развивающаяся концентрация фьефов в руках крупных баронских семей сильно беспокоила королевский двор, но с этим мало что можно было сделать, пока это приносило новые инвестиции в землю и выплату политических долгов. Мелкие бароны доставляли больше хлопот, поскольку их разрозненные владения делали их более уязвимыми перед экономическим спадом и, следовательно, повышали вероятность мятежей. Лучшее, что мог сделать двор, — это внимательно следить за соблюдением королевских прав, влиять на потенциально опасные брачные союзы или препятствовать им, а также следить за соблюдением законов в отношении бездетных или лишенных наследства вассалов, надеясь в конечном итоге вернуть контроль над фьефами и передать их дворянам, более лояльным к короне или имеющим более прочное экономическое положение[356]. Все эти действия свидетельствуют о том, что двор осознавал сохраняющуюся экономическую неустойчивость внутренних районов острова. Можно было предпринимать попытки более эффективной организации землевладения, инвестировать в новые культуры и стада, обуздать политические волнения и создать центральный реестр владений, прав и обязанностей, но пока экономика Средиземноморья в целом продолжала приходить в упадок, а сельское население, как следствие, покидало деревни перебираясь в прибрежные города, опасность нависала над всей внутренней территорией Сицилии[357].

Потенциальная опасность превратилась в реальную во время кризиса 1311–1313 годов. Неурожаи не были редкостью для средневековой Сицилии, но в этот раз все было намного хуже, потому что повторяющиеся неурожаи не только привели к истощению всех запасов, но и подорвали капитал, доступный для других инвестиций. Землевладельцам, которые предоставляли арендаторам обычные кредиты (деньги, скот, семена и инструменты), требовалась хоть какая-то отдача. Большинство могло пережить один неурожайный год, но терпеть три года подряд без компенсации было слишком тяжело, особенно когда голод совпадал с новыми требованиями, предъявляемыми к королевству союзом с императором и Афинским герцогством. Будь то результат плохой погоды, невезения или пренебрежения условиями хранения и распределения, нехватка зерна обрушилась на королевство именно в тот момент, когда его потребности были наиболее велики, что привело всю экономику в упадок[358]. Усугубило ситуацию и то, что убежище, предоставленное в 1314 году францисканцам-спиритуалам, бежавшим с материка, сделало Сицилию изгоем как раз в тот момент, когда она начала оправляться от неурожаев. Первые жалобы на проблемы появились уже в июне 1311 года, а к июлю того же года ряд землевладельцев, которые не могли покрыть свои расходы, или отказывались служить в кампании короля на полуострове, в то время как их владения дома терпели крах, или затевали мятеж[359]. В течение года другие бароны — как правило, те, кто владел меньшими по размеру фьефами или разрозненными участками, — впервые начали продавать свои земли за наличные купцам из городов домена[360]. Последовал новый виток насилия в сельской местности, дворяне снова стали захватывать земли, необходимые им для выживания, и даже спор из-за одной коровы мог привести к убийству[361]. Один дворянин, чей захват земель был осужден местным судом, ворвался "вооруженный луком и мечом" в зал где находились чиновники, схватил за горло бальи и заявил о своих правах, как он их понимал, утверждая, что он имеет право на все, что ему необходимо для выживания. "По какому праву вы решили, что эти земли мне не принадлежат? Я ни за что их не отдам… Я не дурак, как те другие [бароны], которые приходят сюда и [просто] подают жалобы!"[362] Невозможно не заметить презрения, которое испытывали такие люди к новому порядку вещей, когда этот порядок переставал действовать.

Отсутствие нотариальных реестров или других подробных записей не позволяет оценить масштабы экономического ущерба, причиненного неурожаем и вызванным им насилием. Однако существует множество косвенных улик[363]. К лету 1311 года самые важные сторонники короля, как в городах, так и в сельской местности, стали требовать от него все больших привилегий. Например, епископ Чефалу неожиданно потребовал, чтобы его церковь освободили от необходимости платить все местные габеллы и ассизы в муниципалитет[364]. В феодальных владениях появились новые вакансии, которые король поспешил заполнить; предположительно, они возникли в результате отказа некоторых дворян от фьефов или конфискации их короной после того, как их владелец поднял мятеж[365]. Купцам из Перпиньяна были предоставлены торговые привилегии, позволявшие им экспортировать зерно и другие товары по выгодным ценам, в надежде вернуть долю на международном рынке, потерянную из-за неизбежного роста цен, вызванного сокращением производства[366]. Король, сетуя на внезапно накопившиеся "различные и разнообразные долги", был вынужден впервые отказать Барселоне в помощи для сардинской кампании[367]. Нехватка рабочей силы и капитала приводила к тому, что проблема проявлялась снова и снова. Еще один неурожай случился в 1316 году, затем последовали неурожаи в 1322, 1323, 1324, 1326, 1329 и 1335 годах. Еще до того, как наступил последний цикл голода, мы можем видеть результат на рынке зерновых: к 1322 году цены на ячмень, овес и пшеницу по сравнению с 1310 годом удвоились, из-за чего сицилийское зерно теряло долю рынка даже в редкие годы хороших урожаев[368].

Все это ускорило миграцию крестьян в города и подорвало состояние мелких землевладельцев. Доходы дворян на протяжении 1320-х годов постоянно снижались, а в 1330-х годах буквально рухнули. Даже Франческо Вентимилья, один из самых богатых баронов, столкнулся с серьезным падением своих доходов. Подсчет доходов и расходов его обширного графства Джерачи в конце года, сделанный его magister procurator и magister rationalis в начале 1322 года (за период с 1 сентября 1320 года по 31 августа 1321 года), показал, что его чистая прибыль составила всего 64.15.00[369]. Если бы не доходы, которые Франческо получал от своей юрисдикции над графством (платы за отправление правосудия, эксплуатации мельниц, печей и т. п.), составлявшие в совокупности чуть более четверти его доходов, он понес бы большие убытки. Другими словами, даже этот могущественный граф с его огромными владениями на одних из самых плодородных земель в королевстве, с его разнообразным производством зерна, вина, солонины, сыра, шерсти и кожи обнаружил, что его доходы от сельского хозяйства составляют менее 75 % от его ежегодных расходов. Падение рыночной стоимости ферм было просто поразительным. В 1321 году общий доход двух связанных между собой фьефов Феминино и Венерозо, расположенных неподалеку от Кастроджованни, составлял 85.00.00, а в следующем году они были обменены на фьеф близ Чефалу, доход от которого составлял менее половины этой суммы[370]. Неурожай 1322 года вызвал столь масштабный голод, что весь экспорт зерна был остановлен[371]. Немногие дворяне имели столь разнообразные ресурсы, как крупные бароны, и поэтому перед ними встал простой, хотя и суровый выбор: либо найти новые источники дохода, либо отказаться от владения землями. Некоторые пытались получить новые источники дохода, захватывая земли, которые обещали принести более высокую прибыль. Другие требовали от правительства права осуществлять над своими фьефами именно те права, которые великие магнаты, такие как Вентимилья и Кьяромонте, имели над своими[372]. Многие, как мы уже видели, активно переселялись в города, чтобы взять на себя административные, военные и полицейские функции.

Все это вместе взятое имело очень пагубные последствия для сельской местности. Баронские вымогательства незаконной платы, в знак признания их фактического владения землями, стали обычным явлением в горных районах, где сама удаленность от правительства позволяла им так же легко избегать наказания, как и их жертвам было трудно уклониться от новых требований. Случалось, что бароны даже захватывали и удерживали правительственных чиновников для получения выкупа[373]. В 1325–1326 годах, во время вторжения анжуйцев, многие бароны требовали деньги за то, что позволят крестьянам укрыться за стенами их замков. Жертвами вымогательства становились и сами бароны. Например, чиновники Кастроджованни воспользовались хаосом, чтобы отстоять свое право взимать новые налоги с местных владельцев фьефов[374]. В конце концов экономический коллапс и война согнали с земли столько людей, как крестьян, так и дворян, что король назначил целый новый корпус сборщиков феодальных податей, наделенных особыми полномочиями и занимавшихся исключительно конфискацией имущества любого фьефа, большого или малого, чтобы собрать доходы, необходимые для оплаты растущих расходов королевства на внешние войны. Слишком часто бароны уходили от уплаты налогов "посредством фиктивных договоров", то есть отчуждая все или часть своих земель отсутствующим членам семьи (обычно младшим сыновьям или братьям, ушедшим в море или на службу в один из городских муниципалитетов), на которых формально лежала обязанность по уплате. Отныне, если налоги не выплачивалась в полном объеме в положенное время, новые чиновники короля просто конфисковывали все инструменты, оборудование, скот, продукты питания, белье, промышленные товары, наличные деньги или ценности, которые они находили в замках и домах[375]. Нет никаких свидетельств того, что такие жесткие меры привели к росту доходов, в которых так нуждалось правительство, поскольку депопуляция и упадок экономики сделали это практически невозможным. Вместо этого они спровоцировали лишь недовольство и гнев, которые переросли в полномасштабное восстание, поводом к которому послужил мятеж Джованни Кьяромонте.

Несмотря на многообещающее начало, сельский мир с середины царствования стал напоминать жестокое, бедное, пустынное место. Междоусобные войны, последовавшие за смертью Федериго, нанесли сельской местности гораздо больший ущерб, чем когда-либо наносила Война Сицилийской вечерни, и вполне могли стать причиной окончательного разорения внутренних районов. Но позитивные изменения, начавшиеся после 1296 года, и особенно после 1302 года, в создании рынка недвижимости, перестройке землевладения для более эффективной организации сельскохозяйственных инвестиций, масштабном внедрении новых культур и увеличении поголовья скота, снижении тарифов для сохранения доли заморских рынков — все это помогло сельскому миру оправиться даже от дикости междоусобных войн 1337–1396 годов. Представление о скрытом потенциале земли и об изменениях, произошедших за время царствования Федериго, дает противоречивый и проблемный документ, включенный в антологию нарративных источников XVIII века Розарио Грегорио и неоднократно обсуждавшийся впоследствии[376]. Это подробный каталог владельцев баронских фьефов в королевстве Федериго и феодальных повинностей, причитающихся короне. В данной книге он представлен в виде Таблицы 4.

Однако с этим каталогом имеются проблемы. Во-первых, это проблема его датировки[377]. Грегорио озаглавил его Descriptio feudorum sub rege Federico (Описание феодальных владений при короле Федериго) и использовал исходный материал из еще более старого издания, опубликованного в Риме в 1692 году, под названием Sicilia nobilis (Сицилийское дворянство)[378]. Он датирует каталог 1296 годом, но это невозможно, поскольку там фигурирует королева Элеонора, а она появилась на острове только в начале 1303 года. В то же время среди владений Элеоноры указана terrа Авола, но это место было пожаловано принцу Гульельмо в 1336 году в качестве части его апанажа. Петтинео фигурирует как фьеф Франческо Вентимилья, а поскольку он приобрел его только в 1334 году, то можно предположить, что в каталоге представлена картина владений в последние два-три года царствования Федериго; однако Кефала (в Валь-ди-Мазара близ Викари) принадлежала Николо Аббате, выходцу из влиятельной баронской семьи, традиционно проживавшей в районе Трапани. Николо продал фьеф Джованни Кьяромонте в 1329 году. Следовательно, несколько более ранняя дата кажется оправданной. Но если представленные данные вызывают сомнения, то и опущенные тоже. Например, в начале 1327 года Николо Аббате и его брат Энрико уладили давний спор с другим бароном, Риккардо Мануэле, по поводу фьефа Колкаси, причем обе стороны согласились на его раздел, однако Колкаси не фигурирует среди владений ни Николо, ни Энрико Аббате, а сам Риккардо Мануэле не включен в число королевских рыцарей[379]. Сам Колкаси нигде в каталоге не фигурирует. Нет также имен и владений семьи Пинцагуэрра, возглавляемой двумя братьями-баронами, Ламберто и Николо, оставившими после себя множество разбросанных полей и виноградников, городских домов и прочего имущества, которое лишь через пять лет было поделено между их спорящими наследниками[380]. Хуже того, некоторые места внесены в каталог как принадлежащие разным сеньорам с разными повинностями, назначенными за владение ими. Авола приписывается и королеве Элеоноре, и Леоне ди Сан-Стефано. Джардинелло числится за Гандольфо Софуди (который должен был за него и второй casalis под названием Паранна совокупную повинность в 20.00.00) и Андреа Тальявиа (который должен был за него единовременную повинность в 50.00.00). Чиполла, фьеф близ Кастроджованни, также, по-видимому, принадлежал двум сеньорам: Филиппо Кастеллано и Федерико Мохака. Дублирование географических названий объясняет некоторые из этих проблем, так например, на средневековой Сицилии было два места под названием Фавара, одно возле Агридженто, другое возле Кальтаджироне. Тем не менее, недостатки каталога очевидны.

Однако даже несмотря на все это, из Descriptio feudorum можно многое почерпнуть. Если скорректировать цифры, чтобы отбросить как можно больше явных несуразиц, то регулярный доход короля от феодальных повинностей составит чуть более 20.000 унций[381]. Это большая сумма, но все же она составляла менее четверти всех доходов короны. Прямые доходы с домена и налоги с городов составляли гораздо больше. Кроме того, в каталоге указаны только баронские фьефы, стоимость которых стремительно падала, и опущены все церковные владения и все фьефы не связанные с владением землями, такие как государственные должности, аннуитеты, привилегированные коммерческие права и владения. Из этих 20.000 унций более 10 % приходится на владения, которые невозможно идентифицировать с какой-либо степенью уверенности. Оставшиеся 18.000 унций ясно показывают упадок Валь-ди-Мазара по сравнению с двумя восточными валли. Валь-ди-Ното обеспечивал трону наибольший доход — почти 7.800.00.00. Валь-Демоне давал более 6.200.00.00. А на долю Валь-ди-Мазара приходилось всего 5.900.00.00, что явно свидетельствует о сокращении производства зерновых и сельской рабочей силы. Второй феодальный сбор 1343 года показывает, что после смерти Федериго упадок только усугубился. Общий доход от этого сбора составлял всего 16.000 унций, таким образом, падение на 20 % произошло всего за четыре года.

Феодальные повинности охватывали широкий диапазон: от 03.00.00, которые Манфреди Кардона должен был выплатить за свой отдельный casalis в Варнине, до 1.200.00.00, которые должен был выплатить Маттео Склафани, и 1.500.00.00 с Франческо Вентимилья за его владения в Валь-ди-Ното. Из каталога видна возросшая значимость terre, то есть крупных сельских поселений, выросших вокруг укрепленных замков за счет обезлюдения сельской местности, и увеличившееся количество купцов и чиновников, ставших новыми землевладельцами. Девятнадцать мест официально обозначены как terre и вместе составляют сумму повинности более 4.500.00.00, почти одну четвертую часть от общего числа. О многом говорит их географическое расположение. Только два terre находились в Валь-ди-Мазара: Кастроново, во владении Раффаэле Дориа (вице-адмирала королевства) и Кальтавутуро, принадлежавшее наследникам Федерико Манна. А вот Валь-ди-Ното усеивало шестнадцать terre. Причина этого проста. Таким крупным поселениям требовалось производить больше сельскохозяйственной продукции и промышленных товаров, а это можно было сделать только на востоке острова. Крупным поселениям также требовались большие запасы воды, которые легче всего было найти только там.

Три четверти феодальных сборов поступали от отдельных крупных землевладельцев, плативших не менее 100.00.00 в год. Многие из этих людей принадлежали к купечеству и чиновникам, а не к традиционному военному сословию, и это служит еще одним доказательством растущей стоимости содержания сельских земель. Руссо Россо, отпрыск знатного рода из Мессины, фигурирует здесь как владелец casalis Скордиа-Соттана и Луппино, располагавшихся в Валь-ди-Ното. Его владения включали также собственнические права (jura) в Ното и Айдоне, вероятно, это были лицензии на экспорт или налоговые льготы. В 1320-х и 1330-х годах король, не имея больше возможности одаривать своих сторонников землями, поскольку для многих эти земли перестали быть желанными, начал предоставлять им все большее количество юрисдикционных прав и коммерческих привилегий[382]. Поскольку зажиточные каталонцы составляли большую часть городского населения, они все чаще появляются в качестве дворян-землевладельцев. Не менее девяти из пятидесяти семи землевладельцев с годовой повинностью в 100.00.00 и более были каталонцами или арагонцами: Феррер д'Абелла, Блаз д'Алаго, Санчо Арагонский (бастард Федериго), Хуан Арагонский (сын Санчо), Гульельмо Кастеллар, Гульельмо Рамон де Монкадо, Симон де Монкадо, Монтанер Перис де Соса, Гарсия Эксименис де Ивар. Среди владельцев мелких фьефов также были каталонцы, например Жозе Амат, владетель трех фьефов в Валь-ди-Мазара близ Кальтабеллотты. В целом к моменту смерти Федериго примерно каждый седьмой землевладелец был каталонцем или арагонцем, что было неизбежным, учитывая необходимость инвестиций в падающий сбыт сельхозпродукции, но неприемлемо для многих сицилийцев, которые вновь оказались в том самом положении, исправить которое была призвана Сицилийская вечерня, когда земли принадлежали иностранцам, получавшими особые привилегии от короля-иностранца и выкачивающими доходы за границу.

Изменения, произошедшие в сельской жизни во время царствования Федериго, были масштабными, и, как и в большинстве подобных периодов кардинальных перемен, многое в них было к лучшему, а многое — к худшему. Очевидно, что самым важным явлением стало неуклонное сокращение сельской рабочей силы. Почти все остальное, что происходило от валли к валли, было в той или иной степени ответом или следствием проблемы депопуляции. Как и городское общество, сельский мир продемонстрировал удивительную устойчивость и способность к адаптации, как только Война Сицилийской вечерни сняла с него экономические оковы. Последующая реорганизация баронского мира не только помогла положить конец феодальным распрям, но и позволила более экономично управлять землями благодаря постепенному формированию графств, централизованных латифундий и terre, которые обладали большим экономическим разнообразием и, следовательно, жизнеспособностью. Приток инвестиционного капитала после 1296 года и явно заметный рост оптимизма в обществе после 1302 года вызвали пьянящий, хотя и недолгий экономический бум, в ходе которого увеличилось производство зерновых и были предприняты новые инициативы в животноводстве и виноградарстве. Большая часть этих инноваций и централизация произошли за счет отдаленных районов сельской местности, многие из которых почти полностью обезлюдели и превратились в засушливые пустоши. Любопытно, что, хотя депопуляция и запустение земель стали к 1320-м годам довольно серьезными проблемами, они, возможно, невольно помогли смягчить последствия анжуйского вторжения 1325–1326 годов. Захватчики, вынужденные совершать многодневные марши без возможности пополнить запасы продовольствия и питьевой воды на месте, стали жертвами голода, жажды и болезней в большей степени, чем они пострадали от рук Симона де Вальгуарнера, который преследовал их со своим небольшим отрядом.

Упадок сельской экономики и хрупкого социального равновесия, которое временно установилось после 1302 года, начался с череды бедствий, произошедших в 1311–1314 годах. Неурожай означал, конечно, не только недостаток продовольствия для населения, но и гибель стад крупного рогатого скота, овец и свиней, в которые многие землевладельцы недавно вложили значительные средства, часто заемные. Этот удар, хотя и достаточно сильный, был усугублен сопутствующими дипломатическими неудачами и промахами, которые привели к резкому увеличению государственного долга, лишили остров большинства континентальных рынков сбыта и сделали королевство изгоем из-за его решения следовать по евангелическому пути. Сочетание значительно возросших финансовых требований и внезапно снизившихся доходов от торговли и феодальных повинностей стало ударом, от которого сельская Сицилия оправилась лишь в XV веке. Однако к тому времени жестокая борьба баронов за господство во внутренних районах полностью преобразила социальную структуру и организацию сельской жизни, а также навсегда изменила отношение внутренних районов к прибрежному обществу. В общем, проблемы, которые всегда существовали во внутренней Сицилии и которые долгое время были незаметны в условиях зачастую безжалостной феодальной централизации и эффективности XII и XIII веков, проявились в полном, ужасающем размере в XIV. Даже экономический подъем XV века не смог исправить нанесенный ущерб. К моменту смерти Федериго внутренний сельский мир острова был отдельным миром — он все еще был способен производить продукты питания и сырье для текстиля, а также приносить значительное богатство тем, кто контролировал это производство. Но демографические изменения и обветшавший феодализм великих баронов привели к созданию мира, в котором власть принадлежала только магнатам, группе людей, вершивших в свои мелких княжествах правосудие по своему усмотрению, и получавших от этого все выгоды.

Глава 5

Вопросы религии

Церковная жизнь, отношения церкви с государством и народное благочестие на Сицилии в царствование Федериго протекали в условиях сильного и противоборствующего давления: местных церквей, подпитываемых соперничеством приходов; далекого и презираемого папства, стремящегося утвердить свой духовный авторитет и восстановить церковную дисциплину; короля, жаждущего продвинуть своих союзников и расширить свою политической поддержку, одновременно развивая свой евангелический план очищения королевства и неграмотного населения, разрывавшегося между своей пылкой набожностью, смятением из-за широко распространенной гетеродоксии и растущей враждебностью к клерикальной власти[383]. Духовенство, особенно высшие прелаты, больше всего выигрывало от установления мира. Они традиционно оказывали всепроникающее влияние на повседневную сицилийскую жизнь. В совокупности они представляли собой группу одних из крупнейших землевладельцев королевства, с меньшими по количеству, но территориально более крупными владениями в Валь-ди-Мазара (где местами еще сохранилось зависимое крестьянство), и с более многочисленными, но меньшими владениями в двух восточных валли. Благодаря своим обширным привилегиям церкви занимали видное место в торговле и коммерции, имея ряд выгодных монополий на такие промыслы, как ловля тунца в гавани Чефалу[384]. Эти активы сильно пострадали от рук анжуйцев до 1282 года и от рук баронов после, что заставило Церковь рассматривать себя как оскорбленный и пошатнувшийся оплот стабильного общества. Таким образом, когда высшие прелаты одобрили воцарение Каталонской династии, и особенно спорное наследование Федериго за Хайме, они приобрели (по крайней мере, в своем собственном сознании) ауру национальных спасителей. Следовательно, они оказались в положении, когда могли диктовать свои требования королю, то есть, были достаточно близки к этому положению, чтобы сделать такую попытку. Федериго, в свою очередь, пытался найти баланс между своей набожностью и искренним желанием относиться к Церкви с должным почтением и столь же острой потребностью заручиться благосклонностью баронов и городов, без поддержки которых он также не мог долго оставаться на троне. Распространение евангелизма, вдохновленного францисканцами-спиритуалами, привнесло в духовную жизнь островитян эмоциональную реформаторскую остроту, но еще больше осложнило отношения между верующими и духовенством, духовенством и государством, королевством и папством[385].

Мир заключенный в Кальтабеллотте одним махом высвободил сдерживаемую два десятилетия духовную энергию населения, как знати, так и простолюдинов, поскольку папский интердикт долгое время запрещал совершать где-либо на территории Сицилии таинства, необходимые для спасения души. Более того, все сторонники каталонского режима (не говоря уже о самом режиме) неоднократно осуждались и отлучались от Церкви всеми Папами с тех пор, как 7 мая 1282 года Мартин IV впервые уподобил их толпе, призывавшей к распятию Иисуса[386]. Как ни радовал их успех в изгнании анжуйцев, сицилийцы вряд ли могли спокойно вынести такое осуждение. Запрет на совершение таинств был полным. Хотя священники могли свободно проповедовать и устраивать коллективные молитвы (молитвы, как можно предположить, были направлены на покаяние и мольбы о милосердии), с 1282 года ни один сицилиец не был крещен, конфирмован, очищен от грехов, причащен, обвенчан или отпет священником. Иными словами, к 1302 году появилось целое поколение сицилийцев, для которых Церковь практически не играла никакого значения в их повседневной духовной жизни[387].

Последствия этого были огромны. У пожилых сицилийцев долгое отлучение от Церкви вызвало сильное беспокойство, гнев и сомнения в себе. Хотя они не колебались или почти не колебались в своем несогласии с политикой Рима по отношению к их острову, они, тем не менее, оставались обеспокоены духовным наказанием, которое навлекало на них их восстание. Какая им была польза от обретения политической независимости, если при этом они могли погубить свои души? Годы Войны Сицилийской вечерни были наполнены подобными заботами, и мы видим их отражение в огромном количестве пожертвований, поступавших в местные церкви и монастыри. Отдавая им свое состояние, люди надеялись заручиться благосклонностью тех деятелей Церкви, чьи молитвы могли принести наибольшую пользу после снятия интердикта. Однако облегчение от того, что в 1302 году Церковь была восстановлена, неизбежно сочеталось с затаенной обидой на несправедливое и жестокое обращение с ними в прошлом. Это недовольство, как мы увидим, легко вылилось в рьяный, а иногда и яростный антиклерикализм. На более молодых сицилийцах интердикт сказался по другому. Они достигли зрелого возраста с верой, не менее жизненно важной, чем вера их родителей; но их вера в силу необходимости была сосредоточена на проповеди, молитве и покаянии, а не на послушании церковным иерархам. Было бы ошибкой преувеличивать качество их народного благочестия, поскольку это все еще были преданные, хотя и мятежные верующие, которые дорожили католической традицией, как они ее понимали. Однако тот факт, что они выросли вне церковной жизни, означал, что среди них существовала общая, хоть и не всеобщая, тенденция рассматривать духовенство и его роль в новом свете, что позволяло легче игнорировать церковный авторитет, когда это казалось предпочтительным, и легче открыто противостоять ему, когда это казалось необходимым. Таким образом, священники, епископы и архиепископы королевства столкнулись в городах как с буйной, молодой и непостоянной паствой, которая в разных ситуациях могла как противостоять духовенству, так его и поддерживать (и принять антиклерикализм по религиозным, а не политическим причинам), так и с более пожилой группой верующих, у которых облегчение от снятия интердикта сочеталось с обидой от перенесенных тягот, и которые чувствовали, что им предстоит простить столько же, сколько и быть прощенными.

Еще больше осложняло плавное возобновление традиционной религиозной жизни то, что по всему королевству ощущалась острая нехватка квалифицированных священников, так как рукоположения не проводились уже двадцать лет. Вакантные приходы буквально усеивали сельскую местность, оставляя без духовного окормления даже те места, которые наиболее горячо желали вернуться к церковным традициям. Таким образом, для того чтобы духовенство вернулось к своей предвесенней роли в обществе, оно должно было с большим рвением заняться пополнением своих рядов и восстановлением церковной структуры, которая была так изрядно потрепана двумя десятилетиями войны. Одним словом, организованная религиозная жизнь вступила в период не только необычайных возможностей но и проблем.

Структура Церкви Сицилии состояла из трех архиепископств (Мессина, Монреале, Палермо) и семи епископств (Агридженто, Катания, Чефалу, Липари-Патти, Мальта, Мадзара, Сиракузы). Необходимо представлять точные границы этих епархий, поскольку большая часть проблем, с которыми столкнулся король после после заключения мира, напрямую вытекали из столкновений между зонами власти отдельных церквей и коммерческими интересами. Наиболее легко определить епархию Мадзары. Ее граница проходила по рекам Беличе и Ято и простиралась на восток до места, где эти реки сближались друг с другом в районе главной дороги из Палермо в Корлеоне. Главными городами епархии, помимо самого кафедрального центра, были Трапани, Монте-Сан-Джулиано, Алькамо, Салеми и Марсала; под ее юрисдикцию также подпадал остров Пантеллерия (важный район производства хлопка и ловли тунца). Границы епископства Агридженто, расположенного южнее, определить сложнее. От Беличе оно простиралось по побережью до реки Сальсо, но его граница во внутренних областях острова проходила по нечеткой линии от Кальтаниссетты через Кастроново, затем изгибалась до Корлеоне, пока снова не достигала Беличе. Крупными городскими центрами здесь были Шакка, Агридженто и Ликата на побережье, и Каммарата, Прицци, Кальтаниссетта, Кастроново в глубине страны. Епархия Сиракуз была в королевстве самой большой по площади. Река Сальсо, тянувшаяся на север от Ликаты, являлась его западной границей, которая затем резко поворачивала на восток, выше Маццарино, но ниже Баррафранки, и продолжалась по линии вдоль реки Ферро до равнины под Катанией. Помимо кафедрального центра, основными городами епархии были Рагуза, Лентини, Кальтаджироне, Скордия, Августа и Модика. Далее располагалась епархия Катании, в соборной церкви которой был похоронен Федериго. Южная граница епархии проходила по реке Ферро, и уходила вглубь острова до Кастроджованни. А вот северную границу проследить сложнее. Начинаясь на побережье в нескольких километрах выше Ачиреале, граница огибала гору Этна, проходила севернее Адрано и Аджиры, а затем, возможно, через горный перевал Лаго-ди-Стело, доходила до реки Сальсо. К северу от нее, на самом остроконечном мысе острова, располагалась архиепархия Мессины. За исключением епископской кафедры в Патти (епархия которой состояла из кафедрального города и прилегающих островов Липари), юрисдикция Мессины простиралась на запад до реки Поллина, а затем на юг вдоль верхнего течения реки Сальсо. В число ее крупных городов входили Рандаццо, Троина и Никосия, а также прибрежные поселения Таормина и Милаццо. Епархия Чефалу была гораздо меньше, она простиралась неровным полукругом на тридцать километров от кафедрального центра и включала города Полицци, Кальтавутуро, Склафани и Мистрета. Оставшаяся территория острова была поделена между архиепископствами Монреале и Палермо, причем первое занимало узкую полосу земли, соединяющую Монреале, Сан-Джузеппе-Ято, Калатраси и Корлеоне, а второе — квадрант, ограниченный Термини, Какамо, Леркара, Викари и Мизильмери. С точки зрения церковных отношений, Агридженто, Мадзара и Мальта были суффраганами митрополии Палермо, так же как Чефалу и Липари-Патти находились под юрисдикцией архиепископства Мессины, а епархии Катании и Сиракуз подчинялись архиепископу Монреале[388].

Во многом по совпадению после заключения мира освободились почти все епископаты королевства. Кафедра Мадзары пустовала с 1300 года, как и Чефалу, оставив местные церкви без руководства и защиты до окончания войны. Епископ Агридженто Роберто был переведен в 1303 году на другую кафедру. Джентиле Стефаннески из Катании умер в начале 1304 года, через несколько месяцев за ним последовал архиепископ Палермо Тицио ди Колле, а в 1305 году смерть унесла Руджеро Доммуско из Монреале и Доменико да Сарагоцца из Сиракуз. Только Липари-Патти и Мессина имели своих действующих прелатов[389]. Многие сицилийцы, откровенно говоря, были рады исчезновения некоторых из этих церковных деятелей. Например, Джентиле Стефаннески, доминиканец из Рима, едва успев в 1296 году получить кафедру Катании, как тут же передал город под контроль анжуйцев, в руках которых он оставался до 1300 года[390]. А епископ Сиракуз Доменико, хотя и был каталонцем, от которого можно было бы ожидать благосклонности к новой династии, также был доминиканцем, назначенным Бонифацием VIII, продолжавшим поддерживать папско-анжуйское дело вплоть до мира в Кальтабеллотте.

Возможности, открывшиеся в 1302–1305 годах, привлекли пристальное внимание Бенедикта XI, поскольку, вернув себе контроль над епископатом, он надеялся смягчить ущерб, нанесенный папскому престижу в Кальтабеллотте, кроме того, поскольку король был столь же зависим от поддержки Церкви, как и от поддержки баронов и городов, сильно пропапский состав епископов представлял собой перспективное средство для обуздания амбиций нового короля Тринакрии. Поэтому, ссылаясь на свою plenitudo potestatis (полноту власти), Папа настаивал на своем праве отменять или откровенно игнорировать выборы главы епархии и непосредственно назначать своих собственных кандидатов[391]. Его первые "назначения" в 1304 году просто утвердили людей, которые все еще находились на своей должности, что, возможно, было просто жестом, а возможно, и требованием, обусловленным отменой интердикта[392]. Однако Папа упорно продвигал планы по заполнению вакансий своими назначенцами и тем самым спровоцировал первые вспышки недовольства на местах. Было очевидно, что королевство, которое напрямую запретило своему королю заключать какие-либо договоры с Папой (как это было сделано в 1296 году), негативно отреагирует на прямое вмешательство Папы в его церковную жизнь. В 1305 году, когда Бенедикт XI попытался утвердить двух лоялистов — в Мадзаре некоего Фулько (Фульконе), "который является каталонцем и ранее был дьяконом Леона и каноником Валенсии и Майорки", а в Сиракузах некоего Домингоса Пенитенсиейро, "доминиканца из Португалии", — главы капитулов категорически отвергли эти назначения и избрали собственных епископов: Гоффредо де Рончони и Фелиппо Санчеса де Азура, соответственно, которые были быстро утверждены в должности своими митрополитами[393]. Преемником Джентиле Стефаннески в Катании Бенедикт XI выбрал Леонардо де Фиески, генуэзского клирика, которого капитул, хоть и неохотно, но принял. Однако вскоре между капитулом, жителями епархии и новым епископом вспыхнули разногласия. Одним из первых действий Леонардо, предпринятых еще до его прибытия на остров, было предоставление местному бенедиктинскому женскому монастырю Сан-Джулиано права избирать свою настоятельницу, а в 1306 году он вернул себе участок лесных угодий, который задолго до этого был предоставлен одной из церквей Катании. Но самым большим его проступком стало принятое в 1313 году решение основать в монастыре Кастель Орсини отделение доминиканской инквизиции. После того как монахи обратились к своему митрополиту, а весь список накопившихся жалоб на Леонардо был представлен в суде, непопулярному прелату пришлось покинуть остров[394]. Это оставило епархию Катании без главы до 1331 года и открыло путь к усилению королевского контроля, поскольку епископ традиционно обладал значительной политической властью над самим городом. После эпидемии Черной смерти Катания фактически стала главной королевской резиденцией на острове.

Король был заинтересован и в епископате, но имел еще меньше возможностей влиять на престолонаследие епископств, чем папство. Теоретически, обладая легатской властью, на которую сицилийские монархи претендовали с XI века, Федериго мог бы претендовать и на право самому назначать и утверждать епископов, но его власть над королевством была слишком слабой, чтобы позволить себе даже такую попытку[395]. Вместо этого король отстаивал право духовенства на выборы епископов. Так, когда в 1305 году каноники Монреале избрали Арнольдо де Рассако, но их выбор был отвергнут, а сами они отлучены от Церкви разгневанным Бенедиктом XI, Федериго вмешался и провел переговоры напрямую с Авиньоном. Бенедикт XI отказался уступить, но сицилийцы стояли на своем. Более миролюбивый Климент V отказался от противостояния, признал Арнольдо и отменил наложенное Бенедиктом XI отлучение от Церкви[396]. Но у Федериго была и другая причина поддержать Арнольдо, поскольку тот ранее служил королевским казначеем и советником. Поэтому есть соблазн рассматривать энергичное отстаивание королем его кандидатуры как еще один пример политического или личного долга, который необходимо было оплатить[397].

Если назначения были не в его власти, то король все же мог влиять на экономику и юрисдикцию епархий другими способами, самым важным из которых было восстановление церковных привилегий. Церковники единодушно приветствовали участие короля в этом деле и даже стали ожидать это как негласную цену за свою поддержку. Ведь он, в конце концов, обещал. В Кальтабеллотте было решено, что Федериго вернет сицилийским церквям все владения и привилегии, которыми они обладали до 1282 года, что король и подтвердил торжественным указом сицилийскому примасу в августе 1303 года:

Я обещаю, что распоряжусь о выделении каждой церкви и каждому прелату, ныне живущему на Сицилии и на указанных островах, всех владений, прав и имущества — как в Сицилии, так и на указанных островах, — которыми эти церкви и прелаты владели со времен блаженной памяти короля Карла (отца нынешнего Карла) до того времени, когда сицилийцы восстали против указанного Карла. И Я сделаю это в течение одного месяца с того дня, когда мне или моим представителям будет предоставлен надлежащий подсчет указанных городов, земель, замков, вилл, домов и других укрепленных мест, существующих в указанных землях Сицилии и на прилегающих к ней островах, которыми владела Церковь от указанного сеньора Карла или кого-либо от его имени (как они были определены выше)… Поэтому Я приказываю тебе, Леонардо д'Инчиза, рыцарю и юстициарию Валь д'Агридженто, чтобы ты произвел подсчет всех владений, прав и имущества Палермской церкви — как на землях и территориях, находящихся под твоей юрисдикцией, так и на других землях и территориях Сицилии — вместе со всеми ее правами, в отношении срока действия этой упомянутой хартии[398].

Этот акт демонстрирует определенную изворотливость со стороны Федериго. Ему нужно было заручиться поддержкой духовенства, но он явно не мог позволить себе сделать это за счет отчуждения земель баронов — а ведь именно бароны, в первую очередь, присвоили церковное имущество и земли. Чтобы вернуть их, Федериго должен был неопровержимо доказать законные притязания церквей на каждое владение, организовать соответствующую компенсацию для дворян, когда это было необходимо или неизбежно, и сделать все это, не ущемив ни одну из сторон. Клирики, понятно, хотели провести реставрацию как можно быстрее, но король хотел действовать более неспешно. Поэтому он взял на себя обязательство провести полную и своевременную реставрацию, но возложил ответственность за темпы этого процесса на анжуйцев, от которых потребовал доставить все административные документы и земельные кадастры. Разумеется, Карл покинул остров слишком поспешно, чтобы взять с собой весь королевский архив, и у него не было особых причин делиться имеющейся у него информацией с королем, который только что его победил. Таким образом, указ Федериго просто скрывал его потребность заручиться достаточным временем для разбора спорных претензий.

Количество и сложность этих претензий представляли собой огромную проблему, поскольку земельные и имущественные владения церквей были обширны и, как предполагалось в указе, не ограничивались их собственными епархиями. Сложность усугублялась тем, что многие церкви имели противоречивые юрисдикционные права на религиозные учреждения. Например, церковь Санта-Лючия в Сиракузах находилась под властью епископа Чефалу, который управлял этой церковью так, как будто она физически находилась в его епархии: вводил пребенды, собирал десятину, назначал церковных служителей и следил за духовной жизнью общины[399]. Архиепископ Палермо контролировал светские владения в епархии Агридженто и осуществлял церковную власть над монастырем Сан-Онофрио в епархии Мадзара[400]. Архиепископ Монреале в 1294 году санкционировал строительство и освящение церкви Санта-Анна-делла-Скала в епархии Палермо, а также владел или претендовал на владение землями, принадлежавшими архимандриту монахов-базилиан в Мессине[401]. А монастырь Санта-Мария-Вальверде в епархии Мессины находился под юрисдикцией архиепископа Палермо[402].

Но большинство проблем касалось светских владений — земель и имущества, захваченных баронами. Конфискация или кража церковного имущества во время войны была распространенным явлением, и этим энергично занимались все — от графов до самых мелких дворян. Так, например, Джованни Кьяромонте, граф де Модика, вместе со своим соратником Франческо Тудерто, присвоил несколько поместий епископа Агридженто, а Манфреди Ланчиа, родственник первого канцлера короля Федериго, захватил мельницу принадлежавшую женскому бенедиктинскому монастырю Санта-Мария-ди-Ното[403]. На более низком социальном уровне Оберто ди Каммарана и его жена Джованна захватили земли монастыря Санта-Мария-Нуова в окрестностях Монреале. В захвате церковных земель участвовали даже отдельные города: например, муниципалитет Кальтаджироне спровоцировал спор о границах с церковью Сан-Филиппо-д'Аджира, чтобы оправдать захват земли в близлежащем Скопелло[404]. Восстановление и узаконение этих владений (программа, которая осуществлялась одновременно с послевоенным урегулированием запутанных торговых дел между Каталонией и Сицилией), занимала внимание Федериго в течение нескольких лет. К 1309 году он успешно вернул десятки владений их законным владельцам, уговаривая, убеждая, угрожая и подкупая тех, кто их присвоил, отказаться от незаконно приобретенного, что благотворно сказалось на благосклонности к королю клириков, но увеличило его политический долг перед дворянством. Королевский домен также заплатил свою цену, поскольку единственным способом обеспечить мирное урегулирование и смягчить недовольство духовенства или баронства, во многих случаях была компенсация одной или другой стороне — а иногда и обеим — в виде нового пожалования из личных владений короля. Так, цистерцианское аббатство Санта-Мария-ди-Новара, основанное в XII веке и находившееся примерно в сорока километрах к юго-западу от Мессины, получило назад не только захваченные у него земли, но и компенсацию в виде новых торговых привилегий и контроля над дочерней монастырской церковью Санта-Мария-ди-Стелла в Троине, расположенной примерно в пятидесяти километрах к юго-западу по главной дороге из Никосии в Рандаццо[405]. Неизбежно, что такая масштабная реставрация, которую необходимо было провести, и зачастую непримиримые отношения захватчиков и пострадавших, значительно замедляли процесс, и побудили Федериго попросить за задержку отпущения грехов у Климента V, которое Папа, находясь в благодушном настроении, с радостью предоставил[406].

Восстановленные и дополненные права и собственность, обеспечили увеличение доходов, достаточное для финансирования впечатляющего строительства новых и ремонта обветшалых церквей, а также обеспечения функционирования госпиталей. Годы после после заключения мира стали временем самой лихорадочной активности в строительстве церквей на острове с XII века. На юге, например, началось строительство величественного собора в Агридженто, а также церкви аббатства Сан-Спирито. Кьеза д'Ассунта в Джулиане и Кьеза-ди-Сан-Джерландо в Шакке были возведены около 1305 года. Королева Элеонора, согласно одной из легенд, в 1307 году лично профинансировала строительство собора в Кастроджованни. В Никосии надпись на портале датирует строительство собора примерно тем же временем. Фундамент Кьеза-ди-Сан-Антонио в Термине был заложен, вероятно, в 1310 году (хотя закончен он был только в 1330 году). В западной части Трапани работы над собором начались в 1314 году, так же как и над Кьеза-дельи-Аннунциата и Кьеза-Сант-Агостино. А в 1315 году сам Федериго заложил церковь Кьеза-Мадре-ди-Монте-Сан-Джулиано, рядом с впечатляющей колокольней, возведенной рядом с городскими воротами всего тремя годами ранее[407]. Но это было не все. Монастыри буквально усеивали ландшафт острова и получили новые наделы[408]. Большинство из них существовало еще до Федериго, но появилось и быстро разрослось несколько новых. Например, неподалеку от Корлеоне и Шакки был основан монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро. К 1308 году на этом месте поселилась община отшельников, а в 1309 году епископ Бертольдо ди Агридженто распорядился освятить возведенную здесь церковь, предоставив братии право на исповедь для местных жителей. Приняв бенедиктинский устав, этот монастырь получил значительное количество благочестивых пожертвований и пользовался особой поддержкой magister rationalis Маттео Склафани[409]. Другим важным новым основанием стало бенедиктинское аббатство Санта-Мария-ди-Альтофонте. Тем временем группа доминиканцев, направлявшаяся в Святую землю в 1313 году, получила от Федериго дарственную на здание в Трапани, которое к 1318 году было превращено в постоянный монастырь, а монахи назначены королевскими капелланами и духовниками[410]. Многие дворяне и мелкие бароны также основывали или возрождали монастыри, возможно, чтобы искупить свои грехи военного времени, но не менее вероятно, что они делали это, вдохновленные тем же духовным возрождением, которое охватило все остальное общество. Например, Джованни Кьяромонте в качестве компенсации за свои захваты в Валь-д'Агридженто выделил значительные средства цистерцианскому монастырю Сан-Спирито в этой епархии. Семья Вентимилья построила аббатство Санта-Мария-дель-Парто близ Кастельбуоно, в дополнение к новому монастырю Сан-Франческо-ди-Полицци, основанному королем Федериго. Артале д'Арагона основал монастырь Санта-Мария-ди-Нуова-Луче под Катанией. Баронесса Джованна ди Сурдис финансировала строительство нового женского монастыря Сан-Катарина-Вергина-и-Мартира в Мазаре, а некий рыцарь Ринальдо Бентивегна и его жена построили часовню Санта-Кроче в Чефалу, которая, согласно одному источнику, позже получила от брата Федериго Санчо все его мирское имущество[411].

Эти усилия по восстановлению церковных прав и основанию новых монастырей для распространения веры могли бы заслужить благосклонность Святого престола и снизить политическую напряженность, если бы не ряд обстоятельств. Первым из них было создание каталонского Афинского герцогства, что противоречило правам Анжуйской династии и прерогативам папства, а также отрезало важный источник церковных доходов, поскольку Каталонская компания не только блокировала транзитные платежи в Авиньон, но и категорически запретила завещать Церкви имущество на подконтрольных ей территориях[412]. Вторая проблема заключалась в поддержке королем монастырей базилиан. Сеть этих религиозных заведений все еще простиралась по всей Сицилии (нам известно о тридцати трех, существовавших в 1308 году), от архимандритской церкви Сан-Сальваторе в Мессине до аббатства Санта-Марии-делла-Гротта в Марсале[413]. Несмотря на значительный упадок, эти церкви все еще контролировали скромную долю земель и имущества (в 1308 году по крайней мере девять из них имели годовой доход свыше 20.00.00), а сам архимандрит, имевший доход свыше 100.00.00, пользовался большим уважением при дворе[414]. Папство, не сумевшее избавиться от базилиан в эпоху нормандцев и Гогенштауфенов, терпело существование этих греческие общины и, возможно, рассматривало их как средство улучшения отношений с Константинопольским патриархатом. Но поддержка архимандритом Каталонской династии (особенно после его участия в коронации Хайме в 1286 году) заставила Папу действовать. Гонорий IV объявил архимандрита низложенным и лишил базилианскую церковь всех ее владений. Это побудило многих церковных и светских владык, которые в других случаях не любили потворствовать вмешательству из-за границы, захватить базилианские церкви и их владения по всему королевству. Например, аббатство Сан-Николо-ди-Пергарио так часто подвергалось нападениям баронов-грабителей, что к 1302 году "оно (не имело) никакой пользы или ценности… его виноградники были вырублены, опустошены и разорены… его земли лишены жителей и стали пустынными и бесплодными"[415]. Но заключение мира дало Федериго возможность восстановить сеть приходов базилиан, хотя в итоге его усилия оказались не в состоянии остановить их упадок[416]. Иоанн XXII в конце концов с базилианами примирился, но помощь Федериго своим православным подданным, в сочетании с приобретением Афин, стала препоной на пути к налаживанию отношений с Авиньоном.

Вся эта деятельность свидетельствует об удивительном высвобождении спонтанной духовной энергии и энтузиазма. Но очевидно, что духовное возрождение вдохновлялось и поощрялось королевским двором. Федериго, который в ранние годы был искренне, хотя и весьма условно набожным, в 1305 году заинтересовался идеями, ставшего мистиком, каталонского врача Арнольда де Вилановы, который нашел убежище на Сицилии, едва спасшись от инквизиции в Перудже, где его не только обвиняли в еретических пророчествах, но и некоторое время подозревали в убийстве Бенедикта XI. Этот интерес перерос в горячее почитание после второго визита Арнольда в 1309 году, когда Федериго, по словам Хайме, "вдохновился пламенем Святого Духа, отныне желая распространять его с пылкой страстью"[417]. В это же время Арнольд признал Федериго "богоизбранным королем" из пророчества францисканцев-иоахимитов, назначенным Богом правителем, который поможет очистить христианство, чтобы оно могло противостоять приближающемуся приходу Антихриста, которое, по расчетам Арнольда, должно был произойти не позднее 1376 года. Пропаганда этой апокалиптической реформы, несомненно, лежала в основе активного строительства церквей и серии социальных реформ, провозглашенных его Ordinationes generates, и, вероятно, в основе его обращения в 1309 году за папским отпущением грехов из-за задержек, которые мешали его программе реставрации церковных владений. При королевской поддержке евангелистские идеи быстро распространился по Сицилии, особенно среди низших сословий, которые уже начали переполнять улицы городов.

Некоторые из этих идей появились на Сицилии еще до прибытия Арнольда и, вероятно, попали на остров вместе с каталонской армией в 1280-х годах. В Каталонии издавна существовала традиция неканонических религиозных воззрений, наиболее известными из которых были работы Вилановы и Раймунда Луллия в области христианской духовности, а также труды еврейских каббалистов. Ряд рукописей (алхимические трактаты, работы по астрологии, копия О свете интеллекта (On the Light of the Intellect) Абрахама Абулафии) свидетельствуют о присутствии некоторых из этих идей на Сицилии. Известно, что сам Абулафия посетил Сицилию за некоторое время до своей смерти в 1291 году, распространяя свое учение среди еврейской общины в Трапани. Как свидетельствует Виланова, по всему королевству были созданы "евангелические школы, в которых мужчины и женщины, как богатые, так и бедные, получают наставления в той евангельской истине, которая является истинным христианством"[418]. А обилие сборников проповедей, житий святых и катехизических словарей свидетельствует о том, что новые захватывающие идеи не только распространялись, но и активно противостояли появившейся на острове доминиканской инквизиции[419]. Раймунд Луллий в 1312 году восхвалял Федериго как "превосходнейшего, благочестивого и стойкого короля", который "направил все свое королевство к цели познания и любви к Богу и преследовал эту цель с таким упорством, что часто заставлял задуматься о повелении, которое Бог дал всем людям" (а именно, что они должны ставить Бога выше всего остального в жизни). Кроме того, Луллий побывал на Сицилии в 1313–1314 годах и, находясь там, написал не менее тридцати восьми opuscula (статей), чтобы помочь духовному возрождению королевства, которое он видел вокруг себя[420].

Арнольд де Виланова стал религиозным наставником Федериго в 1305 году и во время своего первого пребывания на острове написал для него религиозно-политический трактат под названием Рассуждение христианина о том, что подобает человеку в соответствии с его достоинством разумного существа (Allocutio christiani de hiis que conveniunt homini secundum suam propriam dignitatem creature rationalis), в котором изложил рационалистический взгляд на человечество как на высшее творение Бога, уникально наделенное способностью воспринимать божественный план спасения[421]. Поскольку Арнольд, заимствуя термины из медицины, страстно верил, что Божья истина и небесный план для человечества видны в физическом мире так же, как симптомы определяющие болезнь, физически присутствуют у пациента, и только врач достаточно осведомлен, чтобы правильно поставить диагноз, поэтому любой человек, обладающий разумом (и, возможно, ведомый божественным проведением, как сам Арнольд) имеет способность ясно воспринимать цель, на которую он должен обратить свои силы. А государь, с этой точки зрения, обязан посвятить себя осуществлению тех изменений и реформ, которые необходимы для духовного очищения христианства. Поэтому Арнольд увещевал Федериго продолжать реформировать сицилийскую жизнь и управлять королевством в духе, согласующемся с обязанностями совершенного христианского короля. "В этой жизни есть два плода Божьей любви: процветание и безопасность, — писал он, — поэтому каждый правитель, будь то король, герцог, граф или барон, который будет управлять людьми и осуществлять над ними юрисдикцию, должен всеми средствами избегать четырех вещей: несправедливости… причинения вреда другим… злоупотребления природой… и обмана против Бога или ближнего". Концепция Арнольда о справедливом правителе, олицетворяемом богоизбранным королем, объединяла светские и церковные проблемы именно так, как это пыталась сделать сицилийская послевоенная реконструкция. Индивидуальная духовная реформа должна была дополняться сознательной программой коллективных реформ — и королевство Федериго, заслуженно или нет, казалось, отвечало этим критериям.

Справедливый государь, говорится Рассуждении…, знает, что богатые всегда притесняют бедных, и поэтому он заботится о том, чтобы обеспечить надлежащую проверку всех подвластных ему чиновников и пресечь любой фаворитизм в отправлении правосудия. Он не допускает ни помилования богачей за гражданские или уголовные преступления, ни смягчения наказания в обмен на деньги. Такой справедливый государь, уверял Арнольд, никогда не будет побежден, в то время как тот, кто пренебрегает правосудием или злоупотребляет им, получит мятежи, расстройства и болезни как души, так и тела[422]. Рассуждения… предписывали мало конкретных мер, но явно добавляли пыл в текущую политику и заботы короля. С 1305 года королевский двор увеличил темпы строительства церквей, а также приложил дополнительные усилия для искоренения административной коррупции. С этого же времени у Федериго появились первые признаки острой озабоченности собственным физическим здоровьем и здоровьем членов своей семьи, очевидно, видя в нем отражение политической деятельности и духовного благополучия себя и своих близких. В письме Хайме, написанном сразу после прочтения работы Арнольда, Федериго обращается к брату с просьбой: "Поскольку я с величайшим желанием хочу быть уверенным в добром здоровье и счастье тебя и твоих близких, я умоляю тебя, насколько это возможно, вновь и вновь заверять меня в своих письмах ко мне, что ты и твоя семья здоровы и процветают… И я заверяю тебя, что по милости Того, от Кого исходит все добро, я наслаждаюсь благословением здоровья на моем острове Сицилия"[423]. Из этого письма и многих других, подобных ему, очевидно, что Федериго принял близко к сердцу предложенную Арнольдом взаимосвязь между физическим здоровьем и политическим и духовным благополучием. На самом деле, большинство сохранившихся писем такого рода относятся именно ко временам кризиса, когда правительство столкнувшись с огромными проблемами было вынуждено принимать ответственные решения, как например, в 1313 году, когда двор узнал о смерти Генриха VII; в 1319 году, когда снова разразился голод и нависла угроза возобновления военных действий с Неаполем; и в 1327 году, когда умер король Хайме[424].

Арнольд покинул Сицилию весной 1305 года после избрания Папой Климента V, который, будучи еще архиепископом Бордо, подружился с Арнольдом во время дознания по его учению проводившегося доминиканцами, и теперь Виланова поспешил на континент в надежде получить папское одобрение своих апокалиптических пророчеств. Если евангелическое рвение Федериго и ослабело в его отсутствие, то доказательств этому нет. Успехи Каталонской компании на Востоке натолкнули его на мысль возглавить вместе с Хайме крестовый поход против ислама, к которому Арнольд призывал во время своего пребывания на острове. К 1308 году сицилийцы были готовы к отплытию, но планы сорвались, когда анжуйцы, опасаясь усиления сицилийского влияния в восточном Средиземноморье, пригрозили вторжением. Вместо крестового похода двор удвоил свои усилия по созданию сети "евангелических школ", которая росла под руководством группы монахов, вероятно, оставшихся на острове после отъезда Арнольда. В этих школах "одних будут учить проповедовать, а других — различным языкам, чтобы истина Евангелия стала известна всем, как язычникам, так и схизматикам". Эти последние слова, очевидно, относились к оставшемуся на Сицилии мусульманскому населению и монахам-базилианам. Для достижения своих евангелических целей эти школы "уже приобрели евангельских учителей и авторов на многих языках… и проповедовали по всему острову, что все, кто хочет жить в евангельской бедности, из какой бы земли они ни были, могут прийти (на Сицилию), ибо там они получат защиту и снабжение всем необходимым для жизни". Кто были эти монахи, мы не знаем, но Арнольд явно имеет в виду отдельную группу, посвятившую себя евангельской бедности и, следовательно, определенно симпатизирующую францисканцам-спиритуалам, если не являющуюся их частью.

Вдохновленный активностью сицилийцев в этой области, Арнольд в это время (около 1309 года) признал Федериго "богоизбранным королем". Ранее он был убежден, что такой государь появится из Каталонского королевского дома, но не мог или не хотел указать конкретную личность. Однако евангелизм Федериго в сочетании с драматическим разрывом Арнольда с Хайме заставили мистика возложить все свои апокалиптические надежды на сицилийского монарха. Конфликт с Хайме возник из-за двух работ, которые Арнольд недавно написал: Толкование видений в снах Хайме и Федериго (Interpretatio de visionibus in somniis Jacobi et Frederici) и, в дополнение к нему, Рассуждения Авиньона (Raonament d'Aviny). Арнольд поспешил ознакомить с Толкованием… Климента V, все еще надеясь заручиться папской поддержкой. Но Арнольд так хотел заручиться такой поддержкой до своей смерти (ему тогда было около семидесяти лет), что, очевидно, пытался придать большую убедительность своим пророчествам, утверждая, что Толкование… и Рассуждение… были одобрены Хайме и Федериго. Климент V, который к тому времени считал Арнольда всего лишь старым чудаком, не представляющим реальной опасности для христианского единства, оставил все это без внимания, но когда Хайме узнал, что Арнольд ссылался на его одобрение, и не смог получить приемлемого объяснения этой уловки, он гневно разорвал отношения с Арнольдом и призвал Федериго сделать то же самое[425].

Каковы бы ни были причины этого, признание Арнольда Федериго богоизбранным реформатором развращенного христианства привело к новому пику евангелического влияния, а апокалиптические ожидания приобрели небывалую остроту после возвращения Арнольда на остров в конце 1309 года. Там он написал для короля еще один трактат, более смелый и настоятельный, чем предыдущие его работы ― Духовная информация (Informacio espiritual). В ней Арнольд призывает Федериго к более строгому и последовательному стремлению к личным реформам и более усердному соблюдению двух своих главных обязанностей евангелического короля — способствовать "общественной пользе" и обеспечивать справедливость в равной степени для всех своих подданных, будь то богатые или бедные, местные или иностранцы. Арнольд остро интересовали вопросы экономического положения классов общества, поскольку вера в святость бедности, по крайней мере в этот период, предшествующий приходу Антихриста, лежала в основе его религиозных убеждений. Так, он предписывал Федериго поддерживать бедных в борьбе с богатыми, держать при себе дюжину нищих, которых он должен добросовестно накормить, прежде чем приступить к собственной трапезе, а также посещать больных в больницах для бедных не менее трех раз в год (на Рождество, Пасху и Пятидесятницу), омывать им ноги и помогать принимать лекарства. Федериго также должен был вовлечь в евангелический процесс и свою жену, побуждая ее к активной благотворительной деятельности, что она и делала с большой энергией и преданностью до конца своей жизни, о чем отчасти свидетельствует финансирование ей строительства церкви, о котором говорилось выше. В Духовной информации Элеоноре также вменялись в обязанности две довольно любопытные вещи. Во-первых, в то же время, когда Федериго должен был заботиться о больных, Элеонора и две ее фрейлины облаченные в платья из тонкого льна (олицетворявшие таким образом Веру и ее подругу Надежду) должны были посещать главные церкви, а также бедных и больных в больницах того города, в котором они оказались, "чтобы таким образом у кого-то из людей могло быть видение (подобное тому), как Богородица входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится". Во-вторых, на королеве лежала ответственность за цензуру книг, хранящихся в королевской семье, и за очищение библиотеки от всех "романов и книг мирской суеты", она также должна была читать Писание на местном языке всем королевским детям каждое воскресенье и каждый праздничный день. Все имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что король и королева строго следовали указаниям Арнольда. Как уже отмечалось, королевская чета построила и содержали множество церквей, школ и больниц, а Элеонора в какой-то момент даже продала свои личные драгоценности, чтобы выручить средства на благотворительность. Федериго, в свою очередь, в своем последнем известном акте перед смертью, приказал распределить доходы от графства Модика, которое он конфисковал у Джованни Кьяромонте, среди всех сицилийских бедняков. К 1329 году король и королева раздали церквям и госпиталям столько своих личных богатств, что на новые гранты баронам и прелатам почти ничего не осталось и вместо этого они предоставили им свои королевские юрисдикции над землями, находившимися в их владении. Послание Арнольда, явно, достигло цели.

