О. И. Нуждин

Генералы и полковники РККА в плену в годы Великой Отечественной войны

Необходимое предисловие

От автора

Читатель скажет: «Еще одна книга о плене…» и будет прав: действительно, еще одна. Однако, несмотря на все внешнее сходство с предшественниками, она, надеемся, все же будет существенно от них отличаться. Данная книга посвящается судьбам генералов, полковников и им равных (в первую очередь политработникам бригадного и полкового звена, а также специалистам 1-го ранга). Мы не будем подробно останавливаться на довоенной или послевоенной биографии наших героев, насколько возможно сконцентрировавшись на их участии в Великой Отечественной войне и, самое главное, на событиях, приведших к пленению. Свою задачу автор видит в том, чтобы выяснить на основании отечественных и зарубежных источников и исследований, как именно генералы и полковники РККА оказывались в неприятельском плену. Разумеется, объем имеющейся в распоряжении информации не позволяет изучить судьбу каждого, поэтому данная книга ни в коей мере не может претендовать на исключительную полноту.

Тема плена вообще, и особенно в годы Великой Отечественной войны, по-прежнему болезненна для отечественной исследовательской литературы и общественного мнения. В них как бы борются две противоречивые тенденции. С одной стороны, невольно желая показать всю жестокость и бесчеловечность нацистского режима, исследователи стремятся показать значительные цифры командиров и красноармейцев, оказавшихся в неволе и сгинувших в нацистских лагерях. С другой, говоря об окружениях, особенно первого года войны, они же стараются опровергнуть немецкие данные о захваченных в плен десятках и сотнях тысяч, называя эти сведения завышенными. Хотя любому понятно, чтобы обе эти цифры взаимосвязаны.

В плен попадали все – и рядовые красноармейцы, и командиры, и политработники. От пленения противником в войну не был застрахован никто. В советской литературе, посвященной Великой Отечественной войне, как правило, присутствовало несколько словосочетаний – «попал в плен», «оказался в плену», «захвачен 6 в плен» и т. п. Из этих слов понять, что же произошло с человеком, невозможно. Как-то невнятно получалось, что воин, который только что вел непримиримую борьбу с ненавистным врагом, вдруг по неясной причине прекращал сопротивление, и давал возможность солдатам противника взять себя в плен. Понятно, что тому должны быть какие-то сопутствующие, объективные или субъективные обстоятельства, и хотелось бы выяснить, какие именно.

К сожалению, спустя 70 лет с лишним лет после Победы, мы все еще не можем ответить на простые вопросы: а сколько всего попало в плен (нет, не рядовых красноармейцев), а полковников и генералов? Когда и как именно это произошло? У нас по-прежнему большое количество командного и политического состава Красной Армии остаются в категории «пропавших без вести», хотя немецкие источники, в том числе опубликованные, позволяют уточнить судьбу многих из них, потому что часть попала в плен и погибла в неволе.

Сложившуюся проблему хорошо сформулировали М. Ю. Карасик и Ю. М. Карасик в своей книге «Советские генералы в плену». Авторы указали, что «не только нам, но и уважаемому читателю хотелось бы знать более подробное толкование уже устоявшегося выражения «взяли в плен», особенно, если речь идет о захвате врагом наших высокопоставленных военных. К сожалению, такие неприятные эпизоды из жизни красных генералов не раскладываются по полочкам в общедоступной литературе, да и в засекреченных документах подобная информация встречается не чаще, чем дождь в пустыне… Как происходил этот процесс в суровой действительности – остается загадкой, потому что повисают в воздухе многие, связанные с этим событием вопросы. В частности, такие из них, как: в какой форме был генерал и его офицеры; сопротивлялись ли они, чтобы не стать легкой добычей врага или выбросили белый флаг во имя своего спасения; если не побросали оружие, то почему остались целыми и невредимыми» [368, с. 222–223]. С этими словами нельзя не согласиться. Выяснить судьбу человека представляется делом важным и нужным, и прискорбно сознавать, что спустя более 70-ти лет после окончания Великой Отечественной войны, судьбы ее героев зачастую все еще остаются неизвестными.

К сожалению, мы располагаем очень незначительным количеством опубликованных воспоминаний бывших военнопленных генералов и полковников. Самым первым «мемуаром» подобного рода можно считать письмо бывшего командующего 19-й армией генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина, отправленное своей сестре в г. Харьков в 1943 году, т. е. еще во время нахождения в немецкой неволе. В нем бывший командарм обстоятельно охарактеризовал не только обстоятельства, которые привели к пленению, но и дал объяснения своим поступкам [302].

Краткий рассказ о своей военной судьбе, пребывании в плену и участии в Сопротивлении лагеря Заксенхаузен оставил генерал А. С. Зотов [410]. Правда о моменте пленения он написал не только очень мало, но и крайне невнятно, так, что даже дату установить невозможно. Но об этом речь пойдет ниже.

Одно из немногих воспоминаний, автором которого стал бывший полковник-пленный, стали воспоминания И. Ф. Хомича под названием «Мы вернулись!», написанные и изданные еще в 1959 году [491]! В них достаточно подробно описаны последние дни обороны Севастополя, бои на м. Херсонес, но самое главное – конкретные обстоятельства, при которых попали в плен полковники И. В. Хомич и Н. А. Васильев. В 60-е годы в «Военно-историческом журнале» вышли короткие воспоминания полковника медицинской службы профессора И. С. Жорова о боевых действиях 33-й армии в апреле 1942 года В них несколько строк уделено описанию ситуации, в которой автор оказался в плену [348].

Еще в 90-е годы ХХ в. частично были опубликованы воспоминания еще одного полковника Приморской армии, оказавшегося в плену немногим позже И. Ф. Хомича – Д. И. Пискунова. В полном виде они вышли сравнительно недавно – в 2013 году [430]. Наконец, в 2017 году увидели свет короткие воспоминания полковника А. И. Гребнева о начальном этапе Великой Отечественной войны. В них есть рассказ о том, как автор попал и как был отпущен из немецкого плена [435, Т. 1. с. 228–241].

Существенный вклад в изучение проблемы плена и коллаборационизма некоторых советских генералов и полковников внесла двухтомная публикация материалов следственного дела генерала А. А. Власова и его соратников [301]. В ней на основе собственных показаний обвиняемых представлены обстоятельства пленения и объяснения произошедшему генералов А. А. Власова, Ф. И. Трухина, И. А. Благовещенского, Д. Е. Закутного, В. Ф. Малышкина, полковников Г. А. Зверева, С. К. Буняченко, В. И. Мальцева, Н. С. Шатова, М. А. Меандрова, бригадного комиссара Г. Н. Жиленкова.

Спустя десятилетие после окончания Великой Отечественной войны в Советском Союзе развернулась кампания по увековечиванию подвига советских воинов, военачальники принялись писать мемуары, стали выходить большими тиражами книги, посвященные боям и сражениям 1941–1945 годов. Оказалось невозможным ограничиться только победами завершающего этапа войны, все-таки блицкриг был остановлен под Москвой в 1941 г., и многие города-герои получили свое высокое звание за оборону в трагические дни первых месяцев противостояния нацистской Германии. И неизбежно вставал вопрос, куда пропали те командиры, кто грудью встретил противника на границе, дрался с ним в окружениях, стойко оборонял Москву, Ленинград, Севастополь, Сталинград.

Так всплыла тема плена.

Выяснилось, что очень многие из тех, кто начинал войну на границе в первые дни великих сражений, не смог завершить ее в Берлине. Причиной тому стал плен. Говорить о его масштабах в условиях Советского Союза и действовавших в нем идеологических установок оказалось невозможно, но и проигнорировать проблему также было нельзя. Поэтому про пленных генералов и полковниках все-таки стали говорить на страницах военной литературы, но очень осторожно, дозированно выдавая информацию так, чтобы читатель не усомнился, что плен был исключением из правил, трагическим стечением обстоятельств, избежать которых советские командиры не могли.

Потому общим местом в отечественной литературе стало описание последнего боя, в которой главный герой полностью расходует боеприпасы, убивая значительное количество врагов, отказывается от всех предложений сдаться, и только после нескольких тяжелых ранений, в беспомощном или бессознательном состоянии, нередко еще и в рукопашной, советский генерал или полковник попадал в немецкий плен. Ни в одной книге или статье, вышедшей в Советском Союзе, не называлось не то, чтобы точное (его мы не знаем и поныне), но даже приблизительное количество высших офицеров, оказавшихся в плену. Создавалось впечатление, что таковых было немного, пленный советский генерал представлялся как явление совершенно редкое, почему сомнений в описаниях их пленения, как правило, не возникало.

Можно привести несколько примеров, демонстрирующих принципы отображения обстоятельств пленения в отечественной историографии. В этом отношении весьма показательна позиция Н. И. Масленникова. Так, в его отображении генерал И. С. Никитин пытался прорваться из окружения, но неудачно: «тяжело раненого и контуженного генерала гитлеровцы взяли в плен, привезли в Хаммельбургский лагерь» [392, с. 50]. Дивизия, которой командовал генерал Х. Н. Алавердов две недели дралась с противником, «а ее командир тяжело раненый попал в плен» [392, с. 50]. Герой Сопротивления, генерал Д. М. Карбышев 3 августа 1941 г. «тяжело ранен, контужен и в бессознательном состоянии оказался в плену» [392, с. 54]. И, наконец, генерал Г. И. Тхор, в описании данного автора, летел на самолете, когда 18 сентября 1941 г. его сбили немцы. Сам «Тхор, тяжело раненый, попал в плен» [392, с. 72–73]. Иными словами, советский генерал и патриот не мог попасть в плен иначе как будучи тяжело раненым, контуженным и без сознания.

Если кто-то думает, что это исключительно манера изложения фактов одним автором – Н. И. Масленниковым, – то это не так, и можно привести и иные примеры в подтверждение. Вот, скажем, И. И. Зарубин так описывал положение генерала М. И. Потапова перед тем, как тот был взят в плен: «тяжело контужен и ранен», не мог уже оказать сопротивление [353, с. 113]. В таком же беспомощном состоянии захватили в плен генерала Г. И. Тхора. Его группу в районе с. Мелехи заметили немцы и стали преследовать. Появились танкетки, «самолеты выбросили десант. Раскрыв парашюты, фашисты уже сверху открывали автоматный огонь» [342, с. 112]. Осколками разорвавшейся неподалеку мину генерал Г. И. Тхор был ранен в голову и плечо. Во время нового обстрела – контужен и по собственной просьбе оставлен в с. Загребелье на попечение дочери Дианы. Состояние генерала было тяжелым, он то приходил в себя, то вновь впадал в забытье. Так его и захватили немецкие солдаты [342, с. 113, 114].

Наконец, генерала И. М. Шепетова при прорыве из Харьковского окружения также постигла неудача: он попал под артиллерийско-минометный обстрел и был тяжело контужен. Некоторое время находился без сознания, но и после того, как пришел в себя долго не разговаривал и ничего не слышал. Когда немцы начали прочесывание генерал не смог оказать сопротивление и оказался в плену [483, с. 102, 103].

И даже когда обстоятельства пленения не до конца ясны, но отношение автора к своему герою положительное, тот попадает в плен только вышеуказанным образом – раненым, контуженным, беспомощным: «30 августа фашисты предприняли мощное наступление на участке, где сражался 100-й полк. Видимо, в этот день тяжело раненный или контуженный полковник Смирнов попал в плен и был помещен в шталаг-311» [254, с. 32].

Наверное, сказанного вполне достаточно. Все описания похожи друг на друга и включают в качестве причины пленения, как правило, тяжелые ранения и контузию, иногда еще добавляется отсутствие патронов или внезапный отказ оружия. Авторы таких описаний стараются подчеркнуть, что у их героев не было никакой, совсем никакой, возможности избежать плена. Захват их противником всегда происходил в силу трагически сложившихся, не зависящих от них обстоятельств.

Такой подход вызывает закономерные сомнения. Нужно учитывать, что в неволе оказалось несколько десятков генералов и несколько сот полковников, и часть из них попала в плен не только непосредственно в бою, тяжелоранеными и без сознания. Следовательно, существовали более разнообразные ситуации, сопряженные с множественными причинами, заставлявшими командиров прекращать сопротивление.

Рассказы о судьбах пленных генералов и полковников Красной Армии также можно встретить в иной литературе, посвященной Великой Отечественной войне, в историях соединений, тех или иных боевых операций, движения Сопротивления в лагерях военнопленных. Но все они разрозненные, бессистемные, не дающие цельной картины.

Скудость источниковой базы сказалась как на уровне, так и на количестве исследований. Никакой более или менее полной картины вплоть до настоящего времени так и не сложилось. В историографии вопроса на настоящий момент можно выделить два основных направления: жизнеописания отдельных героев и сборники биографий. В рамках жизнеописаний также образовались основные линии, с одной стороны, биографии героев, с другой – так называемых «предателей», причем в противопоставлении их друг другу. В качестве идеального героя, как правило, фигурирует генерал-лейтенант Д. М. Карбышев, его антиподом является тоже генерал-лейтенант – А. А. Власов.

Биографии

Раньше всего внимание исследователей привлекала фигура генерала Д. М. Карбышева, что неудивительно. Он стал единственным генералом Красной Армии, получившим звание Героя Советского Союза за подвиг, совершенный в немецкой неволе. В канун 20-летия начала Великой Отечественной войны увидел свет сборник очерков, посвященный ему, с названием «Солдат, герой, ученый» [472]. Первая монография о Д. М. Карбышеве, принадлежавшая перу Е. Г. Ре-шина, вышла почти 25 лет спустя – в 1987 году [453]. Наконец, в 1990 году появилась книга В. С. Познанского [440], после которой в постперестроечной России крупных произведений, посвященных генералу Д. М. Карбышеву, уже не выходило.

Внимание исследователей еще в советское время привлекли судьбы таких генералов как герой Могилевской обороны М. Т. Романов, командующие армиями М. И. Потапов и М. Ф. Лукин, Герои Советского Союза Г. И. Тхор и И. М. Шепетов. Каждый из них удостоился своего жизнеописания.

О судьбе командира 172-й дивизии М. Т. Романова еще в Советском Союзе были написаны две книги. В 1968 г. вышла «Повесть о генерале Романове», а в начале 80-х – «Память сердца». В центре внимания авторов, естественно, находилась оборона Могилева в июле 1941 г., но несколько страниц они уделили пребыванию раненого генерала М. Т. Романова в д. Барсуки в семье Асмоловских и его захвату там немецкими солдатами [459; 465].

Свое жизнеописание получил один из наиболее способных генералов-командармов начала Великой Отечественной войны, единственный, получивших повышение в звании после возвращения из плена – М. И. Потапов [353]. Однако обстоятельства его пленения описаны И. И. Зарубиным крайне скупо, а жизнь в плену вообще осталась за рамками исследования.

Совсем недавно – в 2016 году, – вышла биография генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина, командующего войсками 19-й армии [470]. Примерно треть ее объема отведена на рассказ о пребывании этого генерала в плену. В основу этой части положена другая книга – «Командарм Лукин» [401], – расширенная и дополненная современными материалами. Несмотря на это, оценки событий и мотивация поступков главного персонажа остались без существенных изменений.

В конце 70-х гг. ХХ в. вышла книга А. А. Тутыка о генерале И. М. Шепетове. К числу ее достоинств можно отнести достаточно подробное описание действий 14-й гвардейской дивизии в условиях Харьковского окружения и вполне конкретное описание ситуации, в которой ее командир оказался в плену. В дальнейшем автор рассказал об участии генерала в подпольной борьбе и героической смерти [483].

Примерно такой же по жанру является биография другого Героя Советского Союза – генерала Г. И. Тхора. Авторы – А. Ф. Дудко и Л. Г. Любич несколько страниц текста отвели обстоятельному описанию попыток прорыва из Киевского окружения группы генерала Г. И. Тхора, завершившейся ее разгромом и захватом командира в плен. Последняя четверть книги посвящена роли генерала в подпольном движении Сопротивления [342].

Как это ни парадоксально, ничуть не меньше вышло книг о личности генерала А. А. Власова, которого нередко противопоставляют Д. М. Карбышеву. Одной из первых вышедшей в свет книгой о командующем 2-й Ударной армии генерале стало произведение А. Н. Васильева «В час дня, Ваше превосходительство…» [279], скорее, беллетристическое, чем научное. В конце ХХ – начале XXI века увидели свет еще несколько книг, посвященных этому неоднозначному персонажу отечественной военной истории, из которых отметим монографии А. Н. Колесника «Генерал Власов:

предатель или герой?» [376] и Н. М. Коняева «Два лица генерала Власова» [380] и ее переработку «Генерал из трясины» [379]. Свое видение поступков генерала А. А. Власова в ходе войны и, особенно, во время пребывания в плену, представил О. С. Смыслов [471]. Получается, что именно фигура А. А. Власова до сих пор привлекает наибольшее внимание исследователей, оставляя позади даже героическую судьбу другого генерала – Д. М. Карбышева, про которого, без сомнения, помнят, но не пишут.

Весомый вклад в изучение судеб ряда пленных генералов и полковников, попавших в немецкий плен, внес К. М. Александров. Он является автором ряда публикаций, касающихся судеб тех командиров, которые вошли в состав Вооруженных сил Комитета освобождения народов России [252]. В журнале «Военно-исторический архив в нескольких статьях им была опубликована биография еще одного генерала – Ф. И. Трухина [251].

Вот и все советские генералы, оказавшиеся в плену, удостоившиеся собственных биографий в виде книг. Всего их оказалось восемь. А вот жизнеописаний полковников или комиссаров, подобных биографиям генералов, обнаружить не удалось.

Биографические справочники

На исходе ХХ века, а именно в 1999 году, появилась книга Ф. Д. Свердлова «Советские генералы в плену», которая впервые свела воедино биографии военачальников, оказавшихся в немецкой неволе. На долгое время она стала образцом для произведений своего жанра – рассказ о героях через их краткие биографии. Ф. Д. Свердлов привел свою статистику по пленным, количество которых по собранным на тот момент данным, составила 83 человека [463, с. 9].

Автор оказался не очень щепетильным на предмет соответствия названия содержанию, вследствие чего в «генералы» оказались записаны корпусной и бригадный комиссары, четыре комбрига, бригадный военврач, а также полковник И. А. Ласкин, который еще не был генералом, как и полковник М. Б. Салихов, который уже лишился этого звания. Также Ф. Д. Свердлов учел генералов С. А. Мошенина и М. О. Петрова, которые по последним данным в плену все-таки не были. За их исключением количество команди-14 ров, носивших генеральское звание и оказавшихся в плену, сократится до 72 человек. Однако, несмотря на многочисленные неточности, книга Ф. Д. Свердлова стала своего рода прорывом в теме и по сей день остается наиболее цитируемым изданием.