Кроме того, что особенно важно, трактат призывал сицилийцев провести ряд немедленных реформ: предписать публичное чтение Писания на местном языке, завершить восстановление церквей, изгнать с острова всех "прорицателей, колдунов и распространителей суеверий", отменить практику рабства, прямо назначать достойных прелатов для всего королевства и, если это невозможно, проверить всех уже существующих на профессиональную пригодность для занятия церковных должностей, призвать всех сицилийских евреев обратиться в христианство в течение одного года или подвергнуться бескомпромиссному остракизму, и, наконец, построить специальные больницы и приюты для бедных во всех крупных городах[426]. В ответ на это королевский двор издал новый свод законов, Ordinationes generates, который включил в себя требования Арнольда настолько подробно, что он долгое время считался сочинением самого Арнольда. "Чтобы не показалось, что Мы напрасно присвоили себе имя Христа, — говорилось в этих законах, — для Нашего спасения подобает передавать евангельские истины, переданные Нам Им, для прославления Его имени и возвышения католической веры, и быть бдительными, с очищенными умами, чтобы эффективно пресекать ошибки неверных"[427]. Это совершенно иной подход, чем в Constitutiones regales или Capitula alia, которые были предсказуемыми результатами деятельности обремененного долгами и все еще сомневающегося неофита. Здесь мы видим энергичный, активный образ Сицилии, королевства, которому предстояло выполнить свою миссию — миссию не по обеспечению признания индивидуальных привилегий и устранению законных обид, а по достижению спасения, очищению умов, распространению нового видения христианства. Законы обязывали крестить всех детей рабов и настоятельно требовали от рабовладельцев, чтобы взрослые рабы обучались евангельскому христианству, а избиение или клеймение рабов было строжайше запрещено[428]. Более того, местные обычаи (как например, в Мессине) запрещавшие христианам свидетельствовать против евреев, были отменены, а все подданные-христиане были предостережены от "чрезмерной фамильярности и речей" с ними[429]. Законы запрещали дурную практику "колдовства, магических заклинаний, предсказаний, гаданий и прорицаний"[430], а также азартные игры в кости и карты[431]. Средства от судебных штрафов наложенных за незаконное рабовладение предназначались для раздачи бедным, а расточительные (и греховные) траты на предметы роскоши влекли за собой крупные штрафы до 20.00.00[432]. Поскольку обстоятельства не позволяли этому богоизбранному монарху возглавить крестовый поход в Святую землю, его святая миссия могла быть выполнена через духовную реформу собственной страны путем постепенного искоренения ислама и иудаизма, возрождающихся верований в языческую или народную магию и возрождения евангельского духа в христианском сообществе. Этот харизматический энтузиазм коснулся не только короля и королевы. Брат Федериго Санчо, согласно одному источнику, завещал все свое состояние церкви Санта-Кроче в Чефалу, а большая часть денег и усилий, вложенных в восстановление церквей и монастырей, исходила от высших магнатов и баронов, людей, которые также обычно были теми самыми чиновниками, которым было поручено следить за исполнением новых законов, как, например, Руджеро Гала, магистр юстиции в Патерно, первой обязанностью которого на посту было "изловить всех хулителей Бога, Пресвятой Девы и Его святых"[433].

Воодушевленный этими начинаниями, Арнольд покинул Сицилию, но перед отъездом взял с короля торжественную клятву никогда не отказываться от своего предложения о защите всех ревнителей евангельской бедности[434]. Вскоре после этого Арнольд умер в Генуе, в 1311 году, по пути к папскому двору, где он надеялся еще раз выступить от имени своего пророческого реформаторского движения. Тем временем дальнейшие события на Сицилии, многие из которых сопровождались насилием, продемонстрировали степень недовольства местных жителей Авиньоном и его постоянным требование денег. В течении десятилетия после заключения мира в Кальтабеллотте Парламент нехотя выделял королю средства, необходимые для ежегодной выплаты 3.000.00.00, причитавшихся Папе, но к 1315 году, когда экономика начала стагнировать, доходы перестали поступать в прежнем объеме, что оставило корону в долгах и привело к длительным периодам возобновления интердикта и многочисленным отлучениям от Церкви[435]. Еще более показательными были народные настроения: по всему королевству начал расти открытый антиклерикализм, который выражался во все более жестоких высказываниях и действиях. Святой Престол и раньше пытался наладить отношения с простым народом, не только активно поощряя программу восстановления Церкви, но и присылая группы нищенствующих монахов, в основном доминиканцев, для проповеди по всей стране. Необходимость в этом была весьма острой из-за нехватки священнослужителей. Эти монахи, вооруженные своими проповедями и катехизисами, странствовали по всему острову и многое сделали, чтобы вдохнуть в народ чувство добродетели и надежды, характерный для послевоенного десятилетия. Помимо Святого Слова, они также несли дары папской канцелярии в виде индульгенций, целью которых было не только поощрение благочестия и покаяния, но и обеспечение доходов для восстановленных церквей за счет привлечения в них людей. Так, например, Бенедикт XI в 1304 году даровал индульгенцию на один год и сорок дней всем, кто помогал или еще поможет в строительстве доминиканского приорства в Мессине; стодневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Сан-Филиппо-д'Аджира в праздник этого святого; еще одну сорокадневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Санта-Мария-Верджине в Мессине в любой из признанных праздников Богородицы и дней ее поминовения[436]. Вслед за этим Климент V даровал сто дней индульгенции всем кающимся, посещающим соборную церковь Сиракуз в праздники и октавы Девы Марии, Святой Лючии и Святого Маркиана; а также год и сорок дней индульгенции всем, посещающим церковь Сан-Джованни-Баттиста в Бутере в праздники Иоанна Крестителя или Иоанна Евангелиста[437]. Преуспели ли эти и другие подобные дарения Папы в достижении своей цели, сказать трудно. Безусловно, во второй половине царствования необходимость или желание привлечь больше верующих в церкви были очевидны, ведь в условиях быстрого сокращения населения и столь же быстрого роста антиклерикальных настроений многие из новых и восстановленных церквей начали приходить в упадок и разрушаться, скорее из-за отсутствия активной поддержки народа, чем из-за анжуйских вторжений. Например, в 1323 году собор в Палермо находился в таком запущенном состоянии (diruta est et consumta… ecclesiam derelicturam), что прелаты выдали сорокадневную индульгенцию каждому, кто посетит церковь в любой из тридцати восьми праздничных дней, надеясь таким образом увеличить пожертвования[438].

Но недовольство духовенством, и особенно папством, выражалось в более конкретных формах. Первый предмет конфликта был одним из самых застарелых: возмущение иностранным контролем над внутренними делами. Епархиальные капитулы (то есть крупные города домена) снова стали местом для дискуссий. Местное упрямство смогло сдержать попытку Авиньона назначать своих собственных кандидатов в епископы, но когда папству не удалось поставить епископов по своему вкусу, оно попыталось вместо этого воздействовать на каноников в каждом соборном капитуле. Эта кампания, с ближайшей целью установления контроля над различными доходами от пребенд, связанных с каждым каноническим собором, и с долгосрочной целью контроля над выборами епископов, несомненно, была законным правом Святого Престола, но она также, в конечном итоге, гарантировано, вызывала горькое недовольство и вражду со стороны сицилийцев, которые не видели причин терпеть двадцать лет войны и интердикта только для того, чтобы их местные церкви снова оказались под прямым контролем папской администрации, которая радела за реставрацию Анжуйской династии.

В течение всего послевоенного десятилетия Авиньон назначал, либо напрямую, либо через тех епископов, которых им удалось утвердить на Сицилии, десятки новых кафедральных каноников, дьяконов, архидиаконов и пребендариев[439]. Нехватка клириков давала не только возможность, но и предлог. Многие из этих каноников и диаконов занимали по две или три должности как на Сицилии, так и за ее пределами, что, с одной стороны, ослабляло духовную жизнь, поскольку ни одна церковь никогда не работала с полным составом своих служителей, а с другой — вызывало недовольство общественности, поскольку верующие не только видели, что их церкви управляются в основном заочно, но и наблюдали, как доходы, связанные с каждым каноникатом, утекают из прихода, епархии и даже королевства. Например, Климент V в 1306 году назначил юного сына одного из адвокатов папского двора членом соборного капитула Палермо, наделив его также "персональными благодеяниями", связанными с каноникатом церкви Перуджи, а в 1310 году оформил двойное владение для некоего Франческо Гвидоне Франджипани "каноникатом и пребендой" палермской церкви вместе с (его настоящей резиденцией) церковью Санта-Мария-ин-Трастевере в Риме[440]. В следующем году молодой каноник Личфилда, который также был архидиаконом Стаффорда, стал каноником Агридженто, а годом позже внебрачный сын североитальянского дворянина-гвельфа был поставлен совместно в приорат Сан-Пьетро-фуори-делла-Порта в Сполето и в архидиаконство Мессины[441]. Помимо идеологической оппозиции этим манипуляциям с соборными капитулами, которую могли испытывать сицилийцы, у них, безусловно, были причины для недовольства тем, что денежные суммы, утекают из местных общин. Например, молодой клирик из Сполето получал от своей должности на Сицилии годовой доход в размере 100 золотых флоринов (примерно 35.00.00–40.00.00) и это была не самая богатая канония. Пребенда одного собора в Сиракузах в 1317 году оценивалась в 300 флоринов (100.00.00 — 120.00.00) в год. В среднем, однако, эти должности приносили доход примерно в 20 флоринов (08.00.00) в год — возможно, достаточно небольшая сумма по отдельности, но в совокупности она означала значительную ежегодную утечку денег на континент, возможно, в 2.000.00.00 или более[442]. Неизбежное перенаправление доходов духовенства в сочетании с более общими экономическими проблемами привело к тому, что многие церкви оказались неспособны удовлетворить духовные и материальные потребности местных общин. И то, что многие обеспокоенные священнослужители оплакивали как неспособность, разгневанное население расценивало как бездушный отказ в помощи. Отсюда и необъяснимые "кучи грязи на улицах… наваленные так высоко, что загораживали вход в церковь", описанные в одной из предыдущих глав. Что может быть лучше для проявления враждебности к нерадивому духовенству, чем завалить вход в его церкви отбросами? К 1318 году недовольство этими манипуляциями с церквями достигло такого уровня, что выплата доходов, причитающихся отсутствующим каноникам, была полностью прекращена. Катализатором могло стать назначение Иоанном XXII в том же году своего личного капеллана (Гульельмо ди Сан-Витторе) главой кафедральных соборов Палермо и Агридженто, а также пребенды нескольких сельских церквей в епархии Агридженто. Во всяком случае, после 1318 года все денежные выплаты отсутствующим на острове каноникам были прекращены[443].

Было много и более впечатляющих проявлений враждебности к Авиньону. Отчасти они были созвучны с проявлением негодования в других странах по поводу папских санкций, которые часто вводились по всей Европе, хотя для сицилийцев они были гораздо более суровыми. Признаки неповиновения появились уже в 1310 году, когда местные церкви и монастыри впервые отказались платить десятину и встретили папских сборщиков с открытой враждебностью. Похоже, что экономические или демографические проблемы не были причиной этого бунта церковников, поскольку серьезный кризис в обеих сферах начался только три года спустя. Поэтому вероятной причиной является давно копившееся недовольство попытками Папы восстановить прямой контроль над церквями острова. В 1310 году фра Блазио д'Ардиа, настоятель цистерцианского монастыря в Маньяче, отказался платить ежегодные взносы Святому Престолу, и, опасаясь, что архиепископ Мессины его не поддержит, бежал ко двору архиепископа Арнольдо де Рассако в Монреале. Климент V, занятый тогда только что открывшимся Вьеннским Собором, отправил в Монреале группу своих представителей (другого цистерцианского аббата и нескольких его монахов), чтобы разобраться с непокорным Блазио и его покровителем. Тогда-то и начались проблемы.

Фра Блазио и люди архиепископа (действовавшие не без его ведома и согласия) дерзнули, святотатственно, схватить присланных из Авиньона аббата и монахов, связать их и нанести им тяжкие увечья. Наконец, они даже осмелились бросить их в самые ужасные тюремные камеры. Но не удовлетворившись этим насилием, они собрали войска, осадили монастырь Маньяче, силой ворвались туда, расправились с монахами приехавшими вместе папским посланником, а затем опустошили монастырь, разграбив все его имущество[444].

Затем Блазио, Арнольдо и нанятые ими солдаты стали угрожать сицилийским монахам и заставили их отказаться от всех своих обетов и верности монастырю, очевидно, решив, что единственным способом гарантировать свободу монастыря на тот момент было его упразднение. На учиненное затем дознание, под руководством кардинала Пьетро Колонна, никто из сицилийцев не согласился явиться или принять в нем участие, хотя они представили показания данные под присягой, в которых говорилось, что они отказались не только платить десятину, но, в частности, были возмущены тем, что Папа насильно передал их монастырь под юрисдикцию цистерцианского аббатства Мармассолио, находившегося на материке. По их мнению, эта передача была совершенно необоснованной и служила лишь новым примером того, как Авиньон пытается подорвать сицилийскую независимость в монастырях, точно так же, как он это делал с кафедральными капитулами.

Тоже самое произошло и в 1312 году, когда Папа послал двух легатов, Бернардо Реджи и Леона де Монтекавеозо, к настоятелю церкви Сан-Джованни-ди-Иерусалим в Мессине, фра Мартину Пересу де Роса, который, будучи приором и заместителем магистра рыцарей-госпитальеров во всем королевстве, также отказывался платить взносы Святому Престолу. И в этот раз от слов быстро перешли в действиям:

Тогда этот приор, среди прочих своих действий, заявил упомянутому архидиакону (Бернардо), что никогда не заплатит десятину, гневно крича, что Бернардо не имеет права обращаться ни к каким другим архиепископом, епископом или прелатом (на острове). На это… Леон возразил. И тогда приор — это произошло в приюте, где остановился архидиакон, — разразился оскорбительными словами в адрес Леона, не выказывая почтения к апостольскому престолу и крича, что Леон бессовестно лжет. Обнажив меч, он не колеблясь пронзил им Леона и еще двух человек, которые были рядом с ним, а архидиакону Бернардо нанес тяжелую рану. Наконец (фра Мартин), все еще не удовлетворенный дерзостью такого безрассудства и не боясь добавить худшие дела к уже совершенным, (убежал и) вооружил шестерых монахов из монастыря Ордена и многих других клириков и мирян. Все вместе они вернулись в опочивальню Бернардо, чтобы снова напасть на архидиакона и магистра Леона и силой отобрать все деньги, предназначенные для папского двора, которые они собрали и имели при себе. Когда они добрались до комнаты, где в постели лежал тяжело раненный Бернардо, они не смогли проникнуть внутрь из-за отпора, оказанного им слугами архидиакона. Тогда они похватали все вещи архидиакона находившиеся в вестибюле приюта, и по приказу приора увели из конюшни двух его лошадей[445].

Мы не знаем, что стало с участниками этих событий, кроме того, что Федериго, попытался наладить отношения с Климентом, подарив ему новых лошадей взамен украденных.

Такие события явно свидетельствуют о нешуточном накале страстей. В глазах сицилийцев Церковь не только была виновна в том, что стала инициатором всех этих долгих страданий острова, но и в том, что позволила народу томиться под десятилетним интердиктом, а потом, сначала открыто, а затем тайно пыталась подорвать свободу сицилийских церквей, и все это с предполагаемой целью сбора доходов для обеспечения очередного вторжения анжуйцев. Церковь не просто разозлила верующих, которые с таким рвением и радостью откликнулись на восстановление мира, но в глазах многих людей потеряла и свой духовный авторитет. Поэтому на почве кипения народного негодования и проповедей евангелических монахов, последователей Арнольда де Вилановы, францисканцы-спиритуалы, прибывшие на Сицилию осенью 1312 года, встретили теплый прием.

Сорок спиритуалов из Тосканы бежали на Сицилию после публикации на Вьеннском Соборе буллы Климента V Exivi de paradiso. Эта булла утверждала верховенство церковного авторитета над духовным авторитетом правила Святого Франциска в продолжающемся usus pauper — диспуте о богатстве, дозволенном францисканским монахам (и, как следствие, всем клирикам), — и хотя на данный момент она не предлагала формального решения этого жизненно важного вопроса, булла достаточно ясно выражала намерения Папы[446]. Не дожидаясь своего неизбежного подавления, спиритуалы — отколовшаяся от францисканцев фракция, приверженная наиболее радикальной форме евангельской бедности, — бежали на Сицилию. Воодушевленные давней традицией острова предоставлять убежище диссидентским группам и очевидным успехом в реформировании общества в соответствии с диктуемыми Арнольдом де Вилановой принципами, они обратились за поддержкой сначала к местным евангелическим монахам и духовенству, но в конце концов представили свое дело королевскому двору в Палермо.

Весть об прибытии спиритуалов быстро распространилась по острову. Когда монахи вознесли молитвы за душу Федериго и пообещали проповедовать мир и покаяние среди всего сицилийского народа, генеральный министр францисканцев в Авиньоне прилюдно осудил их как "заблудших сыновей… мошенников, ставших ангелами сатаны, которые притворяются святыми", но "движимы дьявольскими побуждениями"[447]. Климент проклял Федериго и предложил Хайме, попытаться отговорить сицилийцев от укрывательства мятежников. Но ему это не удалось — возможно, потому, что сам Хайме, хотя и ясно видел потенциальную опасность поддержки спиритуалов, испытывал определенную симпатию к евангелическому реформаторскому движению, — и вскоре к первой группе из сорока человек присоединились многие другие диссиденты с континента[448].

По мере того как давление из Авиньона усиливалось, правительство в Неаполе тоже стало настойчиво претендовать на калабрийские крепости, все еще находившиеся под контролем сицилийцев. Распространились слухи о возможном крестовом походе против Сицилии. По мере того как угроза становилась все более серьезной, местные распри и соперничество разгорались с новой силой. Все это могло бы привести к тому, что энтузиазм сицилийцев по отношению к монахам-отступникам угас бы, если бы не косвенное поощрение их усилий со стороны Раймунда Луллия, который, находясь уже в почтенном 81-летнем возрасте, совершил свой первый и единственный визит на остров в мае 1313 года. Луллий был не столько сторонником бедности, сколько поборником евангельских миссий в исламский мир, и именно сицилийская кампания церковных реформ — а не радикальные идеи, стоявший за ней, — вызывала у него восхищение. "[Федериго] упорядочил и регламентировал все свое королевство в соответствии с необходимостью знать и любить Бога, — писал он с похвалой, — и он делал это с таким рвением, что тут можно вспомнить заповедь, которую Господь дал человеку, а именно, что первая и главная обязанность человека в жизни — искать, служить и любить Творца всего"[449]. Маловероятно, что Луллий имел какие-либо контакты с Федериго до 1313 года, хотя он должен был знать из трудов Вилановы, что король еще в 1308 году открыто выражал свое несогласие с политикой папства, проводимой до Вьеннского Собора, в отношении евангелизации мусульман и греков. За год пребывания при королевском дворе Луллий написал для Федериго не менее тридцати восьми сочинений и трактатов, призывая короля отказаться от внутренних реформ и направить все свои евангелические усилия на поддержку христианской миссии в Тунисе. Идея этой миссии, которую должны были возглавить "христиане, владеющие арабским языком и литературой", была основана на слухах о скором обращении в христианство правителя Туниса Абу Яхьи Закарии аль-Лихьяни, который сумел занять трон только с помощью, полученной им с Сицилии. Кроме того, Луллий надеялся, что "образованные сарацины также прибудут на Сицилию, чтобы поспорить со знающими христианами об их вере, и, возможно, таким образом будет достигнут мир между христианами и мусульманами (на Сицилии) — что послужит примером для всего мира, и впредь христианам (из любой местности) не нужно будет ни уничтожать мусульман, ни мусульманам убивать христиан"[450]. Такая миссия привлекала сицилийцев, которые могли многое выиграть от улучшения отношений со своими южными соседями, не в последнюю очередь из-за прекращение борьбы за контроль над островом Джерба и более безопасной торговли из Шакки и Агридженто. Но в 1313 году их взоры были обращены на север и восток, в Италию и Грецию, где они уже нашли для себя цели. Таким образом, их евангелические усилия были направлены только на проповедь среди мусульман и греков, уже проживавших в королевстве. Присутствие Луллия, несомненно, воодушевляло евангелистов, но их неспособность откликнуться на его призыв к заграничным миссиям заставила его покинуть остров в мае 1314 года[451].

Самым важным фактором успеха спиритуалов стал оказанный им радушный прием местным духовенством, которое поначалу, несомненно, с некоторым подозрением относилось к ортодоксальности прибывших монахов, но с готовностью приняло любую помощь, которую они могли предложить для возрождения религиозной жизни на острове. Пробившись к королевскому двору и заручившись поддержкой королевской семьи, спиритуалы согласились на проведение дознания по их учению главными сицилийскими прелатами. Это дознание было проведено 3 июня 1314 года, всего через несколько дней после того, как Луллий покинул остров. Вероятно, что Луллий предвидел исход дознания и покинул Сицилию именно потому, что понимал, что спиритуалам удастся найти убежище, а значит, устремления сицилийцев останутся обращенными на внутренние реформы, а не на миссионерскую деятельность на международной арене. Конечно, не исключено, что дознание по учению спиритуалов было намеренно отложено до того момента, когда Луллий покинет остров, поскольку официальное утверждение их религиозной программы могло привести к обличению со стороны Раймунда, который после Вьеннского Собора находился на пике своей популярности в латинском христианстве. Однако труды Луллия не дают никаких сведений о его настроениях в то время, когда он отправился на континент. В конце Книги о мировом граде (Liber de civitate mundi), последней работы, которую он написал, находясь на Сицилии, Луллий представил аллегорическую фигуру Справедливости, которая велела ему отправиться к папскому двору в Авиньоне и далее к королевским дворам по всей Европе, чтобы распространить там свое учение. Для Луллия это был обычный прием для завершения трактата и пребывания при дворе. Но здесь, что интересно, он добавляет, что отвергнет предложение Справедливости, поскольку ему надоело выступать со своими вдохновенными идеями перед государями, которые, по большому счету, лишь насмехались над ним и называли "фантазером". Вместо этого, заявляет Луллий, он отправится непосредственно к мусульманам Туниса "и посмотрит, сможет ли он завоевать их для католической веры"[452]. Трудно не увидеть в этих словах завуалированное сетование на отказ сицилийцев последовать его призывам к миссионерству.

Согласно письму Федериго к Хайме, комиссия по дознанию о вере спиритуалов была созвана по просьбе короля в конце мая или начале июня, после того, как монахи обратились к короне с просьбой об убежище. Комиссию, очевидно, возглавлял архиепископ Монреале Арнольдо де Рассако, к которому присоединились викарий архиепископа Палермо Франческо Антиохийский "и различные другие прелаты и религиозные деятели, обученные богословию, а также несколько докторов канонического и гражданского права"[453]. Выбор в качестве главы комиссии Арнольдо де Рассако имел большое значение и практически гарантировал положительный результат дознания. Арнольдо был ближайшим доверенным лицом короля среди прелатов острова и оставался одним из его главных советников до самой своей смерти в 1324 году[454]. Именно Арнольдо, например, приютил фра Блазио д'Ардиа в 1310 году, когда тот отказался признать папскую власть над своим цистерцианским монастырем в Маньяче, и помог мятежному аббату нанять вооруженных людей для нападения на папских посланников. Кроме того, Арнольдо был каталонцем, и, хотя он мог быть или не быть открытым сторонником евангелического движения, он, по крайней мере, скорее всего, был с ним знаком, поскольку каталонская традиция религиозной гетеродоксии к тому времени насчитывала третий десяток лет. Если верить сочинениям Арнольда де Вилановы на слово, к 1314 году каталонские евангелисты действовали на Сицилии по меньшей мере десять лет, проповедуя в своих школах бедность, покаяние и реформы. Связь между спиритуалами и Вилановой существовала по крайней мере со времени суда над ним в Перудже.

Особый вопрос, стоявший перед комиссией во главе с Арнольдо, заключался в том, следует ли согласиться с суждением Климента в булле Exivi de paradiso, что если францисканский обет бедности, будучи обетом по определению, связывал человека только с теми обязательствами, которые конкретно и ясно указаны в францисканском правиле, то расплывчатые формулировки предписаний Франциска требовали, чтобы окончательная власть в определении смысла правила принадлежала церковным начальникам ордена — а значит, в конечном итоге, Святому Престолу. Однако комиссия поставила вопрос гораздо проще и стремилась определить, "являются ли монахи истинными католиками и верными учениками Иисуса Христа" и "истинными служителями Святого Евангелия". В свою защиту монахи представили копию францисканского правила и буллу Климента. Изучив их, комиссия пришла к выводу, что "эти монахи согласны с обоими документами и придерживаются их", и, что "в своей евангельской истине и чистоте братья живут праведно как ревностные последователи францисканского правила, и поэтому, по милости Верховного понтифика блаженной памяти… они приняты под апостольскую защиту Святой Римской Матери Церкви"[455].

Несмотря на видимость, подчеркнули члены комиссии, это решение не опровергало папские суждения, а скорее, представляло собой воплощение в жизнь положений буллы. Климент V умер в апреле, а безнадежный раскол в Коллегии кардиналов оставил Святой Престол вакантным на следующие два года. Таким образом, сицилийская комиссия представлял тех самых церковных начальников, о которых говорилось в булле Exivi de paradiso и по чьему решению, в отсутствие действующего Папы, должна была решаться судьба спиритуалов. "Принимая этих бедных католиков на нашей земле, беглецов, которые спасаются от незаслуженных нападок и преследований, мы не оскорбляем ни Бога, ни Церковь; мы не умаляем религиозного учения блаженного Франциска, не вызываем недовольства ни у кого из католических верующих и не делаем ничего, что можно было бы обоснованно опровергнуть"[456]. Поскольку спиритуалы всего лишь придерживались правила, уже санкционированного Святым Престолом, и поскольку Вьеннский Собор не только не осудил догматы спиритуалов, но даже одобрил один из пунктов их общей программы (а именно, обучение миссионеров арабскому и ивриту), не могло быть иного выбора, кроме как их принять.

Двухлетняя вакансия в Авиньоне дала монахам временную передышку и предоставила решению сицилийской комиссии шанс остаться неоспоренным. Новые протесты поступали от основной фракции францисканцев оставшихся на континенте, когда все новые группы евангелистов воспользовались отсутствием Папы, чтобы присоединиться к тем, что уже действовали на Сицилии, но эти протесты были попросту проигнорированы[457]. Спиритуалы развернули проповедническую деятельность основном в двух восточных валли, распространяя свои идеи среди бедных иммигрантов с запада острова. В Валь-ди-Мазара, за исключением самого Палермо, евангелическая деятельность была сравнительно слабой. Но в целом, на острове были построены новые церкви и школы, прочитано больше проповедей о бедности, больше греков, мусульман и евреев обращено в христианство, и Федериго снова задумался о возможной миссии в Тунисе.

Но избрание Иоанна XXII в 1316 году принесло быстрые перемены[458]. Его первый натиск был на удивление сдержанным и представлял собой вежливое письмо, в котором он сокрушался о том, что духовные споры замутняют христианскую жизнь, и просил сицилийцев помочь залечить раны нанесенные Церкви[459]. Но Папа был полон решимости. Делегация спиритуалов с французского Юга, прибывшая в Авиньон, чтобы объяснить свое учение, получила отказ в слушании дела и была заключена в тюрьму. В итоге четверо монахов из состава делегации были сожжены на костре. По мере нарастания напряженности становилось очевидным, что с доктринальным решением о бедности больше нельзя затягивать. Но Иоанн XXII, как с удовольствием отмечали его недоброжелатели, не имел формального богословского образования, что делало маловероятным то, что он вскоре сможет вынести достаточно обоснованное решение, которое всеми будет принято. Тем не менее Папа взялся за интенсивное изучение доктринальных вопросов[460], а тем временем оказывал разнообразное давление на сицилийцев, чтобы убедить их отказаться от поддержки монахов-мятежников, включая длинную серию писем-убеждений, обращений к Хайме, угроз военной расправы и эффективную кампанию по привлечению к помощи епископов-антироялистов Сицилии, в частности Леонардо Фиески из Катании и Джованни из Липари-Патти[461]. 15 марта 1316 года Папа написал язвительное письмо Федериго, требуя немедленного ареста всех спиритуалов находящихся на острове, будь они тосканского или иного происхождения, поэтому можно предположить, что некоторые из монахов, бежавших на Сицилию, могли быть родом с французского Юга, поскольку эта область и Тоскана были в то время двумя главными центрами спиритуализма, и что беглые монахи уже обзавелись на Сицилии приверженцами[462]. Нет никаких свидетельств дальнейшего бегства евангелистов на остров после этого момента, поэтому вполне возможно, что действия Иоанна возымели желаемый эффект, хотя и не привели к выдаче тех монахов, которым уже было предоставлено убежище.

Однако к осени 1317 года Иоанн XXII начал интенсивно изучать догматы бедности, он подготовил к обнародованию три буллы, которые навсегда изменили ситуацию как для Сицилии, так и для всей Европы: Quorumdam exigit (октябрь 1317 года), Sancta Romana (декабрь 1317 года) и Gloriosam ecclesiam (январь 1318 года)[463]. Эти заявления, даже если они по-прежнему избегали мучительного вопроса о бедности клириков как таковой, в значительной степени урегулировали этот вопрос, обязав повиноваться Святому Престолу как неизменному арбитру францисканского правила. Как писал Иоанн XXII: "Бедность важна, но единство важно еще больше, а послушание — величайшее благо… ибо первое касается предметов, второе — смертной плоти, а третье — ума и духа"[464]. Противодействие Церкви радикальным францисканцам, хотя и не касалось их доктрин, теперь имело силу порицания, иными словами, если учение спиритуалов прямо не было объявлено еретическим (это было сделано только в ноябре 1323 года, в булле Cum inter nonnullos), то упорство в его практике, несмотря на папские приказы об обратном, теперь могло быть осуждено не просто как церковное непослушание, но как ересь[465]. В частности, булла Quorumdam exigit утвердила уникальный и всеобъемлющий авторитет Церкви в определении бедности клириков, как добродетели, так и практики; булла Sancta Romana осуждала различные непокорные группы "меньшие братья или братья бедной жизни или босоногие или бегины", независимо от того, состояли ли они из принявших обет монахов или терциариев, которые откололись от основного ордена францисканцев; и наконец булла Gloriosam ecclesiam впервые порицала некоторые апокалиптические взгляды евангелистов, в частности, о предстоящем пришествии Антихриста (или, по мнению некоторых, его уже состоявшемся пришествии в лице самого Иоанна XXII)[466]. Из этих трех булл последняя была направлена непосредственно против тоскано-сицилийской фракции, чьи апокалиптические убеждения достигли наибольшего радикализма. Иоанн XXII выделил четыре основные ошибки в их верованиях, которые в совокупности были равносильны ереси: отдельное существование "плотской церкви" и "духовной церкви" борющихся за господство над христианством; отрицание духовного авторитета и церковной юрисдикции Римской церкви; утверждение, что таинства, совершенные священником погрязшем в смертном грехе, лишены благодати; и убеждение, что только братья-спиритуалы представляют собой идеал евангельского совершенства. "Все это, я признаю частью ересью, частью безумием, а частью чистой ложью, и осуждаю как вещи, подлежащие прямому проклятию", — постановил Папа, после чего приказал сицилийским клирикам и правительству немедленно арестовать и экстрадировать монахов[467].

После этого сицилийцы мало что могли сделать, по крайней мере официально. Теперь, когда Авиньон наконец-то издал официальный указ относительно учения спиритуалов, они заявили о своей готовности подчиниться. Более того, они даже предвосхитили решение Святого Престола. В мае того же года в Мессине был созван Парламент, и высшее духовенство воспользовалось этим, чтобы объявить о перемене своего мнения в отношении поддержки спиритуалов. По их словам, защищать традиционные церковные права — это одно дело, а выступать против провозглашенных церковью доктрин — совсем другое. Как пишет один из очевидцев: "знатные люди в Мессине сказали (королю), что готовы вынести за него все, кроме клейма еретиков". Обвинение в ереси, если бы оно прозвучало, вызвало бы крестовый поход против королевства, а ресурсы острова и так были напряжены до предела. Поэтому Парламент изменил курс и приказал арестовать спиритуалов и без промедления депортировать их в Тунис, где ал-Лихьяни уже согласился принять их с миром при условии, что они воздержатся от проповедей[468].

Специфика этого уведомления представляет большой интерес. Во-первых, примечательна хронология событий. Это решение последовало сразу за обнародованием буллы Gloriosam ecclesiam, но к началу сессии Парламента уже были заключены соглашения с правителем Туниса о предоставлении монахам убежища. Очевидно, Парламент всерьез воспринял подразумеваемую угрозу карательного крестового похода, поскольку за прошедшие месяцы было достаточно времени для подготовки сил вторжения, а сезон мореплавания вступал в свой разгар. Не успел Парламент принять решение, как в Авиньон отправилось срочное посольство, чтобы сообщить об этом понтифику. Иоанн XXII приветствовал эту новость и вознаградил сицилийцев, приказав отвести анжуйских рейдеров, которые уже больше года нападали на северное побережье острова[469]. Во-вторых, монахи, отправленные в Тунис, разместились на одном корабле — териде (terida). Это были далеко не самые крупные корабли ходившие по Средиземному морю, большинство галер и коггов были значительно больше. Используемые в основном для сопровождения галер и коггов в дальних плаваниях, а также для прибрежных перевозок или рыболовства, средние териды в XIV веке вмещали от тридцати до сорока человек, а длительность плавания, например, из Мессины в Тунис, могла достигать недели. Если учесть численность экипажа и предположить, что часть корабля была загружена товарами для торговли, то маловероятно, что все монахи, которых, согласно источникам, к 1317 году было не менее пятидесяти, подверглись депортации. Скорее всего, на корабле находились те, кто сам захотел перебраться в Северную Африку, а многие другие остались на Сицилии — либо для того, чтобы скрываться, либо для того, чтобы открыто продолжать свою проповедническую деятельность.

После того как сицилийцы хотя бы формально показали, что выполняют предписание Иоанна XXII, их отношения с Авиньоном ненадолго улучшились. Но это вряд ли мог надолго успокоить Папу, поэтому Парламент внезапно объявил о своем желании разрешить вопрос о калабрийских замках и согласился передать крепости в руки Церкви до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное примирение с Неаполем. В обмен на двойной компромисс Иоанн XXII предоставил отсрочку в выплате ценза Святому Престолу, который к тому времени составлял значительную сумму[470].

Большинство спиритуалов нашли убежище в Тунисе, но несколько человек перебрались в Неаполь, где королева Санча приняла их под свою опеку и где они, возможно, встретили в Анконе своих собратьев по евангелическому движению[471]. Однако немалое число монахов осталось на Сицилии, скрываясь под новыми одеждами и полагаясь в своей безопасности на покровительство местного духовенства и населения. В частности, убежищем для спиритуалов послужили такие монастыри, как Санта-Мария-Неморис-Клауза, близ Патерно, и Сан-Плачидо-ди-Калонеро-Веккьо, в Скалетта-Дзанклеа[472]. Скалетта-Дзанклеа, хотя и находилась недалеко от побережья, была хорошо защищена от внешнего нападения. К замку XIII века, расположенному прямо под Монте-Поверелло, одной из самых высоких точек горной цепи Пелоритани, можно было подойти, да и сейчас можно подойти, только по единственной узкой дороге, которая тянулась вверх от побережья в точке, находящейся примерно в пятнадцати километрах от Мессины. Патерно, расположенный в двадцати километрах к северо-западу от Катании у основания горы Этна, был еще более укрепленным местом, занимая обширный выступ под замком XIII века постройки, с которой просматривается вся долина реки Симето. Любой, кто приближался к городу, мог быть немедленно замечен, что оставляло более чем достаточно времени для того, чтобы спрятать всех евангелистов в подготовленных укрытиях или за пределами города.

Другие монастыри были построены специально для укрытия евангелистов. Например, монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро был заселен группой евангелистов еще в 1308 году. Епископ Бертольдо из Агридженто 22 июня 1309 года освятил там церковь. После буллы Gloriosam ecclesiam и приказа об изгнании в 1317 году эта церковь стала главным убежищем для оставшихся спиритуалов и фактически получила еще большую поддержку Бертольдо, который возвел церковь в статус приората (по бенедиктинскому уставу) и назначил одного из первых тосканских беженцев, Джованни Кастеллуччо, ее первым приором[473]. Народная поддержка монастыря Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро была очень широкой, а королевский magister rationalise, Маттео Склафани, по сообщениям, был в числе самых щедрых его покровителей[474]. Среди евангелистов, нашедших там убежище, было, судя по именам, немало сицилийцев, что позволяет предположить, что монахам удалось обратить в свою веру по крайней мере некоторых из своих покровителей[475].

Из этих монастырей евангелисты продолжали проповедовать в сельской местности свою радикальную реформу, а несколько смельчаков по-прежнему появлялись на улицы крупных городов и подбивали большие толпы на жизнь в бедности. Весть об их деятельности до Авиньона дошла не сразу. В 1321 году Иоанн XXII напомнил, что сицилийцы все еще укрывают спиритуалов "и других, кто называет себя запятнанным именем бегинов". На этот раз по поводу изгнания не было предпринято никаких новых уловок, поскольку возобновление войны с Робертом Неаполитанским и продление Иоанном XXII интердикта (из-за конфискации Федериго церковных земель, чтобы оплатить новые военные расходы) сделало дальнейшее притворство бессмысленным и поэтому королевство открыто повторило свое предложение убежища спиритуалам и всем другим недовольным Церковью религиозным группам[476]. Многие монахи покинули убежища и удвоили свои проповеднические усилия в городах, некоторые из которых теперь находились в совершенно отчаянном положении. В Кастроджованни, Катании, Корлеоне, Палермо, Шакке и Трапани повсюду валялись тела голодных нищих и окровавленных жертв междоусобиц.

Ненависть к духовенству и страх перед апокалиптическими предзнаменованиями росли. Одним из наиболее показательных явлений стало повсеместное возобновление древнего народного обычая под названием ripitu, который появился уже в 1309 году и регулярно повторялся после 1322 года, как способ оплакивания мертвых, чьи тела скапливались на улицах. Несмотря на интердикт, священники могли совершать погребения, но толпа больше не желала их присутствия и, похоже, рассматривала их участие как зло, которого следует всячески избегать. Массовые погребения, и индивидуальные похороны стали поводом для апокалиптических шествий, возглавляемых женщинами-плакальщицами (reputatrices), которые организовывали и руководили процессом. Толпы людей заполняли площади и улицы, били в барабаны, звонили в колокола, размахивали крестами, били себя в грудь и безутешно рыдали — оплакивая не только смерть погребаемых, но и саму безнадежность жизни, когда мужчины и женщины должны явиться на Божий суд, не имея даже достойного духовенства, которое могло бы направить и поддержать их. Это отнюдь не было явлением исключительно свойственным низшим классам. Например, во время особенно длинной и страстной серии церемоний ripitu в Палермо, в 1336 году, улицы заполнили такие большие толпы состоявшие из городской элиты, купцов и рабочих, что муниципалитету пришлось просить помощи у короля, чтобы разогнать народ и убедить местное духовенство преодолеть народные недовольство против них и предпринять хоть какие-то меры для восстановления порядка:

Когда в городе умирают люди, будь то магнаты, буржуа или простолюдины, городское духовенство и монахи отказываются участвовать в церемониях [отпевания] и погребения… И вместо этого люди берут кресты, бьют в колокола и несут тела умерших в церковь, где хоронят их на кладбище, совершенно безутешные и без присутствия кого-либо из священнослужителей. Жители города часто находятся в таком смятении, что устраивают многочисленные беспорядки. И вот, чтобы утихомирить эту смуту, эту настоящую войну, пусть Ваше благородное и великодушное Величество (на которое Ваши верные подданные всегда полагались в трудные времена и которое другие, учитывая злобу нынешних времен, всегда готовы поддержать) предоставит некоторое облегчение и, мы молим не затягивать с этим решением[477].

Формулировка этой просьбы вряд ли могла вызвать у короля симпатии к главам муниципалитета, но, тем не менее, неотложность решения подобных проблем была очевидна. Большая толпа, обезумевшая от горя и страха, во времена нагрянувшего экономического кризиса, могла представлять значительную опасность, особенно если часть ее недовольства был направлена против церковных или мирских властителей, которых они, справедливо или нет, обвиняют в своих проблемах. Федериго прямо запретил подобные шествия еще в 1309 году, хотя неясно, насколько широко это явление было распространено в тот период[478]. Законы в Ordinationes generates устанавливали жесткие ограничения на участие женщин в погребениях по всему королевству и учитывая формулировки этих законов, трудно не понять против какого поведения они направлены:

Ни одна женщина, знатная или простолюдинка, не должна осмеливаться идти вместе с людьми или следовать за ними, когда они несут своего покойника в любую церковь или к месту погребения, независимо от того, в каких отношениях женщина находится с покойным или какие узы связывают ее с ним. Штраф за это 4.00.00. Все тела умерших должны доставляться в церковь или на кладбище покрытыми. Несоблюдение этого требования влечет за собой штраф в 4.00.00[479].

Поскольку плач, песнопения и причитания, произносимые от имени умерших, повергают души всех находящихся поблизости женщин в состояние скорби и побуждают их к поведению, [которое] противно Нашему Создателю, мы запрещаем плакальщицам (reputantes) присутствовать на всех похоронах, наряду со всеми другими женщинами, которые по обычаю занимаются похоронными делами… Они также не должны звонить в колокола, играть на музыкальных инструментах или бить в барабаны… за все это полагается штраф в размере 4.00.00… Если кто-либо из таких плакальщиц не сможет заплатить этот штраф по причине своей бедности, их следует прогнать палками через город или деревню[480]. Мы запрещаем всем женщинам, знатным или простым, независимо от их отношения или привязанности к умершему, посещать церкви или места погребения в праздничные дни или по любому другому случаю, когда от них можно ожидать оплакивания умершего… под угрозой уплаты штрафа в 4.00.00. И мы постановляем, что только сыновья, дочери и жены умерших — и никто другой — могут одевать умерших в погребальные одежды, в противном случае это карается штрафом в 6.00.00[481].

Никто, независимо от родства или особой привязанности к умершему, не может оставаться небритым в течение восьми дней после смерти человека, о котором идет речь, за исключением сыновей и братьев, которые могут отращивать бороды и носить траурные одежды в течение одного месяца… За неподчинение штраф: 4.00.00[482].

Очевидно, что описанные здесь reputantes связаны, по крайней мере этимологически, с теми, кто участвовал в ripitu. Эта забота о похоронах не имела ничего общего с приличиями, поскольку закон явно запрещал то, чего боялась власть, — массовых ритуальных излияний неконтролируемой скорби и ужаса, церемониального выражения дикой безнадежности и страданий, полностью созвучных апокалиптическим страхам. Такие спонтанные беспорядки пугали как местное, так и королевское правительство не только потенциальным ущербом для имущества, который они могли принести, но и их разрушительным воздействием на общее социальное мировоззрение. Восстановление после эпидемий и экономического кризиса, не говоря уже о продолжении войны, требовало если не оптимизма, то хотя бы устойчивого чувства стоической решимости и твердости, чему вовсе не способствовали ripitu. Более того, как мы видели ранее, различные партии, боровшиеся за контроль над городами на протяжении 1320-х и 1330-х годов, прямо способствовали развитию этого культа отчаяния своими заметными расходами на публичные церемонии, такие как похороны, чтобы продемонстрировать свое богатство и предполагаемые масштабы своей народной поддержки. Мало что лучше символизировало уважение или страх, которые внушали лидеры муниципалитетов, чем показная массовая скорбь по поводу смерти одного из них.

Другие признаки указывают на продолжающееся влияние евангелистов. В сентябре 1328 года монах-евангелист по имени Роберто проповедовал по всему Валь-ди-Мазара (скорее всего, он был из Санта-Мария-ди-Калатамауро, хотя прямых доказательств этому нет) о доктрине бедности Христа и необходимости не подчиняться церковным властям. Когда он оглашал свои убеждения на улицах Палермо и ему стали возражать некоторые из доминиканцев, народ, согласно источникам, был повергнут "в глубокое недоумение". Архиепископ Джованни Орсини, назначенный Папой в начале 1320 года для восстановления порядка, приказал схватить Роберто и предать его церковному суду. Роберто категорически отказался присутствовать на дознании и был заключен в тюрьму за ересь. Но поднялся такой большой "шум и волнения в народе", что инквизиторы архиепископа приказали Роберто освободить[483]. Важно, что эти "беспорядки и толпы" возникли не столько из-за предполагаемой разницы между убеждениями Роберто и ортодоксальным учением доминиканцев, сколько из-за заключения монаха в тюрьму. Евангелическое мировоззрение уже имело глубокие корни. Однако этот конкретный кризис на острове был осложнен событиями на материке. Людвиг Баварский, который недавно въехал в Рим, чтобы короноваться императорской короной, назначил антипапу Николая V, который был францисканцем-спиритуалом. Эмиссары Людвига в Палермо попытались вести пропаганду от имени альтернативного понтифика в дополнение к своей основной миссии — возобновлению сицилийско-германского союза. Федериго, однако, отказался признать Николая V законным Папой. Иоанн XXII мог быть непримиримым врагом Сицилии, злодеем и, возможно, даже, по мнению наиболее радикально настроенных монахов, Антихристом, но он был единственным законным Папой. Отвергнуть легитимность Иоанна XXII означало бы пригласить к себе крестовый поход, которого анжуйцы давно хотели, но до сих пор не могли добиться. Федериго запретил немецким послам говорить от имени Николая V, но этот запрет был проигнорирован, что привело к еще большему смятению на улицах Палермо, так как слухи распространялась от площади к площади. В конце концов правительству удалось заглушить пропаганду, но ситуация только ухудшилась, когда королевство возобновило договор о поддержке и теперь уже откровенно еретического императора Людвига[484].

Другие монахи, не связанные с евангелистами, но занимавшиеся популяризацией личных воззрений среди городской бедноты, также приобрели значительное число последователей. Одним из них был каталонец Гульельмо де Кут, монах Тевтонского ордена, проживавший в церкви Сан-Тринита в Палермо. Когда Гульельмо возглавлял местное отделение ордена, оно славилось своей и благотворительностью. Он предоставлял людям полный доступ к церковным землям и пастбищам, делился с ними продуктами и товарами, имевшимися в его распоряжении, и даже заботился о прокаженных в лепрозории, который находился под его управлением. Однако его преемник оказался не таким добродетельным и стал "тем, кто жестоко поступает с людьми в отношении лесов и пастбищ, кто ежедневно участвует в судебных тяжбах по поводу своей собственности, вызывая бунты и демонстрации, которые становятся регулярным событием… и кто распустил прокаженных, позволив им бродить по всему городу, распространяя болезни и отравляя воздух". Поэтому муниципалитет обратился к Великому магистру Тевтонского ордена в Италии с просьбой вернуть Гульельмо[485]. Другой популярной фигурой был Сальво ди Мессина, монах-августинец, известный своим благочестием и благотворительностью. Примеры Сальво и Гульельмо иллюстрируют растущую проблему: по мере ухудшения социальных условий многие члены местных церквей, монастырей, приорств и капитулов становились алчными и либо прекращали благотворительную деятельность, которой занимались ранее, предпочитая с растущей ревностью охранять то немногое, что оставалось им в нынешних стесненных обстоятельствах, либо пользовались создавшимися условиями, чтобы игнорировать свои обязательства и посвящать свое внимание увеличению владений. Часто только один достойный лидер, такой как Сальво или Гульельмо, сдерживал их амбиции. Однако стоило этим деятелям уйти, как остальные, "действуя подобно гадюкам, приводили к разорению собственной церкви… что заставляло жителей города покидать их и вообще отказываться от церквей"[486]. Фра Сальво и фра Гульельмо могли быть святыми по духу, но они не были признаны святыми официально. Только один человек во время долгого царствования Федериго достиг такого статуса — Вильгельм Исповедник, или Беато Гульельмо, отшельник из Полицци, чей культ, согласно жизнеописания, был установлен уже в 1326 году[487]. В тексте жизнеописания говорится, что Гульельмо умер в 1321 году прожив всю жизнь в благочестивом служении Богу, уединенном покаянии и молитвах в районе Петралия-Сопрана — поселения на скалистом отроге у подножия гор Мадоние, в пятнадцати километрах к западу от Ганги. Живя в графстве Джерачи, Гульельмо стал особым покровителем семьи Вентимилья. Как нам сообщают источники, он умер глубоким стариком, но во время коронации Федериго был еще в расцвете сил и следовательно, мог родиться где-то около 1250 года. Его жизнеописание дает нам возможность заглянуть в духовный и нравственный мир эпохи восстания и Войны Сицилийской вечерни. Его общий тон и посыл — покаяние, отражающее измученную душу, чья лучшая сторона вечно подвергается нападкам злых искушений, это отчаявшаяся душа в несправедливом и озлобленном мире[488].

Жизнь Гульельмо была характерна для аскетизма базилиан, которые были тесно связаны с францисканским движением (как ортодоксальным, так и гетеродоксальным) на Сицилии, но особенно в Вал-Демоне. Записи 1308 года насчитывают не менее ста одного аббатства и приорства в Валь-Демоне, тридцать четыре из которых были уединенными скитами, где души, подобные Гульельмо, стремились уйти от руин мира и подготовиться к Божьему суду. Гульельмо особенно активно пропагандировал аскетизм как единственное или, по крайней мере, лучшее средство спасения души. Ему приписывают основание по меньшей мере пяти уединенных монастырей в горах Мадоние. В этих скитах братья-монахи занимались самыми неотложными по их мнению делами — реформами церкви, покаянием и борьбой с грехом во всех его проявлениях.

Жизнеописание Гульельмо состоит из одиннадцати чтений, каждое из которых посвящено особо важному эпизоду из жизни святого и иллюстрирует его героическую добродетель. Кроме того, они дают нам представление о проблемах и ценностях духовного существования и мирских заботах движения аскетов. Первое чтение рассказывает нам о том, как Гульельмо провел четыре года в уединении в Гонато, бесплодном месте близ Кастельбуоно, в честь Пресвятой Девы. Но по мере того, как его репутация святого распространялась и поселение наполнялось другими искателями Бога, Гульельмо стали преследовать "различные искушения, насылаемые бесами". Эти бесы в конце концов заставили его отправиться в Петралия-Сопрано, где он надеялся очиститься, занимаясь благотворительностью в пользу бедных. Однако на пути к своему очищению он остановился на ночлег в трактире, где посреди ночи его пыталась соблазнить похотливая женщина-трактирщица. Выгнав ее с позором из своей комнаты, он погрузился в тяжелый сон, но тут ему явилось видение, как та же женщина проскальзывает в спальню другого ничего не подозревающего постояльца и хотя он так и не проснулся, но, согласно жизнеописания, он послал свой дух, чтобы во второй раз прогнать эту женщину. Из одного этого эпизода ясно, что великая слабость Гульельмо и главный урок чтения — это зло плотского, материального мира, проявляющееся главным образом в женском обличье, хотя есть четкое предположение, что его первые искушения были направлены на мужчин — потенциальных аскетов, которые группировались вокруг него в Гонато[489].

Вернувшись в какой-то момент в Гонато, продолжает жизнеописание, Гульельмо обнаружил, что жизнь в скиту все еще представляет собой слишком много соблазнов и отвлекающих факторов, поэтому он оттуда удалился, чтобы поискать покоя в близлежащей горной пещере. Однако, войдя в пещеру, он наткнулся на "двух чернокожих эфиопов, глаза которых горели [от страха], а руки были связаны за спиной". Очевидно, это были беглые рабы. Но вместо того чтобы сжалиться над ними, он в ярости набросился на них, и они едва успели попросить еды или умолять его не выдавать их властям. "О, гнуснейшие и глупейшие из людей!" — крикнул он, ударив одного из них посохом по голове. "Ваши мольбы ничего мне не дадут. Для вас уже уготовано место в аду!" Смысл всего этого неясен, но, похоже, Гульельмо был разгневан их вторжением в его запланированное уединение, а не их очевидным статусом беглецов. Вполне вероятно также, что бедные рабы могли быть мусульманами, ведь большинство африканских рабов на Сицилии были хотя бы номинально мусульманами, пока законодательство 1309 года не активизировало усилия по их обращению в христианство, и таким образом заслужили его гнев по религиозным причинам. Во всяком случае, он изгнал эфиопов из пещеры сказав: "Я советую вам вернуться в мир и не приносить свои пороки в это одинокое место; войдя сюда, вы, возможно, уже обеспечили себе [вечную] смерть!" Внезапно из пещеры прогремел страшный звук, похожий на гром, и в одно мгновение прогнал рабов прочь. После этого случая Гульельмо всегда держал вход в пещеру заблокированным, когда его там не было[490].

В пятом чтении он был призван Богородицей, явившейся ему в видении, для строительства новой церкви в Фаваре, на северной стороне гор Мадоние. Но его планы рухнули, когда на середине пути его постигла "болезнь — разрыв кишечника", которая заставила его вернуться в Гонато. Подавленный неудачей, он постоянно молился о прощении перед статуей Девы Марии. Если он прекращал молиться хотя бы на мгновение, то "нашествия бесчисленных бесов заставляли его неистово дрожать", поэтому он прекращал молитвы только тогда, когда его одолевал сон. Но как только он засыпал, повторяющиеся сны о падении с верхушки высокого дерева мучили его до тех пор, пока, отчаянно нуждаясь в успокоении и отдыхе, он не привязывал себя к кровати, чтобы не упасть с ложа[491].

В конце концов его кошмары и чувство стыда за то, что он подвел Деву Марию, прошли, и вместе с этим Гульельмо пережил свою собственную долгую темную ночь души. Отныне его жизнь становилась все более святой и мирной. Не случайно осознание Гульельмо светлого будущего совпало по времени с коронацией Федериго. Согласно жизнеописания, святой предвидел все трудности только начинавшегося царствования и предсказал войны и голод, которые должны были за этим последовать. Но вместо того чтобы сетовать на нового короля как на провозвестника злых времен, Гульельмо увидел в грядущих трудностях возможность свидетельствовать о Святом Духе и с радостью обратился к широкой проповеди среди сельского населения. Долго ждать наступления проблем ему не пришлось. Восьмое чтение (последний содержательный отрывок перед довольно шаблонным описанием его смерти) рассказывает нам о страшном голоде в стране (вероятно, неурожае 1311–1314 годов), который привел голодающих крестьян за много миль к дверям скита отшельников. Братья-монахи в Гонато, чьи собственные запасы были невелики, тщательно дозировали небольшие порции зерна для несчастных, но когда Гульельмо увидел, что они делают, он поспешил к ним и спросил с такой добротой, которую два африканских раба сочли бы невозможной: "Зачем вы раздаете еду? В этом нет никакого милосердия. Бог всех обеспечит!" И когда братья открыли все свои амбары для бедных, они обнаружили, что их запасы чудесным образом пополнились, и каждый сосуд в их хранилище был наполнен до краев. Это знаменует собой явный разрыв с прошлым. Больше Гульельмо не был изнуренным аскетом, он всецело посвятил себя проповеди и практической заботе о бедных, и при этом взял на себя роль, сравнимую с ролью странствующих монахов. Его беспокойство о грехе еще не прошло, но его реакция на него в других смягчилась. Когда ему явилось очередное видение, в котором он почувствовал недобрые дела в скиту, он поднялся с постели и обнаружил, что один из его собратьев-монахов, некий фра Альберто, в подвале совокупляется с молодой девушкой. Гульельмо не решился наброситься на девушку, как он наверняка сделал бы раньше, и вместо этого призвал Альберто к покаянию, который в итоге, как нам говорят, покинул скит и вернулся в мир. Девушка, очевидно, искала в тяжелые времена пропитание любыми доступными ей средствами, и поэтому ее следовало скорее пожалеть и позаботиться о ней, чем наказать. Еще более примечательно, что когда по другому случаю в скит привели другую молодую незамужнюю женщину (femina, а не mulier), почти умиравшую от изнурительных и тяжелых родов, чтобы святой о ней помолился, он с сожалением отказался, сказав, что его молитвы, как грешника, не принесут бедной девушке никакой пользы. Однако как раз в тот момент, когда девушка была на грани смерти, явилась Богородица — сжалившаяся, как сказано, над печалью Гульельмо, а не над страданиями девушки, — и заверила его, что его молитвы услышаны на небесах. Утешенный таким образом, он помолился и ребенок благополучно родился, а молодая мать выздоровела[492].

Это жизнеописание святого очень наводящий на размышления и увлекательный текст. Большая часть чтений посвящена годам до заключения мира в Кальтабеллотте, когда война истощала землю острова. Слишком чувствительный душой, чтобы быть частью мира, но слишком слабый, чтобы избежать его соблазнов, Гульельмо удалился в дикую сельскую местность, где посвятил себя исключительно почитанию Девы Марии, заступницы. Его репутация святого (основанная на презрении к мирским благам и истинном раскаянии), принесла ему множество поклонников, но физические искушения (сначала гомоэротические, затем, когда он вступил в контакт с женщинами, исключительно гетеросексуальные) заставили его все более придаваться аскетизму. Очевидно, что святой и преданные ему люди, как при его жизни, так и впоследствии, смотрели на мир как на зло, безжалостную обитель греха и зла. Даже беспомощные и голодные беглые рабы, забившиеся в отдаленную пещеру, представлялись ему не объектами жалости, а агентами сатаны, посланными для того, чтобы погубить душу Гульельмо. Бог Гульельмо в этих чтениях — верховный судья, а не благодетельный Творец и любящий Искупитель, и суд Его близок. Однако важно то, что после самых мрачных испытаний он, кажется, впервые обратился к проповеди и эта перемена в его сердце и практике непосредственно совпала с восшествием Федериго на престол и окончанием войны. Она также совпала с возобновлением евангелических миссий из Каталонии, некоторые из которых начались еще в 1280-х годах, но получили дополнительный всплеск поддержки со стороны короля и народа около 1300 года. Гульельмо не был спиритуалом, но воззрения, которые он начал распространять после 1300 года, и его внезапная активность в защиту бедных явно отражают новый важный элемент в сицилийской религиозной жизни, созвучный верованиям спиритуалов. Цитируя (в качестве девятого чтения) притчу о светильнике из Евангелия от Луки ("Никто не накрывает зажженный светильник кувшином и не ставит его под кровать — светильник ставят на подсвечник, чтобы все, кто войдет в дом, увидели свет") жизнеописание предполагает, что внезапная евангельская деятельность Гульельмо стала результатом духовного просветления, новой благодати, которая была ниспослана ему как награда за его долготерпеливое покаяние и веру[493]. Подобно светильнику в притче, Гульельмо после 1300 года испытывал потребность быть замеченным и полезным для окружающих его нуждающихся людей. Изнуренный аскет превратился в святого и любимого народом проповедника.

В тексте жизнеописания также приводится пример местного культа и того, как он использовался для достижения целей местными магнатами. Семья Вентимилья упоминается трижды, что позволяет предположить, что она сыграла важную роль в создании и продвижении культа. Церковь Гульельмо в "Фаваре, где земля изобилует водой" была построена, как нам сообщают, "благодаря нескончаемой щедрости Альдоино, великого графа Джерачи"[494]. Возможно также, что Альдоино или другой член семьи Вентимилья был тем "неким человеком", который однажды, в конце третьего чтения, появился у входа в пещеру Гульельмо, неся буханку хлеба и приглашая святого разделить с ним мессу. Альдоино, умерший в 1289 году, был тем, кто восстановил семейное состояние, ведь его отец, Энрико Вентимилья, был ярым сторонником Манфреда правителя королевства из династии Гогенштауфенов и погиб в битве при Беневенто в 1266 году, после чего графство Джерачи попало в руки анжуйцев. Альдоино в 1282 году одним из первых поддержал Педро Арагонского, в результате чего ему было возвращено семейное наследство. В 1289 году он построил крепость Кастельбуоно и перевел в нее жителей из своего casalis в Фисаули. Таким образом, основание нового городка и возвышение Гульельмо были связаны с самого начала[495]. Графство Джерачи упоминается в седьмом чтении, когда святой излагает свои пророчества о правлении Федериго, с особым беспокойством отмечая, что "война распространится по всей Сицилии и из-за нехватки продовольствия они перестанут раздавать даже милостыню"[496]. Поскольку эта рукопись датируется 1326 годом, речь, очевидно, идет о опустошении земель в результате массированного анжуйского вторжения. В конце манускрипта, оставшегося незавершенным, после описания мирной кончины святого говорится: "В год Господа нашего 1326, в 25-й день месяца февраля — первый день Великого поста — великолепный дон Франческо Вентимилья (сын и наследник Альдоино), граф Джерачи, который всю свою жизнь был предан вышеупомянутому Беато Гульельмо из-за чистоты его жизни, действуя так же из великой чести и благоговения, как и от имени многих священников и мирян, и особенно в честь Святой Марии, отправился с преданностью в церковь Сан-Мария-де-Парту, взяв с собой (останки) Гульельмо…" (текст обрывается)[497].