Продолжателем темы генеральского плена можно считать О. С. Смыслова, перу которого принадлежит еще одна монография – «Сталинские генералы в плену». Эта книга также представляет собой краткие биографии генералов РККА, попавших в плен.

Из иностранных исследований, посвященных данной проблеме, следует отметить монографию украинского историка А. А. Маслова с немудреным названием «Пленные советские генералы» [166]. Она является логическим продолжением другой книги того же автора – «Погибшие советские генералы». Произведение А. А. Маслова разбито по периодам Великой Отечественной войны, в рамках которых даются краткие описания биографий, на фоне боевых действий.

Наконец, никак нельзя пройти мимо планируемой как многотомной монографии М. Ю. Карасика и Ю. М. Карасика [368], из которой, насколько известно, пока вышел только первый том. Книга разбита на главы, посвященные тому или иному герою. Она представляет собой нечто среднее между биографией и размышлениями на тему плена вообще и поведения человека на войне. Авторы стараются привлекать сведения из немецких источников, что позволяет им сделать некоторые важные уточнения в судьбах генералов.

Из приведенного выше списка видно, что полного исследования, с привлечением как отечественных, так и зарубежных источников, посвященного проблеме плена высшего и старшего комначсостава Красной Армии в годы Великой Отечественной войны все еще не создано. До сих пор остается не установленной даже численность генералов, оказавшихся в плену, не говоря уже о полковниках или политработниках. Соответственно, обстоятельства, при которых они попали в неволю, также по большей части остаются неизвестными. Представляется важной задачей постараться выяснить, когда и где именно тот или иной командир был взят в плен, и каким именно подразделением или соединением противника.

1. Плен и отношение к нему комсостава в годы Великой Отечественной Войны

Отношение к плену в Советском Союзе было крайне отрицательным. Ни при каких обстоятельствах красноармеец, а уже тем более командир или политработник не должен попасть в руки врага живым. Если такое все же происходило, то виновного могли осудить как самовольно оставившего свою часть, совершившего побег из части, самовольно оставившего свою часть в боевой обстановке или, что еще хуже, как отказавшегося действовать оружием и перешедшего на сторону противника.

Особые требования предъявлялись к старшему и высшему комначсоставу Красной Армии. Его представители рассматривались не только как командиры частей, соединений или объединений, но и как образец советского воина, достойный подражания. Поэтому возможность попадания в плен генералов и полковников вообще не рассматривалась как допустимая. При угрозе быть захваченным солдатами противника генерал, полковник или комиссар должны были предпринять все необходимые меры, чтобы не допустить такого, а в совсем крайнем случае, когда все возможности к сопротивлению оказались исчерпаны – покончить жизнь самоубийством.

Изначальная жесткая позиция почти не претерпела изменений за первый год военных действий. Так, в разъяснении Главного военного прокурора Красной Армии от 8 сентября 1941 года вполне определенно говорилось, что «лица, сдавшиеся в плен без сопротивления, являются изменниками и только поэтому подлежат строжайшей ответственности, не говоря уже о том, что среди возвращающихся из плена немало завербованных фашистами для шпионской и диверсионной работы». И далее: «лица, вернувшиеся из плена, могут быть освобождены от ответственности лишь в том случае, если следствием будет доказано, что они попали в плен, находясь в беспомощном состоянии, и не могли оказать сопротивления, и что они не были отпущены противником, а бежали или были отбиты нашими войсками (партизанами)» [420, Т. 2. Кн. 2. с. 35, 36].

Политработники как до войны, так и во время нее старались разъяснить, почему рабоче-крестьянский красный воин не может сдаться в плен. В качестве важного аргумента они приводили такой: противник пленных обязательно будет жестоко пытать, особенно командиров и политработников, а потом обязательно расстреляет. Поэтому лучше и правильнее погибнуть в бою, поскольку в ином случае ожидает мучительная и позорная смерть. В немецких документах вплоть до конца лета 1942 г. встречаются указания на то, что допрашиваемый пленный уверен, что его расстреляют.

Однако, фронтовая действительность разрушила довоенные представления о нормах поведения старших и высших командиров и начальников. Уже первые месяцы боевых действий привели к захвату в плен десятков генералов, полковников и им равных. Причем значительная их часть оказалась в неволе, не получив никаких ранений и не предприняв попытки самоубийства. Первым достоверным случаем такого поведения стал, по-видимому, инцидент с генералами П. Г. Понеделиным и Н. К. Кирилловым. В многочисленных листовках немцы растиражировали этот факт, и любой желающий мог увидеть, что оба советских высших командира живы, здоровы и хорошо себя чувствуют рядом с немцами. Видимо, испытанный по этому поводу шок советским военно-политическим руководством стал причиной опубликования приказа № 270, который разрешил любому военнослужащему уничтожать своего командира всеми средствами при подозрении, что тот намерен сдаться в плен.

В действительности, значительная часть советских генералов и полковников расценивали пленение как нечто позорное, несовместимое с честью командира Красной Армии. Поэтому в самый критический момент, когда, казалось, уже не оставалось никакой надежды на спасение, кончали жизнь самоубийством. Немцы нередко отмечали такие случаи в своих отчетах или воспоминаниях.

Так, лейтенант фон Зенгер унд Эттерлин 24-й танковой дивизии, которая вела боевые действия на подступах к Сталинграду, описал именно такой случай. Утром 30 августа 1942 года он производил зачистку местности, собирая пленных и трофеи, как вдруг увидел тачанку, которая явно стремилась ускользнуть. Он бросился преследовать ее и выстрелами заставил остановиться. «Высокопоставленный офицер, увидев меня, выхватил свой револьвер и трижды выстрелил себе в голову. Он оказался полковником, командиром этой стрелковой бригады, уверенный, что здесь он находится далеко за линией фронта, а оказался совсем в ином секторе» [165, P. 93–94]. Так же поступил полковой комиссар А. М. Янин, когда он во время поездки с полковником А. А. Бабушкиным неожиданно встретился с немецкими танкистами. Но об это речь пойдет ниже.

В ходе Харьковского окружения 26 мая 1942 г. многочисленная колонна советских войск прорвалась севернее с. Лозовенька и направилась в сторону с. Чепель. Здесь по ней нанесли контрудар части немецкой 16-й танковой дивизии. Во время атаки батальона бронетранспортеров, входившего в ее состав, «перед самым своим пленением командующий 57-й красной армии и его начальник штаба застрелились» [157, Fr. 405–406]. Иными словами, генералы К. П. Подлас и А. Ф. Анисов покончили жизнь самоубийством буквально на глазах немецких солдат, намеревавшихся захватить их живыми.

Немецкие источники дают нам несколько описаний пленения советских генералов или полковников. Сохранилось немецкое описание пленения советского полковника, которое достаточно ясно дает представление о достаточно типичных обстоятельствах, при которых советские командиры разных рангов попадали в плен в боевой обстановке в 1941 г.

«В ранние утренние часы 8. 08 численно превосходящий противник, окруженный северо-западнее Козаки, атаковал находившийся под Муринка усиленный 2-й батальон 509-го пехотного полка, намереваясь прорвать “кольцо” на этом участке. Попытка прорыва захлебнулась в кровавых потерях под огнем 2-го батальона 509-го пехотного полка, который вскоре после этого своими усиленными ударными группами стал проводить зачистку поля боя. Во время прочесывания тамошнего труднопроходимого лесного массива фельдфебель Риманн со своим взводом из 8-й роты 509-го пехотного полка неожиданно наткнулся на русских, среди которых оказались два офицера. После короткого сопротивления они были взяты в плен, причем один из офицеров, по своим знакам различия являвшийся командиром полка, пытался сорвать свои шевроны; однако их удалось спасти. При нем находились два знамени русской армии, которые 23.09 были направлены в 292-ю пехотную дивизию с просьбой передать их в трофейное ведомство в Берлине» [60, Fr. 1089]. Этим полковником, судя по всему, оказался командир дивизии К. Я. Баулин. Хотя есть и иная версия его пленения, о которой будет рассказано ниже.

Политработники помимо увещеваний, видимо, предпринимали собственные, порой радикальные меры по предотвращению пленения командиров. Так, начальник оперативного отдела штаба 63-го корпуса был ранен в ногу, как он сам заявил, выстрелом комиссара. Другой командир, который попытался бежать, прихватив пистолет, был убит [203, Fr. 596].

Помимо комиссаров, за командирами, особенного в генеральском звании, особенно на должностях от командира корпуса и выше, пристально следили работники Особых отделов. С началом войны, сопровождавшимся длительным периодом неудач, отступлений и окружений, на них свалилась еще одна задача – не допустить попадания в плен представителей высшего комсостава. К сожалению, известно далеко не все, однако то немногое, что имеется в распоряжении, позволяет увидеть и этот аспект работы «особистов».

Так, адмирал Ф. С. Октябрьский с глубокой признательностью вспоминал, как начальник Особого отдела флота Н. Д. Ермолаев в буквальном смысле спас ему жизнь, вытащив его из толпы оставленных на произвол судьбы красноармейцев и краснофлотцев и затащив в улетавший на Большую землю самолет. Именно ему комфлота выражал свою особую благодарность за свое спасение. В своих воспоминаниях он написал, как тот вместе с дивизионным комиссаром Н. М. Кулаковым «вошли ко мне и сказали: “Кончайте, Ф.С., все дела, и пошли с нами”. Надели на меня какой-то плащ, кепку и под конвоем морских пехотинцев, бойцов Особого отдела флота, с большим трудом, силой этих бойцов сквозь забитые людьми, ранеными, отчаявшимися вывели наружу, посадили в машину, как арестованного, и увезли» [363, с. 249]. В другом месте бывший командующий Черноморским флотом записал: «по указанию из Москвы вывоз меня из ГБ после решения Ставки об оставлении нами Севастополя. Вывез меня и со мной ряд товарищей на единственном оставшемся на Херсонесском аэродроме самолете в кошмарной обстановке при сплошной стрельбе, огне разрывов. Это особая, именно особая, заслуга т. Ермолаева Н. Д. и Кулакова Н. М.» [362, с. 20].

Именно присутствие работников Особого отдела генерал П. Д. Артеменко воспринимал как препятствие, которое не позволило ему сдаться раньше. К началу отступления Особый отдел корпуса насчитывал около 40 человек и имел задачу следить за поведением командиров. «Они имели право, как только среди офицеров обнаруживается намерение сдаться в плен или перебежать, их немедленно расстреливать, не взирая на их ранг. А[ртеменко]. стоило больших усилий избавиться от этих людей во время блужданий по лесам» [223, S. 3]. И только тогда, когда особистов рядом не стало, командир 27-го корпуса решился на сдачу.

Также можно вспомнить историю с попыткой сдачи в плен командующего 19-й армией генерала М. Ф. Лукина. Он укрывался в блиндаже с ранеными, среди которых находились работники Особого отдела 24-й армии. Когда командарм и некоторые другие командиры приняли решение сдаться, по ним открыли огонь, и одна пуля попала М. Ф. Лукину в ногу.

В этой связи несколько иначе могут выглядеть обстоятельства гибели наших командармов и иных генералов. Хорошо известно, что вплоть до последнего момента в группе генерала М. Г. Ефремова, командующего 33-й армией, оставался начальник Особого отдела объединения капитан госбезопасности Д. Е. Камбург. И командарм-33 в плену у противника не оказался. Точно так же рядом с командующим Юго-Западным фронтом до самого последнего момента генералом М. П. Кирпоносом находился начальник ОО НКВД А. Н. Михеев. Начальник Особого отдела из окружения так и не вышел, но и комфронта в плен к немцам не попал.

Известно, что при прорыве из Могилева командира 172-й дивизии генерала М. Т. Романова по приказу военкома соединения сопровождали три работника особого отдела, в их числе старший лейтенант госбезопасности П. С. Чернышев. Оставленные войсками, особисты спрятали комдива в ельнике и направились в расположенные поблизости деревни, чтобы разыскать штатскую одежду и еду. Когда они вернулись, генерала на прежнем месте не оказалось, и в дальнейшем М. Т. Романов не избежал плена. Учитывая, сколько в плену оказалось советских генералов, следует сказать, что Особые отделы со своей работой в этой части не справились.

Немцы начинали войну, чувствуя правоту, несмотря на очевидную агрессию со своей стороны. Так, в «Журнале боевых действий 5-й танковой дивизии» было записано, что «в ранние утренние часы начались боевые действия против Советского Союза как предупредительный удар (Gegenschlag) против большевистской угрозы Европе» [156, Fr. 875].

Уже в первые дни противник отметил не совсем привычную для себя тактику ведения боевых действий. Бойцы Красной Армии, потерпев поражение в открытом бою, старались укрыться в лесах, чтобы потом пробираться на восток, к линии фронта. Противнику приходилось отвлекать значительные силы с фронта, чтобы проводить зачистки бывших районов боевых действий. «Правильная зачистка этих лесных районов требовала затрат времени и сил, решение остальных задач, а именно продолжения наступления, пришлось отложить. Вот так приходилось приносить одно в жертву другому», – записано в «Журнале боевых действий 7-й пехотной дивизии [155, Fr. 104].

Через несколько дней Восточного похода противник обратил внимание еще на одну деталь, с которой не сталкивался в войне на Западе. Вместе с отходившими на восток военнослужащими РККА, одетыми в положенную форму, шествовало большое количество мужчин явно призывного возраста, но в гражданской одежде. У немцев родилось подозрение, что перед ними переодевшиеся красноармейцы, командиры и политработники.

Чтобы в массе гражданских лиц выявить действительных военнослужащих Красной Армии, немцы предлагали обращать внимание на следующие признаки: соответствующий возраст, отсутствие документов, коротко остриженные волосы, сапоги и на факт, что они не жители данной местности. Не менее существенным признаком оставалось подозрение со стороны немецкого солдата или офицера, что данный человек может оказаться военнослужащим, стремящимся избежать попадания в плен [175, Fr. 720].

К сожалению, подозрения подтвердились. В самом деле, чуть ли не с первых дней войны командиры и политработники стали снимать с себя знаки различия, некоторые уничтожали или закапывали в землю документы, в т. ч. партийные билеты, и переодевались в форму рядового состава или в гражданскую одежду.

Таким образом они сливались с общей массой отступавших на восток красноармейцев и беженцев. В случае своей гибели они превращались в неизвестных героев, павших на поле битвы, и уже никто не имел возможности установить их личность. Это одна из причин того, почему у нас так много старших и даже высших командиров и комиссаров по-прежнему числятся в категории «пропавшие без вести». Иногда, очень редко, немцам удавалось обнаружить спрятанные личные документы. Так случилось, например, с удостоверением личности полковника В. И. Банных, обнаруженным солдатами 3-й танковой дивизии в лесу южнее г. Лохвица. Благодаря этой короткой записи в немецком документе мы имеем возможность проследить судьбу этого командира Юго-Западного фронта, пропавшего без вести в сентябре 1941 года.

Немцев такое поведение советских командиров очень удивляло. По их представлениям солдат, а тем более командир, не может вести себя подобным образом, поэтому они старались найти ему логическое объяснение.

По одной из версий, подсказанной, видимо, кем-то из военнопленных, накануне войны в Красную Армию поступили новые знаки различия, но не все командиры успели их получить. Поэтому многие успели снять старые, но остались без новых и вступили в бой без знаков различия [219, Fr. 191]. В иных случаях пленные ссылались на какой-то особый приказ, в соответствии с которым в случае окружения знаки различия разрешалось снимать [120, Fr. 102].

Сами командиры и политработники объясняли свои действия страхом перед неизбежными пытками и расстрелом в плену. Именно это заставляло их выдавать себя за рядовых красноармейцев. Однако, как выяснилось, существовал еще и страх перед бывшими собственными подчиненными. Работники отдела Ic 9-й полевой армии в начале августа 1941 г. зафиксировали обращения командного состава РККА с просьбой не направлять их после допроса в общий лагерь с красноармейцами, т. к. «они опасаются, что ночью будут убиты русскими рядовыми» [98, Fr. 870].

В этой связи отдел Iс 52-й пехотной дивизии докладывал, что по наблюдениям охраны вблизи от лагерей военнопленных находят много шинелей, который ранее принадлежали комиссарам и командирам. Следовательно, последние находятся среди рядовых пленных, скрывая свои звания и должности. Комиссары стараются укрыться среди военнослужащих чужих полков. По предположениям немцев, это происходит вследствие того, что в ходе боев комиссары убили много красноармейцев, видимо, не желавших воевать. Те, в свою очередь, затаили на комиссаров злобу и готовы их выдать. Поэтому, считали немецкие офицеры, необходимо разбить военнопленных по своим полкам и таким способом выявить всех укрывавшихся в общей массе комиссаров [35, Fr. 721, 731; 103, Fr. 573].

Не стоит забывать, что в начале войны приходилось отступать по недавно вошедшим в состав СССР Западной Белоруссии, Западной Украины и Прибалтике. Население этих областей нередко относилось враждебно к бойцам Красной Армии, а к командирам и политработникам и подавно. Эти обстоятельства также заставляли последних одеваться рядовыми или гражданскими.

Некоторые командиры и политработники отрицали свою причастность к переодеванию, перекладывая ответственность на неизвестных «доброжелателей». Так, бригадный комиссар И. П. Куликов и генерал П. В. Сысоев, получив в бою контузию и оказавшись на некоторое время в бессознательном состоянии, очнувшись, вдруг обнаружили себя одетыми в красноармейскую форму. Подумав, они приходили к выводу, что это сделали неизвестные советские бойцы, чтобы скрыть от немцев их звание.

Свое объяснение многочисленным подобным фактам дал Е. А. Долматовский, начавший войну на Юго-Западном фронте в качестве корреспондента, сам попавший в плен и бежавший оттуда в августе 1941 г. «Старались затеряться и скрыться в толпе командиры высокого ранга, с презрением отвергая преимущества, которые им сулили палачи. Не трусость руководила их поступками: они не желали доставлять радость врагу – еще один командир полка или дивизии схвачен. Это было еще и формой подготовки к побегу, а побег командиру куда трудней осуществить, чем рядовому. Скрывались комиссары и политруки, чтоб не отдать свои жизни так дешево и сразу» [319, с. 213]. Что ж, и такое также имело место.

Однако не все отказывались от преимуществ, предоставляемым им званием или должностью. Так, начальник артиллерии 139-й дивизии полковник А. П. Трофимов попал в плен в красноармейском обмундировании при прорыве 8 августа 1941 года. Некоторое время он находился у Уманском лагере, на тех же правах, что и его рядовые бойцы, т. е. голодал. Однажды с ним повстречался бывший помощник начальника политотдела по комсомолу М. А. Патронников, который так запомнил полковника: «он был худой, обросший, лицо заострилось, нос стал длинный, глаза воспалены, под глазами большие черные круги. На нем была солдатская грязная шинель, побелевшие от росы сапоги. Внешне он больше походил на ездового, чем на полковника. Увидев меня, он сказал: “Все. Больше так не могу. Пойду и скажу, что я полковник. Есть же где-то в лагере отдельное место для комсостава? Говорят, и баланду там дают. Вам тоже следовало бы пойти в офицерский лагерь, иначе дойдете”. Я ответил полковнику, что мне с ним не по пути» [296, Л. 160]. Полковник А. П. Трофимов благополучно пережил плен и после войны вернулся на Родину.