Отсюда ясно, что великий граф был главной движущей силой в создании культа Гульельмо, лично проведя его погребение в главной церкви Кастельбуоно (сохранившейся до наших дней, хоть и в сильно перестроенном виде). А если учесть, что в жизнеописании большое внимание уделяется чуду Гульельмо с зернохранилищами, то становится ясно, что одной из целей культа было развеять опасения по поводу нехватки зерна, продолжавшейся в регионе с 1323 года и позднее. Голод не только изгнал людей с земли, но и серьезно подорвал экономическое положение самого Франческо Вентимилья. Франческо долгое время был одним из самых процветающих и способных землевладельцев королевства и регулярно реинвестировал не менее десятой части своих доходов обратно в свои земли (хлопководство, виноградарство и мукомольное производство), но ко времени канонизации Гульельмо доходы от сельского хозяйства семьи Вентимилья сильно сократились и, согласно сохранившимся записям, составляли едва ли три четверти его ежегодных расходов[498]. Фактически сам факт появления нового культа указывает на масштабы голода, поскольку в тексте жизнеописания говорится об огромной толпе голодающих, собравшейся у скита отшельников.

Поскольку в 1326 году королевство все еще находилось под действием вновь наложенного интердикта, канонизация Гульельмо была скорее народной, чем официальной. Никто из священнослужителей не присутствовал на шествии с мощами и установлении культа, но для преобладающего антиклерикализма в королевстве, и особенности в сельской его части, показательно и то, что сам новый святой не был членом церковной иерархии. Ни в одном месте жизнеописания Гульельмо не имеется ни малейшего намека на его контакт с какими-либо церковными деятелями. Он во всех отношениях стал народным святым, соответствующим специфике общества, в котором он жил, человеком неясного происхождения, одиноким искателем Бога, презирающим грех, но не сотрудничающим ни с кем из церковников, ревностным аскетом, враждебно и подозрительно относящимся к этому миру и всем, кто в нем живет, хотя постепенно, благодаря терпеливым действиям божественной благодати, примирившимся хотя бы с жалостью к грешным беднякам, которые его окружали. В духовном мире Гульельмо и в культе его почитания, он одинокой фигурой, недоступной для любого священнодействия, возвышается на фоне опустошенного ландшафта. Его спасение, говорится в жизнеописании, полностью зависело от благодати, которая, в свою очередь, полностью зависела от перемен в его сердце, то есть от его перехода от неистового отшельника, который ударами и проклятиями выгнал несчастных рабов из их убежища, к опечаленному, но сострадательному народному проповеднику, который призывал к духовной реформе среди бедных и безграничному милосердию к ним, и который, наконец, смог заступиться даже за отчаявшуюся искусительницу и страдающую роженицу. Нет никаких свидетельств того, что его культ распространился за пределы графства Джерачи. Тем не менее, жизнь и посмертное почитание Гульельмо своеобразно олицетворяет пламенное, глубокое и проблематичное благочестие его времени.

Евангелические идеи и народный антиклерикализм были не единственными проблемами, с которыми сталкивался церковный истеблишмент. Экономический кризис поразил церкви и монастыри Сицилии, несмотря на поддержку со стороны короны и необычайное оживление в годы после заключения мира. Есть основания полагать, что сам успех духовенства в восстановлении своих владений и привилегий способствовал бедам нахлынувшим после 1313 года, поскольку многие монастыри и церкви, стремясь извлечь выгоду из восстановления своего богатства и власти, слишком активно инвестировали средства в недвижимость и торговлю и, как следствие, их ресурсы оказались в состоянии перенапряжения, когда экономика начала переживать спад. Хуже того, большая часть их инвестиций была сделана на заемные средства, а церковное имущество и земли использовались в качестве залога, и таким образом, когда экономика пошла на спад, церкви с большой долговой нагрузкой потеряли не только свои инвестиции, но и значительную часть недавно восстановленного достояния. Самым ярким примером стала соборная церковь Агридженто. После долгих усилий по возвращению своих обширных земельных владений в Валь-ди-Мазара, центре производства зерновых, церковь Агридженто несколько лет получала большие доходы, но по мере того, как экспорт сокращался, а крестьяне и сельские рабочие переселялись в два восточных валли, эти доходы таяли. Инвестиции Церкви были почти полностью направлены на выращивание зерновых и винограда, поскольку в этой части королевства до XV века было мало возможностей для добычи полезных ископаемых или производства, и, следовательно, крах ее богатства, основанного на зерне, означал болезненный удар по ее общей жизнеспособности. Продолжающаяся борьба с агрессивными баронами после неурожайных 1311–1313 годов, таким образом, является скорее следствием, чем причиной этого упадка. Поскольку бароны-землевладельцы пострадали не меньше, чем Церковь, единственной альтернативой разорению для них был силовой захват новых земель. Так, Джованни Кьяромонте захватил церковные земли на холме под названием "Mosarius" под тем простым предлогом, что они ему необходимы для выживания, хотя позже он предложил епископу взамен свой casalis, после того как прелат обратился за помощью в Авиньон[499]. Церковь становилась все более зависимой от займов, чтобы покрывать текущие расходы своих сохранившихся владений и самих прелатов. Когда кредит заканчивался, епископ был вынужден продавать имущество. К 1329 году скатывание церкви Агридженто к неплатежеспособности стало необратимым. В ответ на это местный барон Уголино Лабро привлек бандитов и отобрал "различные угодья и земельные участки, мельницу, 170 сальм зерна, несколько лошадей, принадлежавших епископу, инкрустированную жемчугом епископскую митру, его серебряный и золотой посох, различные кольца, одеяния и амуницию, а также несколько книг по гражданскому и церковному праву". Уголино все еще владел этими вещами два года спустя, в 1331 году, и нет никаких свидетельств того, что они когда-либо были возвращены[500]. Два года спустя доходы церкви Агридженто опустилось настолько низко, что епископ был вынужден продать "все мирские права, доходы и поступления главной церкви Агридженто за два года" местному нотариусу за наличные деньги в размере 600.00.00[501].

Возможно, это был наихудший случай, но аналогичные проблемы возникли и у других крупных церквей и монастырей. Архиепископство Палермо, которое начало занимать деньги для инвестиционных проектов, как только высохли чернила на договоре заключенном в Кальтабеллотте, к 1320-м годам стало неплатежеспособным[502]. Церковная собственность, использовавшаяся в качестве залога для обеспечения займов, также была потеряна вместе с инвестициями[503]. Многие из захватов церковных земель после 1313 года, вероятно, были вызваны просроченными кредитами и среди их последствий было разорение оспариваемых земель, домов и мельниц, а также постепенный упадок главных церквей из-за нехватки средств на их содержание[504]. Собор Палермо к 1323 году был "заброшен и обветшал", задолго до разрушительного нашествия анжуйцев в 1325 году, из-за неспособности или отказа общины найти средства на его содержание[505]. В Катании, несмотря на постоянный рост населения и значения города как торгового центра, соборная церковь к середине царствования оказалась под угрозой разрушения из-за своей ветхости. Как отметил Папа в 1318 году, церковь стала настолько заброшенным и запущенным местом, что если до Сицилийской вечерни в ней служило тридцать каноников, то, несмотря на рост города, для проведения религиозных служб осталось только пять[506]. Он мог бы счесть это благословением, поскольку не успела церковь Катании получить прибыль от новых инвестиций, как тут же начала использовать эти средства для помощи североитальянским гибеллинам[507]. Но соборные церкви были не единственными религиозными учреждениями, пострадавшими от общего экономического кризиса. Приходские церкви и монастыри повсеместно ощущали, как подрывается их финансовая база, и здесь проблемы, похоже, возникли из-за неурожаев, начавшихся в 1311 году. Горстка церковных владений, расположенных в основном в Валь-Демоне, все еще использовала труд зависимых крестьян и, таким образом, была частично защищена от худших последствий рухнувшего рынка сбыта, но к началу 1320-х годов лишь немногие церкви и монастыри избежали серьезных проблем[508].

Столкнувшись со снижением доходов от сельского хозяйства и недостатком государственной или частной помощи, церкви и монастыри по всей Сицилии отказались от обработки земель и стали сдавать их в аренду. Доходы в результате были меньшими, но более надежными. В прошлом большинство церковных земель обрабатывались фермерами-арендаторами, при этом церковь как землевладелец получала ежегодную ренту плюс процент от урожая, однако во второй половине царствования от такой аренды стали отказываться в пользу прямых договоров эмфитевзиса, по которым церкви отказывались от процента от урожая и требовали вместо этого более высокую прямую денежную ренту, становясь, по сути, удаленными заочными землевладельцами. Эти новые договора появились повсеместно в 1320-х и 1330-х годах. Например, церковь Санта-Мария-Латина-д'Аджира в период с 1327 по 1336 год начала сдавать в аренду дома, мастерские, пахотные земли и виноградники по всему региону на условиях эмфитевзиса, практически исключив все другие виды экономической деятельности, хотя архивы церкви свидетельствуют о полном отсутствии подобных договоров в предыдущие годы[509]. Точно так же в Патерно, над широкой долиной Симето на самом южном краю склонов горы Этна, церковь Санта-Мария-ди-Ликодия начала неожиданно сдавать в аренду по эмфитевзису подконтрольные ей земли и угодья, которые в противном случае были бы "бесполезны для нашего упомянутого монастыря" из-за отсутствия у него капитала для самостоятельной обработки земель[510]. Зачастую речь шла о полях и виноградниках, которые пришли в упадок и, следовательно, требовали немедленных и значительных инвестиций только для восстановления их плодородности, как, например, решение церкви Санта-Мария-дель-Кармело сдать в аренду Гульельмо Пантурно, богатому нотариусу из Мессины, "некую нашу усадьбу, которая сейчас пустует и полностью разрушена из-за пожара"[511].

Такие соглашения быстро стали нормой в восточных валли и похоже являлись идеальным средством для восстановления разбежавшегося населения и альтернативой переселению людей в города. При столь быстрых изменениях в землевладении, правительство обратило на это внимание и сделало все возможное, чтобы быть в курсе изменившейся ситуации. Результаты одного из правительственных дознаний, посвященных аренде церковных земель, дошли до наших дней в более или менее неискаженном виде и служат наглядной иллюстрацией сложившегося положения. Королевский юстициарий Валь-ди-Ното в 1329 году составил опись всех, кто владел землями по эмфитевзису от епископа Сиракуз, с указанием суммы арендной платы, которую они задолжали. Хотя сами земли не идентифицированы и не указаны их размеры, список весьма поучителен[512]. В нем указаны тридцать четыре отдельных земельных владения, которыми владели тридцать три отдельных человека или семьи (у трех братьев было два арендных владения). Арендная плата, за одним исключением, была одинаково низкой: от 00.01.00 у Джакомино Траверсы до 19.09.04 у Грегорио Манискалько. Однако плата Грегорио совершенно не соответствует остальным; только двое других платили ренту выше 03.00.00, а средняя сумма всех рент (без учета Грегорио) составляет чуть больше одной унции в год. Общий доход епископа Сиракуз от этих сданных в аренду земель, которые, судя по всему, были виноградниками, составил чуть более 60.00.00. Более того, каждое из этих владений было довольно небольшим, за исключением владения Грегорио Манискалько, и сдавалось в аренду, за двумя исключениями, простолюдину, а не представителю дворянского сословия. Очевидно, епископ хотел избежать чрезмерной коммерческой зависимости от группы богатых и влиятельных баронов и предпочитал вместо этого заключать контракты с представителями многочисленного рабочего класса, в избытке имевшегося в этом регионе. Этот список также свидетельствует об относительной жизнеспособности экономики Валь-ди-Ното по сравнению с западными валли, поскольку эти виноградники, хотя и небольшие, высоко ценились и приносили прибыль. Их средний ценз, составлявший примерно 01.20.00, был на много порядков выше, чем у арендованных виноградников в других частях королевства. Виноградники сопоставимого размера вблизи Полицци, например, арендовались в то время всего за 00.00.05 или 00.00.07 в год, хотя часто включали помимо самого виноградника и дом[513]. Это различие нельзя объяснить только относительным качеством этих двух мест для производства вина. В XV веке Полицци стал одним из крупнейших производителей вина в королевстве, намного превзойдя Сиракузы. Высокая стоимость сиракузских виноградников объясняется, скорее, высоким спросом на аренду, вызванным притоком свободных рабочих в округу, и стремлением Церкви воспользоваться этим спросом, заключив контракты с как можно большим количеством таких рабочих.

Однако относительное процветание Сиракуз было довольно редким явлением. Церкви и монастыри по всему королевству пытались изменить и реформировать свои коммерческие стратегии по мере ухудшения экономической ситуации, но они мало что могли сделать перед лицом массовой депопуляции в сельском секторе и страстного антиклерикализма в городах. В условиях радикального сокращения численности населения, разрушения экономической базы, недовольства и нападок на духовный авторитет Церкви, сицилийскому духовенству оставалось надеяться лишь на то, что изменение королевской политики, если не смена самой династии, когда-нибудь приведет к переменам в отношениях Авиньона с мятежным островом, снятию интердикта, отмены отлучений, прекращению войны, захватов земель и бандитизма баронами и повсеместному возрождению "истинного духа христианства", который Арнольд де Виланова так энергично пропагандировал, и который привел к таким удивительным и непредсказуемым результатам.

Глава 6

Рабы, пираты, женщины

В стороне от основных событий политики, экономики и духовной жизни, хотя и в тесной связи с ними, находился ряд важных, хотя и маргинальных групп населения. Документы о них разрозненны и скудны, а наши повествовательные источники, столь обильные на битвы и интриги, практически не упоминают об их мирской деятельности. Тем не менее сохранилось достаточно сведений, чтобы мы могли взглянуть на их жизнь. Поначалу они кажутся странной троицей: рабы, пираты и женщины. Но помимо маргинальной судьбы их объединял ряд особенностей. Вряд ли общее число рабов — то есть тех, кто жил и трудился на Сицилии, а не тех, кто ненадолго появлялся на местных невольничьих рынках по пути в другие страны, — превышало несколько тысяч человек, что намного меньше, чем было всего за столетие до этого. Но рабы были важны не только своей численностью, но и влиянием на развитие государственной политики и региональной торговли, поскольку находились в центре международных и духовных проблем королевства. Их история в начале XIV века наглядно демонстрирует разнообразие и мощь сил, которые стремились изменить структуру сицилийского общества.

Жизнь рабов не привлекала внимания историков, но, по крайней мере, их можно выделить в отдельную группу. В отличие от рабов, лишь немногие личности Средневековья могут быть классифицированы исключительно как пираты (хотя иногда в протоколах показаний свидетелей можно встретить смелую фразу вроде "Я, Пьетро, пират, дал показания"), что объясняется характером пиратской деятельности. Будучи полулегальным предприятием, пиратство в той или иной мере практиковалось всеми средиземноморскими государствами и большинством морских купцов. Угроза нападения пиратов на морских путях была так же реальна, как опасность нападения разбойников на сухопутные дорогах, по той простой причине, что эти пути находились далеко за пределами фактической способности большинства государств, как больших, так и малых, их патрулировать. Однако, в отличие от разбоя на суше, пиратство подчинялось более или менее общепринятым правилам, и до тех пор, пока любой потенциальный пират им подчинялся, его деятельность рассматривалась как приемлемый риск за плавание по открытому мору, риск, который купцы занимавшиеся международной торговлей охотно на себя брали в обмен на большую потенциальную прибыль. Деятельность сицилийцев в этой области была не особо примечательной — особенно по сравнению с печально известными агрессивностью генуэзцами и каталонцами, — но она привлекала много людей, имевших доступ к кораблям и оружию. Как и в случае с рабством, относительно незначительное участие позднесредневековой Сицилии в пиратстве имело серьезные последствия и повлияло на все — от дипломатических отношений с Каталонией до ослабления торговли в восточных валли и краха Каталонской династии в Афинах.

Женщины к началу XIV века составляли более половины населения острова, и их число пропорционально росло по сравнению с мужчинами с каждым десятилетием с 1300 по 1350 год. Этому в немалой степени способствовала огромная смертность мужчин в ходе внешних и междоусобных войн, но существовали и другие факторы. Однако сицилийки до сих пор практически не привлекали внимания историков. Это незаслуженная участь, ведь женщины играли важнейшую роль в экономической и религиозной жизни. Гибель мужчин на войне привела к появлению десятков тысяч вдов, которые, по крайней мере временно, оказались владельцами значительной части собственности. Более того, традиционная роль хранительницы домашнего очага, ограничивала многие виды их деятельности, но повышала значимость их обязанностей по воспитанию детей в условиях длительных периодов интердикта, нехватки духовенства и враждебности к церковной иерархии. Женщины стали главными передатчиками элементарного религиозного образования и, таким образом, несут большую ответственность за то, какое направление приняла духовная жизнь Сицилии.

Как и в случае с более известными группами населения состоявшими из купцов, чиновников, духовенства и дворян, повседневная жизнь рабов, пиратов и женщин сталкивалась с постоянно растущими проблемами и разочарованиями, и, как и их соотечественники, они, решая эти проблемы, часто проявляли значительную изобретательность и способность к адаптации. Картина, которая вырисовывается из исследования имеющихся скудных источников, слишком часто оказывается не более чем контуром, но она может помочь понять причины и масштабы упадка сицилийской жизни.

I. Рабы

Со времен нормандского завоевания, а то и раньше, рабский труд и работорговля играли заметную и знаковую роль в экономической и социальной жизни Сицилии[514]. Если по объему доходов, количеству товаров, поставляемых на рынок, и числу задействованных людей первенство принадлежало торговле зерном, то средневековая Сицилия в значительной степени была обязана своей известности благодаря невольничьим рынкам. Из-за своего расположения на пересечении морских путей с востока на запад остров стал естественной и желанной базой для торговли невольниками. Рабов привозили из многих регионов: из мусульманской Северной Африки и земель к югу от Сахары, из Греции, Причерноморья и, особенно, некоторое время, из Леванта. Помимо того, что Сицилия стала местом знаменитой ссоры Ричарда I Львиное Сердце с Филиппом II Августом и его тайной встречи с Иоахимом Флорским, ее главный вклад в крестоносное движение заключался в доставке на европейские рынки пленных мусульман из Святой земли. С Сицилии этот живой товар распространялся по всему Средиземноморью и Северной Европе. Купы из Иберии, североитальянских городов, Прованса и Юга Франции, а также Англии и Германии регулярно появлялись в крупных сицилийских портах, чтобы купить или продать рабов[515]. О важности торговли рабами свидетельствует договор 1190 года между генуэзским работорговцем Энрико ди Буонфантелло и его коллегой Рубальдо Мальоне о покупке раба-мусульманина с юга острова, который в то время еще не находился под контролем короля Сицилии. Энрико взял на себя обязательство безопасно доставить раба вопреки всем могущим возникнуть препятствиям, "кроме любого насилия со стороны короля Сицилии", чьи войска были готовы пресечь любую торговлю, которая обходила ограничения или нарушала торговые права короны. Другими словами, корона был явно готова применить силу для защиты своей доли в торговле[516].

Однако к эпохе Сицилийской вечерни работорговля претерпела ряд важных изменений[517]. Первым и самым важным является то, что объем работорговли резко сократился. Сохранилось несколько сотен записей о работорговле за 1282–1337 годы и некоторые из них описывают целые партии рабов, ввезенных или вывезенных из королевства, но подавляющее большинство этих документов посвящено лишь покупке, продаже или отпуску на волю отдельных людей или одиноких матерей-рабынь и их детей. Эта работорговля была лишь тенью по сравнению с временами своего расцвета. Набожность характерная для этой эпохи имела относительно мало общего с этим радикальным спадом, хотя предпринимались активные усилия по обращению рабов в христианство с соответствующими последствиями для их правового статуса. Гораздо более важными факторами были ставшие уже привычными экономические проблемы, депопуляция и разделение общества на враждующие группировки. Это были местные причины с местными последствиями, но упадок рабства был и средиземноморским феноменом, вызванным самой простой причиной: когда европейская международная экспансия остановилась перед лицом наступления турок и монголов, поставки рабов резко сократились. Пиренейская Реконкиста приносила мало рабов на невольничьи рынки, поскольку завоеванные мусульмане были нужны на месте, чтобы продолжать обрабатывать землю и производить продукцию. Более того, мусульмане с еще не завоеванных территорий активно привлекались для переселения в районы, контролируемые христианами. С уменьшением числа доступных невольников работорговля неизбежно сокращалась, а расходы на приобретение рабов для последующей продажи стремительно росли, что оттолкнуло многих потенциальных работорговцев от этого вида коммерческой деятельности. Для Сицилии это означало, в значительной степени, потерю контроля над работорговлей, поскольку лишь немногие местные жители имели необходимый капитал, чтобы ввязаться в такое рискованное предприятие, а у других, учитывая все остальные проблемы, вообще не возникало такого желания. Сицилийцы, фигурирующие в записях 1282–1337 годов, — скорее потребители, чем продавцы, люди, ищущие или избавляющиеся от домашней прислуги, но не вовлеченные в крупномасштабную работорговлю.

Крах государств крестоносцев в Леванте (Акко пал всего за пять лет до коронации Федериго), протекторат, установленный над Тунисом, и растущее господство пизанских и венецианских купцов в Египте, означали потерю важнейших источников новых рабов-мусульман. Рабы-мусульмане, левантийского или африканского происхождения, долгое время составляли большинство невольников, привозимых на рынки Сицилии. Поскольку коренное мусульманское население острова на протяжении XIII и XIV веков неуклонно сокращалось, большое количество новых невольников могло быть доставлено на рынок только путем завоеваний на Востоке[518]. Захват острова Джерба стал единственным успехом Сицилии в борьбе с международным исламом, следовательно, сокращение предложения оказало ожидаемое влияние на всю работорговлю[519]. Однако Сицилия добилась успеха в другом регионе — Греции. Поставки греков-невольников из Латинской Романии после 1305 года во многом восполнили потребность в слугах-мусульманах, но в процессе, как мы увидим, они глубоко, хотя и непреднамеренно, изменили характер практики в отношении рабов. Второй визит Арнольда де Вилановы на Сицилию в 1309 году пришелся на пик его интереса к греческому христианству. Посольство монастыря с горы Афон, который в то время осаждала Каталонская компания, встретилось с Арнольдом в Марселе в 1308 году, когда монахи приехали на запад, чтобы попросить помощи в снятии осады у короля Хайме. Эта встреча вдохновила Арнольда на идею использовать растущее влияние Федериго в Греции как средство возвращения заблудших схизматиков-греков в лоно истинного, евангельского, христианства. Он организовал, а возможно, и лично подготовил перевод на греческий девяти своих эсхатологических трудов и отправил рукопись на Восток вместе с возвращающимися домой монахами[520]. Таким образом, когда Арнольд во второй раз прибыл в Мессину, он призвал правительство провести энергичную реформу законодательства о рабах, как в отношении рабов-мусульман, так и в особенности греков, которые в результате военных успехов Каталонской компании стали появляться на сицилийском невольничьем рынке во все большем количестве. Быстрой реакцией правительства на этот призыв стало издание в 1310 году законов Ordinationes generates. Но прежде чем рассматривать эти новые законы, необходимо обратить внимание на нормативную практику рабства.

Рабы, как правило, не использовались в сельском хозяйстве. Это давно стало нормой по всему Средиземноморью, но существовали и особые причины, по которым Сицилия избегала использования труда рабов в поле. Эти причины, как уже говорилось выше, были в основном структурными. В тех немногих местах, где все еще практиковался труд зависимых крестьян, рабы были ненужны[521]. Большая часть сельскохозяйственных рабочих привлекалась из близлежащих городов и деревень и получала жалованье вместо земельных наделов. Кроме того, годы войны до 1302 и после 1317 года настолько негативно повлияли на сельское хозяйство острова, что, несмотря на бегство людей из сел в города, во многих районах сохранялись избыточные резервы рабочей силы, что приводило к снижению зарплаты. Таким образом, привлечение рабов, приобретение которых требовало значительных капиталовложений, к работе на земле не было ни необходимым, ни финансово целесообразным.

Рабство оставалось в основном городским явлением, а рабы, будь то мусульмане или греки, женщины или мужчины, использовались либо для ведения домашнего хозяйства, либо как ремесленники. Общее представление об их задачах и относительном статусе можно получить при внимательном прочтении сохранившихся документов, поскольку в записях о рабах используется единая лексика для описания типов рабов. Для женщин, например, термин ancilla означал домашнюю прислугу или служанку, в то время как serva обычно выполняла рутинную работу в семейном предприятии или на кухне. Так, богатый купец из Мессины Николо Каппеллано в своем завещании от 1296 года указал, что ancilla Джованна будет заботиться о личных нуждах его вдовы в доме (который он завещал греческим монахам Сан-Джорджо) где она будет доживать свои дни[522]. Упоминания о ancillae чаще всего встречаются в подобных завещаниях, особенно в зажиточных семьях купцов и ремесленников, и отражают попытку умирающего мужа обеспечить жену, которую он оставляет; но они также часто встречаются в записях о покупках, сделанных непосредственно самими женами, либо когда их мужья были еще живы (чтобы приобрести необходимую помощь в ведении повседневного хозяйства), либо после их смерти[523]. Вдовство побуждало многих женщин приобретать прислугу, возможно, не только для помощи по хозяйству, но для простого общения. В таких случаях ancilla обычно приобреталась на средства, специально завещанные мужем для этой цели. Другие вдовы, нуждаясь в наличных деньгах, чтобы рассчитаться с долгами покойных мужей, вынуждены были продавать своих ancillae сразу же после смерти супругов. Так произошло с Маргаритой Риччи из Палермо, которой пришлось в июне 1308 года продать свою "чернокожую сарацинскую рабыню по имени Мисуда", чтобы покрыть непогашенный долг перед купцом из Мессины Филиппо Лацерто[524]. Иностранные купцы, проживавшие на Сицилии, которым требовались слуги, чтобы обеспечивать их во время деловых поездок, также владели домашней прислугой. Согласно нотариального реестра Бартоломео ди Сителла за 1307–1308 годы, купцы с Майорки, из Барселоны, Таррагоны, Генуи и Пизы покупали или продавали ancillae в Палермо для личного домашнего использования в течение девяти месяцев[525]. Более высокая цена за ancillae по сравнению с servae, и тот факт, что нигде в сохранившихся записях не фигурируют несовершеннолетние ancillae, в то время как servae фиксируются в возрасте до двух лет, еще больше наводит на мысль, что именно такое разделение труда существовало среди невольниц.

Прослеживаются различия и между рабами-мужчинами. Фундаментальное различие заключается в том, что рабы использовались для выполнения самых рутинных работ (возможно, в том числе полевых, но, скорее всего, для грубого труда, например, переноски тяжестей), и как подмастерья ремесленников. В некоторых записях рабы классифицируются как laboratores, а не servi (как, например, в записи Ламберто д'Ингорджиаторе о продаже его "рабочего-мусульманина по имени Якопо" палермцу Ринальдо Руджеро) в то время как другие тщательно идентифицируют некоторых рабов как обладателей физических недостатков (эпилепсия, наличие только одного глаза и т. д.), которые делали их полезными только для выполнения ограниченных задач. Такие работники вполне могли быть заняты на погрузке и разгрузке грузов в портах, где никакие особые качества, кроме физической силы, не имели значения[526].

Покупатели рабов для личного пользования интересовались широким спектром качеств своих слуг. Чаще всего в числе характеристик значилось, был ли раб (laborator или servus) психически больным, беглым, известным вором, пьяницей или, что особенно любопытно, мочащимся в постель[527]. Любой из этих пороков делал раба менее желанным для покупки, хотя и не обязательно непродаваемым. Одна запись из Сан-Филиппо д'Аджиро свидетельствует о покупке раба-мужчины у купца из Катании, несмотря на то, что раб "обладал всеми возможными пороками и слабостями", которых сицилийцы больше всего опасались[528].

Подавляющее большинство рабов, будь то женщины или мужчины, были мусульманами, а до завоеваний на Востоке лишь 5–10 % рабов были греками. Евреев среди рабов, разумеется, не было, поскольку они формально находились под защитой Церкви и поэтому якобы были защищены от рабства, а также потому, что по давней культурной традиции любой пленный еврей, который мог появиться в порту, обычно выкупался и отдавался на поруки другому еврею. Рабов привозили на невольничий рынок с Родоса, из "Туркии", из "России", из "Далмации" и из "славянских земель", что свидетельствует о множестве международных торговых путей, проходившего через воды Сицилии[529]. Женщин предпочитали мужчинам, о чем свидетельствует не только их более частое появление в записях о продажах (они составляли 60–65 % всех проданных рабов), но и более высокая цена, которую за них назначали. Средняя цена молодой взрослой женщины-рабыни составляла 5.15.00, тогда как для мужчин она равнялась 4.15.00. Использования рабов в быту, как правило, не требовалось мужской силы. Способность женщин к деторождению, не считая специализированных навыков, которыми они могли обладать, явно была главенствующим фактором, обусловившим более высокий уровень цен на них, поскольку дети женщин-рабынь, предположительно от самими рабовладельцами, также становились рабами, обеспечивая рабовладельцу постоянный приток невольников без дополнительных затрат на новые покупки. Более того, рабы-мусульмане, в отличие от греков или славян, всегда классифицировались как белокожие (albus), смуглокожие (olivacius) или чернокожие (niger), причем светлокожие невольники пользовались большим спросом. Эти классификации могут определять этнические различия между арабами, персами и турками, но иногда они также помогают идентифицировать рабов южносахарского происхождения. Так, например, смуглокожая Фатима, которую Пачомео Бернотто продал Джованни Малфрида 26 сентября 1307 года, скорее всего, была арабкой, тогда как чернокожая Буса, проданная на следующий день генуэзцем Николозо Мостардо палермцу Орацио Кансарио, была, судя по ее имени, возможно, эфиопкой[530]. Другие имена чернокожих мусульман, Массанди, Амири, Хамутус, Ашера, Мусата и Садона, указывающие на их африканское происхождение, хотя такие атрибуции весьма условны из-за проблем средневековой орфографии.

Стоимость раба также определяли вера и возраст. Быть сарацином на Сицилии было вопросом расы, а не религии, и поэтому на невольничьем рынке различали сарацин-мусульман и сарацин-христиан, то есть рабов, принявших крещение. Последние были двух типов: те, кто добровольно принял христианство, и те, кто был усыновлен рабовладельцем-христианином и автоматически получал крещение, хотя и не свободу, при рождении. При сравнении данных о крещеных мусульманах и некрещеных четкой закономерности не прослеживается, за исключением того факта, что евреям не разрешалось владеть рабами обращенными в христианство. Однако они часто фигурируют в качестве владельцев рабов-мусульман[531]. Средние цены на обращенных и необращенных невольников практически одинаковы, хотя эти цифры могут несколько вводить в заблуждение, поскольку возраст рабов-христиан по неясным причинам указывался редко[532]. Возраст был важным фактором, хотя и не обязательным. В целом, рабы в возрасте до пяти лет не представляли особой ценности, поскольку их выживание было сомнительным, и их часто продавали всего за 00.15.00. Аналогично, рыночная стоимость рабов старше тридцати лет резко снижалась, если только они не обладали ценными навыками. Однако цена, которую требовали за их освобождение, если они были в состоянии выкупиться, после тридцати лет неуклонно возрастала. Эта тенденция, возможно, намекает на общую продолжительность жизни рабов и, безусловно, свидетельствует о циничной попытке рабовладельцев воспользоваться растущим чувством отчаяния, которое испытывали стареющие рабы и готовностью платить даже сильно завышенные цены, за возможность прожить последние годы на свободе. Так, Маттео Синга из Палермо и его жена Джованна требовали за освобождение от своей стареющей рабыни Фатимы 10.00.00 (цена двух средних домов в столице), хотя в этом случае они милостиво предоставили ей свободу в долг[533].

Рабовладельцы были выходцами из зажиточных слоев общества, купцов, ремесленников, юристов и городских магнатов. Ткачи шелка, красильщики, торговцы тканями, торговцы зерном, ювелиры, медяньщики, судостроители, нотариусы, судьи и налоговые чиновники, а также представители дюжины других профессий составляли касту рабовладельцев. Купцы и ремесленники покупали рабов без разбора, например, столяры не проявляли явного предпочтения мусульман перед греками, если не считать более доступных рабов-мусульман до 1305 года. Но если сохранившиеся записи дают репрезентативную картину, то муниципальные чиновники, нотариусы и судьи единодушно предпочитали греков мусульманам. Этих рабов, привезенных из более культурных стран Востока, могли использовать в качестве наставников детей или для выполнения мелких канцелярских работ. Вполне вероятно, что обладание грамотными греками играло определенную роль в утверждении своего социального положения в юридическом сословии.

Рабы попадали на Сицилию разными путями. Некоторые авантюристы, как например Гульельмо ди Мальта, захватывали людей из мусульманских и греческих общин на полуострове во время периодических рейдов на владения короля Неаполя. Завещание Гульельмо, датированное 3 февраля 1298 года, предписывало выплатить компенсацию тем жителям Калабрии, у которых он отобрал деньги, лошадей и слуг во время своих набегов[534]. Однако большинство рабов доставлялось на остров профессиональными работорговцами, которые прибывали на галерах, заполненных военнопленными, или рабами, купленными на других невольничьих рынках. Прибыв в порт, работорговцы представляли свой живой товар капитану порта (magister portulanus), который отвечал не только за сбор пошлин на ввозимые и вывозимые товары, но и за размещение и рекламу всех привезенных на продажу рабов[535]. Например, в июне 1310 года в Шакке королевский капитан порта Коррадо Ланча ди Кастромайнардо вывесил объявление о продаже прибывшим в город после завоевания острова Джерба графом Франческо Вентимилья четырех рабов-сарацин, а именно, одну чернокожую рабыню по имени Адда, одиннадцати лет; смуглокожую рабыню по имени Арис, пятнадцати лет; смуглокожую рабыню по имени Изат, десяти или восьми лет; и смуглокожую рабыню по имени Эйр, двадцати шести лет[536].

Эти четыре рабыни, захваченные на Джербе, вероятно, не были проданы в Шакке, которая была просто первым портом, в который зашел корабль по возвращении на Сицилию. Вместо этого Франческо Вентимилья, вооружившись королевским подтверждением своего живого груза, вероятно, отправился на крупные невольничьи рынки в Трапани или Палермо, чтобы продать рабынь с торгов.

Работорговцы обычно действовали как societas (компания), или корпорация, чтобы разделить расходы и риски своей профессии. Эти риски были значительными. Общий упадок торговли усугублялся проблемами, связанными с попытками получить прибыль в Средиземноморье, охваченном пиратством, и с тщательно охраняемыми привилегиями в каждом порту. Например, в 1304 году генуэзский работорговец по имени Оттобоно делла Вольта объединился с Георгиосом Грекосом, купцом с Крита, "и неким Симоне Гавата из Сицилии, а также еще одним сицилийцем, который раньше был евреем, а теперь стал христианином, по имени Марко Кантарено", в попытке выгрузить большую партию из более чем пятидесяти рабов в критском порту, не уплачивая тяжелые венецианские пошлины. Венецианский дука Крита поймал торговцев на месте преступления и, помимо взимания необходимых пошлин и штрафа, конфисковал самих рабов. Компаньоны потеряли более 100.00.00[537]. Однако удачное предприятие могло принести большие доходы. Пачомео Бернотто и его компаньоны продали партию из семнадцати рабов-мусульман, на торгах в Палермо после прибытия в порт 26 сентября 1307 года, и их общая выручка составила более 50.00.00. Непроданных рабов затем сажали обратно на корабль и везли в следующий порт, где они снова выставлялись на торги[538].

Часто один и тот же раб покупался и продавался несколько раз. Несчастная женщина по имени Азиза, белокожая мусульманка из Ночеры, принадлежала Томмассо Ламату, ювелиру, который, вероятно, захватил или купил ее во время войны и увез в свой дом в Мессине. В какой-то момент она приняла христианство и взяла имя Роза. В мае 1308 года Томмассо продал Азизу/Розу каталонскому купцу из Таррагоны с редким именем "Аглинус Пальяриус". Вернувшись в Таррагону, Аглинус быстро продал ее другому купцу, Рамону Перису. В декабре того же года Рамон, решив по каким-то причинам избавиться от нее, отдал Азизу/Розу своему прокуратору (валенсийцу Хайме Тредесу), который отвез ее в Палермо, где 8 декабря она была наконец продана Абдул-аль-Саламу ибн Аль-Фейту, видному мусульманскому купцу из ее родной Ночеры[539].

Таким образом, работорговля до 1310 года во многом олицетворяла общее положение Сицилии — хаотичную борьбу во время войны, когда торговля резко сократилась, а иностранные инвестиции в основном попали в руки каталонцев, а затем, после 1302 года, быстрый подъем, когда Сицилия снова заимела широкие, хотя и непрочные торговые связи, но все больше зависела от иностранных купцов, ввозивших и вывозивших товары на остров.

В законах Ordinationes generales много было сказано о практике рабства. Как уже говорилось выше, законодательство 1310 года демонстрирует убежденность в том, что Сицилия стоит на перепутье, не менее роковом по своим последствиям, чем восстание 1282 года. Но в отличие от чисто политических и экономических последствий Сицилийской вечерни, вопрос, стоявший перед королевством в 1310 году, был не чем иным, как судьбой его души, и даже (по мнению некоторых) ролью королевства в спасении самого христианства. Только с помощью такой основательной реформы можно было победить Антихриста. Существенное значение для этих апокалиптических воззрений имело новые приобретения Сицилии на Востоке, где Каталонская компания, переместившись из Малой Азии в Грецию, постепенно устанавливала свой контроль над значительной частью греческих земель и куда перебралось учение Арнольда де Вилановы, благодаря его наспех подготовленной рукописи. Можно предположить, хотя это и не подтверждается никакими фактами, что по крайней мере один или два евангелиста последовали за посольством монахов с горы Афон, чтобы распространять своих воззрений либо среди греческого населения, либо среди членов Каталонской компании, обосновавшихся на греческих землях.

Эти законы, как и вдохновившая их Informacio espiritual, были направлены на искоренение зла, а не несправедливости, и на поощрение благочестия, а не социального равенства. Помимо осуждения всех форм азартных игр, поощрения публичных чтений Священного Писания на местном языке и приказа об изгнании всех "заклинателей, прорицателей, колдунов и распространителей суеверий", новая программа была направлена на продвижение "евангельской истины, переданной нам Им, к хвале Его имени и возвеличиванию католической веры", регулируя все аспекты межконфессиональных и межэтнических отношений внутри королевства. Но в обычно сегрегированной жизни средневековых городов, в которой Сицилия, несмотря на неоднородность ее портов, не была исключением, большинство регулярных контактов между латинским, греческим, еврейским и мусульманским населением ограничивалось рынком. Сохранение рабства в городах королевского домена означало, что ко времени Федериго наибольшее количество межэтнических и межрелигиозных контактов происходило, так сказать, в условиях неволи. По мнению Арнольда, неизбежность прихода Антихриста требовала немедленного устранения всех потенциально вредных контактов, если это было возможно; если же такая радикальная операция оказывалась невозможной, то единственным выходом было содействие христианизации иноверцев. Таким образом, большинство новых законов о рабах были направлены на то, чтобы привести рабовладение в большее соответствие с христианскими ценностями, как их понимали евангелисты, и облегчить распространение веры среди мусульманских и греческих невольников.

Например, всем рабовладельцам отныне запрещалось, под страхом наказания в виде года тюрьмы, противодействовать или препятствовать попыткам обращения рабов в христианство[540]. Однако обращение не приносило свободы и в лучшем случае оно лишь защищало раба, налагая на владельца не только моральное, но и юридическое обязательство относиться к новообращенному с уважением и братской любовью, которые требовались от всех христиан. Крещение увеличивало обязанности раба, поскольку от него, как от христианина, отныне ожидалось повышенное уважение к своему хозяину, а нарушение долга по отношению к собрату-христианину добавляло моральное пятно к чисто юридическому нарушению обязательств перед господином. Ссылаясь на Первое послание Павла к Тимофею:

Рабы, под игом находящиеся, должны почитать господ своих достойными всякой чести, дабы не было хулы на имя Божие и учение. Те, которые имеют господами верных, не должны обращаться с ними небрежно, потому что они братья; но тем более должны служить им, что они верные и возлюбленные и благодетельствуют им.

Новый закон ставил рабовладельца в положение духовного наставника, по настоянию которого раб был приведен к крещению и которому спасенный от ада раб отныне должен быть особенно предан[541]. Но на рабовладельца также возлагалась повышенная ответственность за гуманное обращение с рабами. Клеймение рабов и применение любых форм физического наказания осуждалось. Запрет на клеймение служил двум целям: во-первых, он защищал раба от суровой и потенциально опасной практики; во-вторых, он гарантировал, что с крещеными мусульманами в случае обретения ими свободы будут обращаться как с христианами. Клеймение, которому подвергались многие рабы, не только отмечало их как рабов, но и как мусульман. Если не добавить второе клеймо, идентифицирующее человека как крещеного христианина, освобожденный раб сталкивался с потенциальной опасностью быть принятым за мусульманина и, следовательно, быть вновь порабощенным[542].

Желание гуманно относиться ко всем христианам, будь то рабы или нет, и независимо от этнической принадлежности, вдохновило следующий закон кодекса. Он запрещал кому бы то ни было, особенно владельцам новообращенных рабов, бросать оскорбление "собака-отступник!" в адрес любого человека, о котором известно, что он христианин или способен доказать свою веру, независимо от того, был ли этот очерняемый арабом, африканцем, евреем, греком или представителем любой другой национальности[543]. Этот эпитет был и остается особенно унизительным оскорблением на Сицилии, которое, вероятно, вошло в культуру с приходом арабов, среди которых он также является сильным вульгаризмом. Собаки, из-за грязи и болезней, связанных с ними, считались одной из низших форм жизни и никогда не поддавались одомашнению. Вместо этого они бродили по улицам, питались отбросами и распространяли болезни. Бросить подобный эпитет в адрес любого человека, особенно единоверца, было оскорблением, которое нельзя было игнорировать, и которое обычно приводило к ссоре. Сицилийцы, с их высокоразвитым чувством личной чести, были особенно чувствительны к любому такому оскорблению. Например, спор по коммерческому вопросу между Руджеро ди Джудиче Маркизио и Филиппо Карастоно в 1312 году резко обострился после того, как неосторожное личное оскорбление прервало доселе мирный процесс. Точно так же публичная ссора между Джованни Айелло и Джованни Чизарио в Палермо, при всей ее ожесточенности, казалось, вот-вот утихнет, пока Чизарио не оскорбил личную честь своего соперника, назвав его "таким же великим лжецом, как и любой незаконнорожденный сын священника, каковым ты и являешься!". Такое обзывательство не могло быть оправдано, и в ход пошли ножи[544]. Озабоченность оскорблением "собака-отступник" свидетельствует о особом отвращении, которое мусульмане Сицилии испытывают к этому эпитету. Запрещая оскорбление, закон надеялся предотвратить любую болезненную реакцию на него.

Сборник законов Ordinationes generales касался и многих других вопросов. Всех детей, рожденных рабынями, независимо от расы или вероисповедания родителей, предписывалось крестить и если какой-либо рабовладелец пытался воспрепятствовать этому, ребенок автоматически получал свободу. Очевидно, что такой указ фактически лишал ислам будущего в королевстве. Свободных мусульман в королевстве осталось немного, за исключением общины на острове Пантеллерия, и обязательное крещение всех детей рабов гарантировало постепенное сокращение этой общины еще больше. Закон имел и второе последствие. Он гарантировал окончательное аннулирование прав евреев Сицилии на владение рабами, поскольку все мусульмане должны были быть обращены в христианство при рождении, а евреям было категорически запрещено иметь рабов-христиан. Таким образом, евреи сохраняли право на владение рабами, но в конечном итоге рабов у них не должно было остаться[545].

Переходя, наконец, к вопросу о все более многочисленных рабах-греках, законы гласили, что любой грек, вернувшийся в римское католичество, должен был получить свободу автоматически (то есть без компенсации для владельца) по истечении семи лет[546]. Очевидно, что королевский двор (и Арнольд) надеялись, что, вернув значительное число православных в католичество, они смогут значительно улучшить свои отношения с Авиньоном и таким образом занять подобающее им место ведущего христианского государства в движении реформ и евангелизации. Семилетняя отсрочка преследовала две цели: успокоить тех, кто недавно приобрел греческих рабов и не хотел, чтобы их инвестиции пропали даром, и, что более важно, предотвратить любой рецидив православия со стороны рабов. Семь лет приверженности латинской вере, как считалось, достаточно доказывали искренность обращения. Другой закон предоставлял им уникальную и чрезвычайную защиту: ни один раб-грек, будь то католик или православный, не мог быть перепродан без его собственного согласия. Если раб или любое другое заинтересованное лицо заявляло о каких-либо сомнениях относительно нравственности или характера нового покупателя, продажа считалась незаконной, а любой, кто нарушал этот закон, за исключением случаев крайней необходимости, терял деньги, уплаченные за раба, и приговаривался к месячному тюремному заключению[547]. И наконец, опасаясь известной склонности греков к "действиям, ненавистным Христу и противоречащим евангельской истине", незаконные (то есть гомосексуальные) сексуальные контакты с греческими рабами были категорически запрещены[548].

Эти законы, как и другие, касающиеся не только рабства, но и других вопросов, носят более чем реформистский характер. Они не являлись попыткой регулирования важной коммерческой деятельности, которая переживала глубокие изменения, или возродить торговлю, переживавшую упадок. Скорее, они служили еще одним свидетельством бури евангелизма, охватившей страну. Стремясь взять один из аспектов набиравшей силу духовной этики и превратить его в закон страны, новые законы о рабстве и степень их соблюдения дают представление о том, насколько значима была эта новая этика.

Как оказалось, эти законы были, возможно, единственными, которые Федериго с успехом убедил соблюдать своих подданных, особенно касательно мусульман. Усилия по обращению рабов-мусульман и удовлетворению предполагаемых потребностей греков продолжались на протяжении всей второй половины царствования. Сохранившиеся записи подчеркивают их полное соответствие новым законам. Например, уже 4 января 1311 года Джованни Гини приобрел "женщину греческого происхождения из Романии согласно королевского указа, специально изданного для греков Романии, поскольку этот и другие вопросы более полно изложены в определенном публичном документе относительно продажи и передачи вышеупомянутой рабыни"[549]. В большинстве договоров купли-продажи рабов-греков после этой даты специально подчеркивается, что продажа была совершена secundum statuta (согласно закона). Но и другие виды записей отражают распространение евангелической реформы. Например, в последней воле и завещании Джованни Фиданца из Катании, датированном 30 августа 1317 года, приводится опись рабов, которых он оставил своим наследникам:

У меня также есть рабы, а именно, один старый чернокожий раб-христианин по имени Бенвенуто; один раб-христианин по имени Серам; один раб-христианин по имени Филиппо, сын упомянутой Цере; одна рабыня-христианин по имени Сольделла, дочь упомянутой Цере и один мальчик-раб по имени Файвум (?), сын упомянутой Цере[550].

Все эти рабы были обращенными мусульманами, поскольку не только греки всегда идентифицировавшиеся как таковые, независимо от их православия или католицизма, но и новообращенные из ислама брали латинские имена. Усилия по обращению взрослых рабов-мусульман и обязательное крещение всех мусульман, родившихся в рабстве, привели к тому, что уже через шесть лет после издания Ordinationes generales ислам практически исчез среди рабского населения Сицилии. Завоевание острова Джерба временно добавило на остров большое количество новых рабов-мусульман, но и в отношении них евангелический проект действовал безотказно. В 1336 году, когда братья Джованни и Бартоломео Гаррезио унаследовали имущество своих родителей, они составили следующий список рабов семьи:

один раб-христианин по имени Петруччо; чернокожий раб по имени Саид; чернокожий раб по имени Месуд; чернокожий раб-христианин по имени Гильермо; рабыня-христианка по имени Григиннина с сыном по имени Марачио; чернокожая рабыня-христианин по имени Агата; чернокожая рабыня-христианин по имени Франциска… чернокожий раб-христианин по имени Матео; раб-христианин по имени Герланд; раб по имени Зарол с дочерью по имени Палмуция; рабыня по имени Люсия[551].

Это является показателем окончательного упадка мусульманской Сицилии. Но что делать с порабощенными греками, которые стали доминировать на невольничьем рынке?

Шарль Верлинден в своей известной статье прошелся почти документ за документом по сохранившимся записям, тщательно отмечая в каждой из них, что она неукоснительно придерживается законов 1310 года. Фраза secundum statuta появляется в этих документах снова и снова; но очевидно, что не все сицилийцы были довольны новыми законами и связанным с ними сокращением доходов от работорговли. Раб, который мог наложить вето на попытку хозяина продать его другому, имел явно снижающуюся коммерческую ценность, особенно по мере того, как он становился старше и лучше понимал права, которые давали ему Ordinationes generales. А обязательное освобождение новообращенных католиков без выплаты компенсации вряд ли могла обрадовать многих рабовладельцев. Однако, поскольку наказание за неподчинение любому из законов было весьма суровым, приходилось искать способы их обхода. Верлинден не заметил или забыл подчеркнуть, что многие сицилийцы-рабовладельцы действительно находили способы обойти наложенные на них юридические ограничения. Вместо того чтобы продать раба, они продавали его труд. Такие договоры аренды труда, как их можно назвать, становились все более распространенными после 1320 года. Владелец продавал (vendidit) "работу и труд" (servitia et operas) раба на срок от двенадцати до двадцати пяти лет, но часто в договоре не указывалось конкретное время аренды. Например, Перро Сисарио купил 16 июня 1327 года у Пере Анкаролла из Тортосы раба Иоанна, 16-летнего грека, с условием, что освободит Иоанна через двенадцать лет. Но Перро имел право продать труд и службу Иоанна другому покупателю в любое время до 1339 года, а этот новый покупатель, если он последует условиям первоначального договора Перро с Пере, должен был до 1351 года "освободить" труд юноши, если только он не решит продать этот труд другому покупателю. Таким образом, Иоанн теоретически мог провести остаток жизни в рабстве, переходя от одного "арендатора" к другому, в то время как Пере Анкаролл, формально, сохранял на него право собственности[552]. В некоторых контрактах оговаривалось, что после первоначальной аренды раб должен быть "освобожден от всех обязанностей" (liberatus ab omni vinculo servitutis), но таких контрактов было довольно мало[553]. Подавляющее большинство сделок по продаже рабов-греков после 1320 г., особенно мужчин, осуществлялось по принципу сдачи servitia et operas (в услуги и работы).

Вкратце, изменения, произошедшие в сицилийской работорговле, отражали проблемы, с которыми столкнулся остров в эпоху Войны Сицилийской вечерни. Из всей международной торговли работорговля становилось все более незначительным делом с точки зрения его экономического значения; и оно все больше попадало под контроль (даже внутри самого королевства) иностранных купцов, которые контролировали морские перевозки и, следовательно, в некотором смысле, командовали сицилийскими портами. Религиозный кризис на время изменил мировоззрение сицилийцев и их практику использования рабов, хотя и здесь они находили способы обойти требования собственной веры. Как и в случае с более крупными экономическими стратегиями городов домена, сицилийцы проявили стойкость и адаптивность, которых никто не ожидал, но которые позволили им продолжать свою прибыльную деятельность еще как минимум десять лет. Однако поиск способов избежать юридических препон и моральных угрызений, какими бы несправедливыми или недостойными они ни считались, не обязательно то же самое, что позитивный социальный или экономический прогресс. Стечение обстоятельств обеспечило приток греческих невольников именно в тот момент, когда стало не хватать рабов-мусульман, что позволило временно оживить работорговлю, хотя и внесло новый накал в охватившие остров дебаты по духовным вопросам. А развитие аренды труда рабов позволило рабовладельцам уклоняться от евангелических законов, к которым они не испытывали особого сочувствия. Но все это не решило главной проблемы и эта проблема — не рабство как таковое. Неправильно оценивать такие виды деятельности XIV века, как работорговля и рабовладение, по стандартам морали XX века. Приток рабов-греков на Сицилию, несмотря на экономические мотивы, которые лежали в его основе, не имел смысла в свете многочисленных политических и духовных проблем, охвативших остров. Доставка невольников в Мессину не способствовала укреплению отношений сицилийцев со своими новыми подданными в Афинском герцогстве и улучшению отношений с Неаполем, чьих подданных они порабощали. Кроме того, работорговля расширила и углубила раскол, существовавший между торговым и административным секторами общества, поскольку городские юристы и чиновники притворялись культурными господами проживая в своих роскошных особняках с якобы более цивилизованными слугами-греками, в то время как городские купцы были вынуждены довольствоваться менее шикарными мусульманскими служанками и прислугой. Более того, лазейка для аренды труд рабов представляла собой разумное, но бездушное уклонение от наложенных на себя ограничений и обязательств. Гораздо выгоднее обойти закон, чем ему противостоять, а прибрежные города никогда не упускали случая проигнорировать любой королевский закон, с которым они не были согласны или который, по их мнению, противоречил местным потребностям. Только по этому вопросу, из всех насущных проблем, стоявших перед королевством, муниципалитеты последовательно прислушиваясь к целям закона, открыто отвергая его замысел и содержание. Законов, касающихся заключения браков, ношения оружия, наследования имущества, налогообложения, ношения одежды и свободы собраний, можно было безнаказанно избегать или даже с определенным рвением игнорировать. Но когда речь заходила о высокой морали рабовладения и работорговли, они считали за лучшее трубить о своей верности букве закона и при этом старательно избегать его смысла. В этом-то и заключалась проблема. Слишком многие сицилийцы удовлетворяли свои вполне понятные и практичные желания с помощью аргументов, пригодных только для этой цели, не видя противоречия между тем, что они исповедовали и тем, что они делали. Символом многих трудностей, с которыми они столкнулись в начале XIV века, стало "евангелическое рабство" — проблема, которую они так и не решили, а лишь переформулировали.

II. Пираты

Для купеческих сообществ средневекового Средиземноморья пиратство было растущей индустрией, предоставлявшей широкие возможности для получения финансовой выгоды, личной славы и рискованных удовольствий. Это не было новым явлением. Морской разбой был обычным делом с древних времен и играл большую роль в политической судьбе многих людей и государств. Но упадок средиземноморской торговли в раннем Средневековье неизбежно привел к сопутствующему снижению уровня морского разбоя. Для любителя по пиратствовать это были действительно темные века. Однако коммерческая революция Высокого Средневековья позволила этой теневой индустрии зажить новой жизнью. Начиная с XII века пиратство процветало и стало эндемичным явлением по всему Средиземноморью. Им занимался каждый приморский город или государство, а зачастую и каждый человек, имевший доступ к кораблям и оружию. Экипажи были космополитичны, состояли из добровольцев-авантюристов из разных мест, и они были экуменичны в своих целях, заботясь гораздо больше о размере и содержимом атакованного корабля, чем о религиозной или этнической принадлежности его команды. XIII и XIV века, то есть период, когда западно-средиземноморские страны превзошли своих византийских и мусульманских соперников и захватили эффективный контроль над всем морем, стали апогеем пиратства, поскольку новые победоносные латинские государства соревновались за единоличное владение морскими путями. Безусловно, именно в этот период проявилось различие между пиратами и корсарами. Так и должно было быть, ведь моральный вопрос того, что можно назвать "конфронтационной торговлей", становился неоднозначным только тогда, когда жертвами нападавших становились уже не неверные или схизматики, а христиане-католики[554].

Сицилия имела долгую традицию пиратства. Начиная с захвата афинянами сиракузского побережья в V веке до н. э. и заканчивая захватом Каталонской компанией Афинского герцогства, пиратство было неотъемлемой частью повседневной жизни острова. Оно также было одним из самых полезных инструментов колониального правления многочисленных завоевателей Сицилии. История успеха Нормандского королевства, например, была в значительной степени гимном возможностям пиратства, как мог бы подтвердить любой из ткачей шелка из Салоник. На протяжении веков господство над Сицилией неоднократно переходило к завоевателям приходившим то с запада то с востока, но важность пиратства как инструмента этого господства оставалась неизменной.

Однако только с приходом каталонцев сицилийцы сами стали настоящими агрессорами на морских путях, а до этого они (практически единственные среди народов Средиземноморья) не развили сколько-нибудь значительного морского потенциала. Но иностранные правители об этом позаботились: контроль над портами и всеми судами крупнее рыболовных находился почти исключительно в руках колониальных держав. Как мы видели ранее, очень немногие сицилийские купцы плавали по морям или доставляли сицилийские товары на континентальные рынки на сицилийских кораблях. Это оказало огромное и пагубное влияние на экономическое и социальное развитие острова, поскольку не только основная часть коммерческой прибыли следовала за товарами (а именно — прочь с острова), но и сицилийцы так и не развили собственную торговлю, а также не получили возможности для развития морского флота и знакомства с более развитыми финансовыми и торговыми технологиями. Морские войны в Средние века, будь то отдельные пиратские рейды или полноценные конфликты между государствами, в значительной степени зависели от военно-морского ополчения, состоявшего из торговых судов и купеческих экипажей, но сицилийцы не развили никакой организованной способности к самообороне или собственной активности в Средиземноморье. Однако при первых каталонских королях ситуация начала меняться. Каталонцы, конечно, стремились защитить свою долю в заморской торговле и контроль над портами, но уже с 1280-х годов мы начинаем встречать первые упоминания о морских судах, принадлежащих сицилийцам[555].

Хорошим примером нового сицилийского торгового флота был Сан-Джорджио, двухмачтовая галера, принадлежавшая палермскому купцу Джулиано ди Беннама. Джулиано использовал Сан-Джорджио для торговли с Востоком, в основном с Константинополем, а также с Египтом и Афинами[556]. Он также сдавал галеру и ее команду в аренду другим купцам. Например, в 1334 году Филиппо Паризио из Катании арендовал корабль для коммерческого рейса на Негропонт, заплатив за это огромную сумму в 95 перперов золотом. Сан-Джорджо для защиты от пиратов был "хорошо оснащен, вооружен и имел команду из двадцати четырех гребцов". Но поскольку галера имела на борту и вооруженный контингент, Сан-Джорджо также выполнял роль пиратского судна[557].

Побудив сицилийцев к выходу в море, каталонцы также познакомили их с собственной давней традицией пиратства и корсарства. Стоит объяснить различие между этими двумя видами деятельности. Корсары, или если использовать более поздний термин каперы, занимались своим ремеслом легально, либо с молчаливого согласия, либо с явного одобрения своих правительств, в то время как пираты действовали без чьей-либо санкции. Каперы фактически представляли собой военизированную часть торгового флота, тип специального морского ополчения, и их походы (помимо заработка) были направлены на конкретные вражеские цели, прервать торговлю и блокировать порты государства, против которого правительство уже начало военные действия. Пираты же действовали независимо, выбирали цели без разбора и орудовали исключительно ради собственной выгоды и, возможно, удовольствия. Об удовольствии говорить сложно, но прибыль капера или пирата была неизменно высокой, а иногда и впечатляющей. Руджеро ди Лауриа, каталонский адмирал сицилийского флота, получил от своей добычи личное состояние, настолько большое, что мог давать займы правительству[558]. Рамон Мунтанер утверждал, что за один поход на Восток в 1308 году заимел более 25.000 золотых унций в монетах и драгоценностях, но потерял их во время обратного плавания в Мессину из-за венецианских пиратов, которые, по его словам, "напали на наш корабль, и особенно на мой, поскольку стало известно, что я везу из Византии величайшее сокровище в мире"[559]. К 1363 году, когда венецианский дож Лоренцо Чельси приказал произвести подсчет, что только в Эгейском море сицилийские пираты и каперы забрали с венецианских торговых судов около 21.000 дукатов[560].

При королях Педро и Хайме сицилийский флот, будь то военно-каперский или частно-пиратский, оставался под твердым контролем каталонцев, и лишь немногие сицилийцы пополняли его боевой состав. Но во времена Федериго состав морских сил начал меняться и включать все большее число коренных сицилийцев. Так и должно было быть, ведь дезертирство войск Руджеро ди Лауриа во время псевдовойны с Хайме после 1297 года оставило множество вакансий в военно-морских силах, которые нужно было срочно заполнить. Сицилийских гребцов и сицилийских палубных матросов можно было найти в каждом порту, но сицилийские офицеры по-прежнему были в дефиците. Их неопытность в море по сравнению с имевшимися генуэзскими и каталонскими ветеранами затрудняла их продвижение в командные ряды, и это стало постоянным источником раздражения в последующие годы, как, например, когда в 1321 году гибель четырех галер во время шторма в море спровоцировала бунт на улицах Палермо. Большинство погибших были сицилийскими моряками, а офицеры, не сумевшие провести их через шторм в целости и сохранности, были генуэзцами. Пока островитяне не освоились на море, их первые морские и пиратские операции, как правило, не заходили далеко от родных берегов. До завоеваний Каталонской компании на Востоке основная активность пиратов была сосредоточена в проливе Отранто[561].