То, как следовало бы относиться к переодеванию командиров в форму рядовых продемонстрировали авторы книги о генерале Г. И. Тхоре, вложив эти слова в уста своего главного героя. Тот, якобы, ответил на подобное предложение капитана Н. В. Чернова следующим образом:

« – А вы можете переодеться в генеральскую форму, – спросил Чернова Тхор. И, не получив ответа, строго сказал: – Военнослужащий Красной Армии обязан носить положенную ему форму и в соответствии с его званием в любой обстановке» [342, с. 110]. Хорошие, правильные слова, жаль только, что сам генерал им не последовал. По немецким сведениям, Г. И. Тхор был взят в плен как раз в гражданской одежде. Из сказанного можно сделать вывод, что переодевание со стороны многих командиров и красноармейцев было не только отражением степени их деморализации, но и попыткой таким способом избежать пленения, перейти линию фронта и продолжить борьбу.

Немцы обратили внимание еще не одну особенность поведения комначсостава РККА в начале войны – на имевшие место случаи, когда старшие и высшие командиры бросали своих подчиненных на произвол судьбы, стараясь спасти в первую очередь самих себя. Уже 1 июля разведывательный отдел 2-й танковой армии противника зафиксировал в отчете, что «повсюду пленные дают показания, что их офицеры их бросают (verlassen), в особенности высший командный состав. Они собираются позади отдельных или маленьких групп танков и пытаются прорваться вместе с ними на восток» [180, Fr. 104].

Исследователи, занимавшиеся изучением личности и деятельности генерала А. А. Власова, обратили внимание, что из обоих окружений – Киевского и Волховского, – он выходил в сопровождении женщин. Этому факту попытались придать какую-то особенную, негативно характеризующую командарма окраску.

Пленный полковник-артиллерист на аэродроме г. Сталино, 1942 год

Даже не имея перед собой полной картины, можно сказать, что генерал А. А. Власов не был единственным или исключительным в этом отношении. Из окружения вместе с представителями женского пола выбирались генералы П. С. Иванов, Г. И. Тхор (с дочерьми), генералы Д. Е. Закутный, С. Е. Данилов, С. Я. Огурцов и П. Д. Артеменко, полковники В. А. Хлебцев и М. Г. Кириллов (с медсестрами), А. М. Гогоберидзе и Н. И. Васильев (с женами). Наконец, есть фотография некоего полковника артиллерии, которого немцы отправляют с аэродрома в г. Сталино в сопровождении женщины-военнослужащей. И вряд ли этот список полон.

Один случай, когда генералу назначили в качестве сопровождающей женщину-медсестру мы можем привести в качестве примера. Речь идет о начальнике связи 2-й Ударной армии генерале А. В. Афанасьеве. «Бродя по лесу, от истощения Афанасьев ослаб, в связи с чем к нему для поддержания его при ходьбе была прикреплена медицинская сестра» [301, Т. 2. Кн. 1. с. 52]. Именно так – прикреплена! Видимо 45-летний генерал уж очень устал и проголодался, гораздо больше, чем обычная девушка-медсестра.

Примечательно, что названных командиров сопровождали не просто женщины-военнослужащие, а, как правило, медсестры, поварихи или же близкие родственницы. Не встретился ни один случай, чтобы таковыми оказались, скажем, связистки или машинистки из штаба, каких также имелось в достатке или же девушки-шоферки. Из «специализации» женщин можно сделать вполне определенный вывод, зачем старшие и высшие командиры брали их с собой: чтобы те приготовили им еду, постирали, а в случае болезни или ранения – полечили. Для тех же целей выходившие из окружения старшие командиры брали с собой еще и адъютантов. Старшие и высшие командиры Красной Армии, видимо, уже настолько отвыкли от самообслуживания, что не справлялись с ним без посторонней помощи, или же считали его недостойным своего высокого звания или должности.

Уже с первых дней войны немцы столкнулись с этим непривычным для себя явлением – женщинами-солдатами (Flintenweibe). Среди бойцов Красной Армии, в том числе и на командных должностях встречалось большое количество женщин-военнослужащих. Немцы долго не знали, что с ними делать, считать ли их военнопленными, поскольку они носили соответствующую форму, или же бандитами, так как по их представлениям женщины не должны воевать с оружием в руках. В последнем случае они подлежали расстрелу, что нередко случалось в первую неделю войны на разных участках советско-германского фронта.

Однако уже 2 июля 1941 года в войска поступило разъяснение ОКХ. В соответствии с ним, «с одетыми в униформу женщинами, попавшими в плен, вне зависимости от того, вооружены они или нет, следует обращаться как с военнопленными. Напротив, по отношению к женщинам, не одетым в униформу, но с оружием в руках, есть основания обращаться как с бандитами» [106, Fr. 968].

К чести командиров, оказавшись в окружении, многие генералы и полковники принимали решение пробиваться на восток, к линии фронта с тем, чтобы продолжать борьбу с немецкими войсками. Зная об этом, немцы, завершив разгром той или иной советской воинской части, проводили зачистку местности, на которой только что проходили боевые действия. Это делалось с целью выявить масштаб потерь, понесенных в боях, собрать и подсчитать трофеи, а также обнаружить и взять в плен оставшихся в живых красноармейцев, командиров и политработников.

Зачистка, как правило, проводилась способом прочесывания: немецкие солдаты, разворачивались в цепь и, поддерживая визуальный и голосовой контакт друг с другом, обходили местность. С этого момента для генералов и полковников начиналась своеобразная игра в прятки с противником. Стараясь ничем не выдать себя, они прятались в лесах, укрываясь за деревьями или в кустарнике, уходили в труднодоступные болота, надеясь, что солдаты противника так их не обнаружат.

У спрятавшихся командиров при прочесывании немцами местности оставалось немного вариантов для действий. Они могли попытаться, оставаясь незамеченными, убежать от противника в противоположном от него направлении. Однако, если немцы видели такие перебежки, они, как правило, открывали огонь на поражение. Отчеты о боевых действиях содержат упоминания достаточного количества подобных случаев, многие из которых завершаются фразой: «убит при попытке к бегству».

Можно было прятаться до последнего, в надежде, что немцы не заметят, или что-то отвлечет их в самый последний момент. Зачастую такие надежды не оправдывались, и тогда оставался выбор: или сдаться, или попытаться оказать сопротивление, если еще оставались патроны. В таких случаях немцы, как правило, не церемонились. Если они видели или предполагали намерение оказать сопротивление, они немедленно применяли оружие и стреляли на поражение или забрасывали гранатами. Так, например, 17 июля 1942 г. на участке 2-й моторизованной бригады СС некие комиссар и военврач были застрелены, когда они по время пленения попытались схватиться за оружие [111, Fr. 835].

Бывший секретарь обкома ВКП (б) А. Ф. Федоров оставил в своих воспоминаниях описание, как ему удалось ускользнуть от немцев. В надежде на еду и кров он с группой окруженцев зашел в одно из сел. Но на пороге хаты, в которую хотел зайти, вдруг заметил немца. «Не отдавая себе отчета, по всей вероятности, от страха, я выхватил из кармана пистолет и выстрелил в него… Пригнувшись, я бросился в сторону, за хату, к огородам… И в ту же секунду началась пальба, застрочил автомат, потом другой, третий, взвилась осветительная ракета. Я мчался, что есть духу по огородным грядкам, спотыкался, падал, поднимался и опять бежал…

– Хальт!

Дал в сторону «хальта» два выстрела и мчусь дальше, по косогору к речке. Тут опять ракеты и стрельба. Колено почему-то страшно заболело. Думаю: “Ранили, сволочи”, но бежать могу. И со всего размаха – бултых в реку» [486, с. 34].

То обстоятельство, что А. Ф. Федоров заметил немецкого солдата первым, первым выстрел и сразу бросился наутек, спасло ему жизнь. Сумерки и неожиданность случившегося не позволили немцам стрелять прицельно, в противном случае все могло закончится совершенно иначе. Если бы немецких солдат было несколько и они, а не А. Ф. Федоров, заметили первыми, и дело происходило бы днем, а не в вечерних сумерках, шансов на спасение, боюсь, не осталось бы.

Однако не всегда попытка к бегству оказывалась удачной. Немцы, стоило им заподозрить малейшую угрозу своей жизни, не разбираясь в случившемся, сразу открывали огонь на поражение. Бывший житель д. Мошни А. В. Артюшевич рассказывал, как 29 июня 1941 года в деревню, уже занятую немцами, со стороны леса въехала грузовая машина. Когда до околицы осталось около 200 м, раздался выстрел. Кто и по какой причине стрелял – не ясно, и можно строить любые предположения по этому поводу. Для нас же важна реакция немцев: около трех десятков солдат сразу же открыли огонь по автомашине. Из сидевших в ней командиров не выжил никто. А были они в высоких званиях – от майора и выше. А один оказался даже генералом. Как предположил белорусский краевед Н. И. Быховцев, в д. Мошни погибла группа командиров 5-го стрелкового корпуса и среди них – генерал Г. П. Козлов [278, с. 205–208].

Также, например, не повезло бригадному комиссару И. К. Гринько. Около 18.00 по берлинскому времени 18 сентября 1941 года он в составе конной группы командиров и политработников штаба 66-го корпуса, пытаясь вырваться из Киевского окружения, нарвался у с. Остаповка на солдат немецкого 7-го разведывательного батальона 4-й танковой дивизии. Окрики «Хальт!» не остановили их, а только заставили еще больше пришпоривать коней. Тогда немцы открыли огонь. Из 67 всадников четверо были убиты, 31 сдались в плен, оставшиеся, лишившись своих скакунов, разбежались. Среди погибших оказался комиссар И. К. Гринько: немецкая пуля попала ему в голову [181, Fr. 510; 185, Fr. 509].

Нередко прочесывание завершалось тем, что рано или поздно в нескольких шагах от командира останавливался немецкий солдат и, наведя винтовку или автомат, предлагал сдаться. Выбор в такой ситуации был невелик: или почти верная смерть, или сдача в плен. Судя по количеству пленных генералов и полковников – а это несколько сотен человек, – большинство по разным мотивам предпочло последнее.

Некоторым везло, и им удавалось скрываться весьма продолжительное время. Отличное описание своих мытарств по тылам противника оставил комбриг А. Ф. Марушев. Немцы, в большинстве случаев, не интересовались, как передвигались советские командиры и политработники по их тылам, какие условия позволяли им столь длительное время (не только дни, а недели и месяцы) оставаться незамеченными ни фельджандармерией, ни местными полицаями, ни тыловыми службами. Исключение составляет протокол допроса комбрига А. Ф. Марушева, проведенный офицерами отдела Ic штаба XXXXIV корпуса.

Как поведал им комбриг, труднее всего было незамеченным преодолеть линию окружения. Самым удобным временем для этого являлась ночь, хотя, как отмечал А. Ф. Марушев, немцы хорошо несли службу: в каждом подозрительном случае немедленно освещали небо ракетами, «превращающими ночь в день». Такая бдительность сильно ограничивала возможности для передвижения, и в лучшем случае удавалось пройти 2–4 км за ночь. А один раз комбригу пришлось пролежать без еды и питья два с половиной дня на свекловичном поле, чтобы не быть обнаруженным. Если бы немцы в этот момент провели прочесывание, его бы непременно нашли.

После преодоления фронта окружения пробираться стало не в пример легче. Причина этого крылась в необоснованной доверчивости немецких солдат даже к случайным людям. В результате местонахождение постов проверки становилось широко известно, и зачастую те, кто шел по дорогам, предупреждал о них идущих себе навстречу. Те, кто не желал нарваться на контроль, и в первую очередь окруженцы, получив нужную информацию, легко обходили опасные места.

Проверка документов в такой ситуации теряла смысл, тем более, что немцы почти полностью доверили ее местной полиции. Следовало бы, по мнению комбрига, сделать так, чтобы контрольно-пропускные пункты нельзя было миновать никоим образом. А также, чтобы и немецкие солдаты осуществляли контроль вместе с местными.

Красноармейцам разными способами оказывали поддержку крестьяне, в частности, предоставляя им продукты и ночлег. Они же предупреждали не только о немецких частях, но и о партизанах. Немец, который вел протокол допроса А. Ф. Марушева, отметил в скобочках, что крестьяне, по большей части, стоят в стороне от партизан. Последние являются «реальной опасностью для бойцов Красной Армии, покинувших линию фронта» [43, Fr. 348].

Комбриг А. Ф. Марушев отмечал также, что во время всего своего пути от Киева до Славянска он видел много восстанавливаемых немцами мостов. Однако их охрана оставалась недостаточной или же вовсе отсутствовала, что облегчало действия диверсантов, засылаемых партизанами. В таком же безнадзорном состоянии пребывали запасы зерна на железнодорожных станциях, и их растаскивали местные жители. И нет никакой гарантии, что часть разворованного не попадет к партизанам. Тогда это будет для немцев двойная потеря.

Отношения между немцами и местными, в целом, хорошие. Однако комбригу не раз приходилось замечать, как проходившие через населенные пункты войска реквизировали продукты питания. Зачастую реквизиции осуществлялись бессистемно и без какой-либо оплаты, а у некоторых крестьян забирали почти все. Положение усугублялось тем, что для крестьянства вера в ценность денег всегда была меньше, чем в ценность хлеба.

Немцы, оставаясь на ночлег в крестьянских домах, вели себя крайне беспечно. Комбриг часто замечал, как они укладывались спать в одной комнате, а свое оружие оставляли в другой без какого-либо присмотра. Такое поведение очень опасно, особенно в районах, где есть партизаны. Также необъяснима беспечность и доверчивость солдат вермахта, обслуживающих линии связи. Их вера в то, что никто не решится нарушить никем не охраняемую линию, ни на чем не основана и просто пагубна.

И, наконец, население Украины, по которой пролегал путь комбрига на восток, уже длительное время не видело газет и не слышало радио. Потребность в информации на фронте и в стране они черпают от окруженцев, а те, естественно, выдают все в преувеличенном виде. Такое положение облегчает распространение вредной для немцев агитации среди населения [43, Fr. 348–350].

У противника существовали довольно строгие правила обращения с военнопленными. Сразу после окончания боя требовалось отделения командиров и комиссаров от рядового состава. У пленных отбирались каски, противогазы, ремни и все документы, кроме личных. Важные документы, а также картографический материал и дневники отправлялись по инстанции наверх. На месте проводился опрос наиболее важных из числа захваченных в плен в интересах боевой обстановки. После всех вышеназванных действий надлежало как можно быстрее отправить всех в тыл.

На сборном пункте изымалось личное оружие и оставшиеся бумаги, кроме удостоверений личности и медицинский справок. Проводились дополнительные допросы всех, чьи показания могли оказать влияние на ход боевых действий в полосе дивизии. Результаты допросов направлялись в вышестоящие инстанции вплоть до армии. Здесь же, на сборном пункте, проводился подсчет количества командиров и рядовых с составлением соответствующих документов, предоставлялось питание [145, Fr. 1189].

Как видно из сказанного выше, варианты ситуаций, которые заканчивались пленением нашего командира или политработника, достаточно многообразны. Чтобы как-то сгруппировать их, можно предложить два наиболее общих подхода:

– пленение в непосредственной боевой обстановке и

– пленение вне непосредственной боевой обстановки.

В первом случае предполагается, что пленение произошло вследствие неблагоприятного развития боевой ситуации, когда сопротивление становилось невозможным в силу следующих обстоятельств: ранения, контузии, исключающих или серьезно затрудняющих самостоятельное передвижение, крайней степени физической и эмоциональной изнуренности, отсутствия боеприпасов, а также при сочетании названных факторов в условиях непосредственного контакта с противником.

Во втором случае у военнослужащего еще сохранялась возможность иных действий, без прямой угрозы для своей жизни, помимо сдачи в плен. Сюда же можно отнести умышленный переход на сторону противника с целью прекращения борьбы и сохранения своей жизни. Таких людей немцы именовали перебежчиками (Überläufer). К их числу относили не только тех военнослужащих, которые перешли линию фронта с намерением сдаться, но также нередко тех, кто, находясь в окружении, решил добровольно прекратить сопротивление. К первым, по такой немецкой классификации, относился, например, полковник И. Я. Бартенев, о котором речь пойдет ниже, ко вторым – полковники А. А. Кайгородцев и И. Г. Репников.

Как именно полковник А. А. Кайгородцев стал военнопленным доподлинно неизвестно, ясно только, что он находился в окружении и некоторое время пытался выйти через линию фронта, прежде чем оказался в плену. А вот про И. Г. Репникова можно рассказать весьма подробно, благо сохранился протокол его допроса с описанием его злоключений. Итак, в ходе зимней наступательной операции под Москвой 340-я дивизия, действуя в составе 50-й армии, попала в окружение. Две попытки прорыва – 13 и 17 февраля 1942 года, – оказались безуспешными. В этих боях полковник был ранен в ногу и, несмотря на запрет командира своего соединения, остался в лесу. Здесь же находилось большое количество командиров и красноармейцев, слонявшихся безо всякой цели, и из их числа он выбрал двух лейтенантов и столько же рядовых бойцов, чтобы они его сопровождали.

Предпринятое 17 февраля немцами прочесывание, заставило группу полковника И. Г. Репникова перебраться в лес южнее д. Карпово. В окрестностях валялось много трупов лошадей, мясо которых использовали для пропитания. Блуждание по открытой местности, ночевки в снегу привели к тому, что 21 февраля полковник обморозил ноги и уже не мог передвигаться самостоятельно. С этого времени он стал подумывать о сдаче в плен.

Однако еще в течение двух месяцев полковник и четверо его сопровождающих провели в лесу. Особенно тяжелыми оказались ночевки. Изредка удавалось развести костер, но у его огня могли разместиться только двое, а остальным приходилось то и дело вставать и двигаться, чтобы не замерзнуть. Немного легче стало с наступлением потепления. Весной, когда началось таяние, из-под снега удалось раздобыть матрасы, одеяла, палатки. Так продержались до конца июня 1942 года.

Все это время полковник никак не мог решиться на сдачу. Мешал страх перед расстрелом, однако обнаруженные в лесу немецкие листовки вселяли надежду. Наконец, он отбросил сомнения и стал уговаривать своих спутников. Те быстро согласились. В качестве места для сдачи выбрали деревню, расположенную подальше от линии фронта, так казалось безопаснее. Первая попытка, предпринятая 24 июня, закончилась неудачей, так как полковник смог пройти всего 1 км. На следующий день удалось добраться до д. Слободка, к которой они подошли с белым флагом. Неподалеку от деревни их остановил автомобиль с немецкими солдатами и офицерами. Полковник И. Г. Репников представился старшему из них, передал ему свой пистолет, планшет, компас, планшеты лейтенантов и карты. Немецкий офицер заверил, что теперь все будет хорошо. «Если бы я знал раньше, то я бы как раненый отдал приказ моим товарищам отнести меня к немцам сразу», – заявил полковник [231, Fr. 509–510].

Как видно из рассказа, такой способ сдачи в плен нельзя в полной мере назвать переходом на сторону противника. Полковник И. Г. Репников не пересекал линию фронта, находясь с момента своего ранения в немецком тылу. Поэтому именовать его «перебежчиком», как это сделали немцы, у нас нет никаких оснований.

По нашему мнению, тех командиров и политработников, которые сдались в плен в условиях окружения, нельзя считать перебежчиками, даже если они это сделали исключительно добровольно и вне требований конкретной боевой обстановки и без непосредственной угрозы собственной жизни. Перебежчиком в полном смысле этого слова следует именовать только тех, кто, покинув свою воинскую часть, перешел к противнику через линию фронта.

В зависимости от названных ситуаций, попытаемся ввести несколько терминов, характеризующих условия, при которых военнослужащих оказался в плену.

– взят или захвачен в плен – для тех случаев, когда в силу тяжелого ранения, контузии или болезни возможности к сопротивлению оказались исчерпаны или отсутствовали совсем (например, во время нахождения на лечении в медицинском учреждении); сюда же можно отнести те малочисленные ситуации, когда солдаты противника захватили продолжавшего оказывать сопротивление командира или политработника с применением к нему физической силы, в рукопашной;

– сдался в плен –для случаев прекращения сопротивления в бою как при условии легкого ранения, болезни, так и израсходования боеприпасов, неисправности оружия, а также в полностью здоровом состоянии или с легким ранением, при наличии боеприпасов и исправном оружии в условиях непосредственной угрозы жизни; сюда же можно отнести случаи сдачи в плен вне боя, но в условиях окружения, когда по тем или иным (моральным или физическим) причинам дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным, хотя прямая угроза жизни на момент сдачи отсутствовала.

– перешел на сторону противника (перебежал) – для случаев с перебежчиками.

Этими терминами, насколько это будет возможно, мы постараемся пользоваться при написании данной книги.

Нынешнее исследование никоим образом не претендует на полноту освещения предмета, поскольку количество оказавшихся в неволе генералов и полковников исчисляется сотнями, и даже если бы имелась исчерпывающая информация по каждому, разместить ее в ограниченном формате одной книги было бы невозможно. К сожалению, имеющиеся сведения оказались очень неравномерными: про некоторых командиров и комиссаров написано много и даже с подробностями, про кого-то – осталось только упоминание, а про очень и очень многих – совсем ничего, помимо самого факта пленения. Поэтому пришлось ограничиться только теми, про кого, либо в отечественных, либо в зарубежных (преимущественно немецких) сохранились хоть какие-то достаточно полные сведения.

Сравнение отечественных данных с немецкими представляется необходимым, поскольку они, порой, способны существенно дополнить уже известные сведения, а иногда предоставить информацию по тем командирам, по которым в отечественных источниках информации нет. Они же позволяют уточнить те или иные датировки и, в целом, позволяют дать более полное представление о произошедшем с нашими генералами и полковниками, добавляя необходимые краски в описание трагических обстоятельств их фронтовой судьбы.

В качестве примера можно привести следующую историю. Известно, что части 11-й гвардейской армии в течение 13 июля 1943 года вели напряженные бои с противостоящими потрепанными соединениями немецких LIII и LV армейских корпусов с приданными им танковыми частями. Вечером командир 16-го гвардейского корпуса А. В. Лапшов вместе с командующим артиллерии генералом Л. А. Мазановым отправились на автомашине в сопровождении своих адъютантов в район д. Медынцево. По словам советских артиллеристов, здесь они подбили несколько новейших немецких танков «тигр», и комкор решил посмотреть вблизи на эту новинку военной техники.

Как пишет И. Х. Баграмян, когда генеральская машина приблизилась к немецким танкам, «из-за них выскочили гитлеровцы. В завязавшейся перестрелке командир корпуса и его адъютант были убиты, а командующий артиллерией ранен и захвачен в плен». Далее он добавляет, что «на войне, как известно, без жертв не бывает, но эта потеря… была ничем не оправдана» [258, с. 190].

Рассказ И. Х. Баграмяна не дает нам никаких сведений, какая именно немецкая часть захватила в плен советского генерал-лейтенанта. После сравнительно продолжительного поиска удалось установить, что в указанном районе оборонялись батальоны немецкой 5-й танковой дивизии. Ее разведывательная сводка за 17 июля 1943 г. содержит краткое описание интересовавшего нас боевого эпизода.

Из нее следует, что автомашина, в которой следовали комкор и его командующий артиллерией, в ночь с 14 на 15 июля заехала за передний край обороны батальона хауптмана Херцога из состава 14-го панцер-гренадерского полка. Случилось это во время рекогносцировки в районе деревень Медынцево и Холмищи. В перестрелке генерал А. В. Лапшов и его адъютант погибли, а генерал-лейтенант Л. А. Мазанов попал в плен [64, Fr. 603].

Как видим, довольно обстоятельно описанная И. Х. Баграмяном история пленения генерал-лейтенанта Л. А. Мазанова дополнилась новыми деталями, после сопоставления ее с немецкими данными. На таком подходе – сравнении отечественных и зарубежных данных – основана вся книга. В ходе работы были внесены существенные уточнения в обстоятельства пленения, а некоторых командиров даже удалось вычеркнуть из категории «пропавших без вести», выяснив их судьбу. О полученных результатах теперь судить читателю.

2. Командиры Западного фронта

Генералы А. С. Митрофанов, М. П. Константинов, Е. А. Егоров, И. Х. Алавердов, И. С. Никитин, П. Г. Макаров, Н. М. Старостин, А. Г. Потатурчев, полковники В. В. Иванов, С. С. Сиротинин, П. И. Чижик, Г. И. Антонов, Е. И. Цвик, В. А. Гаврилов, А. А. Соломонов

Эта глава посвящена командирам, оборонявшим стратегическое направление – на Москву, тем, кто вел бои под Минском и Смоленском, под Великими Луками и Гомелем, прикрывая столицу. Совершив нападение на Советский Союз, нацистская Германия искала себя оправдание перед своим народом и мировой общественностью. Наиболее удобным (как и сейчас) оказалось обвинение Советского Союза в агрессивном отношении к Западу. «Для обороны от угрозы опасность с Востока немецкий вермахт 22.6. в 3.00 утра обрушился на противника могучим ударом» [83, Fr. 168].

Полковники В. В. Иванов и С. С. Сиротинин

Первым крупным окружением советских войск в 1941 года стало Минское. Из состава 3-й и 10-й армий в плену оказалось несколько генералов и полковников. Одним из них стал полковник В. В. Иванов, пленение которого неожиданно вызвало оживленную переписку между различными инстанциями вермахта. Причина поднявшегося ажиотажа вокруг его личности заключалось в недоразумении с определением его должности.

В исходном сообщении отдела Iс немецкой 9-й полевой армии, составленном майором Кригерном в 10.45 30 июня 1941 года, указывалось, что в районе Дятлово захвачен высокопоставленный офицер Генерального штаба [3, Л. 1 об.]. В утренней сводне он фигурировал уже как начальник штаба 3-й русской армии [170, Л. 130], что предопределило к нему повышенный интерес со стороны органов немецкой разведки. Специально по этому случаю отдел Ic группы армий «Центр» составил опросник из 12 пунктов, в которых фигурировали, например, такие:

– состав 3-й армии к началу боевых действий?

– состав русских танковых соединений?

– в чем заключается разница между танковыми бригадами и танковыми дивизиями?

– как представляет себе русское командование оперативное использование танковых соединений? Должны ли они выполнять самостоятельные задачи или должны тесно взаимодействовать со стрелковыми корпусами?

– в чем состояли оперативные планы – в нападении на Германию или в отражении немецкого нападения?

– на каких рубежах может быть оказано сопротивление: на «линии Сталина», на линии Полоцк – Витебск – Орша – Днепр? [235, Л. 11]

Однако уже к вечеру 1 июля выяснилось, что полковник РККА В. В. Иванов не начальник армейского штаба, но, тем не менее, его допросили. Краткое резюме сводилось к утверждению, что на 22 июня 3-я армия состояла из двух стрелковых (4-го и 21-го) и одного моторизованного (11-го) корпусов. Отвечая на вопрос об обстоятельствах своего пленения, полковник рассказал, что выехал для установления связи со штабами, от которых не поступало никаких сведений. Оказалось, что соединения распались на отдельные боевые группы без какого-либо общего руководства [4, Л. 12].

Более подробная картина произошедшего изложена в книге Д. Егорова «Июнь 41-го. Разгром Западного фронта». Автор указывает, что командующий войсками 3-й армии генерал В. И. Кузнецов во второй половине дня 28 июня направил полковника В. В. Иванова на поиски штаба 21-го корпуса. На всякий случай тому была дана радиостанция. В ночь на 29 июня полковник на автомашине въехал в д. Дятлово, которая к этому времени уже оказалась занятой передовым отрядом немецкой 35-й дивизии, и таким образом оказался в плену [344, с. 636–637].

В документах отдела Ic немецкого V армейского корпуса, в состав которого входила 35-я пехотная дивизия, факт пленения полковника В. В. Иванова никак не отражен. В записях за 29 июня говорится об атаках прорывавшихся советских войск против передового отряда 35-й дивизии у той самой деревни. Пехоту поддерживали танки и артиллерия. Особенно мощная атака была предпринята около 13.00, но противник сумел ее отразить, после чего красноармейцы отошли в леса, расположенные юго-западнее [7, Fr. 429].

Более всего подробностей произошедшего удалось найти в истории 35-й пехотной дивизии. Бывший адъютант передового отряда соединения обер-лейтенант Рудольф Вих оставил пространные воспоминания о боях под Дятлово 28–29 июня 1941 года. В них он пишет, что перед немецкими войсками стояла задача предотвратить прорыв крупных сил советских войск из наметившегося окружения в восточном и северо-восточном направлении. Первые боестолковения произошли уже 28 июня около 17.00: противник последовательно наносил удары по колоннам грузовиков, конницы и пехоты, общей численностью до полка.

На ночь передовой отряд образовал так называемого «ежа», оставаясь в готовности к отражению новых попыток прорыва. Периодически возникали перестрелки: отдельные автомобили предпринимали отчаянные попытки проскочить немецкие позиции под покровом темноты. Почти никому этого не удалось, и поле перед деревней то и дело освещалось новыми факелами горящих машин. В ходе одного их таких столкновений немцам удалось «поймать золотую птичку», высокопоставленного офицера, начальника штаба одной из окруженных армий. Ничего не подозревая, он выехал из своей штаб-квартиры, чтобы направиться к подчиненному или соседнему корпусному командованию. Их ему не удалось разыскать, и тогда он попытался установить связь со штабом корпуса, передвигаясь в бронемашине с рацией по дороге, про которую ему доложили, что она находится в руках русских. Из сопровождавших его офицеров и связистов после обстрела немецкими солдатами никого не осталось в живых, сам он, будучи ранен осколком, был вынужден покинуть машину [239, S. 74–75]. Таковы обстоятельства пленения полковника В. В. Иванова, вполне обычные для лета 1941 года: неудачная попытка прорыва, ранение и сдача в плен.

Раненый в руку полковник В. В. Иванов, июнь 1941 года

В боях за Дятлово принял участие 14-й полк 5-й пехотной дивизии вермахта. Он подоспел вовремя, так как около полуночи (22.00 по берлинскому времени) окруженные – 7-я танковая и 56-я стрелковые дивизии, – пошли на новый прорыв, действуя по обе стороны от населенного пункта. Некоторые атаки проводились силами до батальона, а таких случаях красноармейцам, невзирая на потери, удавалось пробиваться непосредственно к немецким позициям, и их удавалось остановить уже только в рукопашных схватках.

Бои за прорыв продолжались почти беспрерывно всю ночь и все утро. Опасаясь, что фронт не удастся удержать, командир немецкого 14-го полка запросил поддержку с воздуха, и около полудня штурмовая авиация нанесла удар по скоплениям советских войск, окончательно их деморализовав. Начались прочесывание территории, сбор оружия и задержание пленных. Среди них оказался один полковник, представившийся начальником отдела тыла армии. По предположению Д. Егорова, им был полковник С. С. Сиротинин [344, с. 653]. Вполне возможно, хотя по учетной карте этого военнопленного, он попал в неволю существенно позже – 6 июля, и в другом месте – у д. Кайтанов.

Генералы А. С. Митрофанов и М. П. Константинов

Для начального периода Великой Отечественной войны, наверное, самыми кровопролитными оказались бои на р. Зельвянка, развернувшиеся в конце июня 1941 года. Здесь, на сравнительно узком участке фронта, старались вырваться из формирующегося окружения одновременно соединения двух советских армий – 3-й и 10-й. Противник силами нескольких дивизий – 29-й моторизованной, 31-й и 34-й пехотной, – предпринимал отчаянные попытки этому воспрепятствовать.

Немецкая 34-я пехотная дивизия занимала оборону по восточному берегу реки к югу от пгт Зельва. Она входила в состав XII армейского корпуса, перед которым стояла задача не допустить прорыва окруженных советских войск. Тяжелые бои развернулись 29 июня, и уже в этот день командиры немецких частей докладывали, что с трудом удерживают свои позиции. Критический момент настал 30 июня.

Начавшиеся с раннего утра атаки советских войск, в конечном счете привели к успеху: севернее д. Кошели (откуда совсем недалеко до д. Клепачи) и северо-восточнее г. Слоним немецкая оборона оказалась прорвана. На участке правофланговой 31-й пехотной дивизии вермахта красноармейцы – пехотинцы, кавалеристы и танкисты атаковали восемью последовательными волнами почти без поддержки артиллерией и минометами. Немецкие пулеметчики чуть ли не в упор шквальным огнем укладывали атакующих на землю, нанося им огромные потери. Только немногим бойцам и командирам посчастливилось прорваться и уйти в северо-восточном направлении в сторону г. Слоним.

К д. Клепачи прорвалась колонна штаба 6-го механизированного корпуса во главе со своим командиром генералом М. Г. Хацкилевичем. И здесь она была уничтожена немцами. Об этом также достаточно подробно рассказал уже упоминавшийся Д. Егоров в своей книге «Июнь 41-го. Разгром Западного фронта». Опираясь на воспоминания непосредственных участников событий и местных жителей, он представил общую картину произошедшего так.

Утром 29 июня колонна штаба 6-го мехкорпуса, прорвавшись через немецкую оборону у д. Кошели, двигалась к д. Клепачи, чтобы оттуда через д. Озерницу выйти к г. Слоним. Противник ждал ее появления и соответственно подготовился к встрече.

Вскоре показался советский головной дозор в составе бронемашины и трех мотоциклов, следом двигались автомашины, повозки и танк Т-34 с открытым люком. Заметив такую оплошность, немецкий пехотинец забросил внутрь гранату и уничтожил экипаж. Как по команде открыли огонь немецкие орудия, минометы и пулеметы, расстреляв колонну еще на подходах к деревне. Почти никому не удалось прорваться через огневой вал и вырваться из ловушки.

После боя из тридцатьчетверки местные жители извлекли и похоронили тело погибшего генерала М. Г. Хацкилевича, командира 6-го мехкорпуса. Начальник артиллерии генерал А. С. Митрофанов получил тяжелое ранение бедра в перестрелке в самой деревне. Теряя силы, он дополз до родника на ее окраине и там умер от потери крови. На следующий день его нашли жители д. Клепачи и похоронили на месте гибели, предварительно сняв генеральский мундир, забрав награды и документы [344, с. 676–678].

Однако в ОБД обнаружился один немецкий документ, позволяющий усомниться в представленной Д. Егоровым версии смерти генерала. Это карточка А. С. Митрофанова, составленная по донесению отдела IIb штаба 29-й моторизованной дивизии, в которой начарт корпуса зафиксирован как военнопленный с номером 1305 с указанием фамилии, имени и отчества, звания и должности. Далее сказано, что генерал погиб (gefallen) 30 июня 1941 г. в 500 м южнее перекрестка дорог, расположенного в 16 км восточнее пгт Зельва. Эта запись позволяет сделать предположение, что генерал А. С. Митрофанов, тяжелораненый, попал-таки в плен, но вскоре скончался и был противником похоронен. Судя по немецкому описанию, место пленения и гибели находится по дороге Зельва – Слоним, проходящей много севернее деревень Клепачи и Озерница, и в таком случае генерал А. С. Митрофанов в д. Клепачи погибнуть никак не мог.

К боям в районе д. Зельва относится еще один любопытный документ, вышедший из штаба 29-й моторизованной дивизии. В нем говорится, что в плен попал генерал-майор кавалерии Михаил Петрович Константинов, командир 18-го эскадрона. Он, по-видимому, также был ранен и скончался 29 июня 1941 г. у фольварка Миодухово, расположенном в 10 км юго-восточнее пгт Зельва. Что ж, на восточном берегу р. Зельвянка, севернее д. Клепачи, расположена д. Медухово, которую, очевидно, и имели в виду немецкие составители карточки.

А в рядах РККА, действительно, служил такой генерал-майор, занимая должность командира 6-й кавалерийской дивизии 6-го кавкорпуса. И 29 июня его конники вели тяжелые бои на прорыв как раз в районе пгт Зельва. Как следует из биографической справки командира, именно в этот день он получил тяжелое ранение, вследствие чего остался на оккупированной территории. В дальнейшем генерал воевал в партизанском отряде, а в 1942 г. его отозвали в Москву. Так что никаких указаний на пленение – пусть даже кратковременное, – в официальной биографии генерала М. П. Константинова не содержится [280, с. 173].

Сам генерал М. П. Константинов рассказывал о своем ранении уже в послевоенную пору такими словами: «Самый трудный бой был 29 июня 1941 года. Тогда мы дрались за местечко Россь. Граната противника разорвалась совсем рядом, и меня ранило осколком в обе ноги, в спину и руку. Жизнь мне спасла бурка, принявшая на себя большую часть осколков. Положение было критическим. Пять казаков из охраны перенесли меня на руках через реку, отстреливаясь от противника. С уцелевшими бойцами направились в штаб корпуса. Там меня направили в Минский госпиталь. По пути к нам присоединились другие военнослужащие, и бойцов стало двенадцать. 1 июля, не доходя 15 километров до города, мы узнали, что в Минске фашисты. Наша группа оказалась в тылу противника» [489, с. 2; а также: 377, с. 2]. Генерал решил остаться партизанить.