Политика двора в отношении пиратства была схожа с политикой большинства средиземноморских держав: он активно спонсировал каперскую деятельность и стремился обуздать пиратство — последнее скорее из опасений потерять портовые сборы, чем для развития мирной торговли. Практически первым действием Федериго после захвата командования военно-морскими силами в 1291 году стала организация каперского рейда. После того как несколько авантюристов вернулись с грабежа греческого острова Хиос и пелопоннесского портового города Монемвасия "с большей долей богатств этого острова" и архиепископом Монемвасии в качестве пленника, король организовал крупное каперское соединение из сорока галер "вместе с 2.000 альмогавров и таким же количеством мессинских пехотинцев", чтобы нанести удар по побережью в районе Амальфи[562]. Санкционированный Федериго каперский промысел продолжался вплоть до смерти короля, хотя различные политические и экономические факторы заставили его, после 1325 года, сократить и перенаправить эту деятельность. Отток населения на восток острова в сочетании с почти полной монополизацией портов Валь-ди-Мазара каталонскими и генуэзскими купцами привел к тому, что пиратские действия все больше сосредоточивались в восточных водах. Морские суда Сицилии после 1325 года можно было встретить в Мессине, Катании и Сиракузах, а не в Палермо, Шакке и Марсале, что привело к вынужденному сосредоточению пиратства в водах Эгейского моря (разумеется, избегая венецианских владений) и в море вокруг Кипра и Крита.

Каперы нападали на определенные цели, выбранные или одобренные правительством во время выдачи патента. Помимо платы за патент, король получал процент от добычи, подсчет которого был одной из обязанностей magistri portulani. Действовали строгие правила ведения войны, которые были просто обычаями, но в конечном итоге кодифицированными в Морским консульством Каталонии. В качестве цели набега указывались конкретные города, корабли, а иногда и конкретные купцы. Назначалась команда, устанавливалось ее жалованье или процент от полученной добычи. Любому купцу, пожелавшему вложить деньги в кампанию и получить долю в добыче, предоставлялась полная информацией о цели, кораблях и команде; кроме того, инвесторы имели право осмотреть каперский флот, чтобы решить, стоит ли продолжать инвестицию. Одно интересное положение Морского консульства гласило, что командир каперов "должен выполнить все обещания, которые он дает любому человеку, будь то акционер корабля, снабженец, штурман, командир секции, вооруженный матрос, слуга или купец, будь то сарацин, христианин или еврей". Если нападение не удавалось, инвесторы теряли свой капитал, а правительство, только предполагаемую часть добычи. Плата за патент всегда взималась заранее.

Правительство, по сути, могло потерять деньги только в двух случаях: либо из-за распространения несанкционированного пиратства, которое оно по понятным причинам старалось пресечь, либо из-за требования возмещения ущерба со стороны потерпевшей стороны. Жертвы нападения каперов обращались к своим государственным чиновникам, которые, в свою очередь, подавали иск против правительства, спонсировавшего нападение. Если жертва могла опознать нападавших, что было непросто, учитывая распространенную практику сдачи кораблей в аренду купцам разных наций и интернациональный состав экипажей, и точно перечислить отобранные у нее товары, правительство выплачивало компенсацию из королевской казны. На Сицилии, как и в других странах Средиземноморья, расходы на выплату репараций, очевидно, никогда не соответствовали доходам от успешного каперства, поскольку государственная поддержка этих людей не ослабевала ни во время царствования Федериго, ни в течение всего столетия.

Повсеместность этой практики поражает, как и ее рутинный характер. Поскольку почти все средиземноморские страны занимались пиратством, мало кто возмущался. Просматривая сохранившиеся записи, создается впечатление, что почти каждый, кто имел доступ к кораблю, в то или иное время пробовал свои силы в пиратстве[563]. В некоторых документах даже говорится, как иностранные дипломаты ненадолго прерывали свои посольства, чтобы выйти в море и разграбить приближающиеся торговые суда, а потом без всякого смущения возвращались к своим официальным обязанностям при правительственных дворах своих жертв. Например, в июне 1308 года Бернат де Сарриа, главный адмирал Каталонии, личный друг королей Хайме и Федериго и должным образом назначенный послом при сицилийском дворе, внезапно прервал свою дипломатическую миссию в Мессине, услышав о большом торговом судне, возвращавшемся в Сиракузы с пряностями, шелками и золотом из Александрии. Бернат и его люди на правительственных кораблях, доставивших их в Мессину, поспешили в Сиракузы, ограбили возвращавшихся купцов (каталонцев, проживавших на Сицилии), отобрали у них все товары и захватили корабль и его команду для получения выкупа. Пополнив свой кошелек, Бернат с честным видом вернулся в Мессину, чтобы вернуться к своим дипломатическим обязанностям[564]. Учитывая курьезность этого инцидента, Федериго отправил жалобу Хайме скрепив ее своей малой, или тайной, печатью, надеясь таким образом довести дело непосредственно до сведения короля и не допустить распространения слухов о случившемся. Но это было исключением. Большинство извещений о нападениях каперов или пиратов и сопровождавшие их требования о возмещении ущерба были делом обычным. Самое удивительное свойство сохранившихся требований о возмещении ущерба — это их вежливость и скучная монотонность бюрократического тона. Например, в январе 1297 года Хайме описал Федериго, как сицилийский капитан, действующий "от Вашего имени", пиратски захватил груз хлопчатобумажных тканей с каталонского торгового судна, возвращавшегося в Барселону из Армении. Без всякой нотки злобы или тревоги он отметил, что капитан "взял корабль с тканями и другими товарами на борту и передал их Вашей курии", а затем спокойно попросил обычную компенсацию[565]. В апреле 1302 года, когда компания сицилийских каперов под командованием Руджеро ди Бриндизи разграбила несколько поселений на побережье Каталонии, Хайме снова подал обычную жалобу. Но на этот раз Федериго, признав ответственность за нападение, просто отложил выплату репараций до "начала следующего года, когда это будет удобнее", поскольку в настоящее время он был занят более важными делами[566].

Проблемы возникали постоянно, а вместе с ними и конфликты, когда каперы либо атаковали не те цели, либо применяли излишне жестокие методы для достижения своих целей. Бессмысленное и зачастую совершенно ненужное насилие не могло быть оправдано. Пиратство, хорошо это или плохо, было одним из аспектов бизнеса, более того, оно само было одним из видов бизнеса. Но отнимать жизни, причинять ненужный и беспричинный вред в морях, где жизнь человека и так ежеминутно подвергается опасности, было не более чем ненавистным злодейством, и оно всегда вызывало осуждение. Например, летом 1317 года король выдал патент на каперство Гульельмо Лимоджиа и Франческо Гваллачиа из Мессины, "для выполнения определенных заданий в чужих землях" и предоставил им два вооруженных корабля. В число этих "определенных заданий", скорее всего, входил захват рабов, а также грабеж торговых судов, но дело обернулось иначе. Гульельмо и Франческо, независимо от того, планировали они это сделать или нет, использовали свои короли, для серии нападений на соседние торговые суда, которые только что вернулись на Сицилию с Востока, груженные высококачественным текстилем. По воспоминаниям Федериго, возмущение этими поступками привело к тому, что "ко Мне поступила огромная жалоба", и по крайней мере часть крайнего негодования, выраженного жертвами в этом случае, как и само нападение, было вызвано этническими противоречиями. Нападавшие были сицилийцами, а жертвы — каталонцами. Возможно, Гульельмо и Франческо и впрямь получали определенное удовольствие от того, что использовали патент и корабли короля-каталонцы для нападения на каталонских купцов. Но и давнее торговое соперничество неизбежно сыграло свою роль. Пираты передали свою добычу на хранение своему другу и предполагаемому сообщнику Бененату Севеллере, предпринимателю из Барселоны, который сразу же отбыл с товаром обратно в Каталонию. Однако когда Бененат прибыл в порт, местный бальи, которому портовый чиновник сообщил о подозрительном грузе, наложил арест на все товары. Таким образом, Федериго, пытаясь организовать надлежащую компенсацию первоначальным жертвам грабежа, оказался в щекотливом положении, требуя возвращения товаров, которые его собственные каперы, на его собственных кораблях отобрали у его собственных подданных[567].

Любопытная мораль пиратства не допускала применения физической силы. Отобранные товары можно было вернуть или получить за них компенсацию, но загубленные жизни — совсем другое дело. И хотя теоретически можно было рассчитывать на какую-то компенсацию за потерю или уничтожение корабля, чрезвычайные расходы, которые это влекло за собой, стимулировали желание сдерживать ненужное насилие. Так, наиболее сильные выражения негодования мы находим в адрес пиратов или каперов, которые сопровождали свой удачный разбой совершенно беспричинным насилием или вторгались в безопасную гавань, предоставленную купцам, пережившим опасное плавание. Например, в июне 1318 года два генуэзских капера напали на корабль с грузом зерна, которое Федериго отправил из Мессины в Трапани, чтобы облегчить очередную нехватку продовольствия. Согласно поданной на них жалобе, генуэзцы не только захватили корабль, но и выбросили в море все зерно, которое не хотели брать, а также подвергли капитана судна, некоего Антонио Кумарелло, жестокому избиению. После этого они затопили корабль. Недалеко от Палермо они столкнулись с другим судном, на котором находился врач, посланный в Трапани для лечения вспышки произошедшей там эпидемии. Пираты захватив корабль, бросили в море все книги по медицине, а самого врача, избив отвезли в Марсель, где потребовали за него выкуп в 100 флоринов. Возмущенные этими бесчинствами, сицилийцы обратились напрямую к Иоанну XXII. Папа разделил их гнев и лично потребовал от Генуи выплатить компенсацию, которую он оценил в 200.00.00 за потопленный корабль, плюс все, что может быть определено как справедливое возмещение за побои капитана, выкуп врача, стоимость потерянных книг и продовольствия[568].

Еще более серьезный случай произошел в 1322 году, когда четыре генуэзских корабля вошли в порт Трапани, напали на нескольких барселонских купцов, стоявших там в доке, и похитили весь их груз, "который имел неоценимую ценность". Не ограничившись грабежом товаров, генуэзцы, получившие вход в порт под видом представителей гибеллинов базировавшихся в Савоне, "жестоко убили" некоторых барселонцев. "Это неслыханно и нелепо, — говорилось в жалобе поданной королю, — чтобы купцы и товарищи по торговле жестоко набрасывались друг на друга… и делали из-за таких вещей из друзей врагов"[569]. Захват товаров можно было понять как обычное пиратство, но нападать на каталонских купцов, когда они находились в гавани под защитой сицилийского короля, да еще и изображая из себя гибеллинов, союзников сицилийцев, — это выходило за все рамки допустимого пиратского поведения. Генуэзцы, нарушив самые главные правила ведения войны, заставили сицилийцев страдать от "угнетения, масштабы которого столь огромны… что, думается, отныне они не могут быть устранены или забыты"[570].

Это дело было возмутительным не только из-за беспричинных убийств, но и потому, что все корабли и экипажи, как нападавшие, так и потерпевшие, находились под королевской защитой. Сицилийские законы, как и законы большинства средиземноморских королевств, предоставляли королевскую защиту всем людям, кораблям и грузам, впущенным в порт. Гостеприимный порт, в конце концов, был безопасным убежищем, гарантированным всем, кто пережил тяжелое морское путешествие и поэтому налет пиратов или каперов на корабли в порту представлял собой не только нападение на пострадавших купцов, но и на саму королевскую власть. Подобные вторжения вызывали постоянную озабоченность и у правительств стран откуда происходили пираты, поскольку такие необоснованные нападения по своей природе могли привести к объявлению войны. Действительно, большинство полномасштабных нападений в условиях объявленной войны происходило именно в гаванях, а не в открытом море и это в основном объяснялось тактическими соображениями (гораздо легче атаковать корабль стоящий на якоре), но тем не менее набеги на гавани ассоциировались в сознании средиземноморцев с открытой войной. Предполагалось, что пираты действуя в открытом море получают свою прибыль честно рискуя своими жизнями и кораблем. Когда же случалось нападение на порта, сицилийцы, как в 1322 году, не только требовали возмещения ущерба и извинений от страны проживания налетчиков, но и посылали собственные карательные рейдовые отряды либо для задержания преступников и доставки их на Сицилию, либо для возмездия их покровителям. Эти проступки также нарушали обычную вежливость требований о возмещении ущерба и вызывали откровенный гнев.

За сорок один год царствования Федериго сицилийское пиратство прошло три разных этапа с точки зрения мест его проведения и жертв. До 1302 года вся деятельность была сосредоточена в западном Средиземноморье и затрагивала всех участников войны и их случайных союзников. Так, военные рейды совершались на побережье контролируемое анжуйцами, а частные нападения на торговые суда Генуи и Пизы (постоянных союзников анжуйцев) совершались с целью получения прибыли. До тех пор пока сицилийские авантюристы не нарушали статуты безопасных гаваней этих республик, такой каперский промысел считался частью обычного риска морской торговли, а требования о возмещении ущерба шли по обычным бюрократическим каналам. Объектами нападений становились и другие суда. Интересно, что значительное количество каперских операций происходило между сицилийцами и Арагонской короной, их не очень тайным союзником в борьбе с анжуйцами. Эти постоянные нападения были параллельны запутанным дипломатическим и экономическим отношениям, существовавшим между двумя королевствами в последние семь лет войны. Возможно, для того чтобы скрыть притворное участие Каталонии в войне (хотя это притворство никого не обмануло) каталонцы и сицилийцы с 1296 по 1302 год охотились за торговыми судами друг друга, в то время как каталонское оружие и боевая техника регулярно поступали на Сицилию для продолжения борьбы с Неаполем. По иронии судьбы, некоторые из каперских и пиратских нападений, которые Барселона и Палермо совершали друг на друга, проводились теми же кораблями и экипажами, которые доставляли каталонское оружие на остров и сицилийское зерно в Иберию. Платежи за патент и добыча собирались и распределялись в обоих королевствах, точно так же, как и коммерческие товары, постоянно перемещавшиеся туда и обратно[571]. Учитывая взаимную выгоду от этих непростых взаимоотношений, чрезмерное насилие (как, например, совершенное в 1298 году Бернатом де Сарриа и его сообщником Беренгером Виларего) или не патентованные набеги, приводили к реальному ущербу для дипломатии и военных союзов, и заслуживали самого яростного возмущения[572]. Подобные эксцессы явно не ослабляли подозрений сицилийцев по поводу каталонцев в целом и заставляли правительство преувеличивать возмущение, которое оно, несомненно, искренне испытывало, исключительно для того, чтобы успокоить и заверить более требовательных подданных. Этим объясняется почти эксгибиционистский тон, присутствующий в самых яростных дипломатических протестах[573].

В течение пятнадцати лет после заключения мира в Кальтабеллотте сицилийцы обращали свои пиратские взоры на Восток. С 1302 по 1317 год эти взоры были устремлены почти исключительно на беззащитные обломки Византийской империи в Эгейском море. Каталонская компания, разорвав свои отношения с Константинополем, стала действовать самостоятельно и не отправляла на родину ничего из своей добычи до тех пор, пока не было захвачено Афинское герцогство, но Сицилия продолжала посылать своих каперов либо для того, чтобы предоставить Каталонской компании некую косвенную военную помощь, либо для того, чтобы просто обогатиться. Тогда Понс Уго д'Ампурьяс, один из самых значительных сторонников сицилийского королевства, снова проявил себя бесценным союзником, направляя каперские кампании прочь от Ахайи в регионы, расположенные дальше к югу и востоку. Тем самым он избавил королевство от гнева Папы, который неизбежно последовал бы за любым полуофициальным посягательством сицилийцев на Афины и, следовательно, поставил бы под угрозу мир 1302 года. Лучше было на время оставить Афины на откуп Каталонской компании. На самом деле, кампании Понса Уго в восточном Средиземноморье даже понравились Клименту V, который был рад, что венецианское господство в этом регионе было поставлено под угрозу[574]. Завоевание Афинского герцогства в 1311 году облегчило дальнейшие рейды, по крайней мере, в тактическом смысле, поскольку позволило закрепиться в регионе, пока невыгодный договор с Венецией 1317 года не сделал каперство из Афин гораздо более трудным занятием. Эти вылазки, когда они происходили, преследовали две основные цели: грабеж на восточных морских путях и набеги на беззащитные острова Эгейского моря и прибрежные деревни в поисках рабов. Нередко в эти годы можно встретить каперские инвестиционные контракты, предусматривающие предоставление кораблей, экипажей и оружия для плавания на Восток в поисках "рабов и других сокровищ". Внезапный приток на сицилийский невольничий рынок рабов-греков "из Романии" стал прямым следствием этих каперских авантюр, поскольку нет никаких доказательств того, что новые рабы были получены из самого герцогства. Более того, учитывая малонаселенность сельской местности герцогства, такое массовое порабощение не имело смысла. Таким образом, связь между рабовладельческой практикой на Сицилии и ее пиратской деятельностью становится очевидной.

После 1318 года пиратские и каперские кампании сицилийцев стали носить хаотичный, разрозненный характер и в значительной степени не контролировались правительством, а потому были гораздо менее эффективными, но гораздо более способными усилить дипломатическую напряженность. Пираты и каперы действовали повсюду и выбирали себе цели без разбора. Союз с североитальянскими гибеллинами, заключенный в том же году, вновь открыл Тирренское море и западное Средиземноморье для набегов из Мессины и Палермо, а возобновление военных действий с Неаполем после 1321 года усилило значение залива Отранто как места для нападений, поскольку этот регион, будучи более бедной областью Анжуйского королевства, имел меньше защитных сооружений. Это означало, что и без того перегруженные морские силы Сицилии отныне были разделены между войной в Меццоджорно и войной в Северной Италии как раз тогда, когда Венеция, спровоцированная высокомерием Альфонсо-Федериго, начала наступление на Афинское герцогство. Таким образом, морская война на два фронта превратилась в битву на три фронта, а когда каталонские моряки на Сицилии, которые по-прежнему преобладали среди офицерского состава как торгового, так и военного флота, захотели помочь Хайме в его кампании по завоеванию Сардинии, морские силы Сицилии, как законные, так и незаконные, были рассеяны по разным морям. В 1320-х и 1330-х годах пиратство преобладало над патентованным каперством, поскольку все больше и больше людей, столкнувшись с экономическим крахом, стремились обеспечить свое состояние безрассудными нападениями на любые суда, которые им попадались. Они нападали за все суда и повсюду, и по этой причине их рейды оказались неэффективными, к тому же беспорядочный характер нападений привел к одному совершенно негативному результату: иностранные купцы стали избегать сицилийских гаваней, что только усугубило коммерческий упадок. Гораздо безопаснее было вообще избегать заходов на остров, чем рисковать потерей своих товаров. Кроме того, сами сицилийцы все чаще становились жертвами беспорядочных нападений. Моряки из Каталонии, возмущенные набегами своих предполагаемых союзников и квазисоотечественников, особенно в водах вокруг Сардинии, вооружали свои корабли и направляли их в сторону Сицилии, гавани которой они неоднократно атаковали со все большей жестокостью. Этим нападениям чаще всего подвергались плохо укрепленные прибрежные города Валь-ди-Мазара и порой почти сводили на нет их торговую деятельность[575]. Излюбленной целью набегов был Трапани, самый трудно обороняемый порт королевства.

Все еще больше осложнялось тем, что завоевание Хайме Сардинии, когда оно наконец состоялось, открыло новый виток вражды между Арагонской короной и генуэзцами и пизанцами, которых они вытеснили с этого острова. И гвельфы, находившиеся у власти в почти каждом североитальянском городе, и их незадачливые соперники-гибеллины были заинтересованы в восстановлении контроля над Сардинией, и те и другие воспользовались постоянно ухудшающейся ситуацией на Сицилии, чтобы нанести ответный удар по королевству. На протяжении 1330-х годов генуэзские и пизанские корабли, как гвельфов, так и гибеллинов, перевозившие сицилийское зерно, использовали гавани Палермо, Трапани и Мадзары как базы для нападения на торговые суда из Барселоны и Кальяри. Сицилийцы, чьи центральные и местные органы власти к тому времени были практически парализованы, были бессильны что-либо предпринять, но, тем не менее, они не проявляли особого сострадания к жертва пиратов, позволяя использовать свои порты подобным образом, поскольку отчаянно нуждались в торговле, которую могли обеспечить северяне. Когда король Альфонсо озвучил растущие жалобы своих барселонских купцов, сицилийский королевский двор раздраженно ответил, что генуэзцы так же часто становятся жертвами нападений каталонцев в сицилийских водах, и поэтому правительство "имеет разумные оправдания", чтобы ничего не предпринимать по этому поводу. Максимум, что предложили сицилийцы, это полусерьезное обещание отговорить сицилийских чиновников от активной помощи генуэзцам и пизанцам, обещание, которое предполагало, что некоторые из этих чиновников на самом деле уже принимали в этом участие[576].

Активная роль Сицилии в пиратстве резко снизилась в 1320-х и 1330-х годах из-за неизбирательного характера нападений, поскольку следствием ее действий стало просто резкое увеличение числа нападений на сам остров. Более того, по мере того как росло недовольство каталонцев тем, что Сицилия оказывала косвенную помощь генуэзским и пизанским пиратам, многие из тех каталонцев, которые составляли офицерский состав торгового и военного флота Сицилии, оставили свои посты и заняли новые должности на Сардинии, в результате чего у королевства остались корабли, но не стало хватать опытных капитанов. В пиратстве, как и в дипломатии и политике, частью которых оно когда-то было, королевство Федериго сильно переусердствовало.

III. Женщины

Женщины Сицилии всегда были теневыми фигурами, тихо стоящими в дверных проемах или выглядывающими на людные улицы из-за оконных ставень. На протяжении большего периода Средневековья они не оставили о себе никаких прямых свидетельств, поскольку, за редким исключением, не умели ни читать, ни писать, и даже грамотность тех немногих, кому посчастливилось ею обладать, не давала права действовать или говорить самостоятельно. Как следствие, сохранилось очень мало свидетельств, проливающих свет на их деятельность, и практически ни один из имеющихся документов не составлен самими женщинами. В крайне консервативном обществе Сицилии женщины жили в условиях жестких ограничений, а традиционная роль, отведенная им обществом, серьезно ограничивала их свободу действий и свободу взглядов. Местные обычаи, в общем, были призваны изолировать и защитить женщин от внешнего мира, держать их в безопасности в отцовских домах до тех пор, пока они не смогут столь же безопасно укрыться в домах своих мужей или, а особо набожным и лишенным приданого, посвятить себя Богу в женском монастыре. Только в эпоху Сицилийской вечерни (эпоху, начавшуюся с восстания, вызванного приставанием анжуйцев к местным женщинам), женщины Сицилии предстают перед нами в сколько-нибудь значимых деталях. Учитывая скудость сохранившейся документации, наше представление о них все еще остается фрагментарным и несовершенным. Но сохранившиеся свидетельства таят в себе несколько сюрпризов[577].

Самые заметные фигуры, конечно, принадлежат к аристократии. После 1282 года и в результате этого королевы Сицилии стали играть важную роль в обществе. Каталонская династия обосновывала свои притязаний на сицилийский трон браком короля Педро III с Констанцией, последней представительницей династии Гогенштауфенов. Таким образом, право наследования титулов и имущества по женской линии было прочно закреплено. Отец Федериго и Хайме, хотя и завоевал королевство и получил признание от Сицилийской коммуны, постоянно подчеркивал свое право править островом благодаря браку с Констанцией. Федериго, как мы видели выше, тоже обосновывал свое право на корону наследованием Констанции, а не избранием его Парламентом. Став королевой, Констанция вошла в состав MRC и заняла место в ближнем кругу советников короля. Сохранившиеся записи свидетельствуют о ее деятельности по примирению новой династии с Церковью, прекращению вражды между группировками и регионами Сицилии, а также обучению новой правящей элиты сицилийским обычаям. Когда король Педро покинул остров, чтобы заняться делами в Каталонии, Констанция возглавила Совет, который управлял королевством в его отсутствие. Королева оставалась одним из главных советников и во время царствования Хайме. В 1296 году к ее помощи все еще обращались те, кто хотел повлиять на какие-либо решения, хотя степень ее влияния к тому времени явно ослабла[578].

Жена Федериго Элеонора также была членом Совета и имела там немалое влияние. Как и в случае с Констанцией, это влияние было связано скорее с экономикой, чем с идеологией. Как независимый правитель своего апанажа (camera reginale), королева контролировала значительную часть жизненно важного региона Валь-ди-Ното, самым важным городом которого были Сиракузы с постоянным населением около 8.000 человек. Если добавить другие города, входившие в апанаж, то под властью королевы было около 20.000 человек. Ее апанаж был местом проведения двух важнейших торговых ярмарок (в Сиракузах, начинавшейся в праздник Рождества Богородицы, и в Лентини, в праздник Вознесения), а также экспортировал вино, зерно и соль[579]. Сиракузы, по сути, обладали монополией на весь экспорт по всей прибрежной территории залива Августа[580]. Город стал настолько важным торговым центром, особенно для торговых путей на восток и юг, соединявших Сицилию с Грецией, Египтом и Мальтой, что сиракузская сальма стала стандартной мерой для всей сельскохозяйственной продукции в восточной части королевства[581]. В 1299 году правительство предоставило городу привилегию, освобождавшую его продукцию от внутренних пошлин, взимавшихся с других видов внутренней торговли. Однако эта привилегия могла быть утрачена в случае отчуждения или конфискации земель, находившихся под контролем города. Это привело к довольно устойчивой социальной структуре, поскольку земля редко переходила из рук в руки. В более поздние годы, когда королева хотела наградить кого-либо или чувствовала необходимость в дополнительных пожалованиях, чтобы купить лояльность, она обходила запрет на отчуждение земли, предоставляя вместо этого различные права на пастбища, покосы, доступ к воде и т. д., связанные с землей, но не саму землю[582]. Однако общий рост экономики основанной на торговле сделал Сиракузы, да и весь апанаж, привлекательным местом для тысяч людей, бежавших от упадка и нищеты из Валь-ди-Мазара. Это был единственный регион королевства, население которого во время царствования Федериго в абсолютных цифрах увеличилось.

Элеонора обладала над этим районом всей полнотой уголовной и гражданской юрисдикции и через своих наемных агентов осуществляла сбор налогов. О ее деятельности сохранилось мало документальных свидетельств. Но то, чем мы располагаем, указывают на то, что она серьезно относилась к своим обязанностям, хотя и не всегда удачно подходила к назначению своих чиновников. Личный фаворит, которого она представила ко двору в 1307 году и которому поручила несколько мелких дипломатических миссий, Пере Фернандес де Вергуа, оказался льстецом и приспособленцем, коррумпированным чиновником, который также пытался обогатиться женясь на богатых вдовах и молодых наследницах. По рекомендации Элеоноры MRC назначил Пере Фернандеса королевским сборщиком налогов в Кальтавутуро, где его вопиющее злоупотребление своим положением вызвало бурные народные протесты и в конечном итоге привело к его отставке. Позже Пере был уличен в подделке ряда документов (в частности, завещания своей первой жены, по которому он получил 2.000.00.00) и был изгнан из королевства. В конце концов он организовал заговор с целью убийства Федериго, которого винил в том, что ему не удалось занять то положение в обществе, которого, по его мнению, он заслуживал[583].

Элеонора была очень набожной женщиной. Со дня своего прибытия на Сицилию (она вышла замуж за Федериго в соответствии с условиями договора Кальтабелотте) она посвятила все свои силы восстановлению разрушенных церквей и монастырей королевства, а также строительству новых больниц и евангелических школ. По преданию, она, в 1307 году, профинансировала строительство собора Кастроджованни, продав все своих драгоценности. Она щедро одаривала монастыри, как в своем апанаже, так и за его пределами. Например, монастырю Санта-Мария-ди-Ликодия, в окрестностях Патерно, она даровала земли, куриальные права и деньги для того, чтобы насельники молились за королевскую семью. Этот дар был в своем роде провидческим, поскольку Федериго умер в Патерно по пути в Кастроджованни[584]. Ее поддержка монастырей продолжалась и после их основания или возрождения. Особенно это касалось женских монастырей, где Элеонора активно участвовала в их повседневной жизни, наблюдая за выборами настоятельниц, набором монахинь, регулярностью богослужений и поклонением реликвиям[585]. Она посещала женские монастыри по всему королевству, часто вместе со своими детьми, и регулярно участвовала в их богослужениях, отдавая предпочтение ордену францисканцев[586].

По-видимому, королева прежде всего считала своей главной обязанностью содействовать соблюдению религиозных обрядов и реформированию морали. Хотя конкретные свидетельства ее отношений с евангелическим движением отсутствуют, сохранился ряд свидетельств, указывающих на то, что она была приверженцем спиритуалов. Мы уже видели, что Элеонора серьезно отнеслась к предписанию Арнольда де Вилановы, согласно которому она и ее придворные должны были совершать публичные ритуалы в каждом соборе и больнице каждого города, который они посещали, одетыми как олицетворения Веры и Надежды, "чтобы таким образом люди могли иметь видение, [подобное тому], как Богоматерь входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится"[587]. Вероятно, именно в таком облачении она возглавляла процессию с мощами Святой Агаты вокруг Катании во время извержения вулкана Этна. Королева не только устраивала чтения Писания на местном языке по воскресеньям и праздничным дням, но и заказала для назидания королевских детей перевод Диалогов (Dialogues) Григория Великого, одного из немногих значительных текстов на сицилийском диалекте, сохранившихся со времен царствования Федериго[588]. Даже в таком мирском деле, как назначение нового бальи для управления своими владениями в Патерно, ее забота о духовной жизни общины преобладала над всеми другими соображениями. Когда королева в 1311 году назначила Руджеро Гала бальи, в самый разгар увлечения Сицилии пророчествами Арнольда об апокалиптической роли королевства, она указала, что его первой и главной обязанностью было "внимательно следить за тем, чтобы, если он найдет кого-либо, хулящего Бога, Пресвятую Деву или святых, или кого-либо, злословящего королевское величество, чтобы он не принимал от них никаких поручительств (т. е. обещаний явиться в суд), но должен был немедленно схватить их и отвести к судье". По сицилийским законам, большинство обвиняемых преступников имели право внести залог и оставаться на свободе до суда, но страстная евангелическая атмосфера воцарившаяся на острове не давала такой свободы тем, кто даже по слухам был виновен в богохульстве. В соответствии с учением Арнольда и Ordinationes generales, королева приказала своим бальи арестовывать и всех тех, кого застанут за игрой в кости или карты[589].

Но Элеонора, как бы ни способствовала она установлению общей атмосферы семейной заботы и реформаторского благочестия, была всего лишь одной женщиной, и вряд ли представляла большинство. Для остальных женщин Сицилии жизнь в начале XIV века по-прежнему подчинялась нормам и ограничениям традиционного, консервативного общества, которое стремилось прежде всего защитить своих женщин от суровости жизни, ограничивая их участие в мирских делах. Женщины вели домашнее хозяйство, ухаживали за детьми, работали повитухами, трудились в семейных лавках и иногда, хотя и редко, получали образование. По большей части их жизнь определялась, если не диктовалась, потребностями семьи. Только овдовев, женщины обретали определенную одобряемую обществом независимость. Считалось, что, выполнив свой долг перед семьей и имея относительно небольшие перспективы на повторное замужество после окончания детородного возраста, женщины получали от общества право распоряжаться своей судьбой. Но тяжелые обстоятельства 1320–1330-х годов фактически лишили их даже этой временной привилегии, поскольку их экономическая независимость (для тех, кому посчастливилось ее достичь) рухнула вместе с окружающими городскими структурами, вынуждая их во многих ситуациях объединять ресурсы и жить группами.

Законы и обычаи полностью определяли отношения полов того периода. Несмотря на уникальные обстоятельства, которые привели к их появлению, законы Сицилии в отношении женщин были созвучны культурным нормам, существовавшим гораздо дольше. Прежде всего, эти нормы предписывали скромность. Как с юридической, так и с культурной точки зрения, скромность, смирение и послушание были высшими добродетелями, которых требовали от сицилийских женщин. Подолы платьев не могли быть выше четырех ширины ладони от земли и влекли штраф в размере 06.00.00 для женщины, которая носила платье не установленное нормами, и 03.00.00 для той, кто его пошил[590]. На женском наряде разрешалось иметь не более семи простых пуговиц[591]. Не желая препятствовать торговле, закон разрешал портным изготавливать более вычурные наряды для женщин несицилиек при условии получения специальной правительственной лицензии. Непреднамеренным следствием этого стало то, что межэтническая напряженность в 1320–1330-х годах легко обострялась из-за мнимого изобилия иностранцев, проживавших в королевстве, поскольку они наслаждались своими изысками, в то время как сицилийские женщины потели под тяжелыми, грубыми одеждами из шерстяной ткани. Шелк также был запрещен, даже для женщин из знати. Поскольку штрафы за нарушение этого запрета были особенно высоки (12.00.00 для носительницы одежды и 06.00.00 для ее изготовителя), вероятно, закон был направлен не только на то, чтобы обеспечить скромность в одежде, но и на то, чтобы максимально увеличить доступность шелка для экспорта[592]. Центр шелкового производства находился в Валь-Демоне (помимо Ачи и Катании, шелкопрядов разводили в Мессине и в королевской резиденции в Кастрореале), а экспортная пошлина на шелк приносила значительный доход в государственную казну. Другие законы регулировали ношение жемчуга, декоративных перьев и украшений.

Эти законы, как и все средневековое законодательство о роскоши, иллюстрируют патерналистские настроения законодателей, которые считали своей обязанностью контролировать мораль и экономическую деятельность своих подданных. Роскошь презиралась как ненужная трата денег и как признак морального разложения. Только требуя соблюдения приличий и строгой личной экономии, можно было довести до конца начатую в 1302 году реформу городского общества. Таким образом, эти законы отражают характер послевоенного восстановления, ведь королевский двор, как бы безоговорочно он ни принимал евангелические воззрения, не должен был беспокоиться об ограничении использования женщинами шелка, золота, жемчуга и драгоценных камней, если бы значительное число женщин не было в состоянии себе их позволить. Описанная Пери euforia dei consumi (эйфория потребительства) затронула состоятельных женщин в той же мере, что и мужчин. При наличии солидного дохода многие стремились забыть о материальных лишениях, вызванных Войной Сицилийской вечерни, поэтому потакание дорогим нарядам происходило параллельно и, возможно, отчасти в качестве личного вознаграждения за то, что после 1302 года монастыри и приходские церкви были переведены на народные пожертвования. Это действительно было широко распространенным явлением. Тот факт, что законы подчеркивали, что эти запреты распространялись даже на дворянство, ясно указывает на то, что дворянки были не единственными кто мог позволить себе такую роскошь. Это говорит о том, что женщины недворянки проживавшие в городах преобладали в совокупном, хотя и не подушном, потреблении предметов роскоши. Но откуда взялось это богатство?

Для землевладельцев ключ к разгадке лежал в старом законе, гласящем: "Чтобы в будущем не возникало никаких сомнений относительно наследования графов, баронов и всех, кто владеет от нас фьефами, мы приказываем… чтобы дети, затем внуки, затем правнуки и так далее до бесконечности… могли свободно и абсолютно наследовать [земли и богатства] независимо от пола… Но прерогатива пола должна быть сохранена, чтобы мужчина был предпочтительнее женщины, а старший — младшего". При отсутствии наследника мужского пола женщины имели право наследовать семейные земли. Этот закон распространялся в равной степени на королевский домен и внутренние территории острова и гарантировал право владения женщинами землями, предприятиями, коммерческими правами и торговыми привилегиями[593]. Учитывая, что тысячи мужчин погибли в войнах, а сотни других были изгнаны или казнены, большая доля земли и значительная часть городских предприятий и богатств (точные цифры неизвестны) к 1302 году перешла в женские руки. Более того, начиная с 1321 года, продолжающиеся потери в заграничных и гражданских войнах привели к тому, что еще большее богатство, в пропорциональном отношении, оказалось в руках вдов и осиротевших дочерей. Так, например, Макальда да Палицци, дочь королевского канцлера Винчигуэрры да Палицци, в 1305 году унаследовала семейные земли в баронстве Каммарата после смерти своего отца и старшего брата Кристофоро. Хотя на момент получения наследства она была замужем, донна Макальда получила земли в личное владение, над которым ее муж не имел никакой власти, а ее последующее решение сдавать земли в аренду обеспечило ей личный доход в размере 20.00.00 в год. Такие женщины знали свои права. Когда Маргарита да Скордиа унаследовала земли близ Лентини, полученные ее отцом в качестве фьефа от Папы, а хитрый налоговый чиновник попытался вымогать у нее феодальные подати, полагая, что она не знает законов, она подала на чиновника в суд и представила целый пакет документов, подтверждающих законность ее наследства и статус фьефа, не облагаемого налогом. Маргарита выиграла дело, а чиновник с тех пор пропадает из списков королевских служащих[594].

Вряд ли это были единичные случаи. Сохранившиеся записи о землевладении, покупке, обработке земли, судебных процессах, аренде и лизинге изобилуют упоминаниями о вдовах и наследницах, что служит убедительным свидетельством значительных и долгое время остававшихся незамеченными демографических изменений. Вдовы и осиротевшие наследницы встречаются в остатках архивов повсеместно, как и, должно было быть, в обществе того времени. Не менее 20 % всех сохранившихся земельных сделок с 1291 по 1337 год включают в себя женщин (обычно вдов, реже дочерей-наследниц) в качестве одного из главных интересантов, и этот процент увеличивается в период с 1322 по 1337 год. Тот факт, что вдов было больше, чем дочерей, особенно в более поздние годы, указывает на увеличение смертности среди мужчин, которые, очевидно, уходили из жизни, не успев произвести на свет наследников мужского или женского пола. Начиная с наследования Джакинтой Виолой виноградника в Валь-Демоне, недалеко от Мессины, принадлежавшего ее отцу и оцененного в 1291 году в 40.00.00, и заканчивая сдачей в аренду донной Перна Фисаула дону Джованни Кальвеллису небольшого фермерского дома в Кассаро, который она унаследовала от своего покойного мужа, исключительно большая часть сицилийской земли находилась в руках женщин[595]. Явное большинство этих владений находилось в Валь-Демоне и Валь-ди-Ното, где фьефы были меньше и многочисленнее. Одно из таких небольших владений вблизи Айдоне принадлежало Сибилле Кальвино "и ее супругу Руджеро", проживавшим в Кастроджованни, а также дочери Сибиллы от предыдущего брака. Сибилла и ее дочь владели землей единолично. Когда они решили продать часть земли местному фермеру, Руджеро оставалось только дать свое согласие на продажу, хотя он, несомненно, бормотал себе под нос о промахе нотариуса, когда просматривал документ[596]. Случайная сохранность большего количества записей из этих двух регионов может объяснить такое распределение владений. Но Валь-Демоне, хотя разнообразие экономики делало его более преуспевающим, чем остальные регионы королевства, в последующие десятилетия также был местом наиболее интенсивных баронских междоусобиц, в основном из-за расположенных там обширных владений Вентимилья и Кьяромонте. Таким образом, преобладание контролируемых женщинами пахотных земель и виноградников убедительно иллюстрирует масштабы жестоких социальных волнений и соперничества в сельском секторе[597].

Женщины занимали важное место и в экономике городов, где они были заняты в самых разных ремеслах. Чаще всего, конечно, они работали в мастерских своих мужей и отцов, обычно занимаясь каким-либо производством, например ткачеством или пошивом одежды, или работали в таверне, или собирали арендную плату. Учитывая относительное процветание в период после заключения мира и тот факт, что женщины сохраняли право собственности на средства, привнесенные ими в брак, возможности для получения прибыли были повсюду. Однако женщины были сильно ограничены в ведении бизнеса, по крайней в то время пока были замужем. Например, они занимали видное место в качестве городских и сельских домовладельцев. Некоторые женщины, как Роза Назано в Корлеоне и Джованна д'Эскуло в Монреале, владели и управляли мельницами[598]. Женщина из Чефалу по имени Маргарита Романо имела честь быть арендодателем епископа и будучи, очевидно, благочестивой дамой, она взимала с него ежегодную арендную плату в размере всего 00.01.00 за большой дом на верхней площади города, недалеко от собора[599]. Женщины-владелицы таверн и постоялых дворов были особенно многочисленны и имели самые разные состояния: от таверны Джакомы Балдиното в Шакке, которая в судебном протоколе 1294 года была описана как "практически бесполезная руина", до трактира Вирчеллы Гарсиа в Палермо, который она продала в июне 1318 года за 30.00.00, или заведения Дженезии Лентини в Сиракузах, оцененного в 1325 году в 10.00.00[600]. Еще более впечатляюще выглядит донна Абинанта, женщина из Кастроджованни, владелица доходного дома в Наро, который она сдавала различным арендаторам до сентября 1334 года, когда продала его не менее чем за 130.00.00[601].

Однако большинство женщин жили более скромной и обыденной жизнью, сосредоточенной на ведении домашнего хозяйства и повседневных семейных заботах. Для большинства из них брак был определяющим событием в жизни, обрядом перехода в новое состояние, которое во многом определяло их экономическую и личную судьбу. Будучи таинством и средством передачи богатства, брак занимал центральное место в городской жизни. Он определял положение человека в обществе и обеспечивал обществу одно из самых традиционных и популярных торжеств (которое лидеры конкурирующих группировок быстро использовали в качестве повода для демонстрации своего реального или заявленного богатства, статуса и влияния). Среди традиционных свадебных обычаев было шествие с факелами или свечами по улицам города или деревни, которое устраивала толпа гостей, обычно от дома невесты до церкви, где проходила церемония венчания, а затем от церкви до дома мужа, где толпа бдила до тех пор, пока брак не был консумирован. Следовавшее за этим веселье могло длиться всю ночь и, как и многие другие подобные мероприятия, приводило к непредвиденным беспорядкам. Местные чиновники в 1320–1330-х годах стали бояться свадеб не меньше, чем траурных процессий ripitu. Как и большинство народных праздников, свадьбы собирали много народа, а учитывая, что факельное бдение по случаю консумации занимало центральное место в общем торжестве, это повышало опасность возникновения пожаров. Городские дома, разумеется, все еще строились из дерева, а из камня обычно возводились только королевские резиденции, соборы, дворцы высшей элиты и помещения кастелянов и бальи (а также и тюрьмы). Массовые гуляния могли легко сжечь весь город. Циничное манипулирование этим энтузиазмом со стороны главарей конкурирующих группировок только усиливало опасность. Отсюда и слабые попытки местных и центральных властей ограничить размеры и пыл городских праздников — столько же из врожденного страха перед толпой, сколько и из опасения пожаров[602].

После 1302 года свадебные торжества стали еще более многолюдными. Такое часто случается, когда общество перестраивается на мирный лад после затяжной войны, и Сицилия не стала исключением. Когда порядок был восстановлен, а на горизонте замаячила перспектива возрождения экономики, мужчины бросились искать себе невест. Недостатка в женщинах брачного возраста, конечно, не было[603]. Соответственно, число браков росло, что вызвало обеспокоенность правительства по поводу потенциальных опасностей чрезмерного городского веселья. Более того, новая евангелическая атмосфера предостерегала от нескромности.

Один из законов Ordinationes generales был посвящен свадебным торжествам. Обычай требовал, чтобы все браки отмечались "торжественно и публично", то есть с благословением священника. Более того, все браки, в которых невеста или ее жених были землевладельцами, должны были получить разрешение от государства до того, как свадьба состоится. Что же касается самих свадебных торжеств, то закон стремился сдержать народный энтузиазм, постановив: никому не разрешается приезжать на свадьбу, которая состоится в тридцати или более милях от города или деревни, в которой он живет, под страхом штрафа в 04.00.00, если только он не является матерью, отцом, сыном, дочерью, братом, сестрой или ближним кузеном жениха или невесты. Кроме того, не должно быть вычурных костюмов и лишних театральных представлений… под страхом штрафа до 04.00.00. В дневное время разрешается праздновать свадьбы по своему усмотрению, но ночью никто не может присутствовать на бракосочетании или оставаться на нем, независимо от того, несут ли они факелы или нет. Если же вступающие в брак — вдовы, то шесть человек со стороны жениха и шесть со стороны невесты могут сопровождать их в церковь и затем в их дома, неся факелы, но общее число факелоносцев не должно превышать двенадцати… и после этого они должны немедленно вернуться в свои дома… Все подарки и сюрпризы, которые было принято дарить невесте на второй день после бракосочетания, запрещены, под страхом штрафа до 04.00.00. Также запрещены любые масштабные празднования, и это касается как родственников жениха и невесты, независимо от степени родства, так и тех, кто приехал на свадьбу издалека. Всем им разрешается праздновать в день свадьбы и не более, под страхом штрафа до 04.00.00[604].

Отсюда ясно видно, что муниципалитеты опасались пылких сборищ как минимум по двум причинам: по вполне разумному желанию обезопасить себя от пожаров в многолюдных деревянных городах, и стремлению избежать чрезмерного, нескромного поведения среди населения. Последнее не обязательно было результатом беспокойства по поводу возможного разжигания политических страстей и социальных беспорядков, хотя, вероятно, в какой-то степени и это имело место. Культурные табу на любое публичное проявление сильных эмоций, будь то буйство, вызванное вином, или личная привязанность, были сильны и глубоки, и до сих пор остаются таковыми. Скромность и создаваемая ею аура самообладания занимали важное место среди народных ценностей. Позволение эмоциям управлять своим поведением нарушало устоявшиеся в обществе нормы и угрожало социальному порядку. Сицилийские горожане придавали большое значение поддержанию в обществе образа самодисциплины, сдержанных эмоций и культивируемой непринужденности, и считали буйное поведение предосудительным и отвратительным. Но плотная крышка, закрывающая котел повседневных страстей иногда слетала и вызывала именно те внезапные вспышки ярости, которые обрушивались на города в тяжелые времена. Взрывное и спонтанное насилие восстания во время вечерни в Пасхальное воскресенье 1282 года, лишь самый известный пример этого явления. Внезапные бунты, сотрясавшие города с 1321 года, менее известны, но в итоге оказались более пагубными.

Интересно, что многие из этих событий ассоциировались в сознании сицилийцев с женщинами. Будучи сами созданиями страстными и причиной страсти других, женщины занимали важное место в мировоззрении этого общества. Бунт во время вечерни вспыхнул после того, как один анжуйский солдат оскорбил честь сицилийской женщины, направлявшейся в церковь (в зависимости от источника, он либо изнасиловал ее, либо попытался это сделать). В течение нескольких часов почти все французы в Палермо были мертвы, а через неделю восстание охватило все королевство. Мятеж Джованни Кьяромонте, к которому так быстро присоединились многие недовольные бароны, оправдывался тем, что Франческо Вентимилья отрекся от его сестры и тем самым нанес бесчестье его семье. Судя по посвящениям церквей и аббатств, средневековые сицилийцы почитали гораздо больше святых женщин, чем в большинстве других стран, и большинство из них были мученицами, погибшими в результате эротических, политических или религиозных страстей, которыми они спровоцировали своих убийц. Свадеб, очевидно, боялись так же сильно, как и их праздновали, поскольку они могли привлечь и взбудоражить толпу, а освещенные факелами процессии из дома в церковь и обратно, а также бдение снаружи дома во время консумации брака — все это торжественно подтверждало овладевание мужчиной женской страсти. И, пожалуй, самое поразительное то, что женщины ассоциировались с эмоциональными вспышками буйства в связи с популярными посмертными ритуалами, возглавляемыми женщинами-плакальщицами или reputatrices, которые организовывали и возглавляли ripitu. Правительство опасалось их, и уже в 1309 году, постановило, что "ни одна женщина не должна осмеливаться сопровождать или следовать за похоронной процессией, несущей тела умерших, будь то в церковь или на кладбище, независимо от того, насколько тесно покойный был связан с ней кровью или привязанностью", опасаясь, что это может вызвать массовые излияния горя, ярости и отчаяния[605]. Мистическая сила этих женщин восходит к древнеримским временам и к певицам, исполняющим панихиду, о которых упоминали Цицерон и Гораций[606]. Их способность сводить толпы людей с ума от горя и до сих пор не подвергается сомнению. "Поскольку причитания, мольбы и песнопения, произносимые женщинами от имени умерших, повергают души присутствующих в печаль и подталкивают их к оскорблению Творца, мы запрещаем этим плакальщицам присутствовать на всех похоронах, равно как и всем другим женщинам, занимающимся их делом; они не могут появляться ни в домах, ни в церквях, ни на кладбищах… не могут звонить в колокола, бить в барабаны или играть на любых других инструментах, с помощью которых их искусство приводит людей как в состояние радости, так и в состояние печали". Эти плакальщики, несмотря на свое древнее происхождение, очевидно, были связаны или считались связанными с евангелическим движением, поскольку закон добавлял, что им не избежать расплаты за свои деяния "из-за почитания бедности". В случае нарушения запрета их должны были с позором провести по улицам города и избить палками[607].

Если эмоциональная сила женщин представляла столь серьезную опасность для общества, то лучше было запретить им участвовать в мероприятиях, которые могли бы возбудить и взбунтовать толпу. Поэтому всем сицилийским женщинам, независимо от того, были ли они плакальщицами или нет, было запрещено оплакивать своих умерших в любой церкви или у могилы в любой праздничный день, "независимо от того, насколько тесно покойный был связан с ней кровью или привязанностью"[608]. И им разрешалось носить траурные одежды только по случаю смерти мужа[609]. Эта ассоциация женщин с трауром и смертью, с неконтролируемыми эмоциями и своего рода искусительной истерией, согласовалась с учениями евангелистов о приближающемся апокалипсисе и необходимости срочности реформ, направленных на спасение королевства и всего христианства от духовной гнили, которая ему угрожала. Но эти запреты в отношении женщин также позволяют предположить, что смертность в королевстве, особенно в городах, росла уже в 1309 году, поскольку крайне маловероятно, что такие суровые меры были бы разработаны и введены в действие (как и закон о свадьбах, который противоречил вековым народным традициям) если бы в них не возникла сильная потребность.

Но что стало причиной такой смертности? До 1311 года не было крупных продовольственных кризисов, а война с Неаполем возобновилась только в 1312 году. Нападения пиратов на портовые города вряд ли могли стать причиной стольких смертей, ведь даже такие жестокие люди, как Бернат де Сарриа и Беренгер Виларегут, убили не более нескольких человек. Несомненно, некоторые из женщин оплакивали погибших членов Каталонской компании, которая как раз в то время обосновалась в Ахайе и поскольку Компания ужесточила свои связи с Сицилией, весь масштаб ее потерь за эти годы, вероятно, стал известен только тогда. Но даже в этом случае речь идет максимум о нескольких сотнях погибших. Вместо этого рост смертности, скорее всего, был результатом демографического сдвига. Крестьяне, согнанные с земли или добровольно бежавшие с нее, устремились в города домена, чтобы постараться начать новую жизнь, и тем самым создали непосильное бремя на ресурсы неподготовленных к этому муниципалитетов. Несмотря на навыки, которыми обладали мигрировавшие торговцы и ремесленники, особенно те, кто совершил трудный переход на восток из Валь-ди-Мазара, интеграция в новые сообщества не могла быть легкой, учитывая различия в торговой практике и рыночной структуре восточных валли. Не стоит забывать и о трудностях культурной дислокации: укоренившееся недоверие многих сицилийцев к чужакам усугублялось простой, но существенной проблемой существования диалектов языка. В городе Рагуза, например, в пределах его стен говорили на трех разных диалектах, что наверняка затрудняло адаптацию новоприбывших жителей. Неизбежно возникала безработица, а увеличение городских трудовых резервов приводило к снижению заработной платы и формированию толп городской бедноты, которые становились питательной средой для проповедников, а затем и вербовщиков в банды. По мере того как городские улицы заполнялись бедняками, росло отчаяние большинства и в тоже время процветание меньшинства. Недовольство против богатых, особенно против богатых каталонцев, пизанцев, генуэзцев и флорентийцев наряжавшихся в тонкие шелка из года в год нарастало. Голод и болезни только усугубляли ситуацию.

В этой тревожной атмосфере женщины, получившие какую-либо собственность, будь то от умерших мужей или отцов, становились объектами пылких ухажеров и злоумышленников. Некоторые женщины, как, например, молодая вдова Изабелла ди Федерико из Палермо, обнаружили, что их тела стали предметов тяжб о наследстве. Когда муж Изабеллы умер в конце 1320 года, она была беременна их первым ребенком, но ее деверь Бернардо ди Федерико отнесся к этому с подозрением. Опасаясь, что Изабелла лукавит, или, что еще хуже, что она может внезапно забеременеть от другого, чтобы сохранить наследство мужа под своим контролем, Бернардо подал прошение в муниципалитет, чтобы заставить Изабеллу пройти осмотр у четырех назначенных судом повитух. Когда повитухи подтвердили, что Изабелла действительно беременна и находится уже на шестом месяце, дело, казалось бы, было решено. Но когда срок беременности подошел к концу, тяжба приняла подозрительный оборот. 28 февраля 1321 года Бернардо снова обратился в суд, на этот раз с просьбой заставить Изабеллу, находившуюся на девятом месяце, покинуть собственный дом и поселиться у другой женщины по имени Фиа Мурчио, которая, предположительно, будет заботиться о ней и ребенке. Изабелла с недоверием отнеслась к этой странной просьбе. Наследства, полученного от мужа, конечно, хватало, чтобы позволить себе внимание повитухи и пару слуг для помощи в первые месяцы после рождения ребенка, так что новое прошение Бернардо не могло быть основано на альтруизме. Она опасалась, что Фиа Мурчио нанята Бернардо и замышляет убить ребенка (Фиа описана только как "вдова", но не как повитуха). Несмотря на постановление суда переехать в дом Фиа, Изабелла отказалась, заявив, что останется в собственном доме до тех пор, пока не родится ребенок, после чего сама решит, где ей жить. В ее положении Изабеллу нельзя было принудить физически. Тем не менее ей пришлось вынести оскорбление, приняв назначенного судом нотариуса, некоего Маттео де Нотарио, в качестве "хранителя ее чрева" до тех пор, пока она не родит[610].

Изучение жизни сицилийских женщин в эпоху позднего Средневековья только началось. Конечно, они оставили по себе мало документов, но и того, что осталось, достаточно, чтобы убедиться в том, что такое исследование возможно и целесообразно. Как мы пытаемся показать на этих страницах, они играли в жизни королевства важную роль, которая до сих пор не оценена и не понята. Возможно, для историков это будет не слишком увлекательной темой, поскольку женщины Сицилии в эпоху Федериго были скорее статистами, чем актерами, но, рассматривая силы, которые формировали и контролировали жизни женщин, мы можем понять диапазон и мощь сил, которые расшатывали сицилийский социум. Драматическая повсеместность вдовства, борьба за контроль над женским наследством, популярность и одновременно ужас перед апокалиптическими плакальщицами — все это свидетельствует об отчаянных условиях, в которых находилось королевство, и об отчаянных средствах, которые оно искало для решения проблем.

Заключение

Можно ли было что-то сделать, чтобы избежать социального и экономического упадка? Конечно, когда Федериго только взошел на трон, проблемы, стоявшие перед островом, были велики, но ситуация вряд ли была безнадежной. Именно постоянная надежда на будущее привела к окончанию войны и вдохновила на подъем в годы после заключения мира. В некотором смысле это десятилетие стало кульминацией не только царствования Федериго, но и всей средневековой эпохи для Сицилии, поскольку это было время величайших достижений местных жителей в торговле, духовном обновлении, общественном строительстве, военной силе и элементарном образовании. Романтизированная нормандская эпоха, напротив, достигла большей своей части своей славы (которая, впрочем, ограничивалась королевским двором) за счет привнесения того, что было достигнуто в других странах. Остров в первое десятилетие после заключения мира охватили надежды на лучшую жизнь и уверенность в будущем. Как оказалось, надежды были оправданными, но не уверенность. Совпадение политических, экономических и религиозных катастроф в 1311–1314 годах перевернуло ход событий и обнажило все слабые места сицилийской жизни.

То, что случилось с Сицилией, невозможно объяснить одной причиной. Разрушение королевства в первой трети XIV века происходило так неумолимо и в таких масштабах, что для его объяснения нужно искать либо единое катастрофическое событие, внезапно и необратимо изменившее все (что-то вроде турецкого завоевания Анатолии в Малой Азии), либо целую цепь врожденных местных проблем, сплетение линий разлома в самой структуре общества, которые не позволили ему адаптироваться к стоящим перед ним задачам. Для многих комментаторов, начиная с XIV века и до наших дней, от Николо Специале до Бенедетто Кроче и его учеников, только Война Сицилийской вечерни является ответом на все вопросы, по их мнению это была катастрофа, которая изменила все в жизни сицилийцев и положила начало упадку, от которого остров так и не оправился. Как писал Специале, Сицилия превратилась в страну с "изобилием зерна и многих других фруктов, которые вывозят с ее берегов иностранные купцы и продают по ужасающе высоким ценам… стала (королевством), на которое нападают чужеземные короли и принцы… изрезанным ранами войны телом… желанным для людей из самых отдаленных земель. И по этой причине это земля, взращенная в бедствиях и раздорах войны, где мир и покой уже давно неизвестны". Вера в решающее значение Войны Сицилийской вечерни лежит в основе мышления экономистов-"дуалистов", для которых Сицилия без ее полуостровных территорий была нежизнеспособным обществом, обреченным на крах.

Но война с Неаполем, при всей ее суровости, вряд ли может быть повинна во всем, что пошло не так, или просто уже было не так, в сицилийской жизни. Об этом свидетельствует восстановление после мира в Кальтабеллотте. Война, например, неизбежно обострила, углубила и разожгла этническую ненависть, но не обязательно стала ее причиной. У фанатизма и ксенофобии была своя предыстория. Война также не является достаточным объяснением экономических проблем королевства. Торговля Валь-Демоне с Калабрией, которая долгое время считалась столь важной, продолжалась, и после перерыва 1282 года, в течение всего периода царствования Федериго и внесла значительный вклад в благосостояние Мессины. Более того, все, что было потеряно в торговле с полуостровом, было с лихвой восполнено торговыми связями с Каталонией, Тунисом (долгое время являвшимся самым важным потребителем сицилийской пшеницы) и, по крайней мере, временно с Афинами и остатками Византии. Плакальщицы долгое время поминали постоянный вред, наносимый экономике вездесущим присутствием иностранных купцов и их всемогущим контролем над экспортом, но иностранный контроль над международной торговлей, хотя он, несомненно, мог обогатить иностранца, не обязательно означал обнищание местного населения. Внутренняя экономика Сицилии всегда была более важна для ее общего благосостояния, чем заморская торговля, а конфликт с анжуйцами повлиял на внутреннюю торговлю лишь незначительно.

Более того, как наиболее убедительно показал Эпштейн, экономика Сицилии в поразительной степени восстановилась в XV веке, когда королевство все еще находилось или снова находилось под властью Арагона-Каталонии: население возросло, производство расширилось и диверсифицировалось, кредитные и рыночные структуры стали более совершенными, зарплаты выросли, а цены стабилизировались. Если бы Война Сицилийской вечерни стала причиной необратимой гибели, которую многие ей приписывают, такое восстановление было бы трудно объяснить. Эпштейн, конечно, объясняет это восстановление тем, что война не имела большого значения для долгосрочного развития Сицилии, и, что местная экономика, если рассматривать ее с точки зрения внутренней, а не внешней торговли, обладала до сих пор недооцененными достоинствами и восхитительной способностью адаптироваться к радикально новым обстоятельствам. Таким образом, корни укоренившейся бедности и отсталости Сицилии следует искать в другом месте и как он предполагает, в XVII веке.

Моя аргументация причин упадка двояка. Во-первых, любая попытка оценить влияние иностранных дел на королевство, будь то политические, династические, социальные, экономические и религиозные, должна рассматриваться в более широком контексте, чем это делали историки до сих пор. Война Сицилии с Неаполем была лишь одной из нитей огромной запутанной паутины союзов, вражды, неохотных обязательств и отчаянных надежд — паутины, в которой Вечерня казалась самой важной нитью только из-за политически мотивированной напыщенности, составляющей большую часть сохранившихся повествовательных источников — источников, от которых зависит так много в современной науке. Если расширить поле зрения и сосредоточиться на архивных документах, разбросанных между Палермо, Мессиной, Барселоной, Неаполем и Римом, возникает иная картина — картина островного общества, ставшего вновь энергичным и деятельным благодаря отделению от остальной части королевства — королевством с необычайно энергичным рвением к реформированию себя и всего средиземноморского мира, центром и стержнем которого оно было. Освободившись от войны, Сицилия восстановилась с впечатляющей скоростью и за относительно короткий промежуток времени стандартизировала свою систему мер и весов, кодифицировала и упростила громоздкий тарифный кодекс, реорганизовала землевладение, создала систему управления, столь же близкую к эффективности и справедливости, как и в предыдущие века, построила или восстановила десятки церквей и монастырей, создала сеть евангельских школ, реформировала практику рабства, улучшила свою производственную базу и (случайно) завоевала большую часть Греции. Очевидно, что физические разрушения, вызванные войной, а также препятствия или отвлечение торговли, которым она способствовала, не нанесли обществу ничего похожего на смертельный удар.