Деревня с названием Россь находится севернее г. Волковыск, на западном берегу р. Зельвянка, тогда как д. Медухово – существенно западнее, на восточном берегу названной реки. Расстояние между населенными пунктами составляет несколько десятков километров, поэтому объяснить появление немецкого документа по М. П. Константинову простым недоразумением довольно сложно. Но и свести воедино противоречащие друг другу данные также не удается. Ведь если генерал воевал под д. Россь, откуда уже раненым на носилках был отправлен в Минский госпиталь, то он никак не мог оказаться в тот же день в районе д. Медухово. Поэтому о том, что послужило немцам из все той же 29-й моторизованной дивизии основанием для составления карточки с данными о смерти командира 6-й кавдивизии, приходится только гадать.

Генерал Е. А. Егоров и полковник П. И. Чижик

Остатки штаба 4-го стрелкового корпуса РККА, с большим трудом преодолев р. Зельвянка, смогли пробиться к д. Деречин. Здесь из встретили солдаты 29-й моторизованной дивизии вермахта. Около полудня колонна 71-го пехотного полка этого соединения, ведомая оберстом Томасом, неожиданно ворвалась в д. Деречин, где расположились на отдых бойцы и командиры. В завязавшемся бою советские войска оказались разгромленными.

Развивая наступление по дороге Деречин – Золотеево, противник наткнулся на основные силы прорвавшихся. При поддержке орудий 29-го артполка немецкая пехота разбила голову колонны. Однако вскоре советская пехота, придя в себя, развернулась и в 21.00 контратаковала настолько мощно, что немцам пришлось отойти на исходные позиции. Деречин был отбит, и через него советские войска вновь потянулись по дороге в направлении на г. Слоним. Многим удалось таким образом выскользнуть из «кольца».

В числе таких «счастливчиков» оказался командир советской 29-й моторизованной дивизии генерал И. П. Бикжанов со своими 120 бойцами. А вот от командира 4-го корпуса генерала Е. А. Егорова удача отвернулась в последний момент. Видимо, он участвовал в вечерних атаках, и в ходе одной из них, уже пробившись через боевые порядки 71-го полка противника, все-таки не избежал пленения. Подробности произошедшего с генералом остались неизвестными, известно только, что случилось это вечером 29 июня возле дороги севернее д. Деречин, и «отличились» солдаты немецкой 29-й моторизованной дивизии. Известие о его пленении попало в штаб немецкого XII корпуса в 00.10 30 июня [154, Fr. 90; 227, Л. 83].

Вероятно, со слов самого комкора-4, события, предшествовавшие взятию в плен, развивались следующим образом. К вечеру 28 июня под командованием генерала из всех войск корпуса осталось не более одного полка пехоты. Присоединив к ним разрозненные группы командиров и красноармейцев из 85-й дивизии, он приказал своему отряду сначала занять оборону у с. Деречин, а на следующий день после нескольких стычек с противником – выходить из окружения к р. Щара.

При передислокации «колонна штаба 4 ск попала под огонь противника, началась паника. В этой обстановке Егоров был ранен. Мимо упавшего советского генерала прошли немецкие танки. Сидевшие на броне танков автоматчики заметили красные лампасы на брюках Егорова, подобрали его и увезли в штаб, а оттуда – в слонимский госпиталь» [455, с. 7]. Сохранившиеся немецкие фотографии пленного командира 4-го корпуса не подтверждают факта его сколько-нибудь серьезного ранения.

Начальник штаба 4-го корпуса полковник П. И. Чижик в этот день сумел избежать и гибели, и пленения. В течение нескольких месяцев он продолжал упрямо идти на восток, рассчитывая достичь линии фронта. Однако утром 12 октября 1941 г. фортуна отвернулась от него: полковник попал в зону проведения антипартизанской акции и, чтобы не быть причисленным к партизанам или к бандитам (немцы именовали их «Freischärler»), что означало бы неминуемый расстрел, решил сдаться.

Генерал Е. А. Егоров выходит из немецкого автомобиля, июль 1941 года

На допросе он рассказал, что его корпус «уже в первые дни был разбит неприятелем. С этого времени он шлялся в тыловом районе, переходя из деревни в деревню. Спрошенный об этом подробнее, он сказал, что надеялся таким способом позади немецких войск добраться до своей семьи в Москве. На вопрос, почему он не попытался перейти линию фронта, он после долгих колебаний ответил, что боялся». Далее его спросили, а почему тогда он не послушался призыва к окруженцам и не дал знать о себе немецким властям. Полковник ответил, что от крестьян он слышал о таком, но считал для себя сдачу в плен бесчестным (ehrlos). Тогда последовал новый вопрос: «почему же он вчера в 4 часа утра, когда раздалась стрельба, выбежал на дорогу, он ответил, 1: чтобы не подумали, что он заодно с партизанами, 2. опасался, что начнется настоящий бой». Немцы ему не поверили: у них сложилось стойкое впечатление, что полковник П. И. Чижик сотрудничал с партизанами самым тесным образом [225, Л. 127–128]. Возможно, в дальнейшем полковник П. И. Чижик все-таки был немцами расстрелян по подозрению в содействии партизанам. Во всяком случае, на Родину после окончания войны он не вернулся и числится в пропавших без вести.

Полковник Г. И. Антонов

Между тем, 34-я пехотная дивизия вермахта продолжала уничтожать окруженные советские войска. К 1 июля, отразив многократные попытки прорыва, она захватила в плен 1800 бойцов и командиров. Среди них оказались два полковника, которых, как это нередко бывало в немецких документах, назвали не по фамилии, а только по должности. Один из них представился как заместитель командира дивизии с номером 90/90, второй – как офицер связи танковых войск при армии (Verb. Offz. der Pz. bei der Armee) [208, Fr. 306].

Каждая из этих двух «должностей» – загадка. В Красной Армии никогда не было танковой дивизии с таким причудливым номером 90/90. Однако имелся 6-й механизированный корпус, который носил номер в/ч 9090 и как раз воевал на р. Зельвянка. На должности заместителя командира по строевой части здесь числился полковник Д. Г. Кононович [340, с. 210]. Но никаких сведений о пребывании его в немецком плену на настоящий момент не имеется, а по данным ОБД он считается пропавшим без вести в 1941 г. [325, Л. 187].

Ничуть не проще обстоит дело со вторым полковником, поскольку такой должности – офицер связи танковых войск при армии, – в РККА не существовало. Учитывая принадлежность полковника к танковым войскам и службу в армейской управлении, с достаточной долей уверенности можно предположить, что в данном случае речь идет о полковнике Г. И. Антонове, начальнике отдела автобронетанковых войск 10-й армии Западного фронта. Документы соседней, 29-й моторизованной дивизии противника, это подтверждают.

Полковник Г. И. Антонов в окружении немецких офицеров, июль 1941 года

Под Волковыском, на подходе к р. Зельвянка, было разгромлено управление 5-го стрелкового корпуса. Из его состава числятся пропавшими без вести три генерала, что стало печальным рекордом. Еще ночью, при переправе через р. Щара и далее при следовании по дороге Берестовица – Волковыск, колонна штаба неоднократно подвергалась обстрелам и бомбардировкам с воздуха. Утром 28 июня командир корпуса генерал А. В. Гарнов, прихватив с собой начальника оперативного отдела майора А. П. Неугодова, отправился вперед, в сторону Волковыска, на поиски штаба 10-й армии. В армию они так и не прибыли, и назад тоже не вернулись.

Двигавшаяся советская колонна вновь подверглась атакам, дивизионные «органы управления были значительно деморализованы, большая часть техники, транспорта и живой силы уничтожена, а остатки рассеяны. Одновременно такая же участь постигла и остатки колонн штаба корпуса». Не дождавшись прибытия комкора, уехал искать штаб 10-й армии полковник М. В. Бобков, в ходе бомбежек и перестрелок исчез начальник артиллерии генерал Г. П. Козлов. К 30 июня 5-й корпус уже не представлял из себя боевой единицы, кто имел волю, собирал вокруг себя отряды и группы, чтобы идти на восток [435, Т. 1. с. 531–532]. Так, смогли выбраться полковники М. В. Бобков и Г. Ф. Мишин, но большинство командиров штаба погибли или пропали без вести. В их числе и все три генерала управления – А. В. Гарнов, Г. П. Козлов и Ф. И. Буданов.

Полковник Е. И. Цвик

История совсем иного рода приключалась в полосе наступления немецкой 12-й танковой дивизии. В этот же день, 29 июня 1941 года ее части столкнулись с неприятной для себя ситуацией. Разгромленные в предшествующих боях советские войска, собравшись в отряды, стали атаковать дороги, по которым осуществлялись перевозки противника и даже вышли на ближние подступы к его штабам и командным пунктам.

Пришлось часть сил бросить на уничтожение этих групп. В одной из стычек вечером 29 июня солдатам 2-го батальона 25-го пехотного полка сдался некий советский полковник. В ходе опроса тот сообщил, что по национальности – «бессараб и перебежал добровольно, поскольку не согласен с советскими идеями. Он показал, что является командующим артиллерией 4-й танковой дивизии 10-й армии… Дивизия через переводчика потребовала от русского полковника вернуться к своим войскам, чтобы сказать им, что сопротивление бессмысленно, и что русских пленных не расстреливают. Русский полковник без долгих размышлений согласился выполнить это требование. Сегодня в 9.00 он был отправлен к русским войскам в полосе 2-го батальона 25-го полка. Два часа спустя на этом участке были отмечены многочисленные русские перебежчики. В какой связи находятся действия этих русских с поручением, данным полковнику, в настоящий момент установить трудно» [57, Fr. 73].

Фамилия полковника не названа. Однако по занимаемой им должности – начальник артиллерии 4-й танковой дивизии, – ее оказалось легко установить. Если немцы ничего не напутали, то этим полковником был Ефим Иванович Цвик. Дальнейшую его судьба пока установить не удалось. В советских документах он значится пропавшим без вести [333, Л. 145]. Карточка военнопленного, если она на него все-таки заводилась, не сохранилась. После войны на Родину он не вернулся, и можно предположить, что полковник Е. И. Цвик погиб в плену.

Генерал И. Х. Алавердов

В отличие от остальных генералов Западного фронта, попавших в плен в Минско-Белостокском окружении, о командире 113-й стрелковой дивизии известно довольно много подробностей.

В течение 1 июля части немецкой 167-й пехотной дивизии концентрировались в районе вокруг Гродек: один полк занял позиции восточнее Рожана, другой – восточнее и севернее Пружаны, наконец, 339-й полк вел бои у д. Трухоновичи. Вечером 1 июля разведывательная группа 6-й роты 2-го батальона 339-го полка вермахта взяла в плен раненого командира нашей 113-й стрелковой дивизии генерал-майора И. Х. Алавердова [150, Fr. 535]. Из немецкого донесения не совсем ясно, был ли генерал ранен до боя, или же ранение стало следствием перестрелки с солдатами противника, но совершенно очевидно, что он оказал сопротивление, и в плен сам не сдался.

Генерал И. С. Никитин

Окружение 3-й и 10-й армий Западного фронта в самом начале войны привело к пленению сразу нескольких советских командиров от полкового до корпусного звена. Однако отыскать какие-либо сведения об обстоятельствах, которые привели их к попаданию в неволю, достаточно сложно. Немцы, в то время нацеленные на блицкриг, и рассчитывая на свою скорую победу, не очень внимательно относились к фиксации подобных фактов. Поэтому проследить судьбы не только командиров полков, но даже и командиров корпусов оказывается делом проблематичным.

Среди наиболее известных пленных командиров Западного фронта был генерал И. С. Никитин, командовавший 6-м кавалерийским корпусом. Подчиненные ему 6-я и 36-я кавалерийские дивизии вступили в бой с противником уже в 22 июня, в первый день войны. Вместе с многими другими частями и соединениями так называемой «группы генерала Болдина» они оказались в окружении и были разгромлены. Оставшиеся войска генерал-лейтенант И. В. Болдин стал выводить на восток 26 июня. Именно в этот день от него отделился отряд конников под командованием генерала И. С. Никитина. В тот момент оба генерала полагали, что «идя разными путями, мы выведем из окружения больше войск. Условились о маршрутах и расстались» [272, с. 99–100]. К этому времени штаб 6-го кавалерийского корпуса потерял связь с подчиненными дивизиями и двигался на восток без их поддержки. В конечном счете, в начале июля 1941 года его командир генерал И. С. Никитин оказался в плену.

Генерал и командир корпуса – крупная фигура, только поиск в немецких документах на сегодняшний день не дал положительных результатов. Выяснить на каком именно участке фронта был разгромлен штаб 6-го кавалерийского корпуса, и какая именно часть пленила его командира представляется важным делом. Хотя поначалу казалось, что такая известная фигура как герой лагерного сопротивления генерал И. С. Никитин, не могла остаться незамеченной, и обстоятельства его пленения должны быть хорошо известны и его сослуживцам, и соратникам по борьбе и соответствующим образом отражены в исследовательской литературе.

Один из первых документов, касающихся судьбы генерала И. С. Никитина, представляет собой ответ Отдела кадров Западного фронта на запрос 6-го отдела ГУК НКО СССР, данный 8 октября 1942 года, т. е. спустя более чем год с начала войны. Москва потребовала дать объяснение относительно шести генералов – Т. К. Бацанове, В. Б. Борисове, А. В. Гарнове, Е. А. Егорове, Е. С. Зыбине и И. С. Никитине. Фронт не мог сообщить в Центр ничего конкретного: «никаких сведений о выходе их из июльского окружения на Западный фронт – нет» [448, Л. 74 об.]. Результатом стало издание приказа, который исключал командира 6-го корпуса генерала И. С. Никитина из списков РККА как пропавшего без вести в июне 1941 г. [445, Л. 170].

Однако факт пленения генерала И. С. Никитина открылся, скорее всего, примерно в то же самое время. Результатом стало появление следственного дела Р-364, заведенного на генерала И. С. Никитина органами Госбезопасности СССР. Уже 23 октября 1942 года по нему вынесен приговор Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла приговор: на основании ст. 58–1 «б» УК РСФСР генерал И. С. Никитин заочно приговаривался к высшей мере социальной защиты – расстрелу с конфискацией лично ему принадлежавшего имущества и лишением воинского звания генерал-майор. Основанием, по-видимому, послужили показания бывшего командира взвода 34-го стрелкового полка Л. И. Мовчана [488, с. 177, 184]. Правда, на момент вынесения приговора генерал И. С. Никитин был уже полгода как мертв.

Маршал А. И. Еременко, повествуя о начальном этапе Великой Отечественной войны, уделил внимание и событиям в Белоруссии, пусть их непосредственным участником лично он не был. Несколько строк маршал посвятил действиям 6-го кавкорпуса, а также его командиру генералу И. С. Никитину. Этот короткий рассказ завершен словами: «начиная с утра 22 июня, кавалеристы не знали ни сна, ни отдыха. Несмотря на это, люди проявляли чудеса стойкости и храбрости. Сам генерал сутками не сходил с коня, появлялся на самых трудных участках, неоднократно лично водил части в контратаки. Но с каждым часом становилось все труднее и труднее. Над отходящими колоннами конницы непрерывно висела вражеская авиация, их разрезали и дробили фашистские танковые части. В одном из боев Никитин с горсточкой кавалеристов был отрезан и прижат к реке. И здесь раненого и тяжело контуженного генерала гитлеровцы в бессознательном состоянии захватили в плен» [347, с. 73].

Новых подробностей в изданиях последних лет издания обнаружить не удалось. Ф. Д. Свердлов ограничился простым указанием на пленение генерала в июле 1941 г. [463, с. 39]. В 3-й части сборника документов «На земле Беларуси» в отношении генерала И. С. Никитина указано, что он попал в плен не в июле, а в конце июня тяжелораненым [402, с. 518]. Примерно то же самое содержится в биографии генерала, приведенной в справочнике «Комкоры» [284, Т. 2. с. 74]. Не внесла ясности в понимание сути дела статья Э. В. Харитонова «Дважды расстрелянный» [488, с. 176–187], автор которой вопрос о дате, месте и обстоятельствах пленения командира 6-го кавкорпуса обошел вниманием.

Ту же дату, но иное место пленения назвал Д. Егоров в своем исследовании «Июнь 41-го». Не назвав источник своей информации, он утверждал, что командир 6-го кавкорпуса «в одном из боев в районе Старого Села был с горсткой кавалеристов прижат к реке, тяжело ранен и подобран немцами» [344, с. 699]. В описании Д. Егорова, как и в рассказе А. И. Еременко присутствует некая река, которая помешала генералу и его соратникам избежать пленения. Название ее никем из авторов не приведено.

Наконец, следует вспомнить письмо В. А. Данилова в редакцию «Военно-исторический журнала» в 1993 г. Автор сообщил ту же дату – 5 июля, но в качестве места пленения указал район с. Старое Село [309, с. 9].

Как видно, существующие публикации не позволяют определить ни время пленения (то ли конец июня, то ли начало июля 1941 года), ни обстоятельства. Наверное, следует обраться к иным источникам, например, воспоминаниям бывших военнопленных. Возможно, в них каким-нибудь образом отразились сведения о генерале И. С. Никитине.

И действительно, в фильтрационном деле бывшего интенданта 3-го ранга Николая Алексеевича Исаева среди прочих командиров, оказавшихся в офлаге Хаммельбурга, упоминаются также и командиры 6-го кавалерийского корпуса – майор Николай Филиппович Панасенко и подполковник Николай Денисович Ново-даров. Очевидно, военнопленные делились рассказами об обстоятельствах своего пленения. Не были исключением и бывшие работники штаба 6-го корпуса. Так, майор Н. Ф. Панасенко в беседах упоминал, что «вместе со всем личным составом … корпуса попал в плен в районе города Минск в 41 г. во время окружения» [255, Л. 6 об.]. Со слов подполковника Н. Д. Новодарова Н. А. Исаев запомнил, что тот был пленен «в районе Минска вместе со всем штабом корпуса, во время окружения немцами» [255, Л. 6 об. –7].

В карте военнопленного указано, что интендант 3-го ранга Н. А. Исаев прибыл в офлаг XIII-D3 августа 1941 года и получил номер 3870. Известно также, что генерал И. С. Никитин прибыл в офлаг XIII-D1 августа, где его зарегистрировали под номером 1644, однако Н. А. Исаев его совсем не упоминает, возможно, потому, что тот находился в лагере недолго. Подполковник Н. Д. Ново-даров там же имел номер 1642, в карте военнопленного записано, что он попал в плен 5 июля 1941 года под г. Минск, его помощник майор Н. Ф. Панасенко – 6 июля.

В протоколе допроса старшего лейтенанта К. Г. Писаренко, командира пулеметного эскадрона 24-го кавполка 36-й кавалерийской дивизии сохранились сведения о пленении какого-то командира корпуса. Вполне вероятно, что речь шла именно о генерале И. С. Никитине. Вот как об этом рассказал сам старший лейтенант К. Г. Писаренко. При отступлении на восток он «… присоединился к группе командира корпуса. Они имели намерение отходить на Минск. Примерно в 12 км от Минска в одном лесу они внезапно наткнулись на огонь нескольких пулеметов. Большая часть из 300 человек погибла, часть разбежалась, оставшиеся вместе с ним попали в нем[ецкий] плен. Он был ранен. 6 июля 1941. О том, что командир корпуса погиб, он сказать не может, от других он слышал, что он таким же образом попал в плен» [79, Л. 66].

В протоколе не названа фамилия командира корпуса, не сказано даже о каком именно корпусе идет речь – стрелковом, механизированном или кавалерийском. Допрашивавший старшего лейтенанта немецкий офицер из группы Абвера не стал уточнять этот вопрос. Создается впечатление, что они оба говорили о хорошо известном им человеке. И, как кажется, то обстоятельство, что кавалерист лейтенант К. Г. Писаренко не стал уточнять, какого именно командира корпуса он встретил, косвенно свидетельствует в пользу генерал И. С. Никитина.

Возможно последним, кто видел командира 6-го кавкорпуса до его пленения, оказался начальник снабжения 33-й танковой дивизии майор А. П. Уланов. Отступая вместе со своим соединением, он 29 июня оказался в районе г. Волковыска, где присоединился к штабу 11-го мехкорпуса. У д. М. Мир комкор Д. К. Мостовенко приказал бросить автотранспорт и пробиваться на восток небольшими группами. Майор А. П. Уланов оказался в одной группе с командиром 33-й танковой дивизии полковником М. Ф. Пановым и в ее составе к 4 июля добрался к старой государственной границе у д. Банковщина.

Здесь танкисты встретились с отрядом генерал-лейтенанта И. В. Болдина, который включил их в состав группы под командованием генерала И. С. Никитина. Вместе с кавалеристами им теперь предстояло выбираться из окружения. Попытка прорыва через немецкий заслон у д. Банковщина 5 июля успехом не увенчалась. «Конная группа … попала под сильный пулеметный и минометный огонь, в беспорядке отошла в глубь леса». Больше майор А. П. Уланов генерала И. С. Никитина не видел, но в командование остатками группы вступил начальник штаба 6-го кавкорпуса полковник И. Е. Панков [341, с. 31–32]. Так что похоже, что генерал И. С. Никитин из этого боя не вышел и в этот день или чуть позже оказался в плену.

Наконец, в «Журнале боевых действий» 12-й танковой дивизии противника за 6 июля удалось отыскать эпизод, вероятно, имеющий прямое отношение к командиру 6-го кавкорпуса. Приведем его полностью: «19.30. 25-й стр. полк все еще находится в соприкосновении с противником. 2-я рота 5-го стр. полка направлена для облегчения ситуации и выправления положения. Был взят в плен командир армейского корпуса, который, по всей видимости, организовывал сопротивление в лесах 25-му и 5-му стр. полкам. Он отправлен в армию» [151, Fr. 69]. Единственное, что смущает в этом сообщении, так это должность – «командир армейского корпуса». Впрочем, никаких иных командиров стрелковых корпусов в этом районе и в это время немцы в плен не брали.

Из предшествующих сообщений «Журнала» следует, что 2-й батальон 25-го полка вел бои у д. Ратомка, и в течение суток полк взял в плен 60 командиров и 6483 красноармейца. Прочесыванию 5 и 6 июля подверглись леса у д. Жашков, Закаблуки и Ляховщина. Старое Село, в районе которого, как предполагается попал в плен генерал И. С. Никитин, как раз находилась в районах зачистки, проводимых немецкими 2-м батальоном 5-го и 1-м батальоном 25-го полков 12-й танковой дивизии.

Генералы И. Х. Алавердов (третий слева) и И. С. Никитин (в бурке) с командирами перед отправкой в лагерь военнопленных, июль 1941 года

Генералы П. Г. Макаров, Н. М. Старостин, полковник В. А. Гаврилов

Те, кто смог вырваться из Минско-Белостокского окружения продолжили свой нелегкий путь к линии фронта, которая уже откатилась к Днепру, а кое-где и за него. В одной из таких групп оказались полковник В. А. Гаврилов, генералы П. Г. Макаров и Н. М. Старостин. К 8 июля путь их следования перехватили солдаты немецкого IX корпуса. После короткого боя противник доложил «наверх» о пленении 7720 человек, в том числе 51 командира. Среди них, оказались два генерала, а именно заместитель командира корпуса из Волковыска и начальник артиллерии 3-го корпуса. Кроме того, были пленены начальник оперативного отдела все того же 3-го корпуса и командиры 151-го и 296-го полков [139, Fr. 236].

Можно было долго удивляться, как мог оказаться в плену генерал Ф. Т. Ремизов, занимавший должность заместителя командира 3-го механизированного корпуса по технической части, и каким образом оказался генералом начарт этого соединения полковник Е. П. Смаркалов. Очевидно, что немецких документах содержится ошибка. Тогда кого же противник взял в плен 8 июля 1941 г.? Только документы вышестоящих инстанций помогли внести окончательную ясность в этот вопрос.

В донесении отдела Ic 2-й полевой армии за 9 июля 1941 г. приведен список нескольких командиров, с указанием, не только их звания и занимаемых должностей, но и фамилий. В нем говорится: «Ic командования 2-й армии докладывает о пленении ген.-майора Макарова, зам. ком. 11-го мото-мех. корпуса, ген.-майора Старостина, начальника артиллерии 11-го мото-мех. корпуса, полковника Гаврилова Ia[1] 21-го стр. корпуса, полковника Рудникова, ком. 657-го а. п., подполковника Панасюга, ком. 296-го стр. полка» [1, Л. 83 об.]. Таким образом, все встало на свои места, и принадлежность генералов своим должностям находят свое подтверждение в отечественных источниках. Следовательно, в докладе IX корпуса речь шла не о 3-м, а об 11-м мехкорпусе.

Только и здесь в немецкий документ вкрались неточности. Так, полковник В. А. Гаврилов занимал в штабе 21-го корпуса должность не начальника оперативного отела (которым был подполковник Г. Н. Регблат), а пост начальника разведывательного отдела. Командиром 657-го артиллерийского полка был не Рудников, а М. М. Будников, имевший звание не полковника, а подполковника.

Документы соединений, входивших в состав IX корпуса, позволили установить, что оба генерала и полковник В. А. Гаврилов оказались захвачены солдатами 292-й пехотной дивизии [167, Fr. 1107]. Таким образом дату пленения этих командиров Красной Армии можно считать установленной.

Полковник А. А. Соломонов

К сожалению, неточностями в написании фамилий, определении должностей и званий страдают не только документы IX корпуса, но многих других соединений вермахта. В результате банальное выяснение личности военнопленных превращается в решение сложной задачи.

Так, разведывательная служба 34-й пехотной дивизии 31 июля 1941 г. докладывала в штаб XIII корпуса о боевых действиях в районе р. Сож. Кратко описав ход двухдневных боев 23 и 24 июля, достигнутые результаты и собственные жертвы, немцы остановились на потерях с советской стороны. Со слов пленных, они доложили о гибели двух генералов – командира 13-го механизированного корпуса и работника штаба 3-й армии, а также полковника, командира 284-го стрелкового полка. В плену оказались полковник, начальник связи 3-й армии, и майор из штаба 49-й дивизии [24, Fr. 1186].

Попытки найти среди работников штаба 3-й армии погибшего генерала ни к чему не привели. И командующий В. И. Кузнецов, и начальник штаба А. К. Кондратьев, и даже начальник ВВС комбриг А. С. Зайцев благополучно выбрались из окружения. Иных генералов в составе армейского управления не было. Следовательно, перед нами очередная немецкая ошибка. С остальными также возникли сложности. Известно, что 284-м полком, относившимся к 86-й дивизии, командовал подполковник (а не полковник) И. Н. Иванов, а в Обобщенном банке данных «Мемориал» сведений о его гибели не содержится. И с начальником связи 3-й армии в звании полковника тоже не все так просто.

Однако некоторым из приведенных сведений можно без особого труда найти подтверждение. Хорошо известно, что командир 13-го механизированного корпуса генерал П. Н. Ахлюстин погиб у р. Сож в конце июля 1941 года. Следовательно, какая-то доля истины в немецком докладе содержится, и еще один погибший генерал, возможно, не стал плодом фантазии окрыленного временными успехами противника.

Отправной точкой для поиска стала судьба комкора П. Н. Ахлюстина, так как неизвестный генерал погиб с ним примерно в одни сроки, да и, видимо, где-то неподалеку. Бывший начальник оперативного отдела штаба 13-й армии С. П. Иванов, повествуя о событиях конца июля 1941 г., написал: «… выходило из окружения восточнее Пропойска и управление 20-го стрелкового корпуса в главе с командиром корпуса С. И. Ереминым. Во время атаки противника мужественный генерал был смертельно ранен. В этом же бою (выделено мною – О. Н.) пал смертью храбрых командир 13-го механизированного корпуса генерал-майор П. Н. Ахлюстин. Пройдя 500 километров от западной границы по оккупированным врагом территории, он, будучи раненым, вывел сводный отряд, сформированный из частей своего корпуса, к Сожу в районе Пропойска. Генерал Ахлюстин погиб, переправляясь через реку с последней группой своих воинов» [355, с. 120]. Возможно ли, чтобы второй, оставшийся неизвестным генерал, был не из штаба 3-й армии, а командиром 20-го корпуса генералом С. И. Ереминым?

В поисках новых подробностей, обратимся к книге белорусского краеведа Н. С. Борисенко «1941-й: пылающие берега Днепра и Сожа». К сожалению, здесь меня ждало разочарование. Абзац, посвященный судьбе генерала П. Н. Ахлюстина, фактически слово в слово повторял некогда написанное С. П. Ивановым [273, с. 352].

Зато 11-я глава книги Н. С. Борисенко оказалась посвященной судьбе 20-го корпуса и его командира. Вот какими оказались последние часы жизни генерала С. И. Еремина в данном описании.

После переправы через р. Проня части управления корпуса во главе с полковником В. А. Симановским командир соединения отправился на автомашине на юг, к с. Александровка-2. Связь с этой группой вскоре оказалась утерянной. Отправленные на поиски несколько групп вернулись без результата. Как предполагал начальник медико-санитарной службы корпуса военврач 1-го ранга В. И. Тарасенков, генерал С. И. Еремин «погиб при прорыве из окружения на участке 132-й стрелковой дивизии… Последним, кто видел генерала Еремина, был работник штаба 132-й стрелковой дивизии А. П. Завьялов. Случилось это на командном пункте 425-го артиллерийского полка дивизии. Здесь во время минометного обстрела командир корпуса был ранен “и помещен на специальную машину с радиоаппаратурой. Он просил доставить его в 160-ю стрелковую дивизию, с которой он якобы должен был перебраться через Варшавское шоссе в район Краснополья. Там по его указанию должны были сосредоточиться войска корпуса после переправы через Сож”.

В Гиженском лесу (северо-восточнее Пропойска) пытался разыскать генерала и его штаб особый отдел штаба 13-й армии, но безрезультатно: никаких сведений установлено не было. Дальнейшая судьба генерала С. И. Еремина неизвестна… В штабе армии предполагали, что остатки штаба корпуса вместе с генералом на 22 июля находились в лесу западнее пос. Никольский. Также было известно, что 22 июля генерал-майор С. И. Еремин был ранен в ногу, а, предположительно, 28 июля 1941 года во время переправы через Сож у дер. Александровка-2 погиб» [273, с. 456–458].

Остальная часть управления 20-го корпуса, возглавляемая начальником штаба полковником В. А. Симановским, некоторое время находилась у железнодорожной станции Веремейки, расположенной в 20 км южнее г. Чаусы, укрывшись в лесу. В одну из ночей самостоятельно ушли на восток начальник тыла корпуса подполковник И. Цвик, начальник строевого отдела капитан Егоров и еще несколько командиров. Через несколько дней, не дождавшись прибытия генерала С. И. Еремина, полковник В. А. Симановский разделил свой отряд на три группы, приказав им выходить из окружения по-отдельности.

Свою группу начштаба повел к р. Сож. Через два дня она оказалась обнаружена противником и приняла бой. В перестрелке, получив ранение в голову, погиб полковник В. А. Симановский, остатки группы в количестве не более 30 человек вырвались из кольца. Вскоре они добрались до д. Щетинки и, встретив двух подростков, попросили их принести чего-нибудь поесть. Однако около полудня вместо детей появились немцы. В скоротечном бою отряд был окончательно уничтожен. Спастись удалось немногим. В плен сдались военврач 1-го ранга В. И. Тарасенков, начальник разведывательного отдела майор Д. Е. Агарков, начальник особого отдела Ф. Березкин и некоторые другие [273, с. 458–460].

Поскольку некоторые авторы, повествуя о судьбе генерала С. И. Еремина, ссылались на его пребывание в 132-й дивизии, логичным было ознакомиться с воспоминаниями бывшего командира этого соединения С. С. Бирюзова. Оказалось, что автору никакие новые подробности известны не были, и, по его сведениям, перед прорывом генерал уехал в соседнюю 160-ю дивизию.

«Сам С. И. Еремин, насколько мне помнится, решил двигаться с 160-й дивизией, которая продолжительное время находилась в составе его корпуса, он ее лучше знал и, видимо, на нее больше надеялся. Однако выбор его оказался неудачным. Позднее мы узнали о трагической судьбе этой дивизии и следовавшего с нею Управления 20-го корпуса. В двадцатых числах июля 1941 года они подверглись нападению превосходящих сил врага и в жестоком бою понесли большие потери. Погибло много офицеров, и в их числе С. И. Еремин, а также его начальник штаба полковник В. А. Симановский» [264, с. 26]. О командире 13-го мехкорпуса здесь не сказано ни слова. Однако немного ниже, совсем в ином контексте С. С. Бирюзов указал, что генерал П. Н. Ахлюстин прошел более 500 км и вывел горстку своих бойцов к р. Сож. При переправе через нее он погиб [264, с. 30].

В конце концов удалось обнаружить воспоминания самого майора С. И. Гурова, которые поставили точку во всей этой истории. Итак, бывший начштаба 49-й дивизии рассказал, что остатки соединения 13 июля прибились к г. Могилев, куда вскоре с группой из 80 бойцов прибыл генерал П. Н. Ахлюстин. Комендант Могилева доложил, что город находится в окружении, а остальные части 13-й армии ведут бои в районе г. Гомель.

Вечером генерал П. Н. Ахлюстин объединил под своим командованием остатки групп 21-го стрелкового и 13-го механизированного корпусов, погрузил их на автомашины и выехал в направлении г. Чаусы. Утром 17 июля, прибыв на ст. Еремеевка, узнали, что г. Чаусы уже занят немцами. Тогда генерал П. Н. Ахлюстин решил уходить в Александровские леса. На следующий день встретили части 143-й дивизии. Как оказалось, ее прежний командир генерал Д. П. Сафонов убит, и командование принял на себя начальник штаба соединения полковник И. А. Перелехов. При штабе дивизии находился раненый командир 20-го корпуса генерал С. И. Еремин.

К вечеру 27 июля отряд добрался до д. Александровка-2-я, за которой протекала р. Сож. За ней, казалось, спасение. Все, не раздумывая, без какой-либо разведки, с криками «Ура!» бросились к реке, стремясь переправиться на ее противоположный берег. Немцы открыли уничтожающий пулеметный, минометный и артиллерийский огонь, сорвав все попытки прорыва. «В этом бою были убиты, – писал С. И. Гуров, – г[енерал]-м[айор] Ахлюстин, полковой комиссар Зимогляд и большинство комсостава. Я был тяжело контужен в голову и одновременно ранен осколком в правую руку и в бессознательном состоянии был подобран немцами» [435, Т. 1. с. 414–415].

В карте военнопленного С. И. Гурова про майора сказано только, что он взят в плен 28 июля 1941 года. Все рассказанное все же позволяет сделать достаточно определенный вывод о том, что генерал, погибший рядом командиром 13-го мехкорпуса, был именно С. И. Ереминым, а названный немцами майор из 49-й дивизии – это майор С. И. Гуров.

Относительно упомянутого в том же докладе пленного полковника теперь также можно сказать что-то определенное. Им оказался начальник связи 3-й армии полковник А. А. Соломонов, оказавшийся в неволе 26 июля 1941 года. В качестве места пленения указана д. Александровка. И звание, и должность, и время, и место полностью совпадают, исключая любые сомнения.

С д. Александровка и переправой через р. Сож связана судьба еще одного полковника – К. В. Кирюшина. Но о нем речь пойдет ниже.

Генерал А. Г. Потатурчев

Одним из последних генералов первоначального Западного фронта, оказавшемся в плену, стал А. Г. Потатурчев, хотя П. Ка-рель [369, с. 55], ошибочно утверждал, что тот, наоборот, стал самым первым плененным немцами советским генералом. В начале войны он командовал 4-й танковой дивизией, но уже через неделю боев в его подчинении осталось всего несколько человек из 10 900 бойцов. Он считал, что не имеет самостоятельного права формировать из окруженцев отряды для прорыва, так как оно принадлежит командиру в ранге не ниже командира корпуса. А с собственным комкором – генералом М. Г. Хацкилевичем, – связь была утеряна.

Оставшись без войск, с 30 июня генерал А. Г. Потатурчев с небольшой группой командиров решил пробираться на восток через Слоним, Барановичи, Бобруйск в Смоленск, а уже оттуда – в Москву. Выстраивая маршрут, он предполагал, что, когда он доберется до Смоленска, немцы уже возьмут Москву, и он сможет беспрепятственно встретиться со своей семьей, с проживавшей там. Для А. Г. Потатурчева стало неприятным сюрпризом известие о том, что к концу августа РККА все еще удерживала Москву, а казавшийся победоносным вермахт ничего не мог с этим поделать. К тому же генералу стал известен приказ по тыловому району группы армий «Центр», в соответствии с которым все командиры и политработники, оставшиеся западнее р. Березина и не сдавшиеся в плен до 31 августа 1941 г., будут считаться бандитами. Но бывший командир дивизии сдаваться не стал, так как думал, что об этом сразу же станет известно в НКВД, что немедленно отразиться на положении его семьи.