Действительно, первая половина царствования Федериго была исключительно успешной. Каталонские денежные и организационные способности объясняют это в некоторой степени, но большая часть заслуг должна принадлежать давним желаниям самих сицилийцев обрести мир, уверенное процветание, самоопределение и более полную духовную жизнь. Как только им представилась возможность, пусть даже краткая и непрочная, добиваться этих целей при минимальном вмешательстве, они отреагировали на это с изобретательностью и энергией. Сохранялись огромные проблемы, но демографическая мобильность давала людям шанс найти лучшую жизнь в другом месте, если они не могли зарабатывать обработкой земли. Социальная напряженность и соперничество оставались острыми, но споры все чаще решались в суде, а не на улице. Трудности со Святым Престолом сохранялись, но в эти годы Сицилия сотрудничала с Авиньоном так же хорошо, как и любое другое государство в Европе. Если бы Федериго умер в середине царствования (возможно, как он надеялся, на поле боя рядом с Генрихом VII), его, скорее всего, запомнили бы как одного из величайших королей Сицилии, а его царствование как время процветания и надежд соперничало бы только с царствованием "доброго короля Вильгельма" (который на самом деле был не так уж хорош) в XII веке. Но успехи первых лет его царствования, хотя и впечатляющие, были болезненно недолгими и даже с учетом неумолимо ужасных лет с 1317 по 1337 год, царствование Федериго слишком часто изображалось в незаслуженно розовом цвете.

Во-вторых, в социальной структуре общества существовали врожденные проблемы, которые повлияли на остров в худшую сторону и не позволили ему надолго оправиться от бедствий XIV века, даже несмотря на впечатляющий экономический подъем в веке XV. И снова необходимо взглянуть на все это шире. Как для понимания истории Сицилии в эти годы необходимо учитывать больше факторов, чем только война, так и для понимания того, что сицилийский кризис был не только экономическим. Несмотря на обнадеживающее новое начало после 1302 года, политическое развитие было задержано, заторможено и парализовано. Правительство, центральное или местное, не могло обеспечить даже минимум того, что ожидало от него общество, и как только начались проблемы, оно не могло заручиться поддержкой населения. Верность "своему Сицилийскому королевству", как выразился Леонардо д'Инчиза, была фикцией, пустой банальностью, которую произносили всякий раз, когда просили об одолжении. Демографическая мобильность никак не способствовала ослаблению сильного и непоколебимого островного локализма. Забота об индивидуальном самосохранении и благополучии — черта универсальная, но воинственный партикуляризм Сицилии был отдельным явлением. Для большинства не имело значения ничего, кроме себя и своей семьи. Конечно, анахронизм — ожидать, что современные понятия общественного служения или общинной идентичности будут полностью развиты и отстаиваться в мире XIV века, но сицилийское общество с радостью демонстрировало циничную преданность этому понятию даже спустя долгое время после того, как оно не смогло поддерживать идеал. Королевство как королевство или местная община как община имели ценность только для того, чтобы с подозрительно удобным постоянством оправдывать насилие против предполагаемой тирании и вмешательства иностранцев.

Сицилийская вечерня не была непосредственной причиной всех этих страданий, но она послужила катализатором, выделила и укрепила силы, так яростно раздиравшие сицилийское общество. Когда Федериго умер, худшие проблемы были еще впереди, в виде Черной смерти и баронских войн. Но почва для разрушения была уже заложена, линии разлома и расшатанные нервы общества обнажены. Перед лицом экономического краха, политической катастрофы и духовного кризиса сицилийцы яростно обратились внутрь себя и, подобно Джованни Кьяромонте, копили гнев и подозрительность, обиды и возмущение по поводу поруганной чести. Однако ужасные последствия их страданий, как реальных, так и воображаемых, не должны омрачать картину их достижений. Шансы на успех и процветание Сицилии во время Войны Сицилийской вечерни были невелики. Пока анжуйцы были полны решимости вернуть остров себе, "нанося не сильные, но многократные удары, как долотом по камню", сицилийцы мало что могли сделать, кроме как изо всех сил сопротивляться. К сожалению, обещанное Генрихом VII завоевание полуострова и обещанный Арнольдом де Вилановой апокалипсис так и не осуществились, в результате чего королевство оказалось в худшем положении, чем за предыдущие десятилетия. Но даже в этом случае свидетельства приспособляемости, находчивости и трудолюбия народа перед лицом таких ужасных трудностей, его упорного отказа покориться и решимости продолжать борьбу, либо за постоянную политическую независимость на государственном уровне, либо просто за лучшую жизнь на земле под палящим солнцем, под грохот войны и плача вокруг, на малом частном уровне — это история о достойном восхищения мужестве и силе.

Таблицы

Таблица I. Судьи Палермо

Годы имеют индексы, отталкивающиеся от предшествующего 1 сентября. Таким образом, "1312 (X)" означает десятый год индикта с 1 сентября 1311 года по 31 августа 1312 года. Если участок неизвестен, имя отмечено звездочкой.

Таблица 2. Юристы Палермо

Таблица 3. Судьи Агридженто, Катании, Мессины, Полицци

Таблица 4. Феодальные повинности

(c) = casalis, (f) = feudum, (j) — jura, (p) = proventus, (t) = terra, D = Val Demone, M = Val di Mazara, N = Val di Noto.

Карта

Сицилия в начале XIV века.

Список сокращений

(Полные библиографические ссылки см. в разделе "Библиография").

ACA ― Archivo de la Corona de Aragon, Barcelona

Acta curie ― Acta curie felicis urbis Panormi, ed. Francesco Giunta et al., in 6 vols.

ArchStperSic ― Archivio storicoper la Sicilia

ArchStSic ― Archivio storico siciliano

ArchStSicOr ― Archivio storico per la Sicilia Orientate

ASC ― Archivio di Stato, Catania

ASM ― Archivio di Stato, Messina

ASP ― Archivio di Stato, Palermo

BCP ― Biblioteca comunale di Palermo

bk. ― book(s)

Canс. ― chancery, cancelleria, cancilleria

Cartas ― Cartas reales diplomaticas

ch. ― chapter(s)

CSIC ― Consejo superior de investigaciones cientificas

DSSS ― Documenti per servire alia storia di Sicilia

EEMCA ― Estudios de la Edad Media de la Corona de Aragon

FAA ― Ada aragonensia, ed. Heinrich Finke

GAKS ― Gesammelte Aufsdtzefur Kulturgeschichte Spaniens

GG ― Ada siculo-aragonensia, vol. n, ed. Francesco Giunta and Antonino Giuffrida

Lettres communes ― Jean XXII (1316–1334): Lettres communes, ed. Guy Mollat

MM ― Mediterraneo medievale: Scritti in onore di Francesco Giunta, 3 vols.

MRC ― Magna Regia Curia

Not. ― notary, notario, notario

Perg. ― parchment, pergamena, pergamino

QFIAB ― Quellen und Forschungen aus italienischen Archiven und Bibliotheken

Reg. ― register, registro, registro

Reg. Benedict XI ― Le registre deBenedict XI, ed. Charles Grandjean

Reg. Boniface VIII ― Les registres de Boniface VIII, ed. Georges Digard et al.

Reg. Clement V ― Regestum dementis papae V… cura et studio monachorum ordinis S. Benedicti

RGBS ― Biblioteca scriptorum qui res in Sicilia gestas sub Aragonum imperio retulere, ed. Rosario Gregorio

RPSS ― Sicilia sacra, ed. Rocco Pirri (3rd edn.)

SDS ― Storia della Sicilia, ed. Rosario Romeo

Spez. ― spezzone

Tab. ― tabulario

Testa ― Capitula regni Sicilie, ed. Francesco Testa

XI Congresso ― XI Congresso di storia della Corona d'Aragona

Библиография

Неопубликованные источники

Barcelona, archivo de la corona de Aragon, real cancilleria

Cartas reales diplomaticas Jaime II

Cartas reales diplomaticas Jaime II, apendice

Pergaminos Jaime II

Pergaminos Jaime II, apendice

Pergaminos Jaime II, extra inventario

Pergaminosjaime II, maltratados

Registros Jaime II (289 registers in 339 volumes), esp. registers 90, 192, 235–50. 251–4. 260, 318, 323, and 334–9

Cartas reales diplomaticas Alfonso III

Cartas reales diplomaticas Alfonso III, apendice

Pergaminos Alfonso III

Pergaminos Alfonso III, apendice

Pergaminos Alfonso III, extra inventario

Pergaminos Alfonso III, maltratados

Registros Alfonso III (115 registers in 159 volumes), esp. registers 504–7, 519–30, 531–6, 544, 562, and 582

Documents per incorporar

Catania, archivio di stato

Corporazioni religiose: Archivio dei Benedettini, no. 50, 56, 107, 117, 130, and 283

Archivi di famiglie e di persone:

Paterno di Raddusa, perg. 1–5

Trigona della Floresta, vol. IV

Messina, archivio di stato

Corporazioni religiose, pergamini:

Monastero di S. Maria del Carmelo

Monastero di S. Maria della Scala

Monastero di S. Maria delle Moniali

Monastero di S. Maria Valverde

Ospedale di. S. Giovanni

Provenienze incerte

Messina, biblioteca universitaria

MSS 29–30, and 149

Palermo, archivio di stato

Arch. Trabia, 1st ser., vol. DXIII

Manoscritti, Bacheca II, no. 5

Real Cancelleria, Reg. 1–4, 840

Protonotaro, Reg. 1–5 Pergamini:

Tabulario Cefalu

Tabulario S. Maria del Bosco

Tabulario Ospedale di S. Bartolomeo

Tabulario Ospedale Grande di Palermo

Tabulario S. Martino delle Scale

Tabulario Universita di Corleone

Tabulario Universita degli studi di Palermo

Tabulario S. Maria Maddalena di Valle Giosafat

Tabulario Commenda della Magione

Tabulario S. Maria delle Giumarre di Sciacca

Tabulario S. Maria della Grotta

Tabulario S. Maria di Malfino

Tabulario S. Maria Nuova detto la Martorana

Tabulario S. Margherita di Polizzi

Tabulario varie provenienze

Miscellanea archivistica, 2nd ser., no. 127 A, B, C (= Bartolomeodi Citella, 1306–9), no. 185

Notai defunti, Reg. 1–5 (= Salerno di Peregrino, 1323–40), 76 (= Ruggero di Citella, 1326–9), 77 (= Giacomo di Citella, 1328–9), 78–9 (= Enrico di Citella, 1331–56), 80 (= Bartolomeo d'Alemanna, 1332–3)

Spezzoni notarili, no. 20, 80, 89, 122, 127–8, 141–2, 233, 9N, 19N, 16A

Enti ecclesiastici, Commenda della Magione, no. 151, 410–13

Palermo, biblioteca comunale

MSS Qq A 12; Qq A 21; Qq E 28; Qq F 31; Qq F 32; Qq H 3–9; Qq H 10; Qq H 13

2 Qq D 121; 2 Qq D 141; 2 Qq E 1; 2 Qq E 4–5; 2 Qq E 14; 2 Qq G 31; 2 Qq

G 39; 2 Qq H 230

3 Qq B 69

4 Qq A 10

Trapani, biblioteca fardelliana

MSS 9, 11–12, 16, 18–19, 230

Опубликованные сборники документов

(перечислены по редакторам, за исключением первых двух пунктов, перечисленных по названиям, и всех папских записей, которые приводятся под именем каждого папы)

Acta curie felicis urbis Panormi: Collana di atti medievali della citta di Palermo, 6 vols. (Palermo, 1982–7), gen. eds. Francesco Giunta, Romualdo Giuffrida, and Pietro Gulotta. Vol. I: Registri di lettere, gabelle epetizioni, 1274–1321, ed. Fedele Pollaci Nuccio and Domenico Gnoffo (anastatic rpnt. of Palermo, 1892 edn.); vol. II: Fisco e societa nella Sicilia aragonese: Le pandette delle gabelle regie del XIV secolo, ed. Rosa Maria Dentici Buccellato (documents rpnt. from Le pandette delle gabelle regie antiche a nuove di Sicilia nel secolo XIV, ed. Giuseppe La Mantia [Palermo, 1906]); vol. III: Registri di lettere, 1321–1326 Jrammenti, ed. Lia Citarda; vol. IV: Registro di lettere, 1327–1328, ed. Maria Rita lo Forte Scirpo; vol. V: Registri di lettere et atti, 1328–1333, ed. Pietro Corrao; vol. VI: Registri di lettere, 1321–1322 e 1335–1336, ed. Laura Sciascia

Acta siculo-aragonensia, 4 vols. (Palermo, 1972–8), gen. ed. Francesco Giunta. Vol. I (in 2 parts): Documenti sulla luogotenenzfl di Federico d'Aragona, ed. Francesco Giunta, Nicola Giordano, Marina Scarlata, Leonardo Sciascia; vol. II: Corrispondenza tra Federico III di Sicilia e Giacomo II d'Aragona, ed. Francesco Giunta and Antonino Giuffrida; new series vol. I: II cartulario della famiglia Alagona di Sicilia (documenti 1337–1386), ed. Antonino Giuffrida; new series vol. II: Documenti sulla luogotenenzfl di Federico d'Aragona (1234–1235), ed. Marina Scarlata and Leonardo Sciascia

Alibrandi Intersimone, Maria. "Pergamene dell'Archivio di Stato di Messina provenienti dal Museo nazionale, 1225–1770", Rassegna degli Archivi di Stato 32 (1972), 477–507

Benedict XI. Le registre de Benedict XI, ed. Charles Grandjean (Paris, 1883–1905), Bibliotheque des Ecoles frangaises d'Athenes et de Rome

Benedict XII. Benoit XII (1334–1343): Lettres closes, patentes et curiales se rapportant a la France, ed. Georges Daumet (Paris, 1920)

Benoit XII (1334–1342): Lettres closes et patentes interessant les pays autres que la France, ed. J.-M. Vidal, 2 vols. (Paris, 1913–50)

Benoit XII (1334–1342): Lettres communes, ed. J.-M. Vidal, 3 vols. (Paris, 1902–11)

Boniface VIII. Les registres de Boniface VIII, ed. Georges Digard, Maurice Faucon, Antoine Thomas, and Robert Fawtier, 4 vols. (Paris, 1884–1939), Bibliotheque des Ecoles frangaises d'Athenes et de Rome

Burgarella, Pietro. "II protocollo del notaio Adamo di Citella dell'anno 1286–1287", ArchStSicOr 75 (1979), 435–553

Le imbreviature del notaio Adamo di Citella a Palermo, I° registro: 1286–1287 (Rome, 1981), Fonti e studi del Corpus membranarum italicarum, 3rd ser., vol. I

"Le pergamene del monastero della Martorana", ArchStSic, 4th ser., 4 (1978). 55–110

Cantarella, Raffaele. Codex Messanensis Graecus 105 (Palermo, 1937), R. Deputazione di storia patria per la Sicilia, Memorie e documeni di storia siciliana, 2nd ser., vol. II

Casula, Francesco C. Carte reali diplomatiche di Alfonso III il Benigno, re d'Aragona, riguardanti I'ltalia (Padua, 1970), Pubblicazioni dell'Istituto di storia medioevale e moderna dell'Universita degli studi di Cagliari, vol. XV (also Archivo de la Corona de Aragon, Collection de documentos ineditos, vol. XIV)

Ciccarelli, Diego. II tabulario di S. Maria di Malfino (Messina, 1986), Biblioteca dell'Archivio storico messinese, Testi e documenti, vol. VI

Clement V. Regestum Clementis papae V (annus primus — annus nonus) ex Vaticanis archetypis sanctissimi domini nostri Leonis XIII pontificis maximi iussu et munificentia nunc primum editum cur a et studio monachorum ordinis S. Benedicti anno MDCCCLXXXIV — MDCCCLXXXVIII, 9 vols. in 7 (Rome, 1884–8)

Collura, Paolo. Le foil antiche carte dell'Archivio capitolare di Agrigento (Palermo, 1960), DSSS, 1st ser., vol. XXV

De Simon, Charles. "Actes passes a Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire Lamberto de Sambuceto", Revue de I'Orient latin 1 (1893), 58–139, 275–312, 321–53

De Stefano, Francesco. "Contribute alia storia della Sicilia nel secolo XIV", ArchStSicOr 26 (1930), 176–215

De Vio, Michele. Privilegiafelicis et jidelissimae urbis Panormi selecta aliquot ad civitatis decus et commodum spectantia (Palermo, 1706)

Finke, Heinrich. Acta aragonensia: Quellen zur deutschen, italienischen, Jranzosischen, spanischen, zur Kirchen- und Kulturgeschichte aus der diplomatischen Korrespondenz Jaymes II, 1231–1327, 3 vols. (Berlin, 1908–22, rpnt. 1966)

"Nachtrage und Erganzungen zu den Acta Aragonensia Band 1–3", GAKS 4 (1933), 355–536; appended to 1966 rpnt. of Acta aragonensia Flandina, A. Statuti, ordinamenti e capitoli della citta di Polizzi (Palermo, 1884), DSSS, 2nd ser., vol. I

Garofalo, Luigi. Tabulatium regiae ac imperialis capellae collegiatae in regio palatio panormitano (Palermo, 1835)

Garufi, Carlo Alberto. Catalogo illustrato del tabulario di S. Maria Nuova in Monreale (Palermo, 1902), DSSS, 1st ser., vol. XIX

Giambruno, Salvatore. II tabulario del monastero di S. Margherita di Polizzi (Palermo, 1909), DSSS, 1st ser., vol. XX and Luigi Genuardi. Capitoli inediti delle citta demaniali di Sicilia approvati sino al 1458 (Palermo, 1918), DSSS, 2nd ser., vol. IX

Giardina, Carlo. Capitoli e privilegi di Messina (Palermo, 1937), Memorie e documenti di storia siciliana, 2nd ser., vol. I

Giudice, Giuseppe del. Codice diplomatic di Carlo I e Carlo II d'Angid, 3 vols. (Naples, 1863–1902)

Giuflrida, Antonino. II cartulario della famiglia Alagona di Sicilia: documenti 1337–1386 (Palermo, 1978), Fonti per la storia di Sicilia

Guccione, M. Silvana. he imbreviature del notaio Bartolomeo de Alamannia a Palermo, 1332–1333 (Rome, 1982), Fonti e studi del Corpus membranarum italicarum, 3rd ser., vol. III

Gulotta, Pietro. Le imbreviature del notaio Adamo di Citella a Palermo: 2° registro, 1298–1299 (Rome, 1982), Fonti e studi del Corpus membranarum italicarum, 3rd ser., vol. II

Honorius IV. Les registres de Honorius IV, ed. Maurice Prou (Paris, 1886–8), Bibliotheque des Ecoles frangaises d'Athenes et de Rome

Jados, Stanley S. Consulate of the Sea and Related Documents (Alabama, 1975) John XXII.

Jean XXII (1916–1334}: Lettres communes, ed. Guy Mollat, I6 vols. in 19 (Paris, 1904–47)

Lagumina, Bartolomeo and Giuseppe. Codice diplomatic dei giudei in Sicilia, 3 vols. (Palermo, 1884–1909), DSSS, 1st ser., vols. VI, XII, XVII

La Mantia, Giuseppe. Codice diplomatic dei re aragonesi di Sicilia Pietro I, Giacomo, Federic II, Pietro e Ludovico dalla rivoluzione siciliana del 1282 sinoal 1355, con notestoricheediplomatiche (Palermo, 1917), DSSS, 1st ser., vol. XXIII

"II testamento di Federico II Aragonese, re di Sicilia", ArchStperSic 23 (1936–7). 13–50

La Mantia, Vito. Antiche consuetudini delle citta di Sicilia (Palermo, 1900)

Lampros, Spyridon P. Documents Relating to the Medieval Histoiy of Athens (Athens, 1904)

Langlois, Victor. Le tresor des chartes d'Armenie, ou Cartulaire de la ckancellerie royale des Roupeniens (Venice, 1863)

Lanhers, Yvonne and Robert Fawtier. Tables des registres de Clement Vpubliees par les benedict ins, 2 vols. in 1 (Paris, 1948–57), Bibliotheque des Ecoles frangaises d'Athenes et de Rome

Loenertz, Raymond-J., O.P. "Athenes et Neopatras: regestes et notices pour servir a l'histoire des duches Catalans, 1311–1394", Archivum Jratrumpraedicatorum 25 (1955), 100–212

"Athenes et Neopatras: regestes et documents pour servir it l'histoire ecclesiastique des duches Catalans, 1311–1395", Archivum Jratrum praedicatorum 28 (1958), 5–91

Liinig, Johannes C. Codex italiae diplomatics, 4 vols. (Frankfurt, 725–35)

Mansilla, Demetrio. "La documentacion espanola del Archivo del Castel S. Angelo, 395–1418" Anthologia annua 6 (1958), 285–448

Martinez Ferrando, J. Ernesto.yaime II de Aragon: su vida familiar, 2 vols. (Barcelona, 1948), CSIC, estudios medievales, vol. IX

Mazzarese Fardella, Enrico. II tabulario Belmonte (Palermo, 1983), DSSS, 1st ser., vol. XXX

Mirto, Corrado. Rolls rubes: Privilegia ecclesie Cephaleditane a diversis regibs et imperatoribus concessa (Palermo, 1972), DSSS, 1st ser., vol. XXIX

Mortillaro, Vincenzo. Catalogo ragionato dei diplomi esistenti nel tabulario della cattedrale di Palermo (Palermo, 1842)

Oliger, Livarius. "Documenta inedita ad historiam Fraticellorum spectantia", Archivum franciscanum historicum 3 (1910), 253–79, 505–29, 680–99; 4 (1911). 688–712; 5 (1912), 74–84; 6 (1913), 267–90, 515–30, 710–47

Orlando, Diego. Un codice di leggi e diplomi siciliani del Medio Evo, che si coserva nella Biblioteca del Comune di Palermo (Palermo, 1857)

Polica, Sante. "Carte adespote dell'Archivio Gargallo", Archivio storico siracsano, 2nd ser., 3 (1974), 15–47

Polonio, Valeria. Notai genovesi in Oltremare: Atti rogati a Cipro da Lamberto di Sambuceto, 3 luglio 1300–3 agosto 1301 (Genoa, 1982), Collana storica di fonti e studi, vol. XXXI

Puzzolo Sigillo, D. "I privilegi di Messina in un Compendium spagnuolo del seicento ed un Summarium latino del trecento", Archivio storico messinese, 3rd ser., 7 (1955–6), 25–107; 9–10 (1957–9), 207–50

Riezler, Sigmund. "Urkunden zur bairischen und deutschen Geschichte aus den Jahren 1256–1343", Forschungen zur deutschen Geschichte 20 (1880), 233–75

Rubio i Lluch, Antoni. Diplomatari de I'Orient catala, 1301–1409: Colleccio de documents per a la histdria de I'expedicio catalana a Orient i dels ducats dAtenes i Neopatria (Barcelona, 1947)

Documents per I'histdria de la cultura catalana mig-eval, 2 vols. (Barcelona, 1908–21)

Salavert y Roca, Vicente. Cerdehay la expasion mediterranea de la Corona de Aragon, 1297–1314, 2 vols. (Madrid, 1956), CSIC, estudios medievales, vol. XXVII

"El Tratado de Anagni y la expansion mediterranea de la Corona de Aragon", EEMCA 5 (1952), 209–360

Savagnone, F. Guglielmo. "Le pergemene inedite dell'Archivio Comunale di Palermo", ArchStSic, 2nd ser., 26 (1901), 367–410

Silvestri, Giuseppe. Tabulario di S. Filippo di Fragala e S. Maria di Maniaci (Palermo, 1887), DSSS, 1st ser., vol. XI

Sinopoli di Giunta, Mons. Pietro. II tabulario di S. Maria Latina di Agira (Catania, 1927)

Sparti, Aldo. II registro del notaio ericino Giovanni Maiorana, 1297–1300, 2 vols. (Palermo, 1982)

Starrabba, Raffaele. "Catalogo ragionato di un protocollo del notaio Adamo di Citella dell'anno di XII indizione 1298–1299, che si conserva nell'Archivio del comune di Palermo", ArchStSic, 2nd ser., 12 (1887–8), 56–70, 366–75, 394–400; 13 (1888–9), 34–88. 291–306, 443–50; 14 (1889–90), 165–82

"Documenti riguardanti l'abdicazione di Giacomo II di Aragona al trono di Sicilia (1295)", ArchStSic, 2nd ser., 7 (1883), 275–93

I diplomi della cattedrale di Messina raccolti da Antonino Amico, publicati da un codice della Biblioteca Comunale di Palermo (Palermo, 1887–90), DSSS, 1st ser., vol. I and Luigi Tirrito. Assise e consuetudini della terra di Corleone (Palermo, 1880), DSSS, 2nd ser., vol. II

Testa, Francesco. Capitula regni Sicilie, quae ad hodiemum diem lata sunt, edita cur a ejusdem regni deputatorum Herculis Michaelis Branciforti, Buteras principis, 2 vols. (Palermo, 1741–3)

Thomas, George Martin. Diplomatarium veneto-levantinum, sive acta et diplomata res venetas graecas atque levantis illustrantia a. 1300–1330 (Venice, 1880), Monumenti storici dal la R. Deputazione veneta di storia patria, 1st ser., vol. V

Trasselli, Carmelo. I privilegi di Messina e di Trapani (1160–1333) con un'appendice sui consolati trapanesi nel secolo XV (Palermo, 1949)

Vincke, Johannes. Documenta selecta mutuas civitatis arago-cathalaunicae et ecclesiae relationes illustrantia (Barcelona, 1936), Biblioteca historica de la Biblioteca Balmes, 2nd ser., vol. XV

Zeissberg, Heinrich R. von. "Das Register Nr. 318 des Archivs der aragonesischen Krone in Barcelona", Sitzungsberichte der kais Akademie der Wissenschaften (Wien), philosophisch-historischen Klasse, vol. CXL (1899), Abhandlung 1, pp. 1–91

Zeno, Riniero. Documenti per la storia del diritto marittimo nei secoli XIII e XIV (Turin, 1936; rpnt. 1970)

Нарративные и текстовые источники

Acensi, Athanasio. De adventu Catanam regis Jacobi narratio, in RGBS I, pp. 275–82

Anonymous. Chronicon Siciliae ab acquisition ipsius insulae per Graecos usque ad obitum Guillelmi ducis Friderici II regis Siciliae filii, in Rerum ilalicarum scriptores, ed. Lodovico Muratori, 25 vols. (Milan, 1723–51), vol. X

Anonymous. Chronicon siculum ab anno MCCCXX usque ad MCCCXXVIII, in RGBS II, pp. 107–268

Anonymous. Directorium ad passagium faciendum, in Receuil des historiens des Croisades, 14 vols. (Paris, 1841–1906), II, pp. 367–517

Anonymous. Historia conspirationis quam molitus Jiiit Johannes Prochyta, in RGBS I, pp. 241–74

Anonymous. Historia sicula vulgari dialecto conscripta ab anno MCCCXXXVII ad MCCCCXII, in RGBS II, pp. 269–302

Anonymous. "Quaedam profetia", in La Magna Curia: la scuola poetica siciliana, ed. Camillo Guerrieri Crocetti (Milan, 1947), Europea: storia e documento dei movimenti letterari europei, vol. VII, at pp. 469–91

Bibliotheca historica regni Siciliae, sive Historica, qui de rebus siculis a Saracenorum invasione usque ad Aragonensium principatum illustriora monumenta reliquerunt amplissima collectio, ed. Giovanni Battista Caruso, 2 vols. (Palermo, 1723)

Bibliotheca scriptorum qui res in Sicilia gestas sub Aragonum imperio retulere, ed. Rosario Gregorio, 2 vols. (Palermo, 1791–2)

Campulu, Fr. Giovanni. Lu libru de lu Dialagu de Sanctu Gregoriu per Jratri Iohanni Campulu da Messina, ed. G. B. Grassi Privitera and A. de Sanctis (Palermo, 1913), DSSS, 1st ser., vol. XI

Desclot, Bernat. Cronica, in Soldevila, Les quatre grans croniques Les quatre grans croniques, ed. Ferran Soldevila, 2nd edn. (Barcelona, 1983), Biblioteca Perenne, vol. XXVI

Llull, Ramon. Selected Works by Ramon Hull, 1232–1316, ed. and trans. Anthony Bonner, 2 vols. (Princeton, 1985)

Muntaner, Ramon. Cronica, in Soldevila, Les quatre grans croniques', English trans. The Chronicle of Muntaner, Lady Goodenough, 2 vols. (London, 1920–1), Hakluyt Society, vols. XLVII, L

Neocastro, Bartolomeo di. Historia sicula ab anno 1230 ad 1293 deducta, in RGBS I, pp. 1–240

Pachymeres, Georgios. De Andronico Palaeologo, in Patrologia cursus completus, seriesgraeca, ed. J.-P. Migne, 161 vols. (Paris, 1857–87), vol. CXIII

Pegolotti, Francesco Balducci. La pratica della mercatura, ed. Allan Evans (Cambridge, Mass., 1936), Medieval Academy of America Publications, vol. XXIV

Peter III of Catalonia. Cronica, in Soldevila, Les quatre grans croniques; English trans. Chronicle, Mary and J. N. Hillgarth, 2 vols. (Toronto, 1980), Mediaeval Sources in Translation, vol. XXIII

Piazza, Michele da. Historia sicula ab anno MCCCXXXVII ad annum MCCCLXI, in RGBS I, pp. 509–780, 11, 1–106; см. new edn. by Antonino Giuffrida (Palermo, 1980), Fonti per la storia di Sicilia, vol. III

Rerum italicorum scriptores, ed. Lodovico Muratori, 25 vols. (Milan, 1723–51)

Speciale, Nicola. Historia sicula in VIII libros distributa ab anno MCCLXXXII usque ad annum MCCCXXXVII, in RGBS I, pp. 283–508

Testa, Francesco. De vita et rebus gestis Friderici II Siciliae regis (Palermo, 1775)

Vilanova, Arnau de. Obres catalanes, ed. P. Miquel Batllori, S.J., 2 vols. (Barcelona, 1947), Els nostres classics: obres completes dels escriptors Catalans medievals, vols. LV–LVI

Villani, Giovanni. Cronica, ed. Francesco Gherardi Dragomanni, 4 vols. (Florence, 1844–5)

Дополнительная литература

Abulafia, David. A Mediterranean Emporium: The Catalan Kingdom of Majorca (Cambridge, 1994)

"Catalan Merchants and the Western Mediterranean, 1236–1300: Studies in the Notarial Acts of Barcelona and Sicily", Viator 16 (1985), 209–42

"Charles of Anjou and the Sicilian Vespers", History Today 33 (1982), 38–42

Frederick II: A Medieval Emperor (Oxford, 1988)

"II commercio del grano siciliano nel tardo Duecento", in XI Congresso, pp. 5–22

"Southern Italy and the Florentine Economy, 1265–1370", Economic History Review, 2nd ser., 34 (1981), 377–88

"The End of Muslim Sicily", in Muslims under Latin Rule, ed. James M. Powell (Princeton, 1991), pp. 103–33

"The Merchants of Messina: Levant Trade and Domestic Economy", Papers of the British School at Rome 54 (1986), 196–212

The Two Italies: Economic Relations between the Norman Kingdom of Sicily and the Northern Communes (Cambridge, 1977)

"Una comunita ebraica della Sicilia occidentale: Erice 1298–1304", ArchStSicOr 80 (1984), 157–90

Agnello, Giuseppe. "Le torri costiere di Siracusa nella lotta anticorsara", Archivio storico siracusano 9 (1963), 21–60; 10 (1964), 25–74; 15 (1969), 2–29; 2nd ser., I (1971), 17–30

Agnello, Santi Luigi. "II Liber privilegiorum et diplomatum nobilis et fldelissimae Syracusarum urbis", Archivio storico siracusano 5–6 (1959–60), 32–81

Amari, Michele. La guerra del Vespro siciliano, 9th edn. (Milan 1886); now см. new edn. by Francesco Giunta, 2 vols. in 3 (Palermo, 1969)

Amico, Vito Maria.Lexicon topographicum siculum, 6 vols. (Palermo, 1757–60); also available in Italian as DUjonario topografico della Sicilia, ed. and trans. Gioacchino Dimarzo, 2 vols. (Palermo, 1885–6; rpnt. 1975)

Arribas Palau, Antonio. La conquista de Cerdeha por Jaime II de Aragon (Barcelona, 1952)

Ashtor, Eliyahu. Levant Trade in the Later Middle Ages (Princeton, 1983)

"The Jews of Trapani in the Later Middle Ages", Studi medievali, 3rd ser., 25 (1984), 1–30

Backman, Clifford R. "Arnau de Vilanova and the Franciscan Spirituals in Sicily", Franciscan Studies 50 (1990), 3–29

"The Government of Sicily in the Reign of Frederick III, 1296–1337", 2 vols. Ph.D. dissertation, UCLA, 1989

"The Papacy, the Sicilian Church, and King Frederick III, 1302–1321", Viator 22 (1991), 229–49

"The Reception of Arnau de Vilanova's Religious Ideas", in Christendom and Its Discontents, ed. Scott Waugh and Peter Diehl (Cambridge, 1995)

Batllori, Miquel. "La Sicile et la Couronne d'Aragon dans les propheties d'Arnaud de Villeneuve et de Jean de Roquetaillade", Melanges de I'EcoleJrangaise de Rome: Moyen Age 102 (1990), 363–79

Battista Palma, Giovanni. "Lu rebellamentu di Sichilia", ArchStSic, 2nd ser., 35 (1910–10, 399–417

Baviera Albanese, Adelaide. "Diritto pubblico e istituzioni amministrative in Sicilia", ArchStSic, 3rd ser., 19 (1969), 391–563

"La sede dell'Archivio di Stato di Palermo", in La presenza della Sicilia nella cultura degli ultimi cento anni (Palermo, 1977), pp. 721–36

Beloch, Karl Julius. Bevolkerungsgeschichte Italiens, 3 vols. (Berlin, 1937–60)

Bofarull, Manuel de and Raffaele Starrabba. "Documento inedito riguardante la esecuzione di uno dei patti della pace di Caltabellotta (1302)", ArchStSic, 2nd ser., 4 (1879–80), 189–92

"Documenti riguardanti l'abdicazione di Giacomo II di Aragona al trono di Sicilia, 1295", ArchStSic, 2nd ser., 7 (1882–3), 275–93

Bonifacio, Achille. "II monastero benedettino di S. Placido di Calonero e la sua biblioteca", Archivio storico messinese, 3rd ser., 26–7 (1975–6), 91–177

Boscolo, Alberto. "La feudality in Sicilia, in Sardegna e nel Napoletano nel Basso Medioevo", Medioevo: saggt e rassegne I (1975), 49–58

"La politica mediterranea dei sovrani d'Aragona", Medioevo: saggt e rassegne 3 (1977), 39–51

Bottari, Salvatore. "II casale Mallimachi, secoli XIV–XV", Archivio storico messinese, 3rd ser., 33 (1982), 215–23

Bouard, Michel de. "Problemes de subsistances dans un etat medieval: le marche et les prix des cereales au royaume angevin de Sicile, 1262–1282" Annales d'histoire economique et sociale 10 (1938), 483–501

Bozzo, Stefano Vittorio. "Giovanni Chiaramonte II nella discesa di Ludovico il Bavaro: saggio critico", ArchStSic, 2nd ser., 3 (1878–9), 155–85

Note storiche siciliane del secolo XIV: Avvenimenti e guerre che seguirono il Vespro, dalla pace di Caltabellotta alia morte di re Federico II l'Aragonese, 1302–1337 (Palermo, 1882)

"Quaedam profetia", ArchStSic, 2nd ser., 2 (1877), 41–81 and 172–94

Brandileone, Francesco. "Contributo alia storia della comunione dei beni matrimoniali in Sicilia", in his collected papers Scritti di storia del diritto privato italiano (Bologna, 1931), pp. 321–42

Bresc, Genevieve and Henri Bresc. "La casa del 'borgese': materiali per una etnografia storica della Sicilia", Quademi storici 31 (1976), 110–29

"Maramma: i mestieri della costruzione nella Sicilia medievale", in Imestieri: organizzflzione, tecniche, linguaggi (Palermo, 1983), pp. 145–84

Bresc, Henri. "Contributo a una etnografia della Sicilia medievale: i marchi del bestiame", Archeologia medievale 4 (1977), 331–9

"Course et piraterie en Sicile, 1250–1450", Anuario de estudios medievales 10 (1980), 751–7

"II notariato nella societa siciliana medioevale", Estudios kistdricos y documentos de los archivos deprotocolos 7 (1979), 169–92

"La chasse en Sicile: XlVe — XVe siecles", in La Chasse au Moyen-Age: Actes du colloque de Nice, 22–24 juin '979 (Paris, 1980), Publications de la Faculte des lettres et des sciences humaines de Nice, vol. XX, pp. 201–17

"La feudalizzazione in Sicilia dal vassallagio al potere baroniale", in SDS III, pp. 503–43

"La Sicile et la mer: Marins, navires et routes maritimes, XIe — XVe siecles", in Navigation et gens de mer en Mediterranee de la prehistoire a nos jours: Actes de la table ronde du groupement d'inleret scientifique — sciences humaines sur I'aire mediterraneenne (Paris, 1980), pp. 59–67

"L'eremitisme franciscain en Sicile", in Francescanesimo e cultura in Sicilia, secoli XIII–XV (Palermo, 1982), pp. 38–42

"L'habitat medieval en Sicile (1100–1450)", in Atti del colloquio di archeologia medievale, 2 vols. (Palermo, 1976), 1, pp. 186–97

Livre et societe en Sicile, 1299–1499 (Palermo, 1971), Centro di studi filologici e linguistici siciliani, Supplementi al Bollettino, vol. III

"Marchands de Narbonne et du Midi en Sicile, 1300–1460", in Narbonne, archeologie et histoire: 43c Congres de la federation historique du Languedoc mediterraneen et du Roussillon, Narbonne, 14–16 avril 1972, 3 vols. (Montpellier, 1973), 1, pp. 93–9

"Society e politica in Sicilia nei secoli XIV e XV", ArchStSicOr 70 (1974), 267–304

Un monde mediterraneen: economie et societe en Sicile, 1300–1490, 2 vols. (Palermo, 1986), Bibliotheque des Ecoles frangaises d'Athenes et de Rome, vol. CCLXII

and Franco D'Angelo. "Structures et evolution de l'habitat dans le region de Termini Imerese (XIIe — XV siecles)", Melanges de I'Ecole Jrangaise de Rome 84 (1972), 361–402

Burns, Robert I., S.J. "The Catalan Company and the European Powers, Speculum 29 (1954), 751–71

Cabestany, Joan Ferran. Expansio catalana per la Mediterrania (Barcelona, 1967), Quaderns de cultura, vol. XXIV

Caggese, Roberto. Roberto d'Angid e i suoi tempi, 2 vols. (Florence, 1922–31)

Cagliola, Filippo. Almae sicilianensis provinciae ordinis Minorum Conventualium S. Francisci manifestation.es novissimae sex explorationibus complexae (Venice, 1644); reissued as Sicilia Jrancescana: secoli XIII–XVII, ed. Filippo Rotolo, O.F.M. (Palermo, 1984), Collana franciscana, vol. I

Calisse, Carlo. Storia del parlamento in Sicilia dalla fondazione alia caduta della monarchia (Torino, 1887; rpnt. 1973)

Cam, Helen M., Antonio Marongiu, and Gunther Stokl. "Recent work and present views on the origins and development of representative assemblies", in Relazioni del X Congresso intemazionale di science storiche, 6 vols. (Florence, 1955), 1, pp. 1–101

Caravale, Mario. "La legislazione del regno di Sicilia sul notariato durante il Medio Evo", in Per una storia del notariato meridionale (Rome, 1982), Studi storici sul notariato italiano, vol. VI, pp. 95–176

Cardillo, Vincenzo. "Il castello Conte Luna a Ribera", Archivio storico messinese, 3rd ser., 20–2 (1969–71), 165–76

Carini, Isidoro. Gli archivi e le biblioteche di Spagna in rapporto alia storia dltalia in generate a di Sicilia in particolare, 2 vols. (Palermo, 1884)

Cessi, Roberto. "Giovanni di Chiaramonte, conte di Modica, e Ludovico il Bavaro", ArchSlperSic 10 (1913), 223–36

Collura, Paolo. "Vicende e problemi del monachesimo benedettino in Sicilia", Atti della Accademia di science, lettere e arti di Palermo, 4th ser., 40, pt. 2 (Palermo, 1980–1), 31–64

Corrao, Pietro. "L'ufficio del maestro portulano in Sicilia fra Angioini e Aragonesi", in XI Congresso II, pp. 419–32

"Per una storia del potere feudale nell'area madonita in eta aragonese", in Potere religioso e potere temporale a Cefalu nel Medioevo: Atti del Convegno intemazionale, Centro di cultura Cefalu (Cefalu, 1985), pp. 71–96

Correnti, Santi. Laguerra dei novant'anni e le ripercussioni europee dellaguerra del Vespro, 1282–1372 (Catania, 1973)

Cosentino, Giuseppe. "Un documento in volgare siciliano del 1320", ArchStSic, 2nd ser., 9 (1884), 372–81

Costa, Maria-Merce. "Un atemptat frustrat contra Frederic III de Sicilia", in XI Congresso II, pp. 447–60

"Un episodi de la vida de Ramon de Peralta", in MM 1, pp. 313–27

Croce, Benedetto. Storia del regno di Napoli (Bari, 1925), Scritti di storia letteraria e politica, vol. XIX

Cusimano, Franco Antonio. "Gli aragonesi nella storia del parlamento di Sicilia", Archivio storico messinese, 3rd ser., 3–4 (1950–2), 43–217

Cuvillier, Jean-Pierre. "Famille et societe en Mediterranee occidentale chretienne: analyse comparative des modeles sicilien et Catalan", Melanges de la Casa de Velaquez 15 (1979), 187–204

D'Alessandro, Vincenzo. "In Sicilia: dalla massa alia masseria", in Medioevo rurale: sulla tracce della civilta contadina, ed. Vito Fumagalli and Gabriella Rossetti (Bologna, 1980), pp. 247–57

"La Sicilia dopo il Vespro", in XI Congresso I, pp. 55–81

"Paesaggio agrario, regime della terra e societa rurale: secoli XI–XV", in SDS III, pp. 409–47

"Per una storia della society siciliana alia fine del medioevo: feudatari, patrizi, borghesi", ArchStSic 77 (1981), 193–208 Politico e societa nella Sicilia aragonese (Palermo, 1963)

"Sulle assemblee parlamentari della Sicilia medievale", ArchStSicOr 80 (1984). 5–17

Michele Grana and Marina Scarlata. "Famiglie medioevali siculo-catalane", Medioevo: saggi e rassegne 4 (1978), 105–33

D'Angelo, Franco. "Terra e uomini della Sicilia medievale, secoli XI–XIII" Quademi medievali 6 (1978), 51–94

De Stefano, Antonino. Federico IIId'Aragona redi Sicilia, 1296–1337, 2nd edn. (Bologna, 1956)

De Stefano, Francesco. "Per la storia di Sicilia nel XIV secolo: il papa Giovanni XXII e la quistione siciliana", ArchStSicOr 18 (1921), 32–104

Delehaye, Hippolyte. "Catalogus codicum hagiographicum graecorum monasterii S. Salvatoris nunc Bibliothecae Universitatis Messanensis", Analecta bollandiana 23 (1904), 19–75

Di Giovanni, Vincenzo. "Sopra alcune porte antiche di Palermo e sull'assedio del 1325", ArchStSic, 2nd ser., 6 (1881–2), 21–98

Di Martino, Giuseppe. "Il sistema tributario degli Aragonesi in Sicilia, 1282–1516 ArchStperSic 4–5 (1938–9), 83–145

Dufourcq, Charles-Emmanuel. "Les activites politiques et economiques des Catalans en Tunisie et en Algerie orientale de 1262 a 1377", Boletin de la Real Academia de Buenos Letras de Barcelona 17 (1946), 5–96

Epifanio, Vincenzo. I valli di Sicilia nel Medioevo e la loro importanza nella vita dellostato (Naples, 1938)

Epstein, Stephan R. An Island for Itself: Economic Development and Social Change in Late Medieval Sicily (Cambridge, 1992), Past and Present Publications

"Cities, Regions, and the Late Medieval Crisis: Sicily and Tuscany Compared", Past and Present 130 (1991), 3–50

"Governo centrale e comunita locali nella Sicilia tardo-medievale: le fonti capitolari", in Atti e communicazioni del XIV Congresso di storia della Corona d'Aragona, 5 vols. (Cagliari, 1990), V, pp. 403–38

"The Textile Industry and the Foreign Cloth Trade in Late Medieval Sicily (1300–1500): A 'Colonial Relationship'?" Journal of Medieval History 15 (1989), 141–83

Ferrau, Giacomo. Nicold Specials: storico del "Regnum Siciliae" (Palermo, 1974), Bollettino del Centro di studi filologici e linguistici siciliani, Supplementi, serie mediolatino e umanistica, vol. II

Ferrer i Mallol, Maria Teresa. "Nobles Catalans arrelats a Sicilia: Guillem Ramon I de Montcada", in MM I, pp. 417–31

Finke, Heinrich. Atis dem Tagen Bonifaz VIII: Funde und Forschungen (Munster, 1902; rpnt. 1964)

"Die Seeschlacht am Kap Orlando: 1299 Juli l'Historische Zeitschrift 134 (1926), 257–66

Fodale, Salvatore. "Stato e chiesa dal privilegio di Urbano II a Giovan Luca Barberi", in SDS III, pp. 575–600

Fugaldi, Salvatore. Descrizione dei manoscritti della Biblioteca Fardelliana (Palermo, 1978)

Gaetano, Ottavio. Vitae sanctorum siculorum ex antiquis graecis latinisque monumentis et ex MSS codicibus collectae aut scriptae et animadversionibus illustratae, 2 vols. (Palermo, 1657)

Galasso, Giuseppe. "Gonsiderazioni intorno alia storia del Mezzogiorno in Italia", in his collected essays, Mezzogiorno medievale e moderno (Turin, 1975), pp. 15–59

Garufi, Carlo Alberto. "Patti agrari e comuni feudali di nuova fondazione in Sicilia, dallo scorcio del secolo XI agli arbori del Settecento: studi storici-diplomatici, ArchStSic, 3rd ser., 1 (1946), 31–113; 2 (1947), 7–131

"Ricerche sugli usi nuziali nel Medio Evo in Sicilia", ArchStSic, 2nd ser., 21 (1896–7), 209–307

Gaudioso, Mario. "Generi e aspetti della nobilita civica in Catania nel secolo XV", Bollettino storico catanese 6 (1941), 29–67

Gaudioso, Matteo. La schiavitu domestica in Sicilia dopo i Normanni: legislazione, dottrina, formule, 2nd edn. (Catania, 1979), Biblioteca siciliana di storia e letteratura, vol. III

Genuardi, Luigi. "Berardo de Medico: giurista siciliano della prima meta del secolo XIV", ArchStSicOr 4 (1907), 466–73

Il comune nel Medio Evo in Sicilia (Palermo, 1921)

"La formulazione delle consuetudini di Palermo", ArchStSic, 2nd ser., 31 (1906–7), 462–92

Parlamento siciliano (Bologna, 1924; rpnt. 1968), R. Accademia dei Lincei, Gommissione per gli atti delle assemblee costituzionali italiane

Giannone, Amalia. "II codice di Fitalia", ArchStSic, n.s., 39 (1914), 93–135

Giardina, Gamillo. "Le fonti della legislazione siciliana nel periodo deH'autonomia", ArchStperSic I (1935), 69–93

Giordano, Nicola. "II diritto marittimo siciliano dalle origini al secolo XIV: Gontributo alia storia del diritto siciliano", ArchStSic, 2nd ser., 41 (1916–17), 359–87; 42 (1917–18), 20–49; 43 (1920–1), 251–78; 44 (1922–3), 53–69

GiufTrida, Antonino. "Aspetti e problemi del commercio dei panni in Sicilia dal XIV al XVI secolo", ArchStSic, 3rd ser., 21–2 (1973), 41–96

"Giustizia e societa", in SDS III, pp. 545–73

"Itinerari di viaggi e trasporti", in SDS III, pp. 469–83

GiufTrida, Tino. Catania: dalla dominazione sveva alia dominazione spagnola (Catania, 1981)

Giunta, Francesco. Aragonesi e catalani nel mediterraneo, 2 vols. (Palermo, 1953–9)

Civilita siciliana: Sicilia angioino-aragonese (Vincenza, 1962)

"Federico III di Sicilia e le repubbliche marinare Tirreniche", in Genova, Pisa e il Mediterraneo tra Due e Trecento (Genoa, 1984), Atti della Societa ligure di storia patria, 2nd ser., vol. XXIV, fasc. 2, pp. 481–97

"II Vespro e l'esperienza della 'Communitas Sicilie': il baronaggio e la soluzione catalano-aragonese dalle fine dell'indipendenza al Viceregno spagnolo", in SDS III, pp. 305–407

Gramunt i Subiela, Josep. Els llinatges Catalans a Sicilia (Tarragona, 1931) Grana, Michele. "Corona, ufficiali regi e fondazioni monastiche nella Sicilia aragonese: il caso di S. Maria di Altofonte", in MM II, pp. 561–83

Gregorio, Rosario. Considerazjoni sopra la storia di Sicilia dai tempi normanni sino presenti, 6 vols. in 3 (Palermo, 1805–16; rpnt. 1972–3)

Grohmann, Alberto. "Primi indagini sull'organizzazione fieristica siciliana nel Medio Evo e nell'eta moderna, con particolare riferimento alia fiera di Sciacca", Atti dell'Accademiapontaniana, n.s., 18 (1968–9), 295–341

Guenee, Bernard. States and Rulers in Later Medieval Europe (Oxford, 1985), trans. Juliet Vale

Heuckelum, Mercedes van. Spiritualistische Stromungen an den Hofen von Aragon und Anjou wahrend der Hohe des Armutsstreites (Berlin, 1912), Abhandlungen zur Mittleren und Neueren Geschichte, vol. XXXVIII

Hillgarth, J. N. Ramon Lull and Lullism in Fourteenth-Century France (Oxford, 1971)

The Problem of a Catalan Mediterranean Empire, 1220–1327 (London, 1975), English Historical Review, Supplement, vol. VIII

Hitzfeld, Karl Leopold. Studien zu den religiosen undpolitischen Anschauungen Friedrichs III von Sizilien (Berlin, 1930; rpnt. 1965)

Hopf, Karl. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit, 2 vols. (Leipzig, 1867–8), Allgemeines Encyklopadie der Wissenschaften und Kunste, vols. LXXXV–LXXXVI

Housley, Norman J. "Angevin Naples and the Defence of the Latin East: Robert the Wise and the Naval League of 1334", Byzantion 51 (1981), 548–56

"The Franco-Papal Crusade Negotiations of 1322–1323", Papers of the British School at Rome 48 (1980), 166–85

The Italian Crusades: The Papal-Angevin Alliance and the Crusades against Christian Lay Powers, 1234–1343 (Oxford, 1982)

Jacoby, David. "Catalans, turcs et venitiens en Romanie, 1305–1332: un nouveau temoignage de Marino Sanudo Torsello", Studi medievali 15 (1974), 217–61

"La Compagnie catalane en Grece.", Journal des Savants avril-juin (1966), 78–103

Jehel, Georges. "Angevins, Genois et Siciliens aux temps des Vepres, 1276–1337", in XI Congresso m, pp. 257–78

Keightley, R. G. "Muntaner and the Catalan Grand Company", Revista canadiense de estudios hispanicos 4 (1979), 37–58

La Mantia, Giuseppe. "II testamento di Federico II Aragonese re di Sicilia", ArchStperSic 2–3 (1936–7), 13–50

Laguerra di Sicilia contro gli Angwini negli anni 1313–1320 (Palermo, 1910)

"La Sicilia ed il suo dominio nell'Africa settentrionale dal secolo XI al XVI", ArchStSic, 2nd ser., 44 (1922–3), 154–265

"Su l'uso della registrazione nella Cancelleria del regno di Sicilia dal Normanni a Federico III d'Aragona, 1130–1377", ArchStSic, 2nd ser., 31 (1906–7), 197–219

Laiou, Angeliki E. Constantinople and the Latins: The Foreign Polity of Andronicus II, 1282–1328 (Cambridge, Mass., 1972), Harvard Historical Studies, vol. LXXXVIII

Lionti, Ferdinando. "Le societa dei Bardi, dei Peruzzi e degli Acciaiuoli in Sicilia", ArchStSic, 2nd ser., 14 (1889–90), 189–230

Lo Forte Scirpo, Maria Rita. "Societa ed economia a Palermo: il conto del tesoriere Bartolomeo Nini del 1345", in MM II, pp. 667–751

Luzzatto, Gino. Storia economica dell'eta modema e contemporanea, 4th edn. (Padua, 1955)

Mack Smith, Denis. Medieval Sicily: 800–1713 (London, 1968)

Mancini, Augusto. Codices graeci monasterii Messanensis S. Salvatoris (Messina, 1907).

Marietta, Giovanni. "La nobilita siciliana del secolo XIV", ArchStSicOr 74 (1978), 279–85

Marongiu, Antonio. Ilparlamento in Italia nel Medio Eoo e nelVetd. modema, 2nd edn. (Milan, 1962); in English as Medieval Parliaments: A Comparative Study (London, 1968), trans. S. J. Woolf, Studies presented to the International Commission for the History of Representative and Parliamentary Institutions, vol. XXXII

Martinez Ferrando, J. Ernesto. Els descendants de Pere el Gran: Alfons el Franc, Jaime II, Alfons el Benigne (Barcelona, 1957)

Jaime II de Aragon: su oida familiar, 2 vols. (Barcelona, 1948), CSIC estudios medievales, vol. IX

Jaume II e el seny catala, 2nd edn. (Barcelona, 1963)

Martino, F. "Una ignota pagina del Vespro: la compilazione dei falsi privilegi messinesi", QFlAB forthcoming Mazzarese Fardella, Enrico. I feudi comitali di Sicilia dai normanni agli aragonesi (Milan, 1974), Universita di Palermo, Pubblicazioni a cura della Facoltk di giurisprudenza, vol. XXXVI

"L'aristocrazia siciliana nel secolo XIV e i suoi rapporti con le citta demaniali: alia ricerca del potere", in Aristocrazia cittadina e ceti popolari nel tardo Medioevo in Italia e Germania, ed. Reinhard Elze and Gina Fasoli (Bologna, 1984), pp. 177–94

"Sulle curie generali del regno di Sicilia sotto gli svevi, 1194–1266", Archivio storicoper la Calabria e Lucania 18 (1949), 21–43; 19 (1950), 45–53

Mediterraneo medievale: Scritti in onore di Francesco Giunta, ed. Centro di studi tardoantichi e medievali di Aitomonte, 3 vols. (Cozenza, 1989), Biblioteca di storia e cultura meridionale, Studi e testi, vol. II

Milano, Attilio. Storia degli ebrei in Italia (Torino, 1963), Saggi, vol. CCCXVIII

Mirazita, Iris. "Una famiglia 'lombarda' a Corleone nell'eta del Vespro", in MM III, pp. 913–52

Mirto, Corrado. Il regno dell'isola di Sicilia e delle isole adiacenti dalla sua nascita alia peste del 1347–1348 (Messina, 1986)

Mollat, Guy. Les papes d: Avignon, 1303–1378, 5th edn. (Paris, 1924)

Musto, Ronald S. "Queen Sancia of Naples (1286–1345) and the Spiritual Franciscans", in Women of the Medieval World, ed. Julius Kirshner and Suzanne F. Wemple (Oxford, 1985), 179–214

Nicolau D'Olwer, Lluis. L'Expansio de Catalunya en la Mediterrania Oriental (Barcelona, 1926; rpnt. 1974)

Nigro, Gino and Maria Alibrandi. "L'Archivio di Stato di Messina e i documenti che custodisce: 1184–1955", Archivio storico messinese, 3rd ser., 17–19 (1966–8), 57–92

Olivar Bertrand, Rafael. El nostre Frederic de Sicilia (Barcelona, 1960)

Un rei de llegenda: Frederic III de Sicilia (Barcelona, 1951)

Orlando, Diego. IIfeudalismo in Sicilia: storia e dirittopubblico (Palermo, 1847)

Pardi, Giuseppe. "Un comune della Sicilia e le sui relazioni con i dominatori dell'isola sino al secolo XVIII", ArchStSic, 2nd ser., 26 (1901), 22–65, 310–66; 27 (1902), 38–109

Percy, William A. "The Earliest Revolution against the Modern State: Direct Taxation in Medieval Sicily and the Vespers", Italian Quarterly 22: 84 (1981), 69–83

"The Indirect Taxes of the Medieval Kingdom of Sicily", Italian Quarterly 22: 85 (1981), 73–85

"A Reappraisal of the Sicilian Vespers and the Role of Sicily in European History", Italian Quarterly 22: 86 (1981), 77–96

Peri, Illuminato. "Economia agricola e crisi nella Sicilia medievale: Interpretazioni e prospettive storiografiche", in Storiografta e storia: Studi in onore di Eugenio Dupre Theseider, 2 vols. (Rome, 1974), I, pp. 95–104

"La questione delle colonie lombarde in Sicilia", Bollettino storico-bibliografico subalpino 57 (1959), 258–80

La Sicilia dopo il Vespro: uomini, citta e camp ague, 1282–1376 (Rome, 1982), Collezione storica

"Per la storia della vita cittadina e del commercio net Medioevo: Girgenti, porto del sale e del grano", in Studi in onore di Amintore Fanfani, 6 vols. (Milan, 1962), I, pp. 529–616

"Rinaldo di Giovanni Lombardo 'habitator terrae Policii'", in Studi medievali in onore di Antonino de Stefano (Palermo, 1956), pp. 429–506

Petino, Antonio. "Aspetti del commercio marittimo della Sicilia nell'eta aragonese", ArchStSicOr [= Bollettino storico catanese] 11–12 (1946–7), 64–75

Piazza, Carlo. II parlamento siciliano dal secolo XII al secolo XIX (Palermo, 1974)

Pirri, Rocco. Sicilia sacra disquisitionibus et notitiis illustrata, ed. Vito Maria Amico, 2 vols., 3rd edn. (Palermo, 1733)

Pispisa, Enrico. Messina nel Trecento: politico, economia, societa (Messina, 1980), Collana di testi e studi storici, vol. I

"Stratificazione sociale e potere politico a Messina nel medioevo", Archivio storico messinese, 3rd ser., 32 (1981), 55–76

Pollaci Nuccio, Fedele. "I papi e la Sicilia nel Medio Evo", ArchStSic, 2nd ser., 25 (1900–1), 53–87

Pou y Marti, Jose Maria. Visionarios, beguinos y fraticelos catalanes: siglos XIII–XV (Vich, 1930)

Pryor, John H. "Foreign Policy and Economic Policy: The Angevins of Sicily and the Economic Decline of Southern Italy, 1266–1343", in Principalities, Powers, and Estates: Studies in Medieval and Early Modern Government and Society, ed. L. O. Frappell (Adelaide, 1980), pp. 43–55

Geography, Technology, and War: Studies in the Maritime History of the Mediterranean, 649–1571 (Cambridge, 1988), Past and Present Publications

"The Naval Battles of Roger of Lauria", Journal of Medieval History 9 (1983). 179–216

Puzzolo Sigillo, D. "Alcune considerazioni sopra la storia del notariato in Sicilia", Archivio storico messinese 16–17 (1915–16), 43–75

Reeves, Marjorie. Joachim of Fiore and the Prophetic Future (London, 1976)

Romano, Andrea. Giuristi siciliani dell eta. aragonese: Berardo Medico, Guglielmo Pemo, Gualtiero Paterno, Pietro Pitrolo (Milan, 1979), Universita di Messina, Pubblicazioni dell'Istituto di scienze giuridiche, economiche, politiche e sociale, vol. CXVII

"Legum Doctores" e cultura giuridica nella Sicilia aragonese: tenderize, opere, ruoli (Milan, 1984), Universita degli studi di Messina, Studi giuridici, vol. IV

Romano, Salvatore. "Sulla battaglia della Falconaria e sull'assedio di Trapani nel 1314", ArchStSic, 2nd ser., 25 (1900–1), 380–95

Roth, Cecil. "Jewish Intellectual Life in Medieval Sicily", Jewish Quarterly Review 47 (1956–7), 317–35

Rubio i Lluch, Antoni. "La Grecia catalana des de la mort de Roger de Lluria fins a la de Frederic III de Sicilia", Anuari de Tlnstitut d'Estudis Catalans 5 (1913–14), 393–485

La poblacio de la Grecia catalana en el XIV segle (Barcelona, 1933)

Paquimeres i Muntaner (Barcelona, 1927)

Runciman, Steven. The Sicilian Vespers: A History of the Mediterranean World in the Later Thirteenth Century (Cambridge, 1958)

Sablonier, Roger. Krieg und Kriegertum in der Cronaca des Ramon Muntaner: Eine Studie gum spatmittelalterlichen Kriegwesen aufgrund katalanischen Quellen (Bern, 1971), Geist und Werk der Zeiten, Arbeiten aus dem Historischen Seminar der Universitat Zurich, vol. XXXI

"The Aragonese Royal Family around 1300", in Interest and Emotion: Essays on the Study of Family and Kinship, ed. H. Medick and David W. Sabean (Cambridge, 1984), pp. 210–39

Salavert y Roca, Cerdenay la expansion mediterranea de la Corona de Aragon, 1297–1314, 2 vols. (Madrid, 1956), CSIC estudios medievales, vol. XXVII

"El Tratado de Anagni y la expansion mediterranea de la Corona de Aragon", EEMCA 5 (1952), 209–360

"Jaime II de Aragon: inspirador de la paz de Caltabellotta", in Studi in onore di Riccardo Filangieri, 3 vols. (Naples, 1959), 1, pp. 361–8

"La pretendida traicion de Jaime II de Aragon contra Sicilia y los sicilianos", EEMCA 7 (1962), 599–622

"Notas sobre la politica italiana de Clemente y sus repercusiones en Aragon", in Miscellanea in onore di Roberto Cessi, 3 vols. (Rome, 1958), Storia e letteratura, vols. LXXI–LXXIII, I, pp. 255–98

Sambito Piombo, S. "Una famiglia lucchese a Palermo nei primi decenni del secolo XIV", Rivista di archeologia, storia e costume 9 (1981), 37–44

San Martino de Spucches, Francesco. La storia dei feudi e dei titoli nobiliari di Sicilia dalle loro origini ai nostri giomi: Lavoro compilato su documenti et atti ufficiali e legali, 10 vols. (Palermo, 1924–41)

Scaduto, Mario. II monachesimo basiliano nella Sicilia medievale: rinascita e decadenza, secoli XI–XIV (Rome, 1982)

Scarlata, Marina. "I Chiaromonte a Palermo nel secolo XIV: uso della citta e gestione economica", Bullettino dell'Istituto storico italiano per il Medio Evo eArchivio muratoriano 90 (1982–3), 303–29

"Mercati e fiere nella Sicilia aragonese", in Mercati e consumi: Organizmzione e qualificazione del commercio in Italia dal XII al XX secolo, 2 vols. (Bologna, 1986), I, pp. 477–94

"Strutture urbane ed habitat a Palermo fra XIII e XIV secolo: un approccio al tema attraverso la lettura documentaria", Schedi medievali 8 (1985), 80–110

"Uffici e appalti publici in Sicilia fra XIII e XIV secolo", in XI Congresso iv, pp. 241–62

"Una famiglia della nobilta siciliana nello spazio urbano e nel territorio tra XIII e XIV secolo", Quademi medievali 11 (1981), 67–83

Schadek, Hans. "Die Familiaren der sizilischen und aragonischen Konige im 12 und 13 Jahrhundert", GAKS 26 (1971), 201–348

"Tunis oder Sizilien? Die Ziele der aragonischen Mittelmeerpolitik unter Peter III von Aragon", GAKS 28 (1975), 335–49

Schiro, Achille. II monastero di S. Maria del Bosco di Calatamauro in Sicilia (Palermo, 1894)

Sciacca, Giovan Crisostomo. Patti e I'amminstrazione del Comune nel Medio Evo (Palermo, 1907), DSSS, 2nd ser., vol. VI

Sciascia, Laura. "I cammelle e le rose: gli Abbate di Trapani da Federico II a Martino il Vecchio", in MM III, pp. 1171–1230

"Nascita di una famiglia: i Rosso di Messina (sec. XIV)", Clio 20 (1984), 389–418

"Scene da un matrimonio: Eleonora d'Aragona e Giovanni Chiaromonte", Quademi medievali 31–2 (1991), 121–9 Sciascia, Leonardo. "II mito dei Vespri siciliani da Amari a Verdi", ArchStSicOr 69 (1973), 183–92

Sella, Pietro. Rationes decimarum Italiae nei secoli XIII e XIV: Sicilia (Vatican City, 1944), Biblioteca apostolica vaticana, Studi e testi, vol. CXII

Setton, Kenneth M. Catalan Domination of Athens, 1311–1388 (Cambridge, Mass., 1948), Mediaeval Academy of America Publications, vol. I

"The Catalans in Greece, 1311–1380", in A Histoiy of the Crusades, ed.