Бывший командир танковой дивизии «шел, пока не натер ноги и, поскольку не хотел, чтобы люди видели генерала, ковыляющего по дороге, одетого в покрытую грязью форму, он добыл себе гражданскую одежду» [369, с. 56–57]. Весь внешний вид А. Г. Потатурчева никак не позволял увидеть в нем высокопоставленного командира РККА. Вероятно, 29 или 30 августа 1941 года он был задержан солдатами 221-й охранной дивизии в окрестностях г. Бобруйска, и, возможно, опасаясь за свою жизнь, назвал им свое звание и фамилию. Немедленно его доставили для допроса в Бобруйск. Его поведение в плену в ходе допроса и обеда произвело удручающее впечатление, что даже было занесено в протокол [11, S. 191–192].

По рассказам супруги генерала, Марии Алексеевны, немцы все же решили его расстрелять, однако А. Г. Потатурчев выжил. Невзирая на полученное ранение, он смог добраться до линии фронта, которую пересек 4 января 1942 г. Тем не менее, рассказанной генералом истории особисты не поверили, и остаток жизни тому пришлось провести в советской тюрьме. Скончался генерал А. Г. Потатурчев уже после Победы и окончания войны, 30 сентября 1945 г.

Окружение частей 3-й, 4-й, 10-й и 13-й армий Западного фронта стало первым, но далеко не последним в череде поражений Красной Армии в начальный период Великой Отечественной войны. О масштабах разгрома говорят потери, понесенные советскими войсками в июне – августе 1941 г.: в плену оказались 11 генералов, один бригадный комиссар, один бригвоенюрист, 34 полковника, четыре интенданта 1-го ранга, военинженер 1-го ранга, шесть военврачей 1-го ранга и один военюрист 1-го ранга. И это не окончательный подсчет, наверняка кто-то еще остается неизвестным.

3. Минск – столица и ловушка

Бригадный комиссар Н. И. Толкачев, полковники Н. М. Никифоров, А. М. Гогоберидзе, А. К. Ежов, А. К. Радионов

Уже в первые дни войны, когда обозначилось поражение войск Западного фронта в Западной Белоруссии, и разгромленные в приграничных боях советские войска откатывались на восток, и среди бойцов и командиров сами собой распространялись самые разные, противоречивые порою слухи. Наособицу доверительно ходила молва, что все боеспособные части собираются в Минске и его окрестностях. Уверенность вселяло то, что рядом проходила линия старой границы, оборудованная долговременными сооружениями укрепленного района, а также то, что Минск был столицей советской Белоруссии, которую Красная Армия непременно будет оборонять с особым упорством и врагу ее не сдаст. Поэтому все, кто намеревался продолжать борьбу, стремились попасть туда во что бы то ни стало. Помимо того, в городе располагалось значительное количество больниц и госпиталей, куда с фронта свозили раненых командиров, политработников и рядовых бойцов.

Многие командиры и политработники, оказавшиеся в районе Минска в июне – начале июля 1941 года, не стали выходить из окружения или не смогли это сделать в силу разных причин и остались на жительство в столице Белоруссии. Среди них были генерал А. З. Наумов, бригадный комиссар Н. И. Толкачев, полковники А. В. Айрапетов, Н. М. Никифоров, В. И. Ничипорович и многие другие.

Полковник Н. М. Никифоров

Командир 25–й танковой дивизии полковник Н. М. Никифоров выходил к Минску, фактически растеряв подчиненные ему части. Все, что у него осталось – небольшая группа командиров и рядовых танкистов. Полковник рассчитывал встретить под Минском и в его окрестностях новую линию обороны, в составе которой он смог бы продолжить борьбы с противником. Однако действительность оказалась куда более трагичной: в Минске уже вовсю хозяйничали немцы. Сам комдив 7 июля 1941 года был задержан немецким патрулем в столице Белоруссии и отправлен в офлаг № 68.

На этом боевая карьера полковника Н. М. Никифорова завершилась, начались месяцы мучительного плена.

Полковник А. М. Гогоберидзе

Одним из первых полковников, обстоятельства пленения которого нам известны в подробностях, стал заместитель командира 27-й дивизии по строевой полковник А. М. Гогоберидзе. В первые дни войны командир соединения потерял управление подчиненными частями, часть его штаба разбежалась. Полковник А. М. Гогоберидзе счел «дело проигранным, покинул командный пункт и отправился по дороге к Минску. На этой дороге уже находились немецкие части, развивающие наступление. Никак ими не беспокоимый, он шел вдоль дороги до Стопче (Stopce), где он доложил о себе местному коменданту. Тот не стал брать его в плен, но дал ему поручение отправиться в Минск и уже там доложить о себе в какую-нибудь немецкую службу». Полковник последовал этому совету и послушно пошел в столицу Белоруссии. В Минск он добрался 8 июля и в этот же день сдался в плен [233, Л. 73–74].

Полковник А. К. Ежов

Еще одним командиром, для которого район Минска стал западней, оказался командир 239-го стрелкового полка 27-й дивизии полковник А. К. Ежов. Уже самое начало войны для его части и его самого оказался полной неожиданностью. Попытка выйти на рубеж обороны закончилась, как только в небе появилась немецкая авиация. Удары «штук» – «Юнкерсов-87», – деморализовали красноармейцев настолько, что они большими группами подались в тыл.

Остатки полка – 120 человек, – под командованием полковника А. К. Ежова влились во 2-ю дивизию. В боях под крепостью Осовец 28 июня 1941 года полк окончательно перестал существовать. С небольшой группой бойцов полковник отправился в Минск, где 6 июля 1941 г. сдался немцам. На допросе он сказал, что его полк был хорошо подготовлен и считался вполне боеспособным. Но под ударами немецкой авиации боевой дух упал до нулевой отметки, и поэтому нельзя было думать ни о каком сопротивлении. Под влиянием таких настроений, разочарованный в исходе боевых действий, полковник А. К. Ежов решил сдаться противнику в плен [233, Л. 76]. 63

Бригадный комиссар Н. И. Толкачев

В боях, которые, отходя от границы, 85-я дивизия вела непрерывно с 22 июня, бригадный комиссар Н. И. Толкачев был ранен в ноги и на автомашине отправлен в госпиталь в Минск. Когда в город вошли немецкие войска комиссар вместе с медперсоналом и другими ранеными оказался в плену.

В первые месяцы оккупации немцы довольно лояльно относились к оставшимся в Минске командирам Красной Армии, главным для них было, чтобы никто не нарушал установленный порядок. Поэтому сравнительно легко, не встречая противодействия, бывшие военнослужащие РККА смогли организовать подпольный «Военный совет», который поставил перед собой амбициозную цель – организовать в городе восстание и захватить его.

В состав Военного совета наряду с другими командирами вошел и бригадный комиссар Н. И. Толкачев. Сбежав при помощи медсестер из госпиталя, он перешел на нелегальное положение, связался с подпольщиками и как политработник возглавил выпуск газеты. Однако весной 1942 г. немцы разгромили минское подполье, арестовав многих его членов. В их числе оказался и бригадный комиссар Н. И. Толкачев, который после допросов был казнен немцами 7 мая 1942 года [299, с. 163, 239].

Полковник А. К. Радионов

История бригадного комиссара Н. И. Толкачева дает повод пристальнее взглянуть на еще одну тему – речь об участии командиров Красной Армии высшего и старшего звена в партизанско-диверсионных операциях в тылу противника. Эта тема мало изучена, особенно в части, касающейся действий за пределами Советского Союза. Об одной такой операции, в которой принял участие болгарин по национальности, и полковник РККА по воинскому званию и пойдет речь ниже.

Цвятко Колев Радойнов, а по-русски Андрей Константинович Радионов, к началу войны служил преподавателем Военной академии им. М. В. Фрунзе. Как уже однажды случалось, его родина – Болгария – в новой войне против России примкнула к ее противникам. Заграничное бюро ВКП (б) решило направить полковника А. К. Радионова как коммуниста и человека, хорошо знавшего язык и страну, для организации в Болгарии Освободительного движения и налаживания диверсионной деятельности в тылу у немцев

Местом для формирования подпольно-диверсионной группы стал Севастополь. Из одной из его бухт 5 августа 1941 года вышла подводная лодка «Щ-211», на борту которой находилось 15 болгарских коммунистов. Они получили по 1–2 пистолета, 1–2 гранаты, два автомата, 1500 долларов, 10 000 швейцарских франков и 5 000 болгарских левов. К вечеру 11 августа она достигла места назначения в устье р. Камчия, неподалеку от м. Карабурун. Высадка на двухместных резиновых лодках прошла успешно, и группа приступила к работе. Полковник сумел связаться с подпольным ЦК КП Болгарии и с ноября 1941 года возглавлял всю его военную работу. При его участии проходило формирование партизанских отрядов, диверсионных групп и антиправительственных групп в армии.

Однако нашелся предатель: кто-то из бойцов группы Георгиева 1 сентября 1941 года сбежал и, явившись в полицию ближайшего села, выдал состав группы, задание и базу.

В апреле 1942 года полковник А. К. Радионов был арестован и после череды допросов 9 июня 1942 года передан военно-полевому суду. Заседания суда проходили в Софии под председательством капитана И. Костойчинова, и собранная следствием доказательная база не оставляла никаких сомнений в характере действий подпольщиков. Поэтому обвинительный приговор был неизбежен. Хорошо понимая сложившуюся ситуацию, полковник попытался схватиться за последнюю «соломинку». С согласия председателя военно-полевого суда он направил прошение полномочному представителю СССР с просьбой «предоставить необходимую защиту». Только на это обращение полковника никто не откликнулся.

Вместе с 18 болгарскими коммунистами полковник А. К. Радионов был приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение на стрельбище Школы офицеров запаса г. София 26 июня 1942 года [441].

4. На правом фланге Великой Отечественной

Генералы А. С. Зотов, Ф. И. Трухин, И. А. Благовещенский, В. В. Кирпичников, полковники С. Б. Минин, А. Л. Еремеев, В. И. Корнеев, Г. Е. Муравьев, Н. Ф. Ключников, В. М. Пименов, И. Г. Каргин, полковые комиссары М. П. Бердников, И. И. Котомин, Я. В. Ермаков

Так получилось, что определение обстоятельств и времени попадания в плен высших и старших командиров Западных военных округов в первые дни войны, составляет серьезную проблему для исследования. В качестве примера можно рассмотреть судьбу командира 128-й стрелковой дивизии генерала А. С. Зотова.

Генерал А. С. Зотов, полковник С. Б. Минин, полковой комиссар М. П. Бердников

Соединение армейского подчинения, которым командовал генерал-майор А. С. Зотов, совместно с 16-м стрелковым корпусом еще за несколько дней до начала войны заняло отведенный рубеж обороны по границе. В ночь на 17 июня подтянулся 292-й легко-артиллерийский полк, а 19 июня был поднят по боевой тревоге и выведен из г. Кальвария в летний лагерь 212-й батальон связи майора Лелюхина. Вечером 21 июня командир дивизии А. С. Зотов выехал на свой новый полевой КП. Он лично осмотрел его расположение и отдал ряд мелких распоряжений: в одном месте углубить окопы, в другом улучшить маскировку. Дивизия жила в предчувствии войны…

В 4.00 утра 22 июня дивизия вступила в бой. Свои действия в первые часы после нападения Германии бывший командир соединения А. С. Зотов описывал так:

«На рассвете 22 июня 1941 года тревожно зазвонил телефон. Послышался взволнованный голос командира одного из подразделений дивизии, которой я командовал в Литве:

– С запада движутся танки, товарищ генерал. Их много. Идут без огня.

Я поразился: ведь с Германией у нас мир. Однако надо принимать немедленное решение. И я, приказав дать отпор непрошенным гостям, если они посмеют напасть на наши посты, поспешил к границе.

По дороге шофер моей машины был убит, а я, расстреляв все патроны, был схвачен и связан фашистскими солдатами» [410, с. 3].

Из этого рассказа напрашивается вывод, что А. С. Зотов попал в плен уже утром 22 июня и, таким образом его можно было бы считать первым советским генералом, оказавшимся в плену в годы Великой Отечественной войны.

Впрочем, после войны, проходя спецпроверку, бывший командир 128-й дивизии дал несколько иную картину случившегося с ним в начале войны. На допросе 29 июля 1945 г. он так описал обстоятельства своего пленения: «К началу Отечественной войны я командовал 128-й стрелковой дивизией 11-й армии Прибалтийского особого военного округа. После неудавшихся попыток пробиться в расположение полков своей дивизии я с группой штабных командиров направился в юго-восточном направлении, имея в виду перейти Неман и впоследствии соединиться с основными силами советских войск. Со мной оказались: комиссар дивизии – полковой комиссар Бердников, начальник артиллерии дивизии полковник Минин, начальник штаба штабной батареи мл. лейтенант Ольшанский, командир батальона связи дивизии майор Лелюхин и еще несколько человек. 29 июля мы подошли к шоссе Минск – Радошковичи и в течение двух суток пытались пресечь его, но нам это не удавалось, так как по шоссе непрерывно двигались немецкие части. Когда мы все-таки приблизились к шоссе, то были обнаружены немецким конным разъездом. Не имея возможности укрыться и учитывая бесцельность сопротивления, я и мои спутники сдались в плен» [306, с. 13; 428, с. 3].

Из карты военнопленного полковника С. Б. Минина, бывшего начальника артиллерии 128-й дивизии, следует, что он попал в плен 28 июля 1941 г. у д. Падошковичи. Здесь, видимо, немцами допущена ошибка, и следует читать «Радошковичи». Необычная фамилия позволила установить упомянутого генералом А. С. Зотовым младшего лейтенанта Балалыкина: он занимал должность командира взвода в 119-м разведывательном батальоне 128-й дивизии, и звали его Алексеем Никифоровичем. Таким образом, сказанное генералом А. С. Зотовым на послевоенном допросе нашло свое документальное подтверждение.

Следовательно, командир 128-й дивизии не попал в плен 22 июня, как позволяли предположить его воспоминания. Ему все-таки удалось добраться до штаба, и некоторое время оттуда он руководил обороной своей дивизии. Однако вскоре КП подвергся атаке противника и был рассеян. Когда именно – точно неизвестно. Во всяком случае, в 10.00 утра лейтенант А. Е. Наумов никого на месте КП уже не обнаружил [449, с. 24]. Командиры управления дивизии распались на две группы. Первую в составе заместителя по политической части полкового комиссара М. П. Бердникова, начальника артиллерии полковника С. Б. Минина и некоторых других командиров, возглавил генерал А. С. Зотов. Вторую, в которую вошли начальник отделения политпропаганды полковой комиссар П. П. Казьмин и начальник оперативного отделения подполковник А. Г. Каверин, принял под свое командование начальник штаба подполковник Ф. И. Комаров.

Вторая группа смогла пробиться, а первая – нет. Она, возглавляемая генералом А. С. Зотовым, плутала по немецким тылам в течение почти месяца, прежде чем вышла к шоссе у д. Радошковичи. По какой-то причине бывший командир 128-й дивизии постарался не заострять на этом факте внимание сначала следователя, а потом – читателей. История, приключившаяся с генералом А. С. Зотовым примечательна не только необъяснимо долгим блужданием командиров, но и тем, что вместе с ними в плен сдался крупный политработник – военком соединения полковой комиссар М. П. Бердников, что случалось нечасто.

Полковник А. Л. Еремеев

Из командиров 3-го механизированного корпуса в плену оказался начальник инженерной службы полковник А. Л. Еремеев. Выяснением его судьбы командование занималось на протяжении всей Великой Отечественной войны, свидетельством чего стала оставшаяся в архивах обширная переписка. Долгое время он числился пропавшим без вести в 1941 г., пока от жен командиров Красной Армии не поступила информация, что полковник жив. Точку поставило сообщение Вильнюсского горвоенкомата, отправленное 23 августа 1945 г. В документе говорилось, что полковник в 1942 г. находился в Вильнюсе и свободно проживал со своей семьей по ул. Гедимина, дом 41. Его жена и дети были освобождены из лагеря для семей офицеров Красной Армии. В мае 1943 г. полковник был задержан и препровожден в лагерь военнопленных. Впоследствии выехал в г. Яблоня в Польшу вместе с немецкими офицерами, сам будучи одетым в немецкую форму [323, Л. 99]. Видимо, оказавшись в окружении, полковник А. Л. Еремеев переоделся в гражданскую одежду и направился к г. Вильнюс, где проживала его семья. То есть он поступил так же, как многие командиры и политработники, попавшие в подобную ситуацию летом 1941 года.

В дальнейшем полковник А. Л. Еремеев вступил в бригаду СС «Дружина», из которой вместе с бывшим сослуживцем подполковником А. Ф. Рубанским бежал к партизанам. Из партизанского отряда его доставили в Москву, где на допросе следователя показал, что в начале войны попал в плен, и его направили в лагерь Сувалки. Там он поступил на немецкую службу, и был отпущен из лагеря.

Генерал Ф. И. Трухин

Одним из первых советских генералов, попавших в плен на Северо-Западном фронте, стал Ф. И. Трухин. Прорыв немцами фронта оказался неожиданностью для советского командования, и имел серьезные последствия, повлиявшие на оперативную обстановку в целом. В связи с быстрым продвижением противника вглубь советской территории создалась угроза штабу Северо-Западного фронта, размещавшемуся в г. Паневежис. Его эвакуация началась 25 июня, и на новое место отправились основные отделы и управления. В самом Паневежисе осталась только оперативная группа, возглавил которую заместитель начальника штаба фронта генерал Ф. И. Трухин. Для обороны командного пункта были выделены 12 противотанковых орудий, девять пулеметов для противовоздушной обороны и рота десантников.

В этот же день генерал Ф. И. Трухин отдал приказ сворачивать командный пункт и всем передислоцироваться на новое место. К сожалению, он не дал четких указаний, куда именно нужно следовать, возможно, и сам этого точно не представляя, или же ограничился приказом остальным двигаться за его машиной. Красноармейцы погрузили орудия и пулеметы на грузовики, сам генерал сел в легковой автомобиль, и колонна тронулась в путь. В дороге легковушка Ф. И. Трухина оторвалась от основной колонны, а остальные отстали и к месту назначения не прибыли. Командование фронта в «наказание» отправило генерала Ф. И. Трухина обратно с приказом найти на дорогах заплутавшие автомашины с орудиями и пулеметами [479, с. 27].

Для судьбы генерала это распоряжение имело фатальные последствия. Выехав из г. Резекне, он добрался до Екабпилса, откуда повернул на юг в сторону Двинска. За рулем его автомобиля находился красноармеец 614-го автомобильного батальона А. Г. Мудров, рядом с Ф. И. Трухиным сидели его адъютант старший лейтенант А. К. Тимофеев и сержант. В восьми километрах южнее Екабпилса они наткнулись на разведку противника. Первыми среагировали немцы и открыли огонь из установленного на бронетранспортере пулемета. Машина Ф. И. Трухина получила повреждения и остановилась. Генерал приказал всем бежать к лесу, но при попытке спастись сержант и адъютант были убиты, а шофер получил ранение. Сам Ф. И. Трухин спрятался во ржи, но при прочесывании был обнаружен немцами и взят в плен [252, с. 802–803]. Случилось это 27 июня 1941 года.