Kenneth M. Setton, 6 vols. (Wisconsin, 1969–89), III, pp. 167–224

The Papacy and the Levant, 1204–1571, 4 vols. (Philadelphia, 1976–84), Memoirs of the American Philosophical Society, vols. CXIV, CXXVII, CLXI–CLXII

Simonsohn, Shlomo. "Gli ebrei a Siracusa ed il loro cimitero", Archivio storico siracusano 9 (1963), 8–20

Sipione, Enzo. "La smobilitazione del servizio militare della feudality Sicilians.", Archivio storico siracusano, 2nd ser., I (1974 for 1971), 31–8

Siragusa, Giambattista. Relazioni fra il regno di Napoli e la Sicilia durante il regno di Roberto d'Angio (Palermo, 1887)

Soldevila, Ferran. Els almogavers (Barcelona, 1952), Colleccio popular barcino, vol. CXIX

Historia de Catalunya, 4 vols., 2nd edn. (Barcelona, 1963)

Spatrisano, Giuseppe. Lo Steri di Palermo e I'architettura siciliana del Trecento (Palermo, 1972)

Spremic, Momcilo. "La migrazione degli Slavi nell'Italia meridionale e in Sicilia alia fine del Medioevo", Archivio storico italiano 138 (1980), 3–15

Starrabba, Raffaele. "Di un codice vaticano contenente i privilegi dell'archimandrito di Messina", ArchStSic 12 (1887), 465–9

"Un nuovo codice di taluni capitoli de re Federigo, 1310", ArchStSic 2 (1877–8), 212–18

Storia della Sicilia, ed. Rosario Romeo, 10 vols. (Naples, 1977–84)

Thier, Ludger. Kreuzzugsbemiihungen unter Papst Clemens V, 1305–1314 (Werl, 1973), Franziskanische Forschungen, vol. XXIV

Tramontana, Salvatore. Gli anni del Vespro: I'immaginario, la cronaca, la storia (Bari, 1989), Storia e civilta, vol. XXV

"La Spagna catalana nel Mediterraneo e in Sicilia", Nuova rivista storica 5 (1966), 545–79

Michele da Piaztja e ilpotere baroniale in Sicilia (Messina, 1963)

"Scuola e cultura nella Sicilia trecentesca", ArchStSicOr 60–1 (1964–5), 5–28

Trasselli, Carmelo. "Aspetti della vita materiale", in SDS III, pp. 601–21

"Banchieri, armatori, assicuratori", in SDS III, pp. 485–500

"Gli ebrei di Sicilia", in his collected papers Siciliani fra Quattrocento e Cinquecento (Messina, 1981), pp. 135–57

"L'Amiraute de Sicile, XIVe — XVe siecles", Revue d'histoire economique et sociale 47 (1969), 193–214

Mediterraneo e Sicilia all'inizio dell'epoca modema: Ricerche quattrocentesche (Cosenza, 1977), Fonti e ricerche per la storia della Calabria e del Mezzogiorno, Problemi del sottosviluppo, vol. II

"Nuovi documenti sui Peruzzi, Bardi e Acciaiuoli in Sicilia", Economia e storia 3 (1956), 188–9

"Ricerche su la popolazione di Sicilia nel secolo XV", Atti dell'Accademia di science, lettere, e arti di Palermo, 4th ser., 15 (1954–5), 213–71

Storia dello zucchero siciliano (Caltanissetta, 1982), Storia economica di Sicilia, Testi e ricerche, vol. XXV

Unali, Anna. Marinai, pirati e corsari catalani nel basso medioevo (Bologna, 1983), Studi e testi di storia medievale, vol. VI

Varvaro, Alberto. Le chiavi del castello delle Gerbe: fedelta e tradimento nella Sicilia trecentesca (Palermo, 1984), Biblioteca siciliana di storia e letteratura, Quaderni, vol. II

Ventura, D. "Aspetti economico-sociali della schiavitu nella Sicilia medievale, 1260–1498", Annali della Facoltit di Economia e Commercio delVUniversita di Catania 24 (1978), 77–130

Verlinden, Charles. L'esclavage dans lEurope medievale, 2 vols. (Bruges, 1955–77), Werken uitgegeven door de Faculteit van de Letteren en Wijsbegeerte, vols. CXIX and CLXII

"L'esclavage en Sicile sous Frederic II d'Aragon, 1296–1337", in Homenaje a Jaime Vicens Vives, 2 vols. (Barcelona, 1965–7), I, pp. 675–90

Vincke, Johannes. "Konigtum und Sklaverei im aragonischen Staatenbund wahrend des I4jahrhunderts", GAKS 25 (1970), 19–112

"Los familiares de la Corona aragonesa alrededor del ano 1300", Anuario de estudios medievales 1 (1964), 333–51

Willemsen, Carl Arnold. Kardinal Napoleon Orsini, 1263–1342 (Berlin, 1927; rpnt. 1965), Historische Studien, vol. CLXXII

Yvers, Georges. Le commerce et les marchands dans I'ltalie meridionale au XIIIe et au XIVe siecle (Paris, 1903)

Zachariadou, Elizabeth A. "The Catalans of Athens and the Beginnings of the Turkish Expansion in the Aegean Area", Studi medievali, 3rd ser., 21 (1980), 821–38.

Примечания

1

Giuseppe Galasso, "Considerazioni intorno alia storia del Mezzogiorno in Italia", in his collection of essays, Mezzogiorno medievalee moderno (Turin, 1975), pp. 15–59, summarizes the debate.

2

Виктимиза́ция (лат. victima — жертва) — процесс или конечный результат превращения в жертву преступного посягательства лица или группы лиц.

3

Например, статья в сборнике Il Mezzogiorno medievale ntlla storiogrqfia del secondo dopoguerra: risultati e prospettive, ed. Pietro De Leo (Cosenza, 1985), Atti del IV Convegno nazionale dell'Associazione dei medioevalisti italiani: University di Calabria, 12–16 giugno 1982; и в Sviluppo e sottosviluppo in Europa e juori d'Europe dal secolo XIII alia Rivoluzione industriale, ed. A. Guarducci (Florence, 1983), Istituto internazionale di storia economica "Francesco Datini", Pubblicazioni, 2nd ser., vol. X.

4

Первый историк, предложивший полностью разработанное дуалистическое объяснение Mezzogiomo was Gino Luzzatto, Storia economica delicti moderna e contemporanea, 4th edn. (Padua, 1955); и Luzzatto, Breve storia economica dell'Italia medievale dalla caduta dell'Impero romano alprincipio del Cinquecento, 2nd edn. (Turin, 1965).

5

См. обсуждение в статье R. Hodson and R. L. Kaufman, "Economic Dualism: A Critical Review", American Sociological Review 47 (1982), 727–39.

6

Nicola Speciale (Nicolaus Specialis), Historic sicula in VIII libros distribute ab anno MCCLXXXII usque ad annum MCCCXXXVII, в RGBS I, см. bk. II, ch. 4–6. См. также Salvatore Romano, "Sulla battaglia della Falconaria e sull'assedio di Trapani nel 1314", ArchStSic, 2nd ser., 25 (1900–1), 380–95.

7

О сицилийских архивах и канцелярии см. Adelaide Baviera Albanese, "Diritto pubblico e istituzioni amministrative in Sicilia", ArchStSic, 3rd ser., 19 (1969), 391–563; Baviera Albanese, "La sede dell'Archivio di Stato di Palermo", in La presenza della Sicilia nella cultura degli ultimi cento anni (Palermo, 1977), pp. 721–36.

8

Bartolomeo di Neocastro (Bartholomeus Neocastrensis), Historia sicula ab anno 1250 ad 1293 deducta, in RGBS I; Michele da Piazza (Michaelis de Platea), Historia sicula ab anno MCCCXXXVII ad annum MCCCLXI, ed. Antonino Giuffrida (Palermo, 1980), Fonti per la storia di Sicilia, vol. III; Anonymous, Chronicon Siciliae ab acquisitions ipsius insulae per Graecos usque ad obitum Guillelmi duds Friderid II regis Sidliae Jilii, in Rerum italicarum scriptores, ed. Lodovico Muratori, 25 vols. (Milan, 1722–51), X; Anonymous, Historia conspirationis quam molitus fait Johannes Prochyta, in RGBS I; Ramon Muntaner, Cronica, ed. Ferran Soldevila, in Les quatre grans croniques: Jaume I, Bemat Desclot, Ramon Muntaner, Pere III, 2nd edn. (Barcelona, 1983), Biblioteca Perenne, vol. XXVI. Из работ сицилийских авторов наиболее интересна хроника Специале, анализу которой было уделено самое серьезное внимание; см. Giacomo Ferrau, Nicolo Sped ale, storico del "Regnum Sidliae" (Palermo, 1974), Bollettino del Centro di studi filologici e linguistici siciliani, Supplementi, ser. mediolatina e umanistica, vol. II. О Мунтанере см. Roger Sablonier, Krieg und Kriegertum in der Cronaca des Ramon Muntaner: Eine Studie gum spdtmittelalterlichen Kriegwesen aujgrund katalanischen Quellen (Bern, 1971), Geist und Werk der Zeiten, Arbeiten aus dem Historischen Seminar der Universitat Zurich, vol. XXXI; и R. G. Keightley, "Muntaner and the Catalan Grand Company", Revista canadiense de estudios hispdnicos 4 (1979), 37–58.

9

Michele Amari, La guerra del Vespro siciliano, gth edn. (Milan, 1886) первоначально была опубликована и сразу же запрещен правительством Бурбонов в 1842 году. Новое издание в 3-х томах (Palermo, 1969), ed. Francesco Giunta.

10

Leonardo Sciascia, "II mito dei Vespri siciliani da Amari a Verdi", ArchStSicOr 69 (1973), 183–92, исследует различные интерпретации Войны Сицилийской вечерни в эпоху Рисорджименто. Интересный, идиосинкразический обзор реакций на сицилийскую проблему Salvatore Tramontana, Gli anni del Vespro: Vimmaginario, la cronaca, la storia (Bari, 1989), Storia e civilti, vol. XXV. Двумя примерами противоположной научной традиции являются Antonino de Stefano, Federico III d'Aragona, re di Sicilia: 1296–1337, 2nd edn. (Bologna, 1956), с его воспеваниями "великой души сицилийского народа"; и Denis Mack Smith, Medieval Sicily, 800–1713 (London, 1968), "великолепное" произведение, в котором на каждом шагу встречаются некомпетентность и предвзятость. Более широкая дискуссия об экономической отсталости Меццоджомо по сравнению с Северной Италией (явление, которое по-разному датируется с I века до н. э. до появления индустриализма) получила значительно больше внимания со стороны историков, чем сорокалетний период, рассматриваемый в данной книге. Лучшим обзорной работой является Giuseppe Galasso, "Considerazioni intorno alia storia del Mezzogiorno in Italia", in his collection Mezzogiomo medievale e modemo (Turin, 1975), pp. 15–59; см. также вступительную главу новой замечательной работы Stephan R. Epstein, An Island for Itself: Economic Development and Social Change in Late Medieval Sicily (Cambridge, 1992), Past and Present Publications, pp. 1–24.

11

Это не означает, что экономическая отсталость Сицилии по сравнению с Северной Италией или остальной частью Средиземноморской Европы окончательно установилась именно в это время. Недавние исследования показали, что сицилийская экономика оправилась от кризисов XIV века (которые, во всяком случае, переживала вся Западная Европа) и в XV веке на острове стали развиваться производство и торговля. См. Epstein, An Island for Itself, ch. 8. Тезис Эпштейна о том, что сицилийская отсталость окончательно укоренилась только после общеевропейского кризиса XVII века, является интересным, но требует дальнейшего исследования. В ходе такого исследования следует изучить не только масштабы внешней или внутренней торговли и товарного производства, но и распределение благ, созданного этой торговлей, — то, что Эпштейн не смог показать в своей увлекательной книге. Безусловно, ткач или тавернщик из Валь-Демоне XVI века оспорил бы любые утверждения о том, что его дела идут так же хорошо, как у его коллег на континенте. Соглашаясь с Эпштейном в том, что Сицилия пережила впечатляющий экономический подъем в XV и XVI веках, я утверждаю, что при оценке общесицилийского кризиса необходимо учитывать не только экономические факторы. Важно, что Сицилия, несмотря на ее экономический подъем, в ранний современный период продолжала отставать от остальной Европы по многим аспектам.

12

Acta curie i, docs. 21 (29 декабря 1311 г.), 69 (26 августа 1312 г.).

13

Henri Bresc, Un monde mediterraneen: economic et societeen Sidle, 1300–1450, 2 vols. (Palermo, 1986), p. 737 отмечает, по-видимому, первое появление термина migliori, относящегося к доминирующим в городах людям. В Мессине этих деятелей называли whiles, хотя далеко не все из них были представителями аристократии; см. Enrico Pispisa, Messina nel Trecento: politico, economia, societa (Messina, 1980), Collana di testi e studi storici, vol. 1, pp. 98–9.

14

В молодые годы Федериго пользовался заслуженной репутацией искателя сексуальных утех и вспыльчивого, даже жестокого человека. Даже если допустить определенную предвзятость, Боккаччо хорошо знал характер этого человека, когда давал ему краткую характеристику в своем Декамероне (5.6).

15

В последние годы войны, с 1296 по 1302 год, Федериго с удовольствием лично командовал сицилийскими войсками, участвовал в осадах крепостей в Калабрии, строил военные машины, возглавлял небольшие разведывательные эскадры и вел за собой воинов в полевых сражениях, причем делал это с большой отвагой. Краткое описание этих подвигов см. Amari, La guerra del Vespro siciliano, ch. 15–16; Neocastro, Historia sicula, ch. 119–124; и Speciale, Historia sicula, bk. II, ch. 18–19; bk. III, ch. 5–7, 10–11, 15, и 18. Вскоре после битвы при Фальконарии, в конце 1300 года Федериго победил в поединке принца Филиппа Тарантского, сына Карла II Анжуйского, и два года держал его в плену в Чефалу; см. Muntaner, Cronica, ch. 192; и Speciale, Historia sicula, bk. V, ch. 10.

16

Antonino de Stefano, Federico III d'Aragona, 1296–1337, 2nd edn. (Bologna, 1956); см. также Rafael Olivar Bertrand, Un rei de llegenda: Frideric III de Sicilia (Barcelona, 1951); и очень старую работу Francesco Testa, De vita et rebusgestis Friderici IISiciliae regis (Palermo, 1775), которая до сих пор полезна благодаря некоторым содержащимся в ней документам. Федериго III (иногда упоминаемый как Федериго Арагонский) был на самом деле лишь вторым королем этого имени, правившим островом, и это вызвало некоторую путаницу у историков и библиографов. Первым Федериго, правившим островом, был Фридрих II Гогенштауфен, но его нумерация определялась счетом правителей Священной Римской империи. Поскольку Федериго считал себя не только идеологическим, но и законным наследником Федериго Гогенштауфена, а большинство документов его времени называют его Третьим, в этой книге используется имя Федериго III, хотя читатель должен помнить, что многие из использованных архивных источников непоследовательны в своей таксономии. Marjorie Reeves, Joachim of Fiore and the Prophetic Future (London, 1976), pp. 45–9 (Фра Дольчино); ACA Cartas James II, no. 9944 (Пытки Мунтанера), и no. 3286 (Суждение Иоанна XXII): "Сеньор Федериго дурной человек, и было бы еще хуже, если бы у него была власть". Общую информацию по этому вопросу можно найти в Corrado Mirto, II regno dell'isola di Sicilia e delle isole adiacenti dalla sua nascita aliapeste del 1347–1348 (Messina, 1986).

17

См. драматический рассказ очевидца Speciale, Historia sicula, bk. VIII, ch. 2.

18

ASP Tabulario S. Martino delle Scale, perg. 18 (16 января 1303 г.). Аналогичные случаи см. Pietro Burgarella, "Le pergemene del monastero della Martorana", ArchStSic, 4th ser., 4 (1978), 55–110, doc. 69 (17 мая 1329 г.); и Salvatore Giambruno, II tabulario del monastero di S. Margherita di Polizri (Palermo, 1909), DSSS, ist ser., vol. XX, doc. 45 (4 августа 1331 г.). См. также Giacomo Mustaccio's suit against Giovanni Chiaromonte in 1322–3, after the great lord built a private aqueduct from the Oreto river to his vineyards that trespassed upon Mustaccio's land; ASP Notai defunti, Reg. 77 (Giacomo di Citella), fol. 126v; Acta curie in, doc. 34 (Октябрь 1325 г.).

19

Illuminato Peri, La Sicilia dopo il Vespro: uomini, citta e campagne, 1282–1376 (Rome, 1981), pp. 57–9; Giuseppe Silvestri, Tabulario di S. Filippo di Fragala e S. Maria di Maniaci (Palermo, 1887), DSSS, ist ser., vol. XI, pp. 34–6, 57–8, 59–61; Epstein, An Island for Itself, pp. 318–19.

20

Giambruno, S. Margherita di Polizri, doc. 6 (24 мая 1286 г.); см. также doc. 31 (26 марта 1328 г.), в котором Пьетро Данчиа из Полицци дарит своей жене Марии, уроженке Германии, поле и виноградник, а также дом в городе.

21

Ibid., doc. 4; Peri, La Sicilia dopo il Vespro, p. 135.

22

Karl Julius Beloch, Bevolkerungsgeschichte Italiens, 3 vols. (Berlin, 1937–61), 1, pp. 153–4. Более полное описание см. Vincenzo Epifanio, I valli di Sicilia net Medioevo e la loro imporlanga nella vita dello stato (Naples, 1938).

23

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 62–3; Ferdinando Lionti, "Le societa dei Bardi, dei Peruzzi e degli Acciaiuoli in Sicilia", ArchStSic, 2nd ser., 14 (1889–90), 189–230; Carmelo Trasselli, "Nuovi documenti sui Peruzzi, Bardi e Acciaiuoli in Sicilia", Economia e storia 3 (1956), 188–9; Henri Bresc, "Marchands de Narbonne et du Midi en Sicile, 1300–1450", in Narbonne, archeologie et histoire: 45c Congres de la federation historique du Languedoc mediterraneen et du Roussillon, 3 vols. (Montpellier, 1973), III, pp. 93–9. См. также ASP Canc. Reg. 2, fol. 96–96v (31 мая 1313 г.) и 114–15v (12 сентября 1332 г.) о торговых привилегиях, предоставленных купцам Руссильона, Перпиньяна и Монпелье, соответственно.

24

Eliyahu Ashtor, "The Jews of Trapani in the Later Middle Ages", Studi medievali, 3rd ser., 25 (1984), 1–30; David Abulalia, "The End of Muslim Sicily", in Muslims under Latin Rule, ed. James Powell (Princeton, 1991), pp. 103–33 и Abulafia, "Una comunita ebraica della Sicilia occidentale: Erice 1298–1304", ArchStSicOr 80 (1984), 157–90; Mario Scaduto, Il monachesimo basiliano nella Sicilia medievale: rinascita e decadenza, secoli XI–XIV (Rome, 1982).

25

Примеры см. Santi Luigi Agnello, "II Liber privilegiorum et diplomatum nobilis et fidelissimae Syracusarum urbis", Archivio storico siracusano 5–6 (1959–60), 32–81; D. Puzzolo Sigillo, "I privilegi di Messina in un Compendium spagnuolo del seicento ed un Summarium latino del trecento", Archivio storico messinese, 3rd ser., 7 (1955–6), 25–107; 9–10 (1957–9), 207–50; Carmelo Trasselli, I privilegi di Messina e di Trapani (1160–1355) con un'appendice sui consolati trapanesi nel secoto XV (Palermo, 1949); Raffaele Starrabba and Luigi Tirrito, Assise e consuetudini della terra di Corleone (Palermo, 1880), DSSS, 2nd ser., vol. II.

26

См. мою статью, "Arnau de Vilanova and the Franciscan Spirituals in Sicily", Franciscan Studies 50 (1990), 3–29; см. также гл. 5, ниже.

27

Reg. Benedict XI, no. 834 (28 мая 1304 г.); ACA Cane. Reg. 337, fol. 336–336v (11 февраля 1314 г.); Perg. James II, extra inventario, no. 3871 (3 июня 1314 г.); Cartas James II, no. 4956 (1 августа 1314 г.) и 5503 (5 сентября 1316 г.); ASP Tabulario S. Maria del Bosco, perg. 263 (11 июля 1343 г., но содержит текст записи от 20 марта 1318 г.); Acta curie v, doc. 8 (13 сентября 1328 г.); BCP MS Qq H 3, fol. 243–243v (9 октября 1336 г.).

28

Пример (феодальное пожалование поместий в Калабрии, находившейся тогда под властью Федериго, Блазу д'Алаго) ACA Perg. James II, no. 64 (2 мая 1296 г.): "Если баронские владения, замки, земли, поместья, имущество или любая другая собственность достигнут моря, то право господства и владения всем побережьем на расстояние полета стрелы, принадлежащим короне с древних времен, будет распространено и на эти владения". Это условие обычно добавлялось даже к феодальным договорам на владения находившимся далеко в глубине страны, чтобы защитить права короля в случае, если эти владения, в результате брака или каким-либо другим способам, расширятся до тех пор, пока не достигнут моря; см. также no. 856 (27 августа 1297 г.), и 4051 (20 февраля 1323 г.).

29

Capitula regni Siciliae, quae adhodiemum diem lata sunt, ed. Francesco Testa, 2 vols. (Palermo, r 74–3): here см. vol. 1, ch. 57 (Capitula alia); Luigi Genuardi, II comune nelMedio Evo in Sicilia (Palermo, 1921), pp. 121–5; Enrico Mazzarese Fardella, "L'aristocrazia siciliana nel secolo XIV e i suoi rapporti con le cittk demaniali", in Aristocrazia cittadina e cetipopolari nel tardo Medioevoin Italia e Germania, ed. Reinhard Elze and Gina Fasoli (Bologna, 1984), pp. 177–94.

30

Bresc, Un monde, p. 807.

31

Mazzarese Fardella, "L'aristocrazia siciliana", p. 184 утверждает, что бароны стремились в основном не к захвату городских финансовых ресурсов, а к прямому нападению на королевские поместья. Epstein, An Island for Itself, pp. 319–20 утверждает, что преобладали экономические проблемы, а обретение власти в городах было просто следствием борьбы за доходы.

32

Testa, ch. 39: "баронов и других лиц за пределами королевского домена невозможно принудить служить лично или заставить оказать помощь"; и ACA Perg. Alfonso III, no. 184 (27 апреля 1328 г.): "потому что он воин и считается незнающим закона".

33

Acta curie v, doc. 32 (23 ноября 1328 г.).

34

Maria-Merce Costa, "Un atemptat frustrat contra Frederic III de Sicilia", in XI Congresso II, pp. 447–60.

35

ACA Cartas James II, no. 10210 (3 августа 1299 г.) и 10262 (24 мая 1299 г.).

36

Хорошим примером угодливой риторики, к которой прибегали соискатели благ, является просьба муниципалитета Палермо о королевском помиловании для судьи Томмазо Бенедетто, видного деятеля, осужденного за коррупцию на государственной службе, см. Acta curie I, doc. 42 (4 мая 1312 г.). Нет никаких сведений о том, было ли помилование удовлетворено (просьба о нем была повторена 23 июня; см. ibid., doc. 58). Однако Томмазо избирался судьей города еще как минимум трижды ― в 1321, 1324 и 1329 годах. См. Tаблицу 1.

37

ACA Cartas James II, no. 10124 (6 октября 1311 г.).

38

Acta curie I, doc. 19 (18 декабря 1311 г., ссылаясь на текст королевского письма, отправленного из Мессины 27 ноября). Местные судьи, в свою очередь, опровергли утверждения Понга и заверили Федериго, что город вполне безопасен. Однако четыре месяца спустя вопрос так и не был решен, и они признались, что Палермо настолько переполнен "жалкими бродягами", особенно в районе гавани, где было больше всего возможностей для воровства, что они стали регистрировать бродяг. См. ibid., doc. 35 (20 марта 1312 г.). В 1332 году другой палермский лидер, Джакомо Чизарио, убивший соперника и, отказавшийся предстать перед судом сославшись на свое право не быть судимым за пределами города, был предан суду и осужден в Мессине. Палермский муниципалитет, тем не менее, обратился с просьбой отменить приговор или хотя бы проявить снисхождение, учитывая положение Чизарио в обществе. Король снова ответил с изумлением: "Для отдельных лиц не может быть исключений; закон должен исполняться с одинаковой строгостью для всех". См. Acta curie V, doc. 155 (7 октября 1332 г.): "В богослужении и отправлении правосудия не должно быть никаких привилегий отдельным лицам, но к каждому человеку следует относиться одинаково".

39

См. например, Francesco Giunta, Aragonesi e catalani net Meditmaneo, 2 vols. (Palermo, 1953–9) at I, p. 19: "С воцарением Федериго III Сицилия вступила в период полной политической автономии преследуя идеалы, которые связывали ее со все еще активной швабской традицией. Эта новая политическая реальность стала основой, из которой развивалась политическая программа молодого короля. Фактически вся его жизнь была посвящена утверждению сицилийских прав на европейском уровне и восстановлению древнего нормандско-швабского королевства. В то же время избрание Федериго четко отделило интересы острова от интересов Арагона и дало толчок новой ориентации в международных отношениях".

40

Benedetto Croce, Storia del regno di Napoli (Bari, 1925), Scritti di storia letteraria e politica, vol. XIX, pp. 10–11. Самым известным учеником Кроче в этом плане был англичанин Sir Steven Runciman, The Sicilian Vespers: A History of of the Mediterranean World in the Later Thirteenth Centwy (Cambridge, 1958). См. также Santi Correnti, La guerra dei novanti 'anni e le ripercussioni europee della guerra del Vespro, 1282–1372 (Catania, 1973).

41

Michel de Boiiard, "Problemes de subsistances dans un etat medieval: le marche et les prix des cereales au royaume angevin de Sicile, 1262–1282", Annales d'histoire economique et sociale 10 (1938), 483–501; Gino Luzzatto, Storia economica dell'eta modema e contemporanea, 2 vols., 4th edn. (Padua, 1955), 1, pp. 103–15; Bresc, Un monde, pp. 16–18, 20–1, 576, 917. См. также важные исследования David Abulafia, The Tivo Italics: Economic Relations between the Norman Kingdom of Sicily and the Northern Communes (Cambridge, 1977); "Southern Italy and the Florentine Economy, 1265–1370", Economic History Review, 2nd ser. 34 (1981), 377–88; "II commercio del grano siciliano nel tardo Duecento", in XI Congresso, pp. 5–22; "Catalan Merchants and the Western Mediterranean, 1236–1300: Studies in the Notarial Acts of Barcelona and Sicily", Viator 16 (1985), 209–42; и "The Merchants of Messina: Levant Trade and Domestic Economy", Papers of the British School at Rome 54 (1986), 196–212.

42

Roberto Caggese, Roberto d'Angid e i sum tempi, 2 vols. (Florence, 1922–31), II, pp. 224–37; Norman J. Housley, "Angevin Naples and the Defence of the Latin East: Robert the Wise and the Naval League of 1334", Byzantion 51 (1981), 548–56 at 555; Bernard Guenee, States and Rulers in Later Medieval Europe (Oxford, 1985), trans. Juliet Vale, p. 109 и Tаблицу 1.

43

Первоначально союз был заключен с императором Генрихом VII из-за "многочисленных обид и оскорблений, которые [анжуйцы] ежедневно наносят" Сицилии; позднее, в 1318 году, договор был восстановлен ― на этот раз между Федериго, Кангранде делла Скала из Вероны, Маттео Висконти из Милана, Райнальдо Бонаккользи из Мантуи, а также изгнанными из Генуи семействами Дориа и Спинола. См. Giovanni Villani, Cronica, ed. Francesco Gherardi Dragomanni, 4 vols. (Florence, 1844–5), bk. IX, ch. 71–2, 86–92, 118; ACA Cartas James II no. 6217, 10183.

44

ACA Cartas James II, no. 10222 (13 января 1315 г.): "на различные многочисленные расходы на военные нужды мы истратили огромные и неисчислимые суммы денег самому императору, воевавшему за нас, с сеньором Робертом (сыном короля Карла II Анжуйского), нашим врагом, поэтому мы обременены различными и многочисленными долгами". Об Афинском герцогстве см. Kenneth M. Setton, "The Catalans in Greece, 1311–1380", in A History of the Crusades, gen. ed. Kenneth M. Setton, 6 vols. (Wisconsin, 1969–89), III, pp. 167–224, с библиографией, а также его более раннее исследование, Catalan Domination of Athens, 1311–1388 (Cambridge, Mass., 1948), Mediaeval Academy of America Publications, vol. I.

45

Anonymous, Directorium ad passagium faciendum, in Receuil des historiens des Croisades, 14 vols. (Paris, 1841–1906), II, pp. 367–517 at 404–5; Georges Digard, Philippe te Bel et le Saint-Siege de 1285a 1304, 2 vols. (Paris, 1886), II, pp. 226–7; Norman Housley, The Italian Crusades: The Papal-Angevin Alliance and the Crusades against Christian Lay Powers, 1254–1343 (Oxford, 1982), p. 80.

46

Epstein, An Islandfor Itself, pp. 85–6.

47

ACA Cartasjames II, no. 10238 (17 января 1316 г.); Lettres communes, no. 7563 (20 июня 1318 г.).

48

См., например, ACA Perg. James II, extra inventario, no. 48, в которой рассказывается о бунте в Палермо в 1328 году, после того как четыре галеры с сицилийскими солдатами пропали во время шторма в море. В результате бунта, возникшего, по-видимому, из-за конфликта между каталонцами и генуэзцами (которые составляли большинство офицеров на борту), на которых возлагали вину за катастрофу, на улицах погибло более 300 человек: "В последние несколько дней с вышеупомянутого острова Сицилия были получены новые известия о том, что, пока сеньор Федериго Арагонский готовил вооружение для экспедиции под командованием Коррадо де Аурия, четыре из его галер утонули в месте, называемом Мортилья, из-за начавшегося сильного морского шторма, часть людей, находившихся на них, погибла или была взята в плен, а имевшееся на них снаряжение было частично потеряно, а частично перешло в руки противника. Вышеупомянутый Коррадо де Аурия, едва спасшийся, нагим бежал в Мессину. Но в городе Палермо произошло великое сражение между каталонцами и генуэзцами, в котором последних погибло более трехсот человек".

49

Acta curie V, doc. 14 (1 октября 1328 г.): "здесь находятся гвельфы флорентийцы враги нашего королевства… к тому же некоторое количество гвельфов генуэзцев недавно прибыло в порт упомянутого города и находятся там по воле короля"; и doc. 26 (18 ноября 1328 г.): "многие горожане сговорившись кричали против упомянутого суда [представителя Перуцци], не желая чтобы оно находилось в их порту".

50

FAA I, p. 179: "капля и камень крошит". Cf. ACA Cartas James II, no. 5669, 10248, 10270, 10272.

51

Franco D'Angelo, "Terra e uomini della Sicilia medievale, secoli XI–XIII", Quademi medievali 6 (1978), 51–94; Carmelo Trasselli, "Ricerche su la popolazione di Sicilia nel secolo XV", Atti dell'Accademia di science, lettere, e arti di Palermo, 4th ser. 15 (1954–5), 213–71. См. также Bresc, Un monde, pp. 59–77; и Epstein, An Island for Itself, pp. 33–72.

52

Robert E. Lerner, The Age of Adversity: The Fourteenth Century (Cornell, 1968).

53

Все цифры, разумеется, приблизительны. Они основаны на простом подсчете количества очагов (домохозяйств), учтенных в каждом налоговом реестре по ставке 00.03.00, в среднем по пять человек на очаг. Так, например, Калатафими в 1277 году был обложен налогом в размере 110.00.00, что соответствует 1.100 очагам, или примерно 5.500 человек. В 1376 году оценщик насчитал 335 очагов, что составляет примерно 1.675 человек. Расчет по пять человек на очаг не является чрезмерным даже в период многочисленных войн, болезней и голода, если принять во внимание количество лиц, не облагаемых налогом (духовенство, аристократия, те, кому были предоставлены особые привилегии), которые составляли, возможно, 15 % населения. Еще одно соображение заключается в том, что по мере сокращения численности населения многие люди (особенно вдовы и их дети) жили вместе в многосемейных домохозяйствах, что способствовало поддержанию относительно постоянного числа людей на очаг. См. Beloch, Bevolkerungsgeschichte It aliens, pp. 92–9, 159–60; Epstein, An Island for Itself, pp. 40–50.

54

Carmelo Trasselli, "Aspetti della vita materiale", in SDS III, pp. 601–21 at 609.

55

Henri Bresc, "L'habitat medieval en Sicile (1100–1450)", in Atti del colloquio di archeologia medievale, 2 vols. (Palermo, 1976), I, pp. 186–97 at 190.

56

ACA Perg. James II, no. 465 (8 февраля 1294 г.).

57

BCP, MS Qq H 6, fol. 216–25v (2 июля 1305 г.).

58

Silvestri, Tabulario di S. Filippo di Fragala, doc. 6 (4 марта 1305 г.).

59

ASP Tabulario Cefalu, perg. 95 (5 сентября 1321 г.). См. также pergs. 96–8.

60

BCP, MS Qq H 6, fol. 480–3 (7 сентября 1333 г.): "все мирские права, ренту и доходы церкви Агридженто", нотариусу Гоффредо Кураторе.

61

Очевидно, что финансовое положение Франческо ди Вентимилья сильно осложнилось, хотя он был одним из крупнейших землевладельцев в королевстве, но к 1322 году его доходы от сельского хозяйства составляли менее ¾ его годовых расходов. См. Enrico Mazzarese Fardella, Ifeudi comitali di Sicilia dai normanni agli aragonesi (Milan, 1974), Pubblicazioni a cura della Facolta di giurisprudenza dell'Universita di Palermo, vol. XXXVI, pp. 109–16. О зарплате см. Epstein, An Island for Itself, p. 56 and notes.

62

Свидетель завещания и последующей субаренды мессинского аббатства Санта-Мария-дель-Кармело: ASM Corporazioni religiose, S. Maria del Carmelo, perg. 32, 36, 37, 41, 87, 88; или церкви Сан-Мария-де-Ликодия в Катании: ASC Archivio dei Benedettini, Corda 56, fol. 5v–6 (перечислено восемнадцать таких сделок). К 1329 году епископ Сиракуз заключил не менее тридцати трех арендных контракта на земли, которые его церковь не могла обрабатывать напрямую; см. BCP MS Qq H 5, fol. 88–9v.

63

Наилучшая документация имеется по нехваткам 1311–1312 и 1325–1326 годов, благодаря тому, что за эти годы сохранились куриальные записи по Палермо, см. Acta curie I and V, passim. См. также Epstein, An Island for Itself pp. 136–50. Нехватка продовольствия временного характера возникала при длительной осаде какого-либо города. Например, осада Мессины в 1297–1298 гг. привела к тому, что население питалось собаками и мышами, пока не прибыла подмога под командованием Рожера де Флора (позднее возглавившего Каталонскую компанию на Востоке); см. Speciale, Historia sicula, bk. VI, ch. 2.

64

Bresc, Un monde, p. 791; Abulafia, "The End of Muslim Sicily", in Muslims under Latin Rule, ed. James M. Powell (Princeton, 1991), pp. 108–9.

65

Acta curie VI, p. XLVI.

66

Acta curie V, doc. 42–5 (25–31 декабря 1328 г.), 46 (2 января 1329 г.). Нанятый врач Джакомо Корнето получил жалованье в размере 40.00.00, что сделало его самым высокооплачиваемым государственным служащим в городе. Однако, поскольку у муниципалитета не хватало средств, его зарплату гарантировала группа из десяти баронов (Джованни Кальвелло, Джованни де Милите, Гвидо Филанджери, Джованни ди Кальтаджироне, Симоне д'Эскуло, Сенаторе ди Маида, Джованни ди Маида, Маттео ди Маида, Гульельмо Подиовириди и Джованни ди Кальтаджироне, барон ди Сан-Стефано); ibid., doc. 47.

67

ACA Cane. Reg. 338, fol. 49–49v (17 апреля 1320 г.).

68

ACA Cartas James II, no. 6217 (27 июня 1319 г.).

69

Reg. Boniface VIII, no. 2663, 3871, 5348.

70

Manuel de Bofarull and Raffaele Starrabba, "Documento inedito riguardante la esecuzione di uno dei patti della pace di Caltabellotta (1302)", ArchStSic, 2nd ser., 4 (1879–80), 189–92; Vicente Salavert y Roca, "Jaime II de Aragon: inspirador de la paz de Caltabellotta", in Studi in onore di Riccardo Filangieri, 3 vols. (Naples, 1959), I, pp. 361–8; Vincenzo D'Alessandro, Politico e societa nella Sicilia aragonese (Palermo, 1963), p. 191.

71

Reg. Boniface VIII, no. 5023–4; реакцию Хайме см. ACA Cane. Reg. 334, fol. 89–89v.

72

FAA I, docs. 43–9; Speciale, Hisloria sicula, bk. II, ch. 20–5; Vicente Salavert y Roca, "El Tratado de Anagni y la expansion mediterranea de la Corona de Aragdn", EEMCA 5 (1952), 209–360 и "La pretendida traicion de Jaime II de Aragdn contra Sicilia y los Sicilianos", EEMCA 7 (1962), 599–622.

73

О лазейке в этом деле см. Salavert y Roca, "El Tratado de Anagni", docs. 30–3.

74

FAA I, docs. 47 и 71. Одним из самых сильных желаний анжуйцев в это время было заполучить Руджеро ди Лауриа (самого способного адмирала из всех живших в то время) под свое командование, но Хайме упорно не давал на это свое разрешение. См. ACA Perg. James II, extra inventario, no. 503; и Cane. Reg. 252, fol. 171. Хайме, даже после того, как был вынужден предпринять существенное вторжение на Сицилию (под угрозой очередного интердикта и войны с Францией), немедленно отказался от всех земель, которые ему удалось захватить; см. ACA Perg. James II, no. 1185. О личной неприязни Руджеро к Федериго см. Speciale, Historia sicula, bk. III, ch. 8–22; o его военной карьере в целом см. John H. Pryor, "The Naval Battles of Roger of Lauria", Journal of Medieval History 9 (1983), 179–216.

75

FAA I, doc. 35. См. также ACA Cartas James II, no. 9775–6.

76

ACA Cartas James II, no. 3335, 10179–80, 10205–6, 10210, 10233, 10273–4.

77

Abulafia, "Catalan Merchants", pp. 232–41.

78

ACA Cane. Reg. 252, fol. 149; Speciale, Historia sicula, bk. 11, ch. 25. Другим активным вербовщиком войск для сицилийцев был Рамон Уломар; см. ACA Cartas James II, no. 756.

79

ACA Cane. Reg. 252, fol. 165v, 167, 219; Perg. James II, no. 629, 641, 855–6; Cartas James II, no. 10207–9.

80

ACA Cartas James II, no. 334, 338; Perg. James II, no. 2019; Perg. James II, extra inventario, no. 112, 120, 203, 601. См. также Housley, The Italian Crusades, pp. 177, 201–2, с примечаниями. Примеры военных ограничений, наложенных на тех каталонцев, которые все же пошли воевать против Сицилии, см. ACA Cane. Reg. 334, fol. 23v–24v.

81

ACA Cartas James II, no. 9760, 9778, 9781–3, 9787, 9831, 9853, 9858–61, 9911, 10032; Perg. James II, no. 1359, 1899. В конечном итоге оба государства ускорили решение вопроса, объединив свои административные архивы; идея исходила от Хайме, который 9 июня 1303 года написал Федериго и предложил объединить все записи о землевладении, торговых предприятиях и привилегиях. См. Cane. Reg. 334, fol. 163v.

82

ACA Cane. Reg. 334, fol. 162–162v, 162v–163, 164, 164v–165, 166v–167, 169v–170, 170v; Perg. James II, no. 2035, 2037, 2039, 2042, 2052, 2070; Cartas James II, no. 9771, 9777, 9832–3, 9876. Единственным условием, которое добавил Хайме, было то, что Каталония не должна поддерживать Сицилию, если сицилийцы начнут наступательную войну против Неаполя.

83

Vicente Salavert y Roca, Cerdehay la expansion mediterrdnea de la Corona de Aragon, 1297–1314, 2 vols. (Madrid, 1956), CSIC estudios medievales, vol. XXVI, это лучшее исследование на сегодняшний день.

84

ACA Cartas James II, no. 9770 (6 августа 1304 г.).

85

ACA Cane. Reg. 338, fol. 49–49v (17 апреля 1320 г.), 51 (27 января 1321 г.); Cartas James II, no. 6535 (9 декабря 1320 г.), Это побудило каталонского посла на Сицилии написать Хайме письмо в котором говорилось о вкладе Сицилии в сардинскую кампанию: "Воистину, сеньор, все члены его Совета сердцем и разумом готовы служить Вам во всем. Так же, как сеньор король Федериго, сердцем они понимают, что Вы и Он получите великую выгоду от того, что Вы завладеете Сардинией. Сеньор, я говорю Вам и клянусь моей верой, что как сын послушный отцу или брату, король Федериго будет послушен всему, что Вы захотите повелевать".

86

ACA Cartasjames II, no. 9802 (8 июля 1304 г.) подробно описывает отправку 500 сальм зерна по королевскому распоряжению в цистерцианский монастырь Сан-Креу в епархии Барселоны. Грузоподъемность торговых судов варьировалась в широких пределах, в зависимости от типа галеры, и могла достигать значительно превышающих приведенные здесь данных. Я взял 500 сальм в качестве наиболее общей оценки, исходя из маловероятного предположения (поскольку это была все-таки военная миссия), что все 70 кораблей, задействованных в 1320 году, были меньшей грузоподъемности, использовавшегося каталонскими монахами в 1304 году. Грузовое судно Сан-Франсиск, с командой из 60 человек, принадлежавшее Матеу Оливердау, в 1298 году перевезло за раз из Валь-ди-Мазара не менее 2.500 сальм; см. Le imbreviature del notaio Adamo di Citella a Palermo: 20 registro, 1298–1299, ed. Pietro Gulotta (Rome, 1982), Fonti e studi del Corpus membranarum italicarum, 3rd ser., II, doc. 25. Что касается цены на зерно, то я использовал ASP Notai defunti, Reg. I, fol. 12v–13 (9 сентября 1323 г.). См. также Epstein, An Islandfor Itself, p. 148 (Table 3.4).

87

См. коронационные законы Федериго, Constitutiones regales, в Testa, ch. 33: "Снисходя к тяжелому труду и опасностям для матросов, мы приказываем, чтобы после того, как матросы получали жалование с того дня как покинули места проживания и отправились в порт сбора флота, а до отправления кораблей в экспедицию у каждого из придворных должны быть запасы зерна любого вида для поддержания их жизни".

88

Antonio Arribas Palau, La conquista de Cerdena por Jaime II de Aragon (Barcelona, 1952), pp. 93–4. Помощь поступала и от отдельных людей на Сицилии. Например, Коррадо Ланча ди Кастромайнардо в 1314 году за свой счет отправился на Сардинию, где собрал обширную разведывательную информацию об обороне, снабжении и моральном состоянии пизанцев, которую, передал в Барселону; см. ACA Cartas James II, no. 10198 (31 мая 1314 г.); ср. предложение Маттео Склафани о помощи, Cartasjames II, no. 10136 (26 ноября 1312 г.).

89

Например, см. ASP Canc. Reg. I, fol. 39 (30 августа 1302 г.), о предоставлении налоговых льгот горожанам Шакки: "Принимая во внимание преданность нам жителей Шакки, а также услуги, которые они нам оказали, и исходя из нашего твердого знания, что вышеупомянутые горожане присваивают товары и вещи выброшенные морем на сушу, мы даруем им, из щедрости и особой благосклонности, свободу и неприкосновенность, а за те товары и вещи, законно ввезенные в королевство они обязаны выплачивать нашей курии то, что причитается курии или должностным лицам той же курии, чьими обязанностями является за этим смотреть. Мы предписываем этим должностным лицам соблюдать свободы и иммунитет вышеупомянутых горожан Шакки, и добиваться их соблюдения остальными". Cf. Reg. 2, fol. 66–9v, 70–2v, 73–73v, 84v–85, 85–85v, 86–8, 89–89v, 95–95v, 105v–106, 106v–107, 107–107v. О некоторых феодальных пожалованиях и повторных пожалованиях см. Enrico Mazzarese Fardella, Il tabulario Belmonte (Palermo, 1983), DSSS 1st ser., XXX, doc. 13 (17 октября 1296 г.); ACA Perg. James II, no. 856 (27 августа 1297 г.); ASP Canc. Reg. I, fol. 41–4.1v (3 апреля 1299 г.); Sante Polica, "Carte adespote de l'Archivio Gargallo", Archivio storico siracusano, 2nd ser., 3 (1974), 15–47, doc. 2 (29 января 1302 г.); ASP Tab. Ospedale di S. Bartolomeo, perg. I (29 декабря 1305 г.).

90

Ckronicon siculum, ch. 80: "Получена большая сумма денег". См. также Guenee, States and Rulers, p. 109 и Tаблицу 1.

91

Об этой кампании подробно рассказано в моей статье "The Papacy, the Sicilian Church, and King Frederick III, 1302–1321", Viator 22 (1991), 229–49. См. также гл. 5, ниже.

92

FAA II, doc. 559; слова принадлежат Хайме. См. также мою статью "Arnau de Vilanova and the Franciscan Spirituals in Sicily"; и гл. 5, ниже.

93

Arnau de Vilanova, Obres catalanes, ed. Miquel Batllori, 2 vols. (Barcelona, 1947), Els nostres classics, obres completes dels escriptors Catalans medievals, at I, pp. 220–1.

94

До наших дней сохранилось множество рукописей, относящихся к этим годам: труды по астрологическим предвестиям, алхимические трактаты, копии книг Abraham Abulafia, On the Light of the Intellect и др. См. например: Messina, Biblioteca universitaria MSS 29–30, 149; Trapani, Biblioteca Fardeliiana MSS 9 (ex V.b.3), 12 (ex V.b.12); Palermo, Biblioteca comunale MSS Qq A 21, Qq F 31, 2 Qq E 4, 2 Qq E 5, 4 Qq A 10.

95

В сознании некоторых сицилийцев Педро, вовсе даже не умер; см. ACA Perg. James II, no. 1495 (17 декабря 1300 г.), о сделке с недвижимостью в Катании, датированной "девятнадцатым годом счастливого царствования короля Педро". Другие сравнивали спасение Педро Сицилии с освобождением Моисеем израильтян от гнета фараона, см. De rebus regni Siciliae, ed. Giuseppe Silvestri (Palermo, 1882), doc. 367.

96

ACA Cartas James II, no. 10064.

97

Desclot, Cronica, ch. 49, 67, 79; Muntaner, Cronica, ch. 58. Для справки см. Ferran Soldevila, Els almogavers (Barcelona, 1952), Colleccid popular barcino, vol. CXLIX.

98

Georgios Pachymeres, De Andronico Palaeologo (в Patrologia cursus completus, series graeca, ed. J.-P. Migne, 161 vols. (Paris, 1857–87), vol. CXLIII), bk. 5, ch. 12, утверждает, что численность войск составляла 8.000 человек; Muntaner, Cronica, ch. 199–201, 211 за первым контингентом последовало еще 300 кавалеристов и 1.000 альмогавaров.

99

О Каталонской компании см. Muntaner, Cronica, ch. 228–39; Antoni Rubio i Lluch, Documents per Vhistoria de la cultura catalana mig-eval, 2 vols. (Barcelona, 1908–21), I, doc. 36; Rubio i Lluch, Diplomatari de l'Orient catala, 1301–1400: Colleccio de documents per a la historia de Vexpedicio catalana a Orient i dels ducats d'Atenes i Neopatria (Barcelona, 1947), passim. См. также Robert I. Burns, SJ., "The Catalan Company and the European Powers, 1305–1311", Speculum 29 (1954), 751–71.

100

FAA I, doc. 428.

101

Когда Манфред умер в Трапани 9 ноября 1317 года, Федериго назначил герцогом другого своего сына, Гульельмо. Гульельмо умер в 1338 году, и ему наследовал еще один сын Федериго, Джованни. Генеральными викариями герцогства в это время были Беренгер Эстаньол д'Ампурьяс (1312–1316 годы), его сменил внебрачный и самый талантливый сын короля, Альфонсо-Фадрике. В 1330 году Альфонсо-Фадрике был заменен на посту викария Николо Ланчиа, а в качестве компенсации получил графства Гоцо и Мальта.

102

Rubio i Lluch, Diplomatari, docs. 53, 133, 294, 391, 433.

103

Судебные дела также могли быть обжалованы в королевском суде Сицилии, хотя ни одной записи о таком деле не сохранилось; см. Setton, Catalan Domination, pp. 17–20.

104

Rubio i Lluch, Diplomatari, doc. 11; FAA II, doc. 431.

105

ACA Cartas James II, no. 9922 (2 мая 1308 г.).

106

Сицилия была вынуждена построить и оснастить сорок новых галер, чтобы подготовиться к готовящемуся вторжению. Похоже, что и Климент V в это время рассматривал возможность объявления крестового похода против Сицилии; см. Reg. Clement V, no. 3611; и Housley, The Italian Crusades, p. 177.

107

Папство быстро наладило хорошие отношения с венецианцами в надежде, что Венеция сможет хотя бы предоставлять информацию о делах герцогства. Например, Папа регулярно назначал венецианцев на главные церковные должности в герцогстве, а с 1314 года латинский патриарх Константинополя основал свою постоянную резиденцию в контролируемом венецианцами Негропонте, где он в итоге стал епископом. О тунисской дани см. ACA Cartas James II, no. 10001–2; и Perg. James II, no. 2570. Дань составляла 8.000 золотых дирхемов в год. Отношения с Церковью в герцогстве также способствовало папскому гневу. Каталонская компания не только запретила вновь назначенному латинскому епископу Фив поселиться в своей резиденции, но и препятствовала епископу Коринфа собирать десятину для отправки в Авиньон. Более того, конституция, составленная для герцогства, запрещала все дарения Церкви по завещаниям, особенно если это были земли. См. Reg. Clement, no. 3138, 7890–1, 8597; Muntaner, Cronica, ch. 242; Rubio i Lluch, Diplomatari, doc. 294, 391, 433.

108

Barisa Krekic, Dubrovnik (Raguse) et le Levant au moyen age (Paris, 1961), Documents et recherches, vol. V, doc. 106.

109

Bresc, Un monde, pp. 599 (Table 153), 601–2 (Table 154).

110

Ibid., pp. 516–17 (Table 126) отмечает увеличение ввоза греческих икон на Сицилию.

111

Rubio i Lluch, Diplomatari, doc. 75.

112

Альфонсо-Фадрике женился на дочери барона Бонифация Веронского, который, по неизвестным нам причинам, лишил наследства своего сына, сделав свою дочь Марию (Маруллу) наследницей замков Каристос и Лармена. Согласно Muntaner, Crdnica, ch. 243, наследство Марии составляло одну треть Негропонта.

113

Setton, "The Catalans in Greece, 1311–1380", pp. 178–9; Rubio i Lluch, Diplomatari, doc. 96, 98, 100–2.

114

George Martin Thomas, Diplomatarium veneto-levanlinum, live acta et diplomata res venetas graecas atque levantis illustrantia a 1300–1350 (Venice, 1880), Monumenti storici dalla R. Deputazione veneta di storia patria, 1st ser., vol. V, doc. 64–5.

115

Rubio i Lluch, Diplomalari, doc. 109, 116, 153.

116

Ibid., doc. 150–2.

117

Ibid., doc. 154, 158; Lettres communes, no. 63, 752; Setton, "The Catalans in Greece", p. 190.

118

Bresc, Un monde, pp. 281 (Table 42), 286 (Table 46).

119

Ibid., pp. 282 (Table 43), 284 (Tables 44–5), 286 (Table 46).

120

William M. Bowsky, Henry VII in Italy: The Conflict of Empire and City-State, 1310–1313 (Nebraska, 1960) это лучшее исследование на сегодняшний день.

121

См. в частности De Stefano, Federico III d'Aragona re di Sicilia, 1296–1337, 2nd edn. (Bologna, 1956), pp. 160–70, 249 о "мечте Гогенштауфенов", приписываемой Федериго; и Giunta, Aragonesi e catalani net mediterraneo, vol. 1, p. 19.

122

ACA Cartas James II, no. 10183 (7 августа 1313 г.), письмо Федериго Хайме. Следует отметить, что Арнольд де Виланова в одной из своих работ, написанных специально для Федериго (Allocutio christiani), подчеркивал, что стремление к справедливости для всех людей, даже тех, кто является подданным другого правителя, является первым требованием Бога ко всем королям и принцам.

123

ACA Cartasjames II, no. 9839 (8 марта 1305 г.).

124

ACA Cartas James II, no. 9990; Cane. Reg. 335, fol. 228–9 (24 апреля 1308 г.), 314v–315 (7 мая 1304 г.).

125

ACA Cartas James II, no. 9914 (24 февраля 1308 г.).

126

Через три года, объявив, что устал от споров, он на время вернулся к использованию титула "король Тринакрии", но вскоре снова от него отказался. См. ACA Cartas James II, no. 10120 (3 сентября 1311 г.).

127

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, p. 97 утверждает без ссылок на источники, что дань составляла 200.000 "в два раза больше", что является фантастической цифрой; см. вместо этого ACA Perg. James II, no. 2570 (28 августа 1308 г.).

128

GG, doc. 50–1; ACA Cartas James II, no. 9914; Cane. Reg. 335, fol. 228–9.

129

ACA Cartas James II, no. 9930, 9992; Perg. James II, no. 2551.

130

ACA Perg. James II, no. 2956, 2957; Cartas James II, no. 10183; De Stefano, Federico III, pp. 160–5. Реакцию Хайме см. ACA Cane. Reg. 336, fol. 122v–123v, 124v, 153–153v, 157–158v. Cane. Reg. 337, fol. 206v–209v, 211v–214v, 218–218v.

131

Генрих был достаточно хитер, чтобы в первоначальном договоре взять с Федериго торжественную клятву никогда и ни по какой причине не отказываться от дела гибеллинов.

132

ACA Cartas James II, no. 6217 (27 июня 1319 г.), состоящий из двух соглашений ― "Confederatio Lombardorum" и "Confederatio Januensium". В итоге война с Генуей продолжалось до 1323 года. Джованни Виллани описывал это так: "Кто может описать или рассказать о необыкновенной осаде Генуи или о замечательных деяниях, совершенных там [гибеллинскими] изгнанниками и их союзниками [сицилийцами]? Ибо, по мнению тех, кто знает, даже осада Трои не была отмечена таким рядом великих сражений на суше и на море. Вооруженные галеры постоянно находились в море, так что люди часто страдали от недостатка пищи; а дважды флот (из-за бурь) разбивался о берег, потеряв галеры и множество людей (но все же они не прекращали войну, даже несмотря на постоянное пиратство на море, где каждая сторона старалась лишить другую товаров); город днем и ночью подвергался нападениям с суши, в результате чего погибло множество людей, а те, кто находился внутри стен, обрушивали камни на тех, кто находился снаружи (и наоборот), городские стены рушились и падали, а те, кто находился внутри города, спешно ремонтировали и восстанавливали их с большими трудами и затратами". Villani, Cronica, bk. IX, ch. 118.

133

GG, doc. 133 (21 июня 1323 г.). Семьи Спинола и Дориа, конечно, были генуэзского происхождения, и, следовательно, их участие в войне было продиктовано непосредственными семейными интересами. Но даже в этом случае тот факт, что правительство в Мессине позволило адмиралу и маршалу отправиться в Геную, когда анжуйские флоты атаковали королевство, говорит о глубине приверженности королевства северным союзникам и об отчаянном положении Сицилии. После объединения с гибеллинами у королевства не было иного выбора, кроме как продолжать поддерживать союз и молиться о победе. Но нейтралитет в делах полуострова был уже невозможен.

134

ACA Cartas James II, no. 10531 (31 января 1323 г.).

135

ACA Cartas James II, no. 10222 (13 января 1315 г.).

136

ACA Cartas James II, no. 9961 (27 октября 1322 г.), отказ от предложенного королем нового тарифа на пшеницу и просо (в данном случае для сбора средств для Сардинии).

137

ACA Cartas James II, no. 6660 (27 апреля 1321 г.). Претенденты на отсрочку (litterae elongamenti) должны были заплатить залог правительству в Барселоне. Эти деньги, предположительно, должны были пойти на выкуп солдата в случае его пленения, но также могли быть использованы правительством в течение двух лет его службы. Бартомеу заплатил 3.000 валенсийских солидов. Cf. no. 6946 (11 марта 1323 г.), 6950 (13 марта 1323 г.), 6956 (15 марта 1323 г.), отсрочка также использовались для вербовки солдат для (окончательного) вторжения на Сардинию.

138

ACA Cartas James II, no. 10076 (30 июля 1326 г.). В этом письме Хайме Федериго упоминает, что из всей кавалерии, которая сейчас служит на Сицилии, "большая часть ― каталонцы и арагонцы".

139

ACA Cartas Alfonso III, no. 3684 (26 апреля 1328 г.), 3711 (27 февраля 1331 г.); Perg. Alfonso III, extra inventario, no. 815 (4 октября 1335 г.), 819 (2 октября 1335 г.), 860 (Март 1335 г.); Cane. Reg. 544, fol. 89–89v (6 сентября 1335 г.), 90v–91 (22 октября 1335 г.). См. также Maria-Merce Costa, "Un episodi de la vida de Ramon de Peralta", в MM I, pp. 313–27.

140

ASP Canc. Reg. 2, fol. 95–95v, 96–96v.

141

ACA Cartasjames II, no. 5935; Perg. Alfonso III, no. 351; ASP Canc. Reg. 2, fol. 92–92v.

142

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 154.

143

ACA Cartas Alfonso III, no. 3684; Cane. Reg. 562, fol. 26–26v (7 мая 1328 г.).

144

Иоанн XXII также предполагал, что сицилийцы поддержат антипапу Николая V и прошло не менее двух месяцев, прежде чем этот слух развеялся. См. ACA Cane. Reg. 562, fol. 31–32v (28 июня 1328 г.) — дипломатическая нота Альфонсо (сына Хайме и правителя Арагонской короны с 1327 года), предупреждающая Федериго о серьезных опасностях, связанных с признанием антипапы.

145

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 98–9.

146

ACA Perg. James II, extra inventario, no. 48, 100.

147

См., например, ACA Cartas Alfonso III, no. 2083 (18 декабря 1331 г.), 3711 (27 февраля 1331 г.).

148

Speciale, Historia sicula, bk. VIII, ch. 2.

149

Ibid., bk. VIII, ch. 6.

150

Незаменимым источником информации о баронской войне является Michele da Piazza, Historia sicula abanno MCCCXXXVII ad annum MCCCLXI, в RGBS I, pp. 509–780 и 11, 1–106; новое издание Antonino Giuffrida (Palermo, 1980), Fonti per la storia di Sicilia, vol. III. См. также Salvatore Tramontana, Michele da Piazza e ilpotere baroniale in Sicilia (Messina, 1963).

151

Speciale, Historia sicula, bk. VIII, ch. 6.

152

Stefano Vittorio Bozzo, "Giovanni Chiaramonte II nella discesa di Ludovico il Bavaro", ArchStSic, 2nd ser., 3 (1878–9), 155–85; Roberto Cessi, "Giovanni di Chiaramonte, conte di Modica, e Ludovico il Bavaro", ArchStperSic 10 (1913), 223–36. См. также Laura Sciascia, "Scene da un matrimonio: Eleonora d'Aragona e Giovanni Chiaramonte", Quademi medievali 31–2 (1991), 121–9. ACA Cane. Reg. 544, fol. 89–89v (6 сентября 1335 г.), письмо Альфонсо к Федериго с предложением помощи в прекращении грядущей войны.

153

ACA Cartas Alfonso III, no. 3718 (25 февраля 1335 г.). Текст кодицила включен в письмо Рамона де Перальта к Альфонсо.

154

FAA II, doc. 449; Rubio i Lluch, Diplomatari, doc. 99.

155

Muntaner, Cronica, ch. 282; Speciale, Historia sicula, bk. vii, ch. 18–19; ASP Notai defunti, Reg. 76 (Ruggero di Citella), fol. 65, 66, 68–9, 86v–87, 87v–88v, 90v–91, 97–97v; Spez. 89.

156

Acta curie m, passim. Королевский бальи города в 1315 году (дон Бертоло Космерио), главный чиновник, ответственный за сохранение мира, не получал жалованья до 1323 года из-за городского defectus pecunie, хотя непримиримость горожан к рыцарю в качестве бальи не может быть причиной неспособности найти средства для его оплаты; см. ibid., doc. 16.

157

ASP Notai defunti, Reg. I (Salerno di Pellegrino), passim.

158

Michele da Piazza, Historia sicula, bk. I, ch. 3; Giunta, Aragonesi e catalani I, pp. 22–3.

159

ACA Perg. James II, extra inventario, no. 48, 100.

160

Его любимой резиденцией был дворец (сегодня лежащий в руинах) в Кастрореале, небольшом городке на возвышенности вблизи Барчеллоны, примерно в сорока пяти километрах от Мессины.

161

Это стихотворение появилось в Florence, Biblioteca Laurenziana, PI. XLI, Cod. XLVII, fol. 63, и в виде документа № 54 в приложении к Amari, La guerra del Vespro siciliano. "События войны не должны вызывать тревогу, / и не следует мне отчаиваться в друзьях, / ибо я вижу, как мои родственники приходят мне на помощь / и каждый стремится и старается ради моей чести, / чтобы мое имя заняло более высокое место в мире. / Если кто-либо покинет меня, / я не виню его, если он открыто порицает / честь и достоинство моего рода. / Но я могу сделать так, чтобы репутация Каталонии и Арагона прозвучала вплоть до Германии, / и таким образом завершить дела моего отца, / чье королевство, как я полагаю, принадлежит мне по праву. / Если же кто-либо из моих родственников попытается нанести мне вред, / надеясь тем самым увеличить свой почет, / то пусть попробует причинить его открыто; / ибо на этой земле я не сплю и всегда настороже. // Народ, да будет сказано тому, кто желает слышать: / что власть над латинским народом угодна мне, / что я буду владеть ими и что они будут служить мне. / Но в отношении моих сородичей у меня есть некоторое подозрение".

162

Capitula regni Sicilie, quae ad hodiemum diem lata sunt, edita cura ejusdem regni deputatorum Herculis Michaelis Branciforti, Buterasprincipis…, ed. Francesco Testa, 2 vols. (Palermo, 1741–3). В дальнейшем они будут сокращенно обозначаться как Const, reg., Cap. alia, Ord. gen., Strat. Messina, Const. Castrogiovanni, и Const. Palermo. В издании Теста законы нумеруются последовательно от одного к другому (например, Ord. gen. заканчивается ch. 107, а Const. Castrogiovanni начинается с ch. 108). Датировка, организация и редактирование законов Тестой небезупречны. Тем не менее, за исключением недавно появившейся новой версии Ord. gen., мы вынуждены полагаться на его работу как на единственную доступную версию документов.

163

Const. reg.f bk. I, ch. 1.

164

Ibid., bk. I, ch. 2.

165

Ibid., bk. 1, ch. 3. Cf. ASP Tab. S. Martino delle Scale, perg. 11–12, 17, 51.

166

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 65 (6 января 1309 г.).

167

Const, reg., bk. I, ch. 1 (papacy), 5 (Guelf).

168

Ibid., bk. II, ch. 22 и ch. 24.

169

Neocastro, Historia sicula ab anno 1250 ad 1293 deducta, in RGBS, ch. 33; Carlo Giardina, Capitoli eprivilegi di Messina (Palermo, 1937), Memorie e documenti di storia siciliana, 2nd ser., vol. I, doc. 31, 33; Testa, De vita et rebusgestis Friderici II Siciliae regis (Palermo, 1775), p. 263; F. Martino, "Una ignota pagina del Vespro: la compilazione dei falsi privilegi messinesi", QFIAB, forthcoming. См. также Abulafla, "The Merchants of Messina".

170

В справочнике Пеголотти Мессина описывается как один из главных городов-экспортеров вина на Сицилии; см. Francesco Pegolotti, La pratica della mercatura, ed. Allan Evans (Cambridge, Mass., 1936), Medieval Academy of America Publications, vol. XXIV, pp. 39, 66. За исключением Чефалу, практически все экспортеры вина на Сицилии к середине царствования находились в восточных валли: Мессина, Патти, Ачиреале, Катания, Августа и Сиракузы. К югу от Мессины находились месторождения железной руды в Алле и Фьюмединизи; см. Epstein, An Islandfor Itself, p. 229. О продуктах животноводства и т. д., которыми торговали с полуостровом, см. Bibliotheca historica regni Siciliae, sive Historica, qui de rebus siculis a Saracenorum invasione usque ad Aragonensium principatum illustriora monumenta reliquerunt amplissima collectio, ed. Giovanni Battista Caruso, 2 vols. (Palermo, 1723), doc. 489, 522–3, 591; Riniero Zeno, Documenti per la storia del diritto marittimo nei secoli XIIIe XIV (Turin, 1936; rpnt. 1970), Documenti e studi per la storia del commercio e del diritto commerciale, vol. VI, doc. 27, 33.

171

Georges Yver, Le commerce et les marchands dans Vltalie meridionale au XiIIe et au XIVe siecle (Paris, 1903), p. 197.

172

Eliyahu Ashtor, Levant Trade in the Later Middle Ages (Princeton, 1983), pp. 31–2.

173

Aziz Atiya, Egypt and Aragon: Embassies and Diplomatic Correspondence, 1300–1330 (Leipzig, 1938), Deutsche Morgenlandische Gesellschaft, Abhandlungen fur die Kunde des Morgenlands, vol. XXIII, Nr. 7 на сегодняшний день это единственное исследование, посвященное данной взаимосвязи.

174

Bresc, Un monde, p. 219, Table 31; Acta curie V, doc. 95; VI, doc. 61; Epstein, An Island for Itself, p. 224 (Table 4.4).

175

Bresc, Un monde, p. 285, n. 10, цитируя ACA Perg. Peter IV, no. 1 (в котором говорится о том, что купцы Барди в 1335 году арендовали корабль у купца "из Испании" для перевозки сицилийских квасцов в Брюгге).

176

ASP Notai defunti, Spez. 20 (2 августа 1329 г.), 127 (9 января 1324 г.), 9N (22 октября 1331 г.). Лучшее исследование Carmelo Trasselli, Storia dello zwchero siciliano (Caltanissetta, 1982), Storia economica di sicilia, Testi e ricerche, vol. XXV. В XIV и XV веках производство сахара превратилось в один из важнейших видов экспорта Сицилии, во многом благодаря технологическому прогрессу, сделавшему производство более рентабельным и менее трудоемким.

177

ASP Canc. Reg. I, fol. 39 (30 августа 1302 г.).

178

ASP Canc. Reg. I, fol. 39; Reg. 2, fol. 73–73v, 73v–75, 84v–85, 86v–88v, 95–95v, 104–104v, 108v–109v; ASP Canc. Reg. 840 (ненумерованный фолиант); Giardina, Capitoli eprivilegi di Messina, no. II, 32, 40, 60, 81, 93, 100; Testa, De vita et rebus, pp. 244–5, 255, 262, 272–3, 274, 276–8. Привилегии Рандаццо ограничивались торговлей с Мессиной, что только укрепляло экономическую власть Мессины над городом.

179

Acta curie I, doc. 33 (10 марта 1312 г.), 51 (10 июня 1312 г.).

180

Лучшее исследование на эту тему: Marina Scarlata, "Mercati e fiere nella Sicilia aragonese", в Mercati e consumv Organizzazione e qualijicazione del commercio in Italia dal XII al XX secolo, 2 vols. (Bologna, 1986), I, pp. 477–94, замена Alberto Grohmann, "Prime indagini sull'organizzazione fieristica siciliana nel Medio Evo e nell'eta moderna, con particolare riferimento alia fiera di Sciacca", Atti dellAccademia pontaniana, n.s. 18 (1968–9), 295–341. См. также Bresc, Un monde, pp. 364–9, и Table 74; и Epstein, An Island far Itself, pp. 107–20.

181

Bresc, Un monde, Table 74; и Epstein, An Islandfor Itself, Table 3.2.

182

BCP MS Qq H 6, fol. 381 (Agrigento); Giovan Crisostomo Sciacca, Patti e I'amministrazione del Comune nel Medio Evo (Palermo, 1907), DSSS, 2nd ser., vol. vi, p. 58 (Patti); Vito La Mantia, Antiche consuetudini delle cilia di Sicilia (Palermo, 1900), p. 1 (Trapani). О зарплатах в Палермо и девальвации валюты (денаро был обесценен примерно на треть) см. Genevieve Bresc and Henri Bresc, "Maramma: i mestieri della costruzione nella Sicilia medievale", в I mestieri: organizz&zione, tecniche, linguaggi (Palermo, 1983), pp. 145–84 at 148; и Epstein, An Island for Itselfy p. 89, n. 37.

183

Bresc, Un mondey p. 77 и Table 4.

184

Ibid., p. 80 и Table 5.

185

Ibid., p. 651 и Table 163.

186

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 108–9; Bresc, Un monde, pp. 525–34; Epstein, An Islandfor Itself, pp. 270–2. Относительно поздно в сеть торговли зерном вошла Киликийская Армения, где с 1331 года сицилийским купцам было разрешено продавать свою продукцию и экспортировать местные товары за низкий 2 % тариф. Армянский король пошел на это, предположительно, в надежде найти партнера в борьбе с мамлюками, но поскольку Сицилия в то время была занята только что созванным крестовым походом против Афинского герцогства, его надежды не оправдались. См. Le tresor des Charles d'Armenie, or Cartulaire de la chancellerie royale des Roupeniens, ed. Victor Langlois (Venice, 1863), doc. 38.

187

Privilegia felids el fidelissimae urbis Panormi selecta aliquot ad civitatis decus el commodum speclanlia, ed. Michele de Vio (Palermo, 1706), pp. 10–11. В конце XIV и начале XV века были усилены протекционистские меры, чтобы ограничить конкуренцию иностранных купцов с местными виноградниками, контролируемыми городом; см. ibid., pp. 247–52, 262.

188

Ibid., pp. 68–9, 90–2; Acta curie I, doc. 3–5.

189

Bresc, Un monde, p. 282 и Table 43.

190

С 1298 по 1319 год на Каталонию приходилось 5–10 % внешней торговли Палермо, но с 1319 по 1339 год уже не менее 40 % экспорта Палермо было направлено в Каталонию. См. Epstein, An Island for Itself, p. 305 и Table 6.4.

191

Villani, Cronica, bk. XII, ch. II.

192

Stephan R. Epstein, "The Textile Industry and the Foreign Cloth Trade in Late Medieval Sicily, 1300–1500: A 'Colonial Relationship?" Journal of Medieval History 15 (1989), 141–83 at 160–1.

193

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 80–1.

194

Epstein, An Island for Itself, p. 244 and n. 8.

195

См. Notai genovesi in Oltremare: Atti rogati a Cipro da Lamberto di Sambuceto, 3 luglio 1300–3 agosto 1301, ed. Valeria Polonio (Genoa, 1982), Collana storica di fonti e studi, vol. XXXI, doc. 204, for example.

196

Хороший обзор этих изменений см. Acta curie n, pp. 31–50. Специализированные исследования см. Mario Caravale, "Uffici finanziari del Regno di Sicilia durante il periodo normanno", Annali di storia del diritto 8 (1964), 177–223; Enrico Mazzarese Fardella, Aspetti dell 'organizzazione amministrative dello stato normanno e svevo (Milan, 1966); Hiroshi Takayama, "The Financial and Administrative Organization of the Norman Kingdom of Sicily", Viator 16 (1985), 129–57. А о более позднем периоде см. статьи William A. Percy, "The Earliest Revolution against the Modern State: Direct Taxation in Medieval Sicily and the Vespers", Italian Qjiarterly 22: 84 (1981), 69–83; "The Indirect Taxation of the Medieval Kingdom of Sicily", Italian Quarterly 22: 85 (1981), 73–85; и "A Reappraisal of the Sicilian Vespers and the Role of Sicily in European History", Italian Quarterly 22: 86 (1981), 77–96.

197

Acta curie I, doc. 58 (at pp. 94–5).

198

ASP Canc. Reg. 2, fol. 29v–36 (Трапани), 37v–41 (Агридженто), 42–45v (Терранова), 45v–52v (Мессина).

199

Acta curie II, pp. 211–321.

200

См. Andrea Romano, "Legum Doc tores" e cultura giuridica nella Sicilia aragonese: tenderize, opere, ruoli (Milan, 1984), University degli studi di Messina, Studi giuridici, vol. IV; и его ранние работы, Giuristi siciliani del Veta aragonese: Berardo Medico, Guglielmo Pemo, Gualtiero Patemdy Pietro Pitrolo (Milan, 1979), University di Messina, Pubblicazioni dell'Istituto di scienze giuridiche, economiche, politiche e sociale, vol. CXVII.

201

Acta curie VI, doc. II (9 марта 1322 г.).

202

В прошлом историки сталкивались с определенными трудностями при проведении различий между MRC и Парламентом, в основном из-за того, что оба института (слово, которое подразумевает более высокий уровень конституционного развития, чем то, что существовал на самом деле) описываются в источниках с помощью одного термина curia. См. Luigi Genuardi, Parlamento siciliano (Bologna, 1924; rpnt. 1968), R. Accademia dei Lincei, Commissione per gli atti delle assemblee costituzionali italiane, pp. XXXV–XXXVI; Antonio Rinaldi, II comune e la provincia nella storia del dritto italiano (Potenza, 1881), p. 216. Об истории curia regie см. Erich Caspar, Roger II (1101–1134) and die Griindung der normannisch-sicilischen Monarchic (Innsbruck, 1904), pp. 291–319; Horst Enzensberger, Beitrage gum Kanzlei- und Urkundenwesen der normannischen Herrscher Unlerilaliens und Sigiliens (Munich, 1971), Miinchener Historische Studien, Abteilung Geschichtl. Hilfswissenschaften, vol. IX, pp. 101–15; Frederick van Cleve, FrederickIIof Hohenstaufen (Oxford, 1972), pp. 251–63; Emile Leonard, Les angevins de Naples (Paris, 1954), pp. 29–35, 80–5; Leon Cadier, Essai sur I'administration du royaume de Sidle sous Charles I el Charles II d Anjou (Paris, 1891), passim.

203

См. вступительный очерк "De magistratibus", в Testa, vol. I.

204

ACA Cane. Reg. 334, fol. 164, 165v, 165v–166; Cane. Reg. 335, fol. 228–9; Cane. Reg. 336, fol. 122–122v; Cane. Reg. 339, fol. 185–6; Cartas James II, no. 9775–6, 9782–3, 9895, 9911, 10109. Интересная драма, связанная с еще одним явным родственником, произошла в 1320-х годах. Некий молодой человек из Мессины по имени Меладий предстал перед судом с доказательствами того, что он является давно забытым внебрачным сыном отца Федериго и Хайме, Педро. По какой-то причине Федериго принял Меладия на службу "не как брата, а как любого другого". Вскоре один придворный поссорился с Меладием и тот убил своего соперника. Последовав совету короля покинуть королевство, Меладий пристал к генуэзским гибеллинам в Савоне и много воевал по всей Ломбардии, особенно под Миланом и Вероной. В конце концов он вернулся на Сицилию и возглавил несколько вылазок против анжуйцев, а в 1324 году принял участие в Сардинской кампании короля Хайме. Несмотря на то, что его не признавали членом королевской семьи, тот факт, что он имел право на ношение меча при дворе, показывает, что он пользовался статусом familiaris (родственника) короля. См. ACA Cartas James II, no. 10046–8.

205

Стоит обратить внимание на два исследования по Средиземноморью: Johannes Vincke, "Los familiares de la Corona aragonesa alrededor del ano 1300", Anuario de estudios medievales 1 (1964), 333–51; и Hans Schadek, "Die Familiaren der sizilischen und aragonischen Konige im 12 und 13 Jahrhundert", GAKS 26 (1971), 201–348. Заметим, что familiaritas было дарением, которое можно было отменить и лучшим примером является осуждение Хайме Арнольда де Вилановы в 1310 году; см. ACA Cane. Reg. 336, fol. 22–3. Эпизод рассматривается в Paul Diepgen, Arnold von Villanova als Politiker und Laientheologe (Berlin, 1909), Abhandlungen zur Mittleren und Neueren Geschichte, Heft 9, pp. 80–4.

206

ACA Cartasjames II, no. 9757, 10001, 10181; Cane. Reg. 334, fol. 162v–63; Cane. Reg. 336, fol. 122–122v.

207

Vincenzo D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", в XI Congresso I, pp. 55–81 at 59–60.

208

D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", p. 61; Peri, La Sicilia dopo il Vespro, p. 27. Cf. ASP Canc. Reg. I, fol. 41–41v.

209

Schadek, "Die Familiaren", pp. 278–9.

210

D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", p. 65. Он также сообщает, что семья Россо одолжила 400.00.00 коммуне Флоренции на неустановленную цель. См. ASP Arch. Trabia, 1st ser., vol. DXXIII, fol. 443. Отметим, что Энрико был объявлен изменником в 1290-х годах, а ряд его владений был конфискован. Многие сицилийские знатные особы сменили сторону во время дебатов после Ананьи о том, отдавать или не отдавать трон Федериго. В конце концов семья Россо встала на сторону Федериго и была восстановлена в правах. См. ACA Perg. James II, no. 641; Cartas James II, no. 9774.

211

ACA Cane. Reg. 334, fol. 163v.

212

ACA Cane. Reg. 335, fol. 228–9.

213

Например, фьеф Блаза д'Алаго в Салеми содержал оговорку "что он и его наследники владеют и признают вышеуказанную землю обязанной службой нашей Курии, и с этого времени он сам обязан служить Курии"; см. ACA Perg. James II, no. 629. О сицилийских фьефах см. Francesco San Martino de Spucches, La storia deifeudi e dei titoli nobiliari di Sicilia dalle loro origini ai nostrigiomi: lavoro compilato su documenti et atti ufficiali e legali, to vols. (Palermo, 1924–41), here см. I, p. 1 (Caccamo), I, p. 438 (Buccheri), I, p. 500 (Butera), II, p. 412 (Castelvetrano), V, p. 137 (Floridia and Monastero), VI, p. 331 (Saline). См. также ASP Protonotaro, Reg. 2, fol. 316 (Roccella); Cane. Reg. 4, fol. 206. Cf. Giuseppe La Mantia, Codice diplomatico dei re aragonesi di Sicilia Pietro I, Giacomo, Federico II, Pietro e Ludovico dalla rivoluzione siciliana del 1282 sinoal 1355 (Palermo, 1917), II, pp. 20, 47, 50, 77, 99, 205, 208, 211, 216, 221, 224; Rosario Gregorio, Considerazioni sopra la storia di Sicilia dai tempi normanni sino presenti, 6 vols. in 3 (Palermo, 1808–16; rpnt. 1972–3), II, pp. 151–2.

214

Gregorio, Considerazioni II, pp. 148–9, в которой данные взяты из описи времен царствования Мартина I. Я дополнил и адаптировал ее с помощью отдельных судебных записей из различных источников. Обратите внимание, что Gregorio относит Рокчеллу, горный городок к северу от Рандаццо, к Валь д'Агридженто. Невозможно добавить его в качестве примыкающей части этого округа и при этом сохранить хоть какое-то ощущение порядка (которого и так не хватает) на карте. Либо данные ошибочны, либо Рокчелла образовывала анклав юстициариата. Естественно, карта упростилась бы, если бы Кальтаджироне тоже представлял собой анклав диоцеза Агридженто.

215

ACA Perg. James II, no. 3893.

216

Const. reg., in Testa, ch. 7–8. Пример того, как действовали местные чиновники, см. Mazzarese Fardella, Tabttlario Belmonte, doc. 17 (1 февраля 1322 г.), где показано как Новелло Монтонино и Джованни Риполла проводили ежегодную инвентаризацию и ревизию владений и доходов Франческо Вентимилья в графстве Джерачи.

217

ASP Tab. S. Martino delle Scale, perg. 11–13, 17 (8 января 1297 г. ― 14 июля 1301 г.). Карини стал местом новых проблем в 1324 году, когда дон Николо Пипитоне обратился в MRC с жалобой на курьезный случай административного мошенничества. Дон Николо Аббате, крупный сеньор, господствовавший в Трапани, очевидно, вымогал налоги у семьи Пипитоне, пользуясь тем, что фактический сборщик налогов в этом районе также носил имя Николо Аббате (но, похоже, не был родственником этого дворянина). В конечном итоге MRC признал дона Николо виновным в выдаче себя за королевского чиновника и оштрафовал его на 50.00.00. См. ibid., perg. 51 (20 декабря 1324 г.).

218

У Педро есть своя история. Сначала он был нанят Элеонорой в качестве чиновника ее апанажа и личного эмиссара. Благодаря близости к королеве он был представлен ее мужу. После отстранения из MRC в 1311 году и смерти жены, Педро представил в MRC поддельное завещание, по которому он якобы получал постоянный контроль над всеми владениями семьи Ланчиа, включая наследство в 2.000.000.00.00, которое Коррадо Ланчиа завещал своему племяннику Петруччо и на которое Педро теперь претендовал как на свое собственное в силу того, что он якобы являлся наследником недавно умершего Петруччо. В конце концов, MRC изгнал Педро из королевства. Восемнадцать месяцев спустя, находясь в Тунисе, он обратился к Федериго с просьбой принять его при дворе, но король отказал ему в этой просьбе. Тем временем Педро заключил брак с Бейлиной, дочерью покойного графа Альдоино Вентимилья. Семья Вентимилья успешно опротестовала этот брак, когда он был передан на рассмотрение MRC (как и все браки, связанные с фьефами). В конце концов, раздосадованный и разгневанный, Педро нанял головореза, чтобы убить Федериго, но заговор провалился, когда правительственные чиновники поймали потенциального цареубийцу, когда он готовился к своему злодеянию. См. ACA Cartas James II, no. 9823, 9895, 10029; Perg. James II, no. 2790. Признание наемного убийцы находится в ACA Documents per incorporar, caixa 5, no. 21. Сюжет убийства обсуждается Costa, "Un atemptat frustrat contra Frederic III de Sicilia".

219

См. гл. 1, выше.

220

Genuardi, Parlamento siciliano, p. XXXVIII.

221

ASP Miscellanea archivistica, 2nd ser., no. 127A (Bartolomeo di Citella), fol. 168–168v.

222

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 170–1.

223

ASP Tab. S. Martino delle Scale, perg. 66, 68, 73, 75.

224

Paolo Collura, Lepiu antiche carte de lV Archivio capitolare di Agrigento (Palermo, 1960), DSSS, 1st ser., vol. XXV, см. приложение I, doc. 51, 51a, 51b, 53, 53a, 53b, 56, 56a, 56b, 56c, 59 (Охватывает тяжбу с ноября 1311 г. по февраль 1318 г.). Нет никаких свидетельств того, что Николо когда-либо получил свои деньги или вновь вступил во владение своим домом, или что Бонсиньоре когда-либо понес какое-либо наказание за свое неповиновение.

225

Acta curie I, doc. 46 (20 мая 1312 г.).

226

Ibid., doc. 62 (17 июля 1312 г.).

227

Некоторые патриоты прослеживают происхождение сицилийского Парламента непосредственно к царю Давида. См. Carlo Piazza, II portamento siciliano dal secolo XII at secolo XIX (Palermo, 1974). Более осведомленные Carlo Calisse, Storia del portamento in Sicilia dalla fondazione alia caduta della monorchia (Turin, 1887); Genuardi, Portamento siciliano; Antonio Marongiu, Il portamento in Italia net Medio Evo e nelVeth moderna, 2nd edn. (Milan, 1962); и Marongiu, "Sulle curie generali del regno di Sicilia sotto gli svevi, 1194–1266", Archivio storico per la Calabria eLucania 18 (1949), 21–43, и 19 (1950), 45–53.

228

La Mantia, Codice diplomatico I, pp. 31–2; Speciale, Historia sicula, bk. I, ch. 25: "После этого король Педро обратился к синдикам коммун Сицилии, собравшимся в Мессине по приказу короля". Cf. Neocastro, Historia sicula, ch. 23, 52–3.

229

La Mantia, Codice diplomatico, doc. 190, 206–7; Speciale, Historia sicula, bk. II, ch. 11–12.

230

Const, reg. V bk. I, ch. 3.

231

ACA Cartas James II, no. 9961.

232

FAA III, doc. 166–7; Speciale, Historia sicula, bk. III, ch. 14.

233

См. Marongiu, Il portamento in Italia, p. 242; FAA I, doc. 100; in, doc. 119, 121, 166, 167; Johannes Liinig, Codex ilaliae diplomaticus, 4 vols. (Frankfurt, 1725–35), at II, p. 1087; Acta curie I, pp. 92–3, 156; Genuardi, Parlamento siciliano, pp. XLVIII–LI, CXVII; Giuseppe Cosentino, "Un documento in volgare siciliano del 1320", ArchStSic, 2nd ser., 9 (1884), 372–81 at 378. См. также ACA Cartas James II, no. 9961, 10183; Cartas James II, apendice, no. 35; Perg. James II, no. 2035, 2037, 2039, 2042, 2070; Calisse, Storia del parlamento in Sicilia, p. 107, n. 1.

234

Genuardi, Parlamento siciliano, pp. CIV–CV; Vilanova's Informacio espiritual inspired some of the institutional shake-up; it appears in Batllori, Obres catalanes at I, pp. 223–43.

235

Stefano Vittorio Bozzo, Note storiche siciliane del secolo XIV: avvenimenti e guerre che seguirono il Vespro dalla pace di Caltabellotta alia morte di re Federico II I'Aragonese, 1302–1337 (Palermo, 1882), приложение, doc. 30.

236

Например, ACA Perg. James II, no. 1398, 2042; Cartas James II, no. 6217, 9874.

237

Speciale, Historia sicula, bk. IV, ch. 13–16 рассказывает о битве, в которой погибло более 6.000 сицилийцев. См. также Heinrich Finke, "Die Seeschlacht am Kap Orlando: 1299 Juli 4", Historische Zeitschrifl 134 (1926), 257–66; и Pryor, "The Naval Battles of Roger of Lauria". ACA Cartasjames II, no. 10205–10 иллюстрируют последствия битвы.

238

ACA Perg. James II, no. 2042.

239

ACA Cartasjames II, no. 6217, 10183.

240

ACA Cartas Alfonso III, no. 3684; Cane. Reg. 562, fol. 26–26v.

241

ASP Tab. Commenda della Magione, perg. 371, 393, 470; Giuseppe Pardi, "Un comune della Sicilia e le sue relazioni con i dominatori dell'isola sino al secolo XVIII", ArchStSic, 2nd ser., 26 (1901), 22–65, 310–66; 27 (1902), 38–109, at 67; Giuseppe Di Martino, "II sistema tributario degli Aragonesi in Sicilia, 1282–1516 " ArchStperSic 4–5 (1938–9), 83–145 at 106. См. Bresc, Un monde, p. 795, Table 183.

242

BCP MS Qq F 31, fol. 38v.

243

Ibid., fol. 50v–51.

244

Acta curie V, pp. XLII–XLIII, doc. 164, 197. Элита в основном состояла из предпринимателей, но в 1320-х и 1330-х годах она быстро установила тесные связи с городским дворянским сословием. Например, в Палермо дочь зажиточного купца Гульельмо Феррерио вышла замуж за дона Маттео Пипитоне; ibid., doc. 21.

245

См. Pietro Corrao's comments, ibid., p. XLV–XLVI, и doc. 23, 70, 74–5, 90, 95, 158–9, 192.

246

Ibid., doc. 155.

247

Наиболее полезные исследования по этой теме: Vincenzo D'Alessandro, "Per una storia della societa siciliana alia fine del medioevo: feudatari, patrizi, borghesi", ArchStSicOr 77 (1981), 193–208; Mario Gaudioso, "Generi e aspetti della nobilita civica in Catania nel secolo XV Bollettino storico catanese 6 (1941), 29–67; Mazzarese Fardella, "L'aristocrazia siciliana nel secolo XIV"; Illuminato Peri, "Per la storia della vita cittadina e del commercio nel Medioevo: Girgenti, porto del sale e del grano", в Studi in onore di Amintore Fanfani, 6 vols. (Milan, 1962), I, pp. 529–616; Enrico Pispisa, "Stratificazione sociale e potere politico a Messina nel medioevo", Archivio storico messinese, 3rd ser., 32 (1981), 55–76; Romano, "Legum doc tores" e cultura giuridica nella Sicilia aragonese; Marina Scarlata, "I Chiaromonte a Palermo nel secolo XIV: uso della citts e gestione economica", Bullettino deU'Istituto storico italianoper il Medio Evo eArchivio muratoriano 90 (1982–3), 303–29; Scarlata, "Strutture urbane ed habitat a Palermo fra XIII e XIV secolo: Un approccio al tema attraverso la lettura documentaria", Schedi medievali 8 (1985), 80–110; Scarlata, "Una famiglia della nobilts siciliana nello spazio urbano e nel territorio tra XIII e XIV secolo", Quademi medievali II (1981), 67–83; и Laura Sciascia, "I cammelle e le rose: gli Abbate di Trapani da Federico II a Martino il Vecchio", в MM III, pp. 1171–1230.

248

Судьи избирались ежегодно по стандартному плану, разработанному королем после заключения мира в Кальтабеллотте. Этот план, действовавший на всей Сицилии к 1311 году, предусматривал ежегодное назначение четырех probi homines (честных людей) в каждом городе в качестве выборщиков, каждый из которых выбирал шесть кандидатов на высшую должность; после этого выборщики удалялись от дел, а действующие должностные лица рассматривали двадцать четыре кандидатуры и выбирали из них своих преемников.

249

Henri Bresc, "Il notariato nella society siciliana medioevale", Estudios historicos y documentos de los archivos deprotocolos 7 (1979), 169–92.

250

Acta curie I, doc. 42 (4 мая 1312 г.), в котором муниципалитет ходатайствует о королевском помиловании преступления Томмазо на том надуманном основании, что "вред, причиненный его доброму имени", идет во вред и городу, и что аналогичные преступления, совершенные другими людьми в других городах, получили помилование и прощение, которых они теперь добиваются для одного из своих граждан.

251

Cursus honorum (лат. — "путь чести") — последовательность военных и политических магистратур, через которые проходила карьера древнеримских политиков сенаторского ранга.

252

Peri, "Per la storia della vita cittadina", описывает эти взаимоотношения.

253

ASP Misc. archivistica, 2nd ser., no. 127B (Bartolomeo di Citella), fol. 24.V–25, 57v, 89–89v, 125, 151, 179v–180; no. 127C (Bartolomeo di Citella), fol. 106v, 146v–148, 217, 310–310v, 351v, 382, 412, 426; Spezzoni notarili, no. 20 (Ruggero di Citella), fol. 191.

254

Epstein, An Island for Itself, pp. 173, 195; Illuminato Peri, "Rinaldo di Giovanni Lombardo 'habitator terrae Policii'", в Studi medievali in onore di Antonino de Stefano (Palermo, 1956), pp. 429–506 at 448. Для справки см. Statuti ordinamenti e capitoli della dlla di Polizzi, ed. A. Flandina (Palermo, 1884), DSSS, 2nd ser., vol. I.

255

Bresc, Un monde, pp. 771–2.

256

Scarlata, "Strutture urbane" и "I Chiaromonte a Palermo", два замечательных исследования, в которых показаны некоторые из этих изменений в Палермо.

257

Laura Sciascia, "Nascita di una famiglia: i Rosso di Messina (sec. XIV)", Clio 20 (1984), 389–418 является лучшим изложением. Многое из того, что написано ниже, основано на ее статье, в которой основное внимание уделяется недавно обнаруженному завещанию, оставленному Энрико; см. ASP Archivio Trabia, 1st ser., vol. DXXIII, fol. 443–81.

258

Neocastro, Historia sicula, ch. 35.

259

Sciascia, "Nascita di una famiglia", pp. 391–3, цитируя AGA Perg. Alfonso II, apendice, no. 1 and 425.

260

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, p. 27.

261

AGA Perg. James II, no. 641 (2 мая 1296 г.), 854 (27 августа 1297 г.), в обеих книгах Энрико назван "мятежником" (rebellis noster) со ссылкой на документы, датируемые 1294 годом. Многие сицилийцы покинули Федериго в 1298 году после вторжения Хайме на остров, но действия Россо явно не имели к этому никакого отношения, поскольку произошли двумя годами ранее.

262

Sciascia, "Nascita di una famiglia", p. 395. Документ, на который ссылается Sciascia (Acta curie I, doc. 58), на самом деле датируется 1311–1312 годами. Мне не удалось найти никаких прямых подтверждений того, что Энрико получил пост уже в 1300 году. Однако 5 августа 1304 года Энрико написал Хайме ― к которому он льстиво обращался как "господину и благодетелю" ― и предложил выполнить любую услугу, которую Хайме мог от него потребовать; см. ACA Cartas James II, no. 9774. Несомненно, что Энрико был восстановлен в правах после Капо д'Орландо и до мира в Кальтабеллотте, а роль Хайме в этом деле не ясна.

263

Sciascia, "Nascita di una famiglia", p. 396, n. 36.

264

Michele da Piazza, Historia sicula ab anno MCCCXXXVII ad annum MCCCLXI, ed. Antonino Giuffrida (Palermo, 1980), Fonti per la storia di Sicilia, vol. III, p. 305.

265

Iris Mirazita, "Una famiglia 'lombarda' a Corleone nell'eta del Vespro", in MM III, pp. 913–52.

266

Historia diplomatica Friderici secundi, ed. J. L. A. Huillard-Breholles, 6 vols. (Paris, 1852–61), V, pt. I, pp. 128–31. Полицци, Кастроджованни, Патти и Рандаццо, а также ряд мест в Валь-ди-Ното, в период правления нормандцев и Гогенштауфенов также принимали большое количество североитальянских иммигрантов; см. Illuminato Peri, "La questione delle colonie lombarde in Sicilia Bollettinostorico-bibliograjico subalpino 57 (1959), 258–80.

267

См. гл. 5, ниже.

268

В течение XIV века город переживал тяжелые времена. К 1374–1376 годам Корлеоне сократился до 1.100 очагов, или 5.000 жителей. См. Epstein, An Island for Itself, pp. 42, 71.

269

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 7. Mirazita, "Una famiglia 'lombarda' a Corleone", опубликовала текст в приложении к своей статье, где он значится как doc. 2.

270

Обладание Бернардо титулами dominus и sire (см. ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 23, 50, 59) указывает на его активное участие в жизни города. Смысл этих почетных званий не всегда ясен, но dominus обычно указывал на владение землями, в то время как sire обычно обозначал известность в профессии, торговле и городском управлении. См. Pietro Corrao's introduction to Acta curie V, pp. XXXVII–XXXVIII; Bresc, Un monde, p. 654; Peri, La Sicilia dopo it Vespro, p. 129.

271

Mirazita, "Una famiglia 'lombarda' a Corleone", pp. 923–5, и примечания.

272

Ibid., p. 928.

273

Ibid., citing ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 44 (8 августа 1303 г.).

274

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 277; Bresc, Un monde, pp. 683–4.

275

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 138 (8 ноября 1325 г.).

276

Acta curie III, doc. 64 (4 июня 1326 г.).

277

Acta curie V, doc. 133 (9 сентября 1329 г.).

278

Scarlata, "Mercati e fiere", p. 482.

279

Два случая предоставления палермского гражданства беженцам из Корлеоне, см. в ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 197–8 (оба датированы 30 августа 1333 г.).

280

Acta curie II, pp. 125–30, 309–12. См. также Starrabba and Tirrito, Assise e consuetudini della terra di Corleone, pp. 159–61.

281

В июле 1312 года, в Бутере, в Валь-ди-Ното, Джованни Даньоне в порыве гнева пронзил мечом некоего Беркераимо Кассио, к которому у него была давняя неприязнь; см. Acta curie I, doc. 62. В следующем месяце, в Палермо, был убит Манфреди Лаккани; см. ibid., doc. 69. Другие примеры см. Acta curie III, doc. 65 (17 июня 1326 г.); BCP MS Qq H 6, fol. 488–96 (24 августа 1333 г.); Acta curie I, doc. 59 (3 июля 1312 г.), 63 (3 августа 1312 г.), 68 (26 августа 1312 г.).

282

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 65 (6 января 1309 г.).

283

ASP Misc. Archivistica, 2nd ser., no. 127A (Бартоломео ди Сителла), fol. 168–168v (24 апреля 1308 г.): "[Анжело Москанти ― купец] показал, что упомянутый Рейнальдо [де Маратта ― другой купец] нанес ему ножом удар по голове, так что потекла кровь". Другие примеры см. Acta curie I, doc. 10 (5 ноября 1311 г.), 17 (19 ноября 1311 г.), 24 (15 января 1312 г.), 44 (8 мая 1312 г.), 46 (20 мая 1312 г.).

284

Ibid., doc. 47 (30 мая 1312 г.).

285

Acta curie III, doc. 38 (16 ноября 1325 г.).

286

См. гл. 1, выше.

287

Большинство убийц Манфреди были позже опознаны. Среди них были Симoн де Каслар (родственник Понса), трое каталонцев, Анджело де Виккари и шестой, неизвестный мужчина. Set Acta curie I, doc. 69 (26 августа 1312 г.).

288

Const. Castrogiovanni, in Testa, ch. 108.

289

Ibid., ch. 109.

290

Peri, La Sicilia dopo il Vesproy pp. 83–4, и примечания.

291

О проблеме евангелистов см. гл. 5, ниже.

292

Ord. gen., в Testa, ch. 77. Cf. CodexJustinianus, bk. 3, tit. 43. Последующие законы (ibid., ch. 73–81) подтвердили общий запрет, обязали публично избивать игроков и приказывали уничтожать и сжигать любые игровые столы.

293

Ibid., ch. 98–100, 105.

294

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 81–2 каталог некоторого имущества семьи Чизарио в Палермо.

295

Acta curie V, doc. 5 (12 сентября 1328 г.). Эти эпитеты, в показаниях свидетелей заняли несколько страниц.

296

Acta curie III, doc. 60–3; rv, doc. 42; VI, pp. XXIV–XXV.

297

О пиратстве см. гл. 6.

298

Acta curie V, doc. 26 (18 ноября 1328 г.). Показательный пример насилия на этнической почве, см. Acta curie III, doc 65 (17 июня 1326 г.), протокол судебного разбирательства по делу об убийстве каталонского купца шкурами в Мистрете.

299

The crucial source for Sicily's Jews is Codice diplomatic!) dei giudei in Sicilia, ed. Bartolomeo and Giuseppe Lagumina, 3 vols. (Palermo, 1884–1909), DSSS, 1st ser., vols. VI, XII, XVII. Ценные исследования проведены Abulafla, "Una comunita ebraica della Sicilia occidentale"; Ashtor, "The Jews of Trapani in the Later Middle Ages" (ibid.); Cecil Roth, "Jewish Intellectual Life in Medieval Sicily", Jewish Quarterly Review 47 (1956–7), 317–35; Shlomo Simonsohn, "Gli ebrei a Siracusa ed il loro cimitero", Archivio storico siracusano 9 (1963), 8–20; и Carmelo Trasselli, "Gli ebrei di Sicilia", in his collection Sicilianifra Quattrocento e Cinquecento (Messina, 1981), pp. 135–57. Общий контекст см. Attilio Milano, Storia degli ebrei in Italia (Torino, 1963), Saggi, vol. CCCXVIII.

300

Ord. gen., в Testa, ch. 63, 67.

301

Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizzi, doc. 14; Thomas, Diplomatarium veneto-levantinum, doc. 12, 14, 18. Некоторые деятели, даже священнослужители, невзирая на законы были достаточно смелы, чтобы открыто создавать с евреями коммерческие общества. Лоренцо Финоколо, палермский монах, который также занимался бизнесом, в ноябре 1326 года, создал корпорацию с Соломоном Махалуфо "для владении и эксплуатации упомянутым Соломоном мельницы на складе Матфея де Чиниса"; ASP Notai defunti, Reg. 76 (Руджеро ди Сителла), fol. 43; см. также Reg. 2 (Салерно ди Перегрино), fol. 49v–50 (9 октября 1336 г.).

302

BCP MS Qq E 28, fol. 19v; cf. Acta curie II, pp. 229–30.

303

BCP MS Qq E 28, fol. 48v (2 мая 1321 г.), где Федериго отчитывает Симона за его действия и приказывает ему "не беспокоить евреев указанного города, ничего от них не требовать и не принимать, когда те евреи присутствуют на свадьбе любого из своих евреев или при рождении еврейки".

304

Ord. gen., в Testa, ch. 70.

305

Acta curie V, doc. 28–32 (23 ноября 1328 г.).

306

BCP MS Qq F 31, fol. 27 (1 декабря 1320 г.).

307

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 117 (30 марта 1321 г.). Аналогичный случай см. ACA Perg. Alfonso III, no. 624 (27 марта 1332 г.), когда Руссо Россо из Мессины оспаривал продажу местной вдовой фруктового сада в Катании (который примыкал к его собственному земельному участку и, следовательно, был для него желанным) каталонцу по имени Пере Лопес. Ссылаясь на закон, благоприятствующий сицилийцам, Руссо предложил возместить Пере его покупную цену (25.00.00), а также дополнительную унцию "за расходы, понесенные Пере в связи с этим делом". Пере ничего не оставалось, как согласиться.

308

Антиеврейские настроения Федериго несколько смягчились в 1311 году, когда евреи Трапани, где умер один из сыновей Федериго, предложили предоставить богато вышитое покрывало для гробницы молодого принца в церкви Сан-Доменико. Тронутый их предложением, король отменил ряд новых законов, ограничивавших жизнь евреев, например, постановление, согласно которому евреи Палермо должны были жить за пределами городских стен, "чтобы отделить их от христиан". См. Ashtor, "The Jews of Trapani", p. 3; Lagumina, Codice diplomatico, doc. 35 (27 июля 1312 г.).

309

Const. Castrogiovanni, in Testa, ch. 112.

310

Bresc, Un monde, p. 630.

311

Acta curie VI, pp. XXXIV–XXXV, и примечания.

312

Данные о торговле зерном см. Epstein, An Islandfor Itself, pp. 270–6. Расчет на удивление прост. Экспорт зерна в начале царствования Федериго (пшеница и ячмень в соотношении три к одному) составлял в среднем 40.000 сальм в год, периодически увеличиваясь вдвое. Учитывая, что численность населения Сицилии в то время составляло около 850.000 человек, а сальма считалась количеством зерна, необходимым для поддержания жизни одного человека в течение года, можно предположить, что Сицилия производила не менее 900.000 сальм в год, то есть ее экспорт составлял примерно 4,5 % от производства.

313

S. Sambito Piombo, "Una famiglia lucchese a Palermo nei primi decenni del secolo XIV", Rivisla di archeologia, storia e costume 9 (1981), 37–44.

314

Сельско-баронское общество привлекает большое внимание исследователей, поэтому здесь нет необходимости в его подробном анализе. См., например, Henri Bresc, "La feudalizzazione in Sicilia dal vassallagio al potere baroniale", в SDS III, pp. 503–43; Alberto Boscolo, "La feudality in Sicilia, in Sardegna e nel Napoletano nel Basso Medioevo", Medioevo: saggi e rassegne I (1975), 49–58; Mazzarese Fardella, Ifeudi comitali. San Martino de Spucches, La storia deifeudi is an important reference work, but must be used with caution.

315

Leon-Robert Menager, "L'institution monarchique dans les etats normands d'ltalie", Cahiers de civilisation midiivale 2 (1959), 303–31 и 445–68 подчеркивает французское феодальное влияние; Walter Ullmann, "Rulership and the Rule of Law in the Middle Ages: Norman Rulership in Sicily", ActaJuridica 20 (1978), 157–85 подчеркивает византийские факторы. Другие встали на сторону Menager или Ullmann или же разошлись по новым направлениям. Хорошим обобщением является Salvatore Tramontana, La monorchia nomanna esveva (Torino, 1986).

316

David Abulafia, Frederick II: A Medieval Emperor (Oxford, 1988), p. 40.

317

Bresc, "La feudalizzazione", p. 508.

318

Liber augustalis, bk. III, ch. 57, в Die Konstitutionen Friedrichs II. for sein Konigreich Sizilien, ed. H. Conrad, T. von der Lieck-Buyken, и W. Wagner (Cologne, 1973). Английская версия доступна под названием "The Liber Angustalis or Constitutions of Melfi Promulgated by the Emperor Frederick IIfor the Kingdom of Sicily in 1231", перевод James Powell (Syracuse, 1971).

319

Epstein, An Island for Itself, pp. 143–4.

320

RPSS I, pp. 627, 706–7; II, p. 1200. Другие примеры см. II, pp. 1247, 1294, и 1297.

321

ACA Perg. James II, no. 641 и 854; Perg. Alfonso III, no. 351; ASP Canc. Reg. I, fol. 41–41v; Mazzarese Fardella, Il tabulario Belmonte, doc. 13. См. также ACA Cartas James II, no. 10262 о захвате мятежниками опорного пункта в Ганджи.

322

Speciale, Historia sicula, bk. IV, ch. 5–7 (Бушеми, Палаццоло, Ното и Ферла); bk. V, ch. 3 (Виццини и Буккери), и ch. 4–8 (Катания). Почти вся пятая книга Speciale's history посвящена баронским грабежам.

323

ASP Canc. Reg. 46, fol. 241–241v; La Mantia, Codice diplomatic dei re aragonesi, p. 427 (Мадзарино); San Martino de Spucches, La storia deifeudi II, p. 140 (Каммарата), V, p. 230 (Мотта Камастра), V, p. 436 (Патерно), и V, p. 461 (Петтинео).

324

Договор о капитуляции, заключенный с мятежниками в Ганджи и Пьетраперции, которые держались три года, отражает неразбериху в политических целях некоторых баронов. Одни хотели изгнать всех каталонцев и создать чисто сицилийское королевство, другие же не признавали Федериго королем и хотели сохранить верность Хайме, третьи выступали за возвращение власти Анжуйской династии, четвертые же, похоже, не хотели ничего конкретного, кроме как восстать против любого, кто занимал трон. См. ACA Cartasjames II, no. 10262 (24 мая 1299 г.).

325

Vincenzo D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", в XI Congresso I, pp. 55–81 at 65.

326

Ко времени Федериго юридические различия между дворянами-рыцарями (milites) и баронами (barones) уже были размыты. В нормандский период термин milites относился строго к городским рыцарям, то есть к членам гарнизонов, защищавших каждый из городов домена, в то время как термин barones относился исключительно к сельскому дворянству, то есть к тем, кто владел сельскохозяйственными землями на правах фьефа. К XIV веку такого четкого разграничения уже не существовало. Титул барон подразумевал более высокое социальное положение, чем рыцарь, но не имел четкого значения с точки зрения юридических привилегий или экономического статуса. Термин барон встречается только в нарративных источниках, таких как Speciale, и в увещевательных королевских прокламациях. Во всех юридических документах ― судебных протоколах, земельных пожалованиях, коммерческих контрактах и т. д. ― все члены военного сословия, даже те, кто имел баронский ранг, именуются исключительно milites. Почетное использование приставки дон или доминус перед именем рыцаря было случайным, и ее появление ничего не говорит о предполагаемом различии между баронами и рыцарями. Графы, однако, были отдельной группой, и о них речь пойдет ниже. О некоторых из этих наград см. ASC Arch. Paterno di Raddusa, perg. 2 (Аркудаци); ASP Canc. Reg. I, fol. 48–48v (Полицци); Protonotaro Reg. 2, fol. 316 (Роччелла); и San Martino de Spucches, La storia dei feudi I, p. 1 (Каккамо), I, p. 438 (Буккери), I, p. 500 (Бутера), II, p. 412 (Кастельветрано), V, p. 137 (Флоридия и Монастеро), и VI, p. 331 (Салина).

327

ACA Cane. Reg. 252, fol. 149, 165v, 167, 219; Cartasjames II, 756, 9787, 10207–9; Perg. James II, no. 629, 641, 855–6, 1899; Speciale, Historia sicula, bk. II, ch. 25.

328

San Martino de Spucches, La storia dei feudi I, p. 43 (Кальтабеллотта и Каламоначи, в Валь-ди-Мазара, переданные Беренгеру Виларегуту), VI, p. 101 (Раккуя и Манданичи, в Валь-Демоне, переданные Беренгеру д'Ориолю), VII, p. 417 (Палумба, в Валь-ди-Мазара, переданная Франсиско Вальгарнеро), и VIII 125 (Трипи, в Валь-Демоне, переданный Руджеро ди Лауриа).

329

О семьях Кьяромонте, Вентимилья и Монкадо см. Vincenzo D'Alessandro, Michele Grana, and Marina Scarlata, "Famiglie medioevali siculo-catalane", Medioevo: saggi e rassegne 4 (1978), 105–26. Насколько мне известно, специальных исследований о семье Пассането не существует. Недавно я обнаружил последнее завещание Гульельмо ди Мальта, в котором он завещал графство своей жене; см. ACA Perg. James II, no. 1184 (8 февраля 1298 г.).

330

Bresc, Un monde, pp. 807–8.

331

Const, reg., ch. 37.

332

Ibid., ch. 38.

333

Ibid., ch. 39.

334

Действительно, он привлек больше внимания, чем любой другой королевский законодательный акт. См. Bresc, Un monde, pp. 871–5; Epstein, An Island for Itself, pp. 165–6; Gregorio, Considerazioni sopra la storia di Sicilia, bk. IV, ch. 4, pt. 126–7. См. также D'Alessandro, Politica e societa nella Sicilia aragonese, pp. 56–7; D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", pp. 71–2; Mazzarese Fardella, Ifeudi comitali, pp. 66–8. Современным юристам тоже есть что сказать по этому поводу; см. например Trapani, Biblioteca Fardelliana MS 230, fol. 107v–109.

335

Ibid., ch. 28.

336

См., например, ASM Corporazione religiose, Provenienze incerte, perg. 130 (5 ноября 1298 г.); ASC Arch. Benedettino, Corda 107, fol. 100v–101v (7 апреля 1310 г.); Corda 283, fol. 295–297v (30 октября 1301 г.); BCP MS Qq H 6, fol. 216–225v (2 июля 1305 г.).

337

Эти земельные трансферты не включали крестьян-фригольдеров, чьи аллоды (небольшой процент пахотных земель в целом) были сосредоточены в Валь-Демоне, наименее "феодализированном" регионе королевства.

338

D'Alessandro, безусловно, ошибается, утверждая, что закон ограничивал отчуждение только целыми фьефами и только между дворянами равного ранга, чтобы вознаградить крупных аристократов, которым король был наиболее обязан.

339

D'Alessandro, Politico e societa netta Sicilia aragonese, p. 53; ACA Perg. Alfonso III, maltratados, no. 9. О последующих приобретениях Вентимилья в Петтинео и его окрестностях, см. ACA Perg. Alfonso III, no. 791, 840, and 900. Из своих замков Франческо мог по своему усмотрению грабить все долины в горах Мадоние, а его значимость для короля делала его практически неуязвимым для возмездия (что было одной из главных претензий к нему Джованни Кьяромонте). См. Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizzi, doc. 29 (29 июля 1326 г.), 33 (2 июля 1328 г.), 43 (22 июля 1331 г.).

340

D'Alessandro, "La Sicilia dopo il Vespro", p. 71; Carlo Alberto Garufi, "Patti agrari e comuni feudali di nuova fondazione in Sicilia, dallo scorcio del secolo XI agli arbori del Settecento: studi storico-diplomatici", ArchStSic, 3rd ser., 1 (1946), 31–113; 2 (1947), 7–131. См. также ASP Tab. Ospedale S. Bartolomeo, perg. I (29 декабря 1305 г.).

341

Данные о численности населения сеньориальных городов приведены в Epstein, An Island for Itself, pp. 42–9 (Table 2.1).

342

Bresc, Un monde, pp. 115–16; Epstein, An Island for Itself, pp. 165–6.

343

Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 57–65 подробно описывает "постоянное изобилие" и "богатство страны" после заключения мира в Кальтабеллотте.

344

ASP Notai defunti, Reg. 1, fol. 37 (27 сентября 1323 г.) говорится, что Раймондо де Бурдилио продал "одну гнедую лошадь с черной гривой" за 02.15.00; в то время как в Reg. 2, fol. 61 (17 октября 1336 г.) сообщается, что Ланча Каланцоно купил двух волов за 00.40.00.

345

ACA Cartas James II, no. 9981 (19 февраля 1309 г.), где говорится, что королевский двор послал своих представителей в Кастилию и Португалию, чтобы закупить лошадей для доставки на Сицилию.

346

Эта система возникла во второй половине XIII века; см. Abulafia, "II commercio del grano siciliano nel tardo Duecento", pp. 10–11; и Epstein, An Island for Itself, pp. 166–7.

347

Epstein, An Island for Itself, p. 167.

348

D'Angelo, "Terra e uomini della Sicilia medievale", pp. 82–4. Свои цифры он черпает из сельскохозяйственного налога, взимаемого королем Педро в 1282 году.

349

Epstein, "The Textile Industry", это, безусловно, лучшее исследование производства шерсти и хлопка.

350

Bresc, Un monde, p. 569 (Table 147).

351

Const, reg.f ch. 27.

352

ACA Perg. Alfonso III, no. 595 (ноябрь 1331 г.), 631 (май 1332 г.).

353

ACA Perg. James II, no. 3446 (3 марта 1305 г.).

354

ACA Perg. James II, no. 3413 (22 ноября 1315 г.).

355

Дознание, проведенное Бальдовино, решило дело в пользу Энрико, и поэтому была издана новая хартия, по которой лесные угодья достались Энрико, а в качестве меры предосторожности было сделано не менее четырех отдельных копий. См. Mazzarese Fardella, Tabulario Belmonte, doc. 10–12. Следует отметить, что Энрико не всегда был столь склонен обращаться к правосудию. Когда его претензии на виноградник в окрестностях Чефалу показались ему трудноосуществимыми, он нанял группу головорезов для нападения на свидетелей соперника, чтобы помешать им дать показания в суде; см. ASP Tab. Cefalu, perg. 78 (12 апреля 1307 г.).

356

ACA Perg. James II, no. 498 (25 апреля 1295 г.), 4051 (20 февраля 1323 г.); ASP Tab. Ospedale S. Bartolomeo, perg. I (29 декабря 1305 г.).

357

Феодальные повинности на этих землях, как мы вскоре увидим, значительно различались, но плата в 20.00.00 в год не была редкостью. Хотя эти деньги, очевидно, направлялись на множество расходов, они служили средством поддержки для многих переселенцев из внутренних районов на побережье. Поскольку после 1302 года лишь немногие из землевладельцев желали воевать на стороне короля, их военная служба была заменена денежными выплатами, которые направлялись на финансирование военно-морских сил, составлявших теперь главный элемент обороны. При базовом жалованье в 00.00.03 в день, которое получали моряки и солдаты военно-морских сил, выплата дворянами за одну милю² земли в 20.00.00 могла обеспечить годовое жалование одиннадцати человек. Конечно, неправильно предполагать прямой и полный переход от феодальной службы к денежным выплатам, но важно отметить, что ни разу за время царствования Федериго, даже в трудные 1320-е и 1330-е годы, правительство не было неспособно нанять достаточное количество рекрутов для пополнения флота. Когда в казне были деньги, то и добровольцы послужить находились. Возможность получать жалование за службу короне, несомненно, привлекала какое-то количество людей из внутренних районов на побережье.

358

См. гл. 1.

359

ASC Arch. Trigona della Floresta, vol. IV, fol. 93 (18 июля 1311 г.).

360

ASC Arch. Benedettini, Corda 283, fol. 299–301 (7 мая 1312 г.).

361

Acta curie I, doc. 46 (20 мая 1312 г.), Нино Маккайоне захватил виноградник, принадлежащий Николо Мускетто в Фавара Веккья; 64 (3 августа 1312 г.), Николо Коппола захватил "некий жилой дом под названием Святой Стефан, представляющий собой большое четырехкомнатное здание" недалеко от Бивоны; doc. 65 (19 августа 1312 г.), Николо Тагуили захватил расположенную недалеко от Адрано "землю которая представляла собой разделенное на четыре фьефа владение, замок которого, как говорили, принадлежал главным образом Великому [королевскому] двору".

362

Ibid., doc. 46 (20 мая 1312 г.). Версия судебного протокола на латыни, несомненно, не передает всего колорита того, что было сказано на самом деле.

363

См. документы в Acta curie I, passim об экономических и социальных проблемах Палермо, вызванных голодом.

364

ASP Tab. Cefalu, perg. 87 (20 июля 1311 г.).

365

ASP Canc. Reg. 2, fol. 90–90v (10 февраля 1312 г.).

366

Ibid., fol. 96–96v (31 мая 1313 г.).

367

ACA Cartas James II, no. 10222 (13 января 1315 г.).

368

Ibid., no. 9961; GG, doc. 130.

369

Mazzarese Fardella, Tabulario Belmonte, doc. 17 (1 февраля 1322 г.). В этом документе отмечается, что Франческо лично проверил и одобрил отчет. Сам отчет состоял из двух разделов, один из которых был посвящен "арендной плате, доходам от производства шерсти, продуктов питания, овощей, льна, мяса, кур, яиц и других вещей" [приход], а другой "денежным затратам на приобретение продовольствия, овощей, льна, мяса, птицы, яиц и других вещей" [расход]. См. сводку данных в Bresc, Un monde, p. 676 (Table 170); и обсуждение в Mazzarese Fardella, Ifeudi comitali di Sicilia, pp. 109–16.

370

Bresc, Un monde, p. 879; ASP Tab. Cefalu, perg. 95 (5 сентября 1321 г.); Mazzarese Fardella, Tabulario Belmonte, doc. 16. Упадок продолжался и в XV веке, так в 1433 году доход с обоих фьефов составил всего 15.00.00.

371

ACA Cartas James II, no. 10531 (31 января 1323 г.).

372

См., например, ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 154 (25 мая 1328 г.) где Федериго одаривает Филиппо Курто различными новыми правами и доходами с фьефа в Раванузе.

373

Корона осудила эту практику в 1325 году и наложила штраф в размере 100.00.00 на каждого, кто виновен в таком вымогательстве. См. Const. Castrogiovanni, ch. 108.

374

Acta curie III, doc. 76 (15 августа 1326 г.). К этому времени анжуйское нашествие проникло вглубь страны, сгоняя с земель все больше людей и делая практически невозможным для центральной администрации отслеживание и тем более исправление таких действий, как, например, в Кастроджованни.

375

Const. Castrogiovanni, ch. 110. Два примера см. ACA Perg. James II, no. 4388 (27 августа 1327 г.); и Acta curie V, doc. 2 (10 сентября 1328 г.).

376

RGBS II, pp. 464–70.

377

Дискуссию по этому вопросу и комментарии см. в Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 293–7.

378

Bresc, Un monde, pp. 670–1 (Table 169) суммирует данные по местам. Он исправил данные Грегорио, сравнив их с рукописью XVII века в Палермо, Biblioteca della Societa siciliana di storia patria, MS Fitalia I B 2, fol. 237–47. Для своей таблицы я упорядочил материал по владельцам фьефов, чтобы обеспечить просопографический подход. Источником для Грегорио послужила чрезвычайно редкая "Sicilia nobilis sive nomina et cognomina comitum, baronum et feudatariorum regni Siciliae anno 1296 sub Federico II vulgo III et anno 1408 sub Martino II Siciliae regibus eruta e celeberrimo Musaeo excellentissimi domini Don Antonii Amato de Cardona principis Galati, duds dvitatis Caccabi, domini Asti, equitis Alcantarae, etc…", Бартоломео Мушиа ди Каччамо (Don Bartholomaeus Muscia Caccabensem) (Rome, 1692).

379

Mazzarese Fardella, Tabulario Belmonte, doc. 19 (15 июня 1344 г., содержащий текст записи от 27 февраля 1327 г.).

380

Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizzi, doc. 29, 33, 43. Годы тяжбы ― 1326–1331. Учитывая характер феодальных повинностей и неспокойное состояние королевства в то время, удивительно, что эти земли в каталоге были опущены. Можно было бы ожидать, что королевские чиновники, занимавшиеся учетом, будут тем более усердны в записи налогов, причитающихся короне за эти земли, как только вопрос о владении ими будет решен.

381

Фактическая сумма, несомненно, была больше, что объясняется пробелами в каталоге ― в частности, досадным упущением суммы, причитающейся с Джованни Кьяромонте.

382

ASC Arch. Trigona della Floresta, vol. IV, fol. 83 (21 мая 1320 г.), в котором Федериго одаривает Энрико Тригону за его помощь в подавлении мятежа против короны во время экономического кризиса 1311 года. Не имея возможности наделить Энрико землями, король вместо этого предоставляет ему право ежегодно вывозить 500 сальм зерна из порта в Шакке без уплаты пошлин. Это пожалование было предоставлено Энрико пожизненно (он умер 1340 году). Другие примеры см. ASP Canc. Reg. I, fol. 29, 30v–31, 32, 32v.

383

The most crucial source for ecclesiastical history in medieval Sicily is Rocco Pirri, Sicilia sacra disquisitionibus et notitiis illustrata, ed. Vito Maria Amico, 2 vols., 3rd edn. (Palermo, 733), далее цитируется как RPSS. См. также Filippo Cagliola, Almae sicilianensis provinciae ordinis Minorum Conventualium S. Francisci manifestationes novissimae sex explorationibus complexae (Venice, 1644), переиздание с предисловием Filippo Rotolo. O.F.M., as Siciliajrancescana: secoli XIII–XVII (Palermo, 1984), Collana Franciscana, vol. I. К числу важных ранних исследований относятся Mercedes van Heuckelum, Spiritualistische Stromungen an den Hofen von Aragon und Anjou wahrend der Hohe des Armutsstreites (Berlin, 1912), Abhandlungen zur Mittleren und Neueren Geschichte, vol. XXVIII; и Karl Leopold Hitzfeld, Studien zu den religibsen undpolitischen Anschauungen Friedrichs III von Sizjlien (Berlin, 1930; rpnt. 1965). Основная часть опубликованных документов появилась в серии DSSS: в дополнение к Silvestri and Giambruno, seeldiplomi della cattedrale di Messina raccolti da Antonino Amico, publicati da un codice della Biblioteca comunale di Palermo, ed. Raffaele Starrabba (Palermo, 1887–90), 1st ser., vol. I, Catalogo illustrato del tabulario di S. Maria Nuova in Monreale, ed. Carlo Alberto Garufi (Palermo, 1902), 1st ser., vol. XIX; и Rollus rubeus: Privilegia ecclesie Cephaleditane a diversis regibus et imperatoribus concessa, ed. Corrado Mirto (Palermo, 1972), 1st ser., vol. XXIX.

384

ASP Tab. Cefalu, perg. 68.

385

Смотрите мои статьи "The Papacy, the Sicilian Church, and Frederick III, 1302–1321"; "Arnau de Vilanova and the Franciscan Spirituals in Sicily"; и "The Reception of Arnau de Vilanova's Religious Ideas", в Christendom and Its Discontents, ed. Scott Waugh and Peter Diehl (Cambridge, 1995). Настоящая глава в значительной степени опирается на эти предыдущие работы.

386

Regesta pontificum romanorum, ed. August Potthast, 2 vols. (Berlin, 1874–5), II, pp. 769–70.

387

Есть свидетельства того, что некоторые священнослужители, начиная с 1282 года, отказывались признавать интердикт и продолжали совершать церковные таинства. Вероятно, они были немногочисленны, и не сохранилось никаких свидетельств, говорящих о масштабах их приверженности. Нет нужды говорить, что они были одними из первых, кого стал стремиться к власти после нормализации религиозной жизни. Если предположить, что эти священники-бунтари имели хотя бы некоторую народную поддержку, то очевидно, что эффект от такого открытого неповиновения интердикту способствовал бы созданию атмосферы благоприятной для распространения реформаторских идей спиритуалов.

388

Rationes decimarum Italiae nei secoli XIIIe — XIV: Sicilia, ed. Pietro Sella (Vatican City, 1944), Biblioteca apostolica vaticana, Studi e testi, vol. CXII содержит основную информацию, хотя в нем нет карты. Я дополнил его информацией, взятой из RPSS I, pp. 1–313 (Палермо), pp. 414–50 (Мессина), pp. 451–87 (Монреале), pp. 514–97 (Катания), pp. 598–690 (Сиракузы), pp. 691–765 (Агридженто), II, pp. 769–96 (Патти), pp. 797–840 (Чефалу), pp. 841–99 (Мадзара), pp. 900–47 (Мальта), и pp. 948–68 (Липари); из Vito Maria Amico, Lexicon topographicum siculum, 6 vols. (Palermo, 1757–60), также доступна на итальянском языке как Dizionario topografico della Sicilia, ed. и перевод Gioacchino Dimarzo, 2 vols. (Palermo, 1885–6; rpnt. 1975); и из Norbert Kamp, Kirche undMonarchic im staufischen Konigreich Sizilien (Munich, 1975), Miinstersche Mittelalter-Schriften, vol. Х, no. 1, в 4 pts.; см. esp. pt. 3, pp. 1010–12, 1043–5, 1078–9, 1110–11, 1146–7, 1172–3, 1184–5, 1202–4, 1233–4.

389

RPSS I, pp. 154–5, 408–10, 463–4, 536–7, 626, 706–8; Reg. Benedict XI, no. 233–9, 274, 315.

390

Reg. Boniface VIII, no. 3874 упоминает город Катанию "который недавно вернулся к нашему послушанию и принят в лоно Римской церкви".

391

К концу XIII ― началу XIV века прямые папские назначения стали обычным явлением, но, конечно, не общепринятым. О разногласиях среди ортодоксальных современников, см. Hostiensis, Lectura in quinque decretalium Gregorianum libros; и Aegidius Romanus, De ecclesiastica potestate. For discussion, см. Robert L. Benson, "Election by Community and Chapter: Reflections on Co-responsibility in the Historical Church", The Jurist 31 (1971), 54–80; и Geoffrey Barraclough, "The Making of a Bishop in the Middle Ages: The Part of the Pope in Law and Fact", Catholic Historical Review 19 (1933–4). 275–319.

392

Reg. Benedict XI, no. 233, 235–8.

393

ACA Cartas James II, no. 4156 bis. Этот документ ― неподписанное и безадресное донесение королю Хайме от агента при папском дворе. Полный текст гласит: "Вам следует также знать, что монсеньор Папа предоставил церквям Сицилии всех архиепископов и епископов и ни одного со стороны прославленного монсеньора Федериго, и поэтому считается, что они не будут приняты. Однако Папа передал епископство Мадзара сеньору Фулькони, каталонцу, декану Леона и канонику Валенсии и Майорки. Он также передал епископство Сиракуз фра Доменико Пенитенциарио, португальцу из Ордена проповедников. И таким образом сделал все, что хотел". См. также Reg. Benedict XI, no. 234, 239; RPSS I, p. 464; Garufi, Catalogo illustrato del tabulario di S. Maria Nuova in Monrealey doc. 147.

394

Reg. Benedict XI, no. 274; RPSS I, p. 537. Леонардо вернулся в Геную и стал настоятелем монастыря Сан-Леонардо-ди-Калиньяно, хотя так и не отказался от епископского титула.

395

Josef Deer, "Der Anspruch der Herrscher des 12. Jahrhunderts auf die apostolische Legation", Archivum kistoriae pontificiae 2 (1964), 117–86.

396

RPSS I, p. 464.

397

Арнольдо ― это, вероятно, тот самый Raynaldus de Raxaco, о котором упоминает Reg. Clement V, no. 220, где он описывается как священнослужитель, который во время войны встал на сторону Федериго и поэтому был отлучен от Церкви.

398

RPSS I, pp. 154–5.

399

ASP Manoscritti, Bacheca II, no. 5, fol. 72–87; RPSS I, p. 626, II, pp. 807–9. Проблемы начались после того, как в 1140 году графиня Аделиция де Адрано подарила церковь Санта-Лючия епископу Чефалу; см. RPSS I, p. 655, II, p. 799.

400

RPSS I, pp. 54–5, 158.

401

RPSS I, p. 410. См. также I, p. 708, II, pp. 808, 846.

402

ASM Corporazioni religiose, S. Maria Valverde, perg. 94 (12 октября 1315 г.).

403

RPSS I, pp. 627, 706–7.

404

Garufi, Catalogo illustrato del tabulariodi S. Maria Nuova in Monreale, doc. 131; RPSS II, p. 1247 (Сан-Филиппо-д'Аджира).

405

RPSS II, pp. 1294, 1297.

406

Reg. Clement V, no. 4727. Климент V был так восхищен усилиями Федериго, особенно после кампании под руководством Рамона Мунтанера, в ходе которой был захвачен находившийся под контролем мусульман остров Джерба, что написал архиепископу Мессины очень хвалебное письмо: "Горящий ревностью веры и пылом преданности, наш возлюбленный сын во Христе, прославленный король Федериго Тринакрийский, вдохновленный делом Божиим, ревностно и с похвальным намерением относится к тем вещам, которые касаются богослужения и распространения католической веры". Ibid., no. 6401.

407

Giuseppe Spatrisano, Lo Steri di Palermo e I'architettura siciliana del Trecento (Palermo, 1972), pp. 229–30, 235, 238–40, 261.

408

Исследование латинского монашества на позднесредневековой Сицилии крайне необходимо. Paolo Collura, "Vicende e problemi del monachesimo benedettino in Sicilia", Atti della Accademia di science, lettere e arti di Palermo (Palermo, 1980–1), 4th ser., 40, pt. 2, 31–64. О более ранних веках см. Lynn White Jr., Latin Monasticism in Norman Sicily (Cambridge, Mass., 1938), Mediaeval Academy of America Monographs, vol. XIII.

409

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 69, 528. См. также P. Olimpio da Giuiiana, "Istoria del monastero di S. Maria del Bosco di Calatamauro della diocesi agrigentina, in Sicilia, nella Valle di Mazara", BCP MS Qq A 12; и Achille Schiro, II monastero di S. Maria del Bosco di Calatamauro in Sicilia (Palermo, 1894). Cf. RPSS II, p. 1331.

410

RPSS II, p. 877.

411

RPSS I, pp. 575, 733, 11, pp. 808–9, 873, 1184–96, 1262–4, 1289. Другие примеры см. Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 106–8; и Collura, "Vicende e problemi", p. 41. О более позднем дарении семьи Кьяромонте, см. E. Carraciolo, "La chiesa e il convento di Baida presso Palermo: rilievi e studi sull'arte gotica in Sicilia " ArchStperSic 3 (1936–7), 109–46. В 1318 году Франческо Вентимилья также финансировал строительство церкви, общежития и административного здания для группы францисканских монахов в епархии Мессины; см. John XXII Lettres communes, no. 7796.

412

Reg. Clement V, no. 3138, 7890–1, 8597.

413

Scaduto, It monachesimo basiliano ― самое полное на сегодняшний день исследование; см. esp. pp. 287–320. White, Latin Monasticism, pp. 38–46 считает, что к концу XII века существовало до восьми аббатств базилиан. О привилегиях, которыми обладал архимандрит, см. Raffaele Starrabba, "Di un codice vaticano contenente i privilegi dell'archimandrito di Messina", ArchStSic 12 (1887), 465–9, с обсуждением Vatican Library, cod. 8201. Сохранился фрагментарный текст реестров архимандрита, содержащий его заметки о литургии, административных проблемах и церковной дисциплине в подведомственных ему церквях за 1328–1330, 1332, 1334 и 1336 годы, см. Codex Messanensis Graecus 105, ed. Raffaele Cantarella (Palermo, 1937), R. Deputazione di storia patria per la Sicilia, Memorie e documenti di storia siciliana, 2nd ser., vol. II.

414

Bresc, Un monde, pp. 589–94 and Table 152.

415

Silvestri, II tabulario di S. Filippo di Fragald, doc. 6.

416

Например, Федериго лично выступил арбитром в споре о границах владений между архимандритом и церковью Сан-Джорджо-ди-Триокала, а также предоставил дополнительные права на леса и доходы от налогов с Троины аббатству Сант-Элия-д'Амбула. См. RPSS II, pp. 983, 1008, 1012; Peri, La Sicilia dopo il Vespro, p. 131.

417

FAA II, doc. 559; Francesco Bruni, "La cultura e la prosa volgare nel '300 e nel '400", в SDS IV, pp. 179–279 at 190–202.

418

Arnau de Vilanova, Obres catalanes, I, pp. 220–1.

419

Например: Messina, Biblioteca universitaria MSS 29–30, 149; Trapani, Biblioteca Fardelliana MSS 9, 12; BCP MSS Qq A 21, Qq F 32, 2 Qq E 4, 2 Qq E 5, 4 Qq A 10.

420

J. N. Hillgarth, Ramon Lull and Lullism in Fourteenth-Century France (Oxford, 1971), p. 109, n. 258, и pp. 132–3.

421

Vatican City, Biblioteca apostolica vaticana, Vat. Lat. 3824, fol. 217v–226.

422

Арнольд последовательно объединял свои медицинские познания с религиозными представлениями во всех своих трудах, проводя прямые параллели между физическим здоровьем и духовной благодатью и используя медицинские термины как для описания физических ощущений своих мистических видений, так и для диагностики духовных недугов, поразивших развращенное христианство. В ряде работ он ссылается на Святого Луку как на прототип врачей-евангелистов, благословленных божественной волей, а в других ― на Христа как на верховного врача этого и следующего мира. См. мою статью, "The Reception of Arnau de Vilanova's Religious Ideas".

423

ACA Perg. James II, no. 9850 (30 октября 1305 г. См. также no. 9852 (Письмо жене короля Хайме, Бланке, написанное в тот же день).

424

ACA Cartas James II, no. 10181 (23 мая 1313 г.), 10182 (29 июня 1313 г.), 10184 (7 августа 1313 г.), 9809 (28 сентября 1319 г.), 9440 (6 июня 1327 г.).

425

По словам Климента: "Пока Арнольд зачитывал свой опус, я не удосужился вникнуть в том, что он говорит, и вместо этого сидел и думал о других, более важных вещах. Я не понял ни тогда, ни позже, что говорила его книга и я никогда не придавал никакого значения его идеям". См. Miquel Menendez y Pelayo, Historia de los heterodoxos espaholes, ed. Enrique Sanches Reyes, 8 vols. (Santander, 1948), at VII, p. 315. О разрыве отношений короля Хайме с Арнольдом, см. ACA Cane. Reg. 336, fol. 22–3 (24 сентября 1310 г.).

426

Informacid espiritual появляется в Obres catalanes, at I, pp. 224–43. О проведении требуемых реформ, см. pp. 231–5. Обратите внимание также на заключение на стp. 242: "Каждый из вас, христианских государей, был добр ко мне, и кем бы он ни был, я был бы все равно рад, как если бы он был моим сыном. Я ясно вижу, что Бог специально призывает тебя к этому служению, и, если ты его не отринешь, Он захочет за это воздать".

427

Ord. gen., ch. 59. Cр. ACA Cartas James II, no. 3792.

428

Ibid., ch. 60.

429

Ibid., ch. 67 и ch. 68.

430

Ibid., ch. 76.

431

Ibid., ch. 77.

432

Ibid., ch. 106.

433

RPSS II, pp. 808–9 (Санчо); ASP Canc. Reg. I, fol. 55–55v (Руджеро Гала). Обратите внимание, что четвертым пунктом в списке его обязанностей значится привлечение к ответственности всех, кого поймали за игрой в кости.

434

Jose Maria Pou y Marti, "Visionarios, beguinos y fraticelos catalanes: siglos XIII–XV", Archivo ibero-americano 11 (1919), 113–231 at 221. Эта статья является первой работой из двенадцати статей, опубликованных в одном журнале. Позднее эти статьи были собраны и опубликованы в виде тома: Visionarios, beguinosy fraticelos catalanes: siglos XIII–XV (Vich, 1930), p. 102.

435

В 1304 году было выплачено только 2.000.00.00, полная выплата была произведена в 1305 году, а затем регулярно до 1315 года. С 1315 по 1318 год корона снова была в долгах, Иоанн XXII снял интердикт, когда Федериго выплатил полную сумму за 1318 год, хотя долг за предыдущие годы все еще сохранялся. Нет никаких свидетельств того, что выплаты продолжились после возобновления войны в 1321 году, и, поскольку в то время договор в Кальтабеллотте был уже мертвой буквой, вполне вероятно, что сицилийцы считали свои финансовые обязательства перед Авиньоном аннулированными. С 1321 года Сицилия снова находилась под интердиктом. Reg. Benedict XI, no. 1279; Mansilla, "La documentacion espanola del Archivio del Castel S. Angelo, 395–1418", no. 107, 115; John XXII, Lettres communes, no. 5952, 7824.

436

Reg. Benedict XI, no. 327 (27 января 1304 г.), 588 (2 марта 1304 г.), 1083 (10 июня 1304 г.).

437

Reg. Clement V, no. 896 (3 марта 1306 г.), 2356 (9 января 1308 г.).

438

BCP MS Qq H 3, fol. III–IIIV (14 апреля 1323 г.), индульгенции на праздники Успения, Благовещения, Рождества, Зачатия, Сретения, Святого Николая, Рождества, Обрезания, Богоявления, Посещения, Воскресения, Вознесения, Пятидесятницы, Тела Христова, Святого Иоанна Крестителя, Святых Петра и Павла, Святого Андрея, Всех Святых, Святого Крест, Святого Михаила, Святого Лаврентия, Святого Викентия, Святого Мартина, Святого Стефана, Святого Георгия, Святого Амвросия, Святого Иеронима, Святого Григория, Святого Августина, Святой Маргариты, Святой Екатерины, Марии Магдалины, Святой Агаты, Святой Анны, Святой Агнессы, Одиннадцати благородных дев и Святой Елизаветы. Таким образом, соблюдая праздники и дни поминовений, можно было получить индульгенцию практически за любое посещение церкви в любое время. См. также fol. 257v–258 (26 августа 1323 г.) и fol. 261 (30 августа 1325 г.).

439

О Леонардо Фиески, см. Reg. Benedict XI, no. 315 (30 января 1304 г.), 636 (28 февраля 1304 г.). Папа Бенедикт описал проблемы, вызванные острой нехваткой клириков, в письме к архиепископу Палермо Тицио ди Колле, см. ibid., no. 1093 (3 апреля 1304 г.).

440

Reg. Clement V, no. 812 (17 марта 1306 г.), 6054 (22 марта 1310 г.).

441

Ibid., no. 6628 (10 марта 1311 г.), 7726 (22 января 1312 г.).

442

John XXII, Lettres communes, no. 5970 (9 декабря 1317 г.), 300 флоринов; no. 7723 (10 июля 1318 г.), 20 флоринов.

443

Ibid., no. 41804 (4 июля 1328 г.), в котором говорится, что в течение десяти лет не поступало никаких доходов), 43622 (23 декабря 1328 г.).

444

BCP, MS Qq H 4, fol. 198–201, at 198–198v.

445

Reg. Clement V, no. 8859 (23 августа 1312 г.). О назначение несчастного архидиакона Нима, Бернардо, легатом на Сицилию, см. ibid., no. 6371 и 6381.

446

Для справки, см. David Burr, Olivi and Franciscan Poverty: The Origins of the Usus Pauper Controversy (Pennsylvania, 1989). Работа Франца Эрле по этой теме была новаторской, см. "Die Spiritualen, ihr Verhaltniss zum Franciscanerorden und zu den Fraticellen", в Archiv fur Literatur- und Kirchengeschichte des Mittelalters, ed. Heinrich Denifle and Franz Ehrle, 5 vols. (Berlin, 1885–1900), at I, pp. 509–69, 11, pp. 106–64, 249–336, III, pp. 553–623, IV, pp. 1–190. По-прежнему полезны Malcolm Lambert, Franciscan Poverty: The Doctrine of the Absolute Poverty of Christ and the Apostles in the Franciscan Order, 1210–1323 (London, 1961); и Lambert, "The Franciscan Crisis under John XXII", Franciscan Studies, 2nd ser., 10 (1972), 123–43. О булле Климента, см. Corpus iuris canonici, ed. Emil Friedberg, 2 vols. (Graz, 1959), at 11, pp. 1193–1200; и обсуждение в Geroldus Fussenegger, "Ratio commissionis in concilio Viennensi institutae ad decretalem Exivi de paradiso praeparandum", Archivumfranciscanum historicum 50 (1957), 155–77.

447

ACA Cane. Reg. 337, fol. 336v–337.

448

Pou y Marti, "Visionarios", pp. 222–6; ACA Cane. Reg. 337, fol. 337.

449

Ramon Llull, Liber de quinque principiis, Munich, Stadtbibliothek, Codices latini medioevali 10495, fol. 196. См. M. C. Diaz, Indexscriptorum latinorum medii aevi hispanorum (Madrid, 1959), no. 1896; и Hillgarth, Ramon Lull and Lullism, p. 109 и n. 258.

450

Ramon Llull, Liber deparlidpalione Christianorum et Sarracenorum, in Miscellania lulliana, ed. Helene Wieruzowski (Barcelona, 1935), pp. 425–6. См. также Charles-Emmanuel Dufourcq, "Les activites politiques et economiques des Catalanes en Tunisie et en Algerie orientate de 1262 а 1377", Boldin de la Real Academia de Buenos Letras de Barcelona 17 (1946), 5–96 at 60–4, 73–6.

451

Hillgarth, Lull andLullism, pp. 132–3. Похоже, что впечатлительный Федериго принял многое из написанного Луллием близко к сердцу, поскольку он вынашивал мечту возглавить крестовый поход в Тунис уже в 1316 году, а возможно, и позже; см. FAA II, p. 715.

452

Ramon Llull, Liber de civitate mundi (см. Diaz, no. 1941), в Raimundi Lulli opera latinaf ed. Fridericus Stegmuller, 3 vols. (Palma de Mallorca, 1959), II, pp. 200–1. См. Hillgarth, Lull andLullismf p. 133.

453

ACA Perg. James II, extra inventario, no. 3871. Весь текст этого до сих пор неизвестного письма представлен в качестве приложения к моей статье "Arnau de Vilanova and the Franciscan Spirituals in Sicily".

454

Garufi, Catalogo illustrate del tabulario di S. Maria Nuova in Monreale, doc. 144; Reg. Clement V, no. 220.

455

ACA Perg. James II, extra inventario, no. 3871.

456

Ibid.

457

ACA Cane. Reg. 337, fol. 337.

458

Lambert, "The Franciscan Crisis under John XXII", pp. 128, 132.

459

ACA Cartas James II, no. 5503.

460

Lambert, "Franciscan Crisis under John XXII", pp. 126–8.

461

ACA Cartas James II, no. 5567–8, 5697, 10248, 10257, 10264–7, 10272, 11766; Cartas James II, apendice, no. 36; Pou y Marti, Visionarios, beguinos y fraticelos catalanes, pp. 107–8; Housley, The Italian Crusades, pp. 32, 36; Harold Lee, Marjorie Reeves, and Giulio Silano, Western Mediterranean Prophecy: The School of Joachim of Flore and the Fourteenth-Century Breviloquium (Toronto, 1989), Pontifical Institute of Mediaeval Studies, Studies and Texts, vol. LXVIII, p. 45.

462

Bullarium Jranciscanum, ed. Conrad Eubel (Rome, 1898), vol. V, no. 256.

463

Ibid, V, no. 289, 297, и 302, соответственно; см. также Corpus iuris canonici II, pp. 1213–14, 1220–4, 1225–9.

464

Bullarium Jranciscanum V, no. 289 (at p. 130b).

465

For Cum inter nonnullos, см. ibid, V, no. 518; cf. Corpus iuris canonici II, pp. 1229–30.

466

Burr, Olivi and Franciscan Poverty y p. 181.

467

BullariumJranciscanumy no. 302. В булле также осуждались апокалиптические пророчества спиритуалов и их неприятие таинства брака.

468

ACA Cartas James II, no. 5669 (в 6 фолиантах), at fol. 6.

469

ACA Cartasjames II, no. 10144, 10270, 11766. Анжуйцы напали сначала на Марсалу с флотом из семидесяти кораблей, а затем последовательно продвигались на восток, пока не достигли Реджио-ди-Калабрии.

470

Mansilla, "La documentaci6n espanola del Archivo del Castel S. Angelo", doc. 113, 115; ACA Cartas James II, no. 10265; GG, doc. 114.

471

Ronald G. Musto, "Queen Sancia of Naples (1286–1345) and the Spiritual Franciscans", в Women in Medieval Europe, ed. Julius Kirshner and Suzanne F. Wemple (Oxford, 1985), pp. 179–214.

472

RPSS II, pp. 1137–50, 1314.

473

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 69, 528; см. также RPSS I, pp. 707–8. Джованни оставался на своем посту до самой смерти в 1334 году.

474

BCP MS Qq A 12, fol. 18.

475

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 263 (датированный 11 июля 1343 года, но содержащий текст более раннего документа от 20 марта 1318 г.). Названы следующие имена: Николо д'Алькамо, Андреа ди Корлеоне, Паче ди Корлеоне, Маркио ди Мессина, Николо ди Мессина и Алессандро ди Милаццо. В письме также упоминаются два спиритуала с материка: Пьетро ди Катанзаро и Анджелуччо ди Марчиа.

476

ACA Cane. Reg. 338, fol. 31v–32; Pou y Marti, Visionarios, beguinosyfiaticelos catalanes, p. 110.

477

Acta curie VI, doc. 214 (9 октября 1336 г.); cf. BCP MS Qq H 3, fol. 243–243v.

478

Bresc, Un monde, p. 621, n. 167. В 1329 и 1330 годах по Палермо также прокатилась заметная волна бунтов ripitu, которая побудила Федериго отдать приказ о публичном бичевании людей, возглавлявших эти процессии; см. Acta curie V, doc. 141 (6 сентября 1330 г.).

479

Ord. gen., ch. 100.

480

Ibid., ch. 101.

481

Ibid., ch. 102.

482

Ibid., ch. 103.

483

BCP MS Qq H 3, fol. 268–9v (13 сентября 1328 г.); cf. Acta curie V, doc. 8; Bozzo, Note storiche, doc. 59.

484

Joachim Leuschner, Deutschlandim sptiten Mittelalter, 2nd edn. (Gottingen, 1983), Deutsche Geschichte, vol. III, pp. 134–41; FAA I, doc. 296; ACA Cartas Alfonso III, no. 3683; Cane. Reg. 562, fol. 26–26v, 31–32v; Acta curie V, doc. 8.

485

Acta curie V, doc. 49 (5 января 1329 г.).

486

Acta curie VI, doc. 212 (8 октября 1336 г.).

487

BCP MS Qq F 32, fol. 14v–23.

488

О десяти сицилийцах, канонизированных в период с 1260 по 1360 год, см. Ottavio Gaetano, Vitae sanctorum siculorum ex antiquis graecis latinisque monumentis et ex MSS codicibus collector aut scriptaeet animadversionibus illustratae, 2 vols. (Palermo, 1657), 1, pp. 230–51; см. также Henri Bresc, "L'eremitisme franciscain en Sicile", в Francescanesimo e cultura in Sicilia, secoli XIII–XV (Palermo, 1982), pp. 38–42; Bresc, Un monde, p. 607.

489

BCP MS Qq F 32, fol. 14v.

490

Ibid., fol. 16–16v.

491

Ibid., fol. 17v–18.

492

Ibid., fol. 19v–20v.

493

Ibid., fol. 20v–21.

494

Ibid., fol. 17.

495

Альдоино погиб в сентябре 1289 года во время шторма на море, когда возвращался на Сицилию из Гаэты, куда он ездил с посольством к королю Хайме.

496

BCP MS Qq F 32, fol. 19v.

497

Ibid., fol. 23.

498

Epstein, An Island for Itself, p. 316; Bresc, Un monde, pp. 675–6 and Table 170; Mazzarese Fardella, Ifeudi comitali, pp. 109–16.

499

John XXII, Lettres communes, no. 7690 (8 июля 1318 г.); RPSS I, p. 627. Сasalis, который Джованни предложил в обмен, называемый Маргидирани, был тем, который он ранее захватил у Церкви во время войны.

500

BCP MS Qq H 6, fol. 388–93 (8 октября 1329 г.). Конфликт был передан на рассмотрение архиепископу Палермо, который в 1331 году вынес решение в пользу Церкви. Тогда Уголино в гневе отказался подчиниться, заявив, что правосудия в Палермо добиться невозможно, и объявив, что он, по сути, отделяется от королевства. На момент передачи дела архиепископу церковь Агридженто и Уголино поклялись подчиниться его решению независимо от его исхода. Однако, объявив о своем выходе из состава королевства, Уголино оправдывался тем, что его обещание подчиниться решению Палермо не было обязательным, поскольку он был отлучен от Церкви и, кроме того, остров находился под интердиктом. См. ibid., fol. 457–70v (20 августа 1331 г.), esp. 464–5v.

501

Ibid., fol. 480–3 (7 сентября 1333 г.). Жители ряда селений отказались платить арендную плату нотариусу, некоему Гоффредо Кураторе, что вынудило епископа отправить туда своих агентов вместе с людьми Гоффредо, чтобы урегулировать дело.

502

Reg. Benedict XI, no. 1090 (3 апреля 1304 г.), в котором Бенедикт дает разрешение на единовременный заем в 1.000 флоринов. О начале неплатежей, см. ASP Notai defunti, Reg. 76, fol. 17v–18 (29 сентября 1326 г.), после того, как он не смог выплатить крупный кредит в течение пяти лет, предусмотренных первоначальным контрактом.

503

Reg. Clement V, no. 9324 (5 июня 1313 г.).

504

Ibid., no. 9680 (9 Oct. 1313), в котором описывается ветхое состояние церкви Санта-Мария-д'Устика и разграбление ее сокровищ.

505

BCP MS Qq H 3, fol. 257v–258 (26 августа 1323 г.): гранты местных муниципалитетов в 20.00.00 "для поддержки реконструкции большой церкви Панормитане, иначе говоря, той же существующей церкви, которая была снесена из-за своей древности". Cf. Acta curie III, doc. 17. Физический упадок начался еще раньше: стены самой церкви были "обветшалыми" уже в 1317 году; см. Qq H 3, fol. 241v–242 (1 июля 1317 г.).

506

John XXII, Lettres communes, no. 7688 (8 июля 1318 г.).

507

Ibid., no. 14102 (22 сентября 1320 г.).

508

BCP MS Qq H 6, fol. 386 (1 мая 1322 г.), обсуждают обветшавшее состояние монастыря Сан-Николо-Конфессоре, расположенного под городом Агридженто в Долине храмов. Церковь, которая действительно была перестроена в 1322 году, стоит до сих пор. Примеры зависимости крестьян в Валь-Демоне и попыток некоторых избежать ее, см. Silvestri, Tabulario di S. Filippo di Fragala, doc. 10 (29 июня 1335 г.).

509

Mons. Pietro Sinopoli di Giunta, II tabulario di S. Maria Latina di Agira (Catania, 1927), doc. 323–34.

510

ASC Arch. Benedettini, Corda 107, fol. 103v–104v (10 июня 1322 г.); еще fol. 102–102v (15 июня 1322 г.), и 102v–103v (20 июня 1323 г.).

511

ASM Corporazioni religiose, S. Maria del Carmelo, perg. 37 (8 мая 1321 г.); см. также perg. 87 (15 июля 1321 г.). 88 (16 августа 1321 г.), и 41 (27 июля 1332 г.).

512

BCP MS. Qq H 5, fol. 88–8v (22 февраля 1329 г.). Арендаторы выглядят следующим образом. Бартоломео Гальфоно: 01.03.00; Сильвестро Гольфо и его братья: 01.18.00; Маркизио Джиафьерно: 01.02.00; Пачио Гуиджиа: 00.15.00; Джакомино Траверса: 00.01.00; Бертино Салимбене: 00.12.00; Джованни Никодемо и его братья: 01.12. 00; Николо Комити: 00.24.04; Энрико Джунта: 02.26.08; Грегорио Манискалько: 19.09.04; Джакомо Манчино: 00.12.00; Джакомо Траверса: 01.24.08; Орландо Гальвано: 00.12.06; Стефано Гальфоно: 00.20.00; Лоренцо Арубелла: 01.18.00; Антонио Бурго: 01.25. 12; Бернардо д'Абруцци: 01.06.00; Джованни Фалабрино: 00.18.16; Орландо Пика: 01.06.00; Николо Гуччана: 01.04.16; Сильвестро Франкомиссо: 02.26.00; Джованни Мергуленси: 01.27.00; Бартуччио Фавачиу: 00.21.12; Андреа Фавачиу: 02.16. 08; Франческо Сканавино: 05.17.04; Бартуччо Гуччиано и его братья: 00.16.00; iidem: 01.07.04; Николо Гуччиано: 01.22.00; монастырь Санта-Мария-Мониале: 02.04.00; idem: 01.27.00; idem: 00.10.08; Н. Паризио де Мабилия: 05.25.12; Д. Манфреди: 01.24.00.

513

Giambruno, Tabulario S. Margherita di Polizzi, doc. 35 (1 августа 1329 г.), и 42 (16 июня 1331 г.).

514

Эти комментарии были написаны на основании доклада "The Sicilian Slave Trade ca. 1300", представленного на конференции, посвященной фестивалю "Medieval Spain in the Western Mediterranean: A Conference in Honor of Robert I. Burns, S.J.", sponsored by the UCLA Center for Medieval and Renaissance Studies, University of California, Los Angeles, 25–6 October 1991.

515

Только в Палермо, Мессине, Трапани, Агридженто и Сиракузах остались какие-либо надежные свидетельства участия этих городов в работорговле. Другие города (такие как Шакка, Марсала и Катания) играли гораздо меньшую роль, отчасти из-за тарифных барьеров, а отчасти из-за географических особенностей своего расположения.

516

Abulafla, The Two Italics: Economic Relations between the Norman Kingdom of Sicily and the Northern Communes (Cambridge, 1977), pp. 179–80 и примечания.

517

Единственным конкретным исследованием на сегодняшний день является Charles Verlinden, "L'esclavage en Sicile sous Frederic II d'Aragon, 1296–1337", в Homenaje a Jaime Vicens Vises, 2 vols. (Barcelona, 1965–7), I, pp. 675–90. Более обширными являются Bresc, Un monde, pp. 439–75; D. Ventura, "Aspetti economico-sociali della schiavitu nella Sicilia medievale, 1260–1498", Annali della Facolta di Economia e Commercio dell'Universitd di Catania 24 (1978), 77–130; и Matteo Gaudioso, La schiavitu domestica in Sicilia dopo i Normanni legislazione, dottrina, formule (Catania, 1926; rev. edn. 1979), Biblioteca siciliana di storia e letteratura, vol. III.

518

Abulafia, "The End of Muslim Sicily" анализирует этот спад.

519

О кампании в Джербане, см. Muntaner, Cronica, ch. 248–59.

520

В настоящее время рукопись на 222 листах находится в Публичной библиотеке Санкт-Петербурга, MS CXIII, Насколько мне известно, ни один из текстов на греческом никогда не редактировался. Один из текстов является единственной сохранившейся версией утраченного произведения ("De humilitate et patientiaJesu Christi"). Описание рукописи, см. Joaquim Carreras i Artau, "Una versio grega de nou escrits d'Arnau de Vilanova", Analecta sacra tarraconensia 8 (1932), 127–34. Miquel Batllori, "Opusculum Arnaldi de Villanova nondum editum", в Miscellanea Melchor de Pobladura, ed. Isidorus a Villapadierna, O.F.M. Cap., 2 vols. (Rome, 1964), Bibliotheca seraphico-capuccina, vols. XXII–XXIII, at II, pp. 215–23, предлагается перевод на каталонский язык греческой версии De humilitate et patientia, приблизительно соответствующий утраченному оригиналу Арнольда.

521

Silvestri, Tabulario di S. Filippo di Fragala, pp. 34–6, 57–8, 59–61.

522

ASM Corporazioni religiose, S. Maria del Carmelo, perg. 26.

523

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127a, fol. 29–29v.

524

Ibid., fol. 194. V (6 июня 1308 г.). В качестве другого примера, см. fol. 99 (3 декабря 1307 г.), в котором недавно овдовевшая Макальда Скалетта сдает в аренду на двадцать два года "услуги и навыки" Анны, своей "горничная из Романии", господину Пагано Барберио, за 4.15.00.

525

Ibid., fol. 29–29v, 38v, 39v, 57v, 184v, 213.

526

Ibid., fol. 22, 181v.

527

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127b, fol. 41v; Notai defunti, Reg. I, fol. 25v–26; BCP MS Qq F 31, fol. 15v.

528

ASP Tabulario S. Maria del Bosco, perg. 71 (12 мая 1310 г.).

529

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127a, fol. 24v–25, 57v, 81v; no. 127B, fol. 412; no. 185, fol. 14v, 45, 46v.

530

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127a, fol. 37v, 38v.

531

Ibid., fol. 41, 45v, 46v, 68v; Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizzi, doc. 14; Thomas, Diplomatarium veneto-levantinum, doc. 14, 18.

532

Два исключения: ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127a, fol. 102; no. 185, fol. 7.

533

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127b, fol. 137, 244v. Cf. Polica, "Carte adespote dell'Archivio Gargallo", doc. 3 (20 октября 1325 г.), в котором говорится, что за 10.00.00 в Сиракузах можно было приобрести "какой-либо дворец без террасы".

534

ACA Perg. James II, no. 1184.

535

Pietro Corrao, "L'ufficio del maestro portulano in Sicilia fra Angioini e Aragonesi", in XI Congresso II, pp. 419–32.

536

ASP Tabulario S. Maria del Bosco, perg. 72.

537

Thomas, Diplomatarium veneto-levantinum, doc. 12, 14, 16, 18.

538

ASP Misc. archivistica, ser. 2, no. 127а, fol. 37v, 38, 39v–40, 41, 47v, 53v, 57v, 57v–58, 58, 59v, 59v–60, 78v.

539

Ibid., fol. 184v, no. 127b, fol. 106v, 107v–108. Возможно, Абдул аль-Салам купил ее, чтобы избавить от христианской веры, которую ей навязали.

540

Ord. gen. ch. 59.

541

Ibid., ch. 60.

542

Ibid., ch. 62.

543

Ibid., ch. 63.

544

Acta curie I, doc. 24 (15 января 1312 г.); V, doc. 5 (12 сентября 1328 г.).

545

Ord. gen., ch. 64.

546

Ibid., ch. 72.

547

Ibid., ch. 73.

548

Ibid., ch. 74.

549

Verlinden, "L'esclavage en Sidle", p. 680.

550

ASC Arch. Benedettini, Corda 283, fol. 1–4v, at 3v (запись от 11 декабря 1317 года, но содержащая текст завещания от 30 августа).

551

BCP MS Qq H 6, fol. 530–5, at 531v–532.

552

ASP Notai defunti, Reg. 76, fol. 121v–122.

553

Ibid., Reg. 77, fol. 132–132v (10 мая 1329 г.), сдачу в аренду "услуг и работ одного раба из рода Sclavorum de Sclavonia по имени Мартин" хозяину гостиницы в Палермо сроком на двенадцать лет с условием: "что по истечении указанных двенадцати лет указанный раб будет освобожден от рабства".

554

Эти страницы основаны на докладе, "Piracy and the Kingdom of Sicily", с которым я выступил на конференции "European Expansion before Columbus, 1250–1492" at Fordham University, New York, 27–8 March 1992.

О средневековом пиратстве в целом, см. P. Adam, "Esquisse d'une typologie de la course et de la piraterie", в Course et piraterie, 2 vols. (Paris, 1975), XVe Colloque international d'histoire maritime II, pp. 917–55; Helene Ahrweiler, "Course et piraterie dans le Moditerranoe orientate aux IVeme — XVeme siecles (empire byzantin)", в Course et piraterie I, pp. 7–29; Henri Bresc, "Course et piraterie en Sicile, 1250–1450", Anuario de estudios medievales 10 (1980), 751–7; Robert I. Burns, S.J., "Piracy as an Islamic-Christian Interface in the Thirteenth Century", Viator II (1980), 165–78; Peter Charanis, "Piracy in the Aegean during the Reign of Michael VIII Palaeologus", Annuaire de I'Institut de philologie et d'histoire orientates et slaves 10 (1950), 127–36; M.-L. Favreau, "Die italienische Levante-Piraterie und die Sicherheit der Seewege nach Syrien im 12. und 13. Jahrhundert, VierteljahrschriflJur Wirtschajls- und Sozialgeschichte 65 (1978), 265–338; Michel Mollat, "Guerre de course et piraterie a la fin du moyen age: Aspects economiques et sociaux — Position des problemes", Hansische Geschichlsbl'dtter 90 (1972), 1–14; Mollat, "De la piraterie sauvage a la course reglemente, XIVe — XVe siecle", Melange de l'EcoleJrangaise de Rome 80 (1975), 7–25; Carmelo Trasselli, "Naufragi, pirateria e doppio giuoco", в Lagente del mare mediterraneo, ed. R. Ragosta (Naples, 1981), pp. 499–510; и Anna Unali, Marinai, pirati e corsari catalani net basso medioevo (Bologna, 1983).

555

Charles De Simon, "Actes passes a Famagouste de 1299 a 1301 par devant le notaire Lamberto de Sambuceto", Revue de l'Orient latin I (1893), 58–139, 275–312, 321–53; см. doc. 324, 338.

556

Торговля с Египтом оставалась оживленной, отчасти благодаря коммерческим отношениям, налаженным королями Педро III и Хайме II. См., например, ASP Notai defunti, Reg. 77, fol. 27v, 28, 99; Reg. 79, fol. 170v. В справочнике Пеголотти приводится пересчет веса для сухих товаров, для сравнения мер Мессины и Александрии; см. Pegolotti, La pratica della mercatura, p. 74.

557

ASP Tab. Ospedale Grande di Palermo, perg. 7. О взаимозаменяемости торговых и военных судов ― распространенном явлении в Средиземноморье, но гораздо менее распространенном в Северном и Балтийском морях — см. Richard W. Unger, "Warships and Cargo Ships in Medieval Europe", Technology and Culture 22 (1981), 233–52.

558

ACA Cane. Reg. 90, fol. 1v–2, 9v, 61v; Cane. Reg. 192, fol. 3v–4; Cane. Reg. 260, fol. 1–3. См. также Hans Rohde, DerKampfum Sizilien in den Jahren 1291–1302 (Berlin, 1912), p. 79; и Pryor, "The Naval Battles of Roger of Lauria".

559

Muntaner, Crdnica eh. 234–7.

560

Irene B. Katele, "Piracy and the Venetian State: The Dilemma of Maritime Defense in the Fourteenth Century", Speculum 63 (1988), 865–89 at 882 и n. 115.

561

John H. Pryor, Geography, Technology, and War: Studies in the Maritime History of the Mediterranean, 649–1571 (Cambridge, 1988), Past and Present Publications, p. 157.

562

Neocastro, Historia sicula, ch. 122–3.

563

Средиземноморские страны были не одиноки во всем этом. См. ACA Perg. Alfonso III, no. 908 где упоминается об английских пиратах, промышлявших на торговых путях Средиземноморья.

564

ACA Cartas James II, no. 9939 (7 июля 1308 г.). Как отметил Федериго в письме к Хайме по поводу этого инцидента, в прошлом королевство пережило множество подобных преступлений, некоторые из которых были совершены руками Берната, а некоторые ― "различными другими людьми под вашим командованием".

565

Ibid., no. 297.

566

Ibid., no. 10259 (12 апреля 1302 г.).

567

Ibid., no. 10268 (30 августа 1317 г.).

568

John XXII, Lettres communes, no. 7563 (20 июня 1318 г.).

569

ACA Cartas James II, no. 9948.

570

Ibid.

571

См., например, ACA Cartas James II, no. 297 (24 января 1297 г.).

572

Ibid., no. 10158 (13 февраля 1298 г.). Это открытое письмо сицилийского двора народу Барселоны, в котором осуждается бессмысленное насилие Берната и Беренгера в серии необоснованных нападений на Пантеллерию, Мальту и Гоцо. В тот же день аналогичные открытые письма были отправлены в Дароку (№ 10143), Пальму-де-Майорку (№ 10144), Лериду (№ 10147), Бурриану (№ 10149), Кардию (№ 10150), Жерону (№ 10151), Тортосу (№ 10152), Муреллу (№ 10153), Тараскон (№ 10154), Валенсию (№ 10155), Калатаюд (№ 10156), Таррагону (№ 10157), Xативу (№ 10159), Хаку (№ 10160) и Кастельон (№ 10161).

573

Это также объясняет заботу многих местных жителей об укреплении своей обороны. Оружие, портовые цепи, портовые башни и т. д. стали собираться и строиться либо за счет общин, либо под эгидой городской элиты; например, Giuseppe Agnello, "Le tom costiere di Siracusa nella lotta anticorsara", Archivio storico siracusano 9 (1963), 21–60; 10 (1964), 25–74; 15 (1969), 2–29; и 2nd ser., 1 (1971), 17–30.

574

Mansilla, "La documentation espanola", doc. 110 (21 декабря 1310 г.); cf. Reg. Clement V, no. 6438.

575

ACA Cartas James II, no. 9960 (27 октября 1322 г.), 8536 (10 февраля 1327 г.); Cartas Alfonso III, no. 1453 (Февраль 1331 г.), no. 2630 (2 мая 1334 г.), no. 2643 (20 мая 1334 г.). Два последних случая, это гневные жалобы, соответственно, португальского королевского двора и острова Майорка на то, что их торговля с Сицилией неоднократно прерывалась каталонскими пиратами, действующими в сицилийских водах.

576

ACA Cartas Alfonso III, no. 3837 (20 декабря 1331 г. См. также no. 3681 (26 декабря 1331 г.).

577

За последние двадцать лет изучение средневековых женщин значительно продвинулось вперед, но и в этой области средневековая Сицилия практически игнорируется. О средневековых женщинах в целом, см. Shulamith Shahar, The Fourth Estate (London, 1983), Edith Ennen, Die Frauen im Mittelalter (Munich, 1984), и Susan Mosher Stuard, Women in Medieval History and Historiography (Pennsylvania, 1987), последняя из которых содержит 50-страничную библиографию научных работ о женщинах Англии, Франции, Германии и Северной Италии. Что касается Сицилии, то там есть лишь несколько случайных замечаний; см. Jean-Pierre Cuvillier, "Famille et societe en Mediterranee orientate chretienne: analyse comparative des modeles sicilien et Catalan", Melanges de la Casa de Velasquez 15 (1979), 187–204; D'Alessandro, "Famiglie medioevali siculo-catalane"; Carlo Alberto Garufi, "Ricerche sugli usi nuziali nel Medio Evo in Sicilia", ArchStSic, 2nd ser., 21 (1896–7), 209–307.

578

Mansilla, "La documentacidn espanola", doc. 103 (2 января 1296 г.); cf. Reg. Boniface VIII, no. 858.

579

Caruso, De rebus siculis, no. 708.

580

ASP Canc. Reg. 2, fol. 73v–75, 116; Testa, De rebus el gestis, pp. 244–5; Serafino Privitera, Storia di Siracusa antica e modema, 3 vols. (Naples, 1978–9), 11, pp. 498–9; Speciale, Historia sicula, p. 338.

581

Epstein, An Island for Itself, p. 121. Сегодня историки используют сиракузскую сальму в качестве стандарта для всех исследований по сицилийской экономике.

582

ASC Arch. Benedettini, Corda 50, fol. 9v–10 (23 января 1334 г.), 10–12v (15 января 1334 г.).

583

ACA Cartasjames II, no. 10029 (14 июля 1311), длинное письмо короля Хайме, в котором рассказывается о недолгой карьере Пере Фернандеса. Эпизод с подготовкой убийства короля обсуждается Costa, "Un atemptat frustrat contra Frederic III de Sicilia".

584

ASC Arch. Benedettini, Corda 50, fol. 8v (13 июля 1329 г.).

585

Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizzi, doc. 40 (30 ноября 1330 г.).

586

Reg. Clement V, no. 1042 (3 марта 1306 г.).

587

См. Arnau de Vilanova's Informacio espiritual, в Obres catalanes I, pp. 229–32.

588

Rome, Biblioteca Vittorio Emmanuele, MS 20. Манускрипт (всего 150 листов) состоит из двух частей. Листы 107–37 написаны на сицилийском диалекте и относятся к периоду царствования Федериго. Остальные листы написаны на калабрийском диалекте и относятся ко второй половине XIV века. Перевод был выполнен мессинским клириком фра Джованни Кампулу. Сохранились также два более поздних манускрипта, оба XV века: Paris, Bibliotheque Nationale, MS 7703 (it. 88); и Florence, Biblioteca Ricciardana, MS 1310 (P.I. 35). См. Lu Libru de lu Dialagu de Sanctu Gregoriuper Jratri Iohanni Campulu da Messina, ed. G. B. Grassi Privitera and A. de Sanctis (Palermo, 1913), DSSS 1st ser., vol. XII (издание только римского манускрипта); и Libru de lu Dialagu de Sanctu Gregoriu traslatatu pir Frati Iohanni Campulu de Missina, ed. Salvatore Santangelo (Palermo, 1933), Atti dell'Accademia di scienze, lettere e arti di Palermo, Supplement no. 2 (издание всех трех манускриптов).

589

ASP Canc. Reg. I, fol. 55–55v. Cf. Ordgen., ch. 77–81.

590

Ord. gen., ch. 90.

591

Ibid., ch. 91.

592

Ibid., ch. 93.

593

ASM Corporazioni religiose, Ospedale di S. Giovanni, perg. 93 (20 января 1310 г.).

594

ACA Perg. James II, no. 3446 (3 марта 1305 г.).

595

ACA Perg. James II, no. 144 (22 июля 1292 г.), документ, подтверждающий иск донны Джакинты об уплате суммы, причитающейся ей от продажи половины ее виноградника 20 июля 1291 года дону Федерико Россо из Мессины; BCP MS 2 Qq H 230, fol. 379 (7 ноября 1334 г.), запись договора эмфитевзиса донны Перна с доном Джованни на две трети ее небольшого дома в Кассаро. Другие примеры слишком многочисленны, чтобы приводить их подробно. Образец в Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizri, doc. 20 (10 сентября 1310 г.), 27 (14 сентября 1324 г.), 28 (8 марта 1326 г.), 29 (28 июля 1326 г.), 39 (6 сентября 1330 г.); BCP MS 2 Qq H 230, fol. 363 (10 июня 1331 г.), 370 (7 ноября 1334 г.).

596

ACA Perg. James II, no. 2433 (28 июня 1307 г.).

597

Giambruno, Tabulario di S. Margherita di Polizd, doc. 20 (10 сентября 1308 г.), Da. Giovanna de Calataflmi (вдова Джованни ди Вентимилья) назначает представителя для ведения переговоров по тяжбе о собственности вблизи Петралия-Сопрана и Петралия-Соттана; doc. 27 (14 сентября 1324 г.), Вдова Пьеро де Паричиа продает "пахотные и пустующие земли" возле Санта-Мария-де-Латина за 01.04.00; doc. 28 (8 марта 1326 г.), Изола Пинцигуэрра (вдова Ламберто Пинцигуэрра) вместе со своими дочерьми Джакомой и Джованной наследует поместья в Пинцигуэрра, Рассафлке и Мальконсильо (см. также doc. 29–30, 33); doc. 35 (1 августа 1329 г.), продажа виноградника и земельного участка, принадлежащего донне Матильде д'Августа (см. также doc. 37); doc. 39 (6 сентября 1330 г.), Дженова Кастеллана (вдова Прегадео Карелла) продает земельное владение той же донне Матильде; ACA Perg. James II, apendice, no. 94 (22 февраля 1322 г.), донна Белладонна ди Скордиа владеет виноградником в Валь-Демоне; Perg. Alfonso III, no. 624 (27 марта 1332 г.), Белла Маркизана (вдова Гуальтьеро Маркизаны) продает фруктовый сад стоимостью 25.00.00 Пере Лопесу, каталонцу, проживающему в Катании; BCP MS 2 Qq H 230, fol. 363 (10 июня 1331 г.), Галгана Сардо (вдова Джакомо Сардо) продает дом в Кассаро местному нотариусу.

598

ASP Tab. S. Maria del Bosco, perg. 22 (7 сентября 1299 г.).

599

ASP Tab. Cefalu, perg. 84 (6 марта 1309 г.).

600

ACA Perg. James II, no. 465 (8 февраля 1294 г.); ASP Tab. S. Martino delle Scale, perg. 36 (18 июля 1318 г.); Polica, "Carte adespote dell'Archivio Gargallo", doc. 3 (20 октября 1325 г.).

601

ACA Perg. Alfonso III, no. 823 (14 сентября 1334 г.).

602

Единственное исследование, посвященное брачным обычаям, Garufi, "Ricerche sugli usi nuziali".

603

Только в битве при Капо д'Орландо погибли 6.000 сицилийцев, оставив множество вдов. Speciale, Historia sicula, bk. IV, ch. 13–16 описывает битву, которая произошла 4 июля 1299 года; см. также Pryor, "The Naval Battles of Roger of Lauria", pp. 204–8; и Finke, "Die Seeschlacht am Kap Orlando". Последствия битвы, см. ACA Cartas James II, no. 10205–10. О сицилийцах убивающих сицилийцев, см. Neocastro, Historia sicula, ch. 75; Desclot, Cronica, ch. 100, 119; и Peri, La Sicilia dopo il Vespro, pp. 4, 14, 33, 36.

604

Ord. gen., ch. 98.

605

Ibid., ch. 100.

606

Cicero, De Ugibus, 2, 24, 62; Horace, Carmina, 2, 20–1; см. также St. Augustine, De civiiate Dei, bk. VI, ch. 9.

607

Ord. gen., ch. 101.

608

Ibid, ch. 102.

609

Ibid., ch. 104.

610

BCP MS Qq F 31, fol. 31 (17–18 декабря 1320 г.), 42–42v (27–8 февраля 1321 г. Принуждение использовалось и в других случаях, часто для того, чтобы заставить женщину, не желающую этого делать, выйти замуж, чтобы либо получить коммерческую выгоду, либо избавить семью от нежелательного бремени. Одним из таких случаев была Костанца ди Монтелеоне из Милокки, которую в 1330 году родители и братья заставили выйти замуж за некоего Паолино ди Кастроново "принужденную силой и страхом, угрозами, избиениями и пытками со стороны ее родителей и братьев". BCP, MS Qq H 6, fol. 476–8 (23 ноября 1332 г.), в котором содержится запись об успешном иске Костанцы о признании брака недействительным; и Collura, Le piu antiche carte, doc. 76. О другом аннулировании брака см. BCP MS. Qq H 6, fol. 276–80 (11 июня 1313 г.); ср. Collura, Le piu antiche, doc. 55, 55a. См. также ACA Perg. James II, № 3374 (6 июля 1315 г.).

Content

Клиффорд Бэкман
Закат и упадок средневековой Сицилии
Политика, религия и экономика в царствование Федериго III, 1296–1337 гг.
сокращенный перевод

Предисловие

Примечание о деньгах и мерах

Глава 1 Королевство под угрозой

Глава 2 Внешняя и внутренняя война

I. Оценка ущерба

II. Первые успехи и возвращение надежды, 1296–1313 годы

III. Все рушится: 1313–1337 годы

Глава 3 Мир городов

I. Экономические стратегии

II. Административные проблемы

III. Социальная напряженность и гражданские беспорядки

Глава 4 Сельско-баронский мир

Глава 5 Вопросы религии

Глава 6 Рабы, пираты, женщины

I. Рабы

II. Пираты

III. Женщины

Заключение

Таблицы

Таблица I. Судьи Палермо

Таблица 2. Юристы Палермо

Таблица 3. Судьи Агридженто, Катании, Мессины, Полицци

Таблица 4. Феодальные повинности

Карта

Список сокращений

Библиография

Примечания