В 1945–1946 гг. во время следствия он дважды допрашивался о том, при каких обстоятельствах это произошло. На вопрос следователя майора Коваленко: «когда вы изменили родине?» – он ответил, что 27 июня 1941 года по приказу командующего Северо-Западным фронтом генерала Ф. И. Кузнецова в сопровождении своего адъютанта старшего лейтенанта Тимофеева и шофера А. Г. Мудрова выехал в район г. Паневежис. В дороге наткнулись на немецкий танк, который открыл по машине огонь. Лейтенант Тимофеев был убит, а генерал и шофер спрятались во ржи. «Через некоторое время, будучи настигнут немецким танком, я, его экипажу не оказывая сопротивления, сдался в плен». На вопрос, почему не было оказано сопротивление, ответил (записано в изложении самого следователя): «оказавшись один, я струсил. Я боялся, что если стану оказывать сопротивление, то меня убьют. Я же решил лучше быть пленным, чем убитым». После пленения немцы отобрали у генерала удостоверение личности, орденскую книжку и пистолет «маузер» [301, Т. 2. Кн. 1. с. 215].

Повторно к своему вопросу следователь вернулся почти через шесть месяцев – 30 января 1946 года. Вопрос был задан фактически в той же самой формулировке и на него генерал Ф. И. Трухин дал примерно тот же ответ, с некоторыми уточнениями. В частности, он указал, что встреча с немецкой разведкой произошла примерно в 8 км от г. Якобштадт, у развилки дорог. Немецкая бронемашина (а не танк, как на прежнем допросе) обстреляла автомобиль, убив лейтенанта Тимофеева. Генерал Ф. И. Трухин и шофер А. Г. Мудров выбрались из машины и укрылись во ржи. Перед этим, водитель получил приказ вести наблюдение за противником. Через некоторое время бронемашина подъехала к тому месту, где спрятался Ф. И. Трухин, и тот сдался в плен. Как сказал сам генерал, «оставшись один, я решил, в случае встречи с немцами сдаться им в плен, поэтому, увидев подъезжавшую ко мне немецкую бронемашину, я отбросил в сторону свой пистолет, встал и, подняв руки, сдался в плен… Застрелиться не хватило мужества, а оказать немцам сопротивление я побоялся, как бы меня не убили, и решил лучше сдаться в плен, чем быть убитым» [301, Т. 2. Кн. 1. с. 257]. Вот такие объяснения своему проступку дал генерал Ф. И. Трухин. И после фиксации и обработки под протокол его ответов следователем бывший работник штаба фронта стал выглядеть патологическим трусом.

К рассказанному генералом можно только добавить, что в плен его взял передовой отряд 4-го разведывательного батальона 1-й танковой дивизии противника. На первом допросе он отказался давать конкретные показания по военным вопросам, вместе с тем счел необходимым заявить, что война началась для Красной Армии неожиданно, а также сообщить, что основные силы РККА сконцентрированы на южном направлении. Немецкие документы, однако, утверждают, что в плен генерал сдался 28 июня [122, Fr. 761; 182, Fr. 560].

Генерал И. А. Благовещенский, полковники В. И. Корнеев, Г. Е. Муравьев, полковые комиссары И. И. Котомин, Я. В. Ермаков

Лиепая –приморский город, расположенный неподалеку от государственной границы. Перед войной здесь размещалась Военно-морская база, командовал которой в июне 1941 года капитан 1-го ранга М. С. Клевенский. Сухопутная оборона возлагалась на 67-й дивизию, командиром которой был опытный генерал-майор Н. А. Дедаев. По итогам боевой и политической подготовки она признавалась лучшей во всем Прибалтийском военном округе. Соединение к началу войны насчитывало около 7 тыс. человек, то есть до штатов военного времени доведена не была. Ее 114-й стрелковый полк – (командир – полковник Г. Е. Муравьев) дислоцировался в районе Вентспилса, 389-й зенитный артиллерийский дивизион – в районе Риги, а 83-й саперный батальон находился на строительстве оборонительных сооружений в Паланге. Таким образом, непосредственно в обороне города смогли принять около 5 300 человек из состава этой дивизии [381, с. 23].

Кроме того, в районе базы находились многочисленные строительные части армии и флота, а также пограничники, которые впоследствии оказались включенными в состав гарнизона. Охрана государственной границы осуществлялась заставами 12-го пограничного отряда майора В. И. Якушева, а также частями 41-го укрепленного района дивизионного комиссара С. П. Николаева. В последних насчитывалось не менее 2000 бойцов и командиров. К ним следует добавить личный состав Лиепайской военно-морской базы в количестве около 4000 чел. [381, с. 22].

В течение дня 24 июня противник пытался атаковать на восточном и южном участках фронта обороны. С большим трудом продвижение противника удалось остановить. Бои 24 июня стоили защитникам города больших потерь, в том числе и среди комсостава. При отражении одной из атак был тяжело ранен командир батальона курсантов училища ПВО полковник А. А. Томилов. Его погрузили на машину и отправили в госпиталь. Но по дороге она попала под обстрел, и, хотя водитель пытался маневрировать, выйти из зоны обстрела ему не удалось. Вскоре в машину попал снаряд, и полковник погиб [461, с. 142]. Однако сопротивление советских бойцов не помешало неприятелю к исходу дня завершить окружение. Сбив слабое прикрытие войск РККА, части 505-го пехотного полка вермахта вышли к морю севернее Лиепаи. А в 01.30 25 июня командир 291-й пехотной дивизии генерал Херцог отдал приказ с рассветом начать штурм города.

С утра 25 июня после сильной артиллерийской подготовки противник перешел в наступление во всех секторах. Его удалось остановить, нанеся ему большие потери. Не прошел бесследно день и для оборонявшихся. В ходе рекогносцировки погиб командир 67-й дивизии генерал Н. А. Дедаев, его заменил начальник штаба полковник В. М. Бобович. Резко возросло количество раненых. К вечеру все 150 штатных и 300 дополнительных коек Либавского военно-морского госпиталя были заняты ранеными. Начальник госпиталя военврач 2-го ранга И. И. Чинченко отдал распоряжение оборудовать дополнительно 600 мест, но и тех вскоре стало не хватать.

Несмотря на понесенные потери и нехватку боеприпасов гарнизон успешно отбивал атаки в течение 26 июня. Но в 15.45 была получена шифрограмма с приказом командования 27-й армии пробиваться из окружения в направлении на Ригу. Полковнику В. М. Бобовичу и его штабу пришлось спешно разрабатывать план прорыва.

Транспортная сеть позволяла использовать для этой цели только две дороги – приморскую и Виндавское шоссе. В Кулдиге прорывающиеся части должны были соединиться. Первую группу возглавил командир 56-го полка майор А. П. Кожевников, вторую – лично полковник В. М. Бобович. В район сосредоточения были подтянуты все имевшиеся в исправности артиллерийские орудия. Предполагалось, что командование базы выйдет на торпедных катерах в Виндаву и организует оттуда удар силами нашего 114-го полка навстречу остальным частям 67-й дивизии. Начало прорыва было назначено на 10. 00 27 июня.

Ночь и утро 27 июня прошли в подготовке к прорыву. Были уничтожены находившиеся в ремонте подводные лодки, спущены в канал и подожжены хранившиеся в базе запасы нефти и горюче-смазочных материалов. От этого загорелось транспортное судно, на котором эвакуировались раненые. Спасти его не удалось. Оказались брошенными и впоследствии попали в руки немцев 12 транспортов и несколько буксиров.

В 4.00 командир Лиепайской ВМБ капитан М. С. Клевенский и его штаб вышли из порта на двух торпедных катерах – ТКА-37 и ТКА-47. По пути к Виндаве они были перехвачены немецкими катерами. В бою ТКА-47 получил повреждения и был брошен. Экипаж и пассажиров с него удалось снять. Утром 27 июня катер с командованием базы подошел к Виндаве. Увидев стоящие на рейде советские транспорта, М. С. Клевенский ошибочно принял их за немецкие и приказал идти прямиком в Ригу. Добралось сюда командование базы сравнительно благополучно. Так что никакого удара навстречу силами 114-го полка не состоялось.

Около 10.00 27 июня начался прорыв основных сил гарнизона Лиепаи. Ему предшествовала пятнадцатиминутная (на большее не хватило снарядов) артиллерийская подготовка. Колонна майора А. П. Кожевникова на автомашинах быстро преодолела передний край обороны противника и вышла в тыл. Но немцы вызвали на помощь авиацию, а артиллерия и пехоты поспешили закрыть образовавшуюся брешь. Вскоре на дороге образовалась гигантская пробка из покореженных, горящих автомашин.

Поняв, что по дороге прорваться невозможно, бойцы и командиры стали сворачивать с нее в стороны. Отряд моряков под командованием начальника отдела Политической пропаганды Лиепайской базы полкового комиссара П. И. Поручикова попыталась пробиться между шоссе и морем. Немногим группам бойцов это удалось, а большинство погибли или попали в плен. Был убит при прорыве и сам [366, с. 31].

Закончилась разгромом попытка прорыва второй колонны. Основной удар наносился между железной дорогой и Гробиньским шоссе. Надеясь на эффект неожиданности группа прорыва двигалась короткими перебежками, не открывая огня. Но как только она приблизилась к линии немецких окопов, противник открыл огонь из всех видов оружия. Уже в самом начале боя был убит полковник В. М. Бобович [461, с. 193], так что управление войсками нарушилось. Теперь каждый действовал самостоятельно. Большинству вырваться из окружения и выйти в расположение советских войск не удалось, тем не менее из Лиепаи смогли выйти до 2 тыс. человек.

Погиб в восточном секторе командир группы разведчиков курсантского батальона полковник И. И. Ковров. В бою у Шкеде был убит командир батальона моряков ВМБ А. А. Ганин [461, с. 202]. Был ранен и попал в плен начальник ПВО базы майор С. С. Могила. Получил ранение и вернулся в Лиепаю начальник отдела кадров завода «Тосмаре» полковой комиссар Я. В. Ермаков.

Части бойцов и командиров удалось пробиться через кольцо, созданное немецкой 291-й дивизией. Но добрались до своих далеко не все.

Батальонный комиссар М. Н. Стрельников, военком 12-го пограничного отряда, ушел к партизанам. Не избежал пленения единственный оставшийся в Лиепае на момент прорыва генерал – И. А. Благовещенский. После прорыва через немецкие позиции он с небольшой группой курсантов направился в сторону Риги. Когда 7 июля в 60 км от Лиепаи их обнаружили айзсарги, с ним остались всего два бойца. «Банда из местных жителей», как назвал их советский генерал, разоружила группу и на следующий день передала немецкому командованию. Перед захватом И. А. Благовещенский успел уничтожить свой партийный билет, остальные документы у него отобрали уже в Хаммельбургском лагере [301, Т. 2. Кн. 1, с. 344–345].

Более подробно и обстоятельно о случившемся с ним в начале войны генерал И. А. Благовещенский рассказал на допросе 3 июля 1945 г. По его словам, после прорыва через немецкое окружение у г. Лиепая он оказался в одной группе с начальником хозяйственной части военно-морского училища интендантом 1-го ранга Н. В. Синяцким, начальником курса старшим лейтенантом Дмитриевым и 17 курсантами. Посовещавшись, решили идти на северо-восток, к линии фронта. К утру после плутания по лесу выяснилось, что часть людей где-то потерялась. Среди «потерявшихся» оказались интендант Н. В. Синяцкий и старлей Дмитриев.

Генерал И. А. Благовещенский еще 25 июня сильно ушиб ногу, быстро передвигаться не мог, и два курсанта вели его под руки. К 5 июля он совсем выбился из сил, а тут еще пошел дождь, и после очередной ночевки под открытым небом генерал понял, что дальше идти не сможет. Курсанты, сопровождавшие его, постепенно стали отставать или просто уходить, и вскоре рядом с генералом осталось всего два человека. Одного генерал отправил на м. Сирава, но тот назад с мызы так и не вернулся. «Я сообразил, что там, очевидно, айзсарги, и спросил оставшегося курсанта – что делать. Ответ его был таков – что хотите. Я ему сказал, что дальше двигаться не в состоянии, поэтому сдамся. Курсант сказал, что в таком случае и он сдастся. Я послал его и велел сказать, что здесь генерал». Вскоре действительно подошли айзасарги и взяли И. А. Благовещенского в плен [301, Т. 2. Кн. 1, с. 349–350]. Из рассказа следует, что генерал через подчиненного сам попросил айзсаргов взять его в плен и доставить немецкому командованию.

С утра 28 июня начались бои непосредственно за город Лиепая. Полностью поставить его под контроль удалось только через сутки. К исходу 29 июня бои за Лиепаю прекратились. Все раненые, оставшиеся не эвакуированными, персонал госпиталей и медсанбатов оказались в плену, а в их числе полковник В. И. Корнеев и полковой комиссар Я. В. Ермаков. Начарт 67-й дивизии находился в госпитале с 25 июня, после того как он получил ранение на КП соединения во время артиллерийского обстрела.

Одновременно с Лиепаей началась эвакуация Виндавы. В 4.00 27 июня командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц отдал соответствующий приказ командиру Виндавского сектора береговой обороны полковнику Герасимову. Для него и оборонявшего сухопутный фронт полковника Г. Е. Муравьева такой поворот событий оказался полнейшей неожиданностью. Никакого плана эвакуации не существовало, приказы на подготовку к прорыву, уничтожение не подлежащих эвакуации ценностей и погрузку на водный и железнодорожный транспорт всего того, что можно было вывезти, отдавались в страшной спешке.

Все это привело к сумятице и неразберихе. Так, например, интендант 1-го ранга Иванов за три часа успел разместить на четырех транспортах всего 15 ящиков сгущенного молока. В результате суда так и ушли порожняком, оставив в порту много ценного имущества, среди которого было и продовольствие, и боеприпасы. Один транспорт и три парусно-моторных судна были брошены [461, с. 181].

Пробившиеся через оборону немецкой 291-й дивизии, направились в сторону Риги, по пути дробясь на группы и вновь объединяясь в отряды. Одним из самопроизвольных пунктов сбора стал г. Тукумс, в котором оказалось до 2,5 тыс. окруженцев. Командование над ними принял полковник Г. Е. Муравьев. Он решил выходить к линии фронта через Ригу. Еще один отряд в количестве около 200 человек в направлении на г. Елгава вел военком 67-й дивизии полковой комиссар И. И. Котомин. Все они рассчитывали, что сплошного фронта еще не существует, война имеет маневренный характер, и существует реальная возможность «проскользнуть» между наступающими частями противника.

Естественным препятствием на пути к Риге стала р. Даугава. Около 5 часов утра 1 июля через нее попытались перебраться бойцы отряда полковника Г. Е. Муравьева. К этому времени батальоны 291-й дивизии уже вошли в столицу Советской Латвии, следом за ними двигались передовые части 61-й пехотной из состава XXVI корпуса. Прорваться через их боевые порядки не было никакой возможности, поэтому имело смысл вообще обойти Ригу стороной. Но полковник Г. Е. Муравьев по какой-то собственной мотивации принял решение, оказавшееся роковым.

Атака оказалась неудачной, противник встретил переправлявшихся огнем и без потерь для себя заставил их отойти. Попытка переправы стоила отряду примерно в 500 жизней. Тогда полковник приказал изменить маршрут и выходить через г. Кекава. Утром следующего дня – 2 июля – отряд вышел к дороге Елгава – Рига.

Пройти незамеченными на этот раз не удалось. Немцы обнаружили движение крупного отряда и успели приготовиться к отражению возможной атаки. В бою, продолжавшемся почти весь день, с обоих сторон участвовали не только пехота, но и артиллерия. Немцы, уступая численно, превосходили атакующих огневой мощью. Все организованные попытки прорваться через дорогу были ими отбиты. Отряд Г. Е. Муравьева потерял еще около 800 человек. Сам полковник получил ранение. Перешедшие в атаку немецкие солдаты загнали красноармейцев в лесисто-болотистую местность, захватив 50 орудий и 20 противотанковых пушек. Однако и 61-я пехотная дивизия понесла очень чувствительные потери – 114 убитыми, 136 ранеными и 30 пропавшими без вести.

В ночь на 3 июля полковник Г. Е. Муравьев распустил остатки своего отряда, разрешив всем желающим выходить маленькими группами самостоятельно. Как потом рассказывали красноармейцы и командиры, попавшие в руки противника, они получили приказ в случае угрозы пленения снимать с себя знаки различия. Командование XXVI корпуса приказало сформировать боевую группу для окончательного уничтожения отряда Г. Е. Муравьева. В нее вошли 1-й батальон 389-го полка 61-й дивизии и передовой отряд 217-й пехотной под командованием оберст-лейтенанта Зибера. Общее руководство операцией осуществлял командир батальона майор Рогальски. В ходе зачистки полковник Г. Е. Муравьев, оставленный раненым на торфозаводе (в 25 км от Риги) был обнаружен немцами и взят в плен [461, с. 244].

В районе г. Елгава в тот же несчастливый день 3 июля трижды раненым попал в плен военком 67-й дивизии полковой комиссар И. И. Котомин. Его отправили в лагерь военнопленных в г. Тильзит, где в сентябре 1941 г. он был расстрелян [461, с. 249].

Во время попыток прорыва из-под Лиепаи и Виндавы в немецкий плен попали генерал, дивизионный комиссар, бригвоенюрист, два полковника и два полковых комиссара.

Генерал В. В. Кирпичников

Единственным генералом, плененным войсками финской армии, стал командир 43-й стрелковой дивизии генерал-майор В. В. Кирпичников. Еще 17 августа 27-й пехотный полк 18-й пехотной дивизии финнов форсировал р. Вуоксу и образовал на ее западном берегу небольшой плацдарм. На следующий день полк был усилен моторизованной бригадой «Т», что позволило быстро расширить плацдарм до 14 км по фронту и до 5 км в глубину. Оттуда теперь можно было развивать наступление как в сторону Выборга, так и в направлении Ленинграда.

Советское командование получило информацию о форсировании Вуоксы только 20 августа. В этой связи командующий 23-й армией отдал приказ отвести войска левого крыла от границы, но район Выборга предполагалось удерживать и дальше. Оборону города возложили непосредственно на дивизию генерала В. В. Кирпичникова.

Заметив начавшийся отвод советских войск, финны 22 августа перешли в наступление с плацдарма в р-не д. Вуосалми. Вскоре части финских 12-й и 18-й дивизий и бригады «Т» захватили станции Лейпясуо и Кямяря и перерезали шоссе и железную дорогу Выборг – Ленинград. Наступавшая с севера 4-я дивизия оттеснила советские войска к самому Выборгу. К исходу 27 августа город оказался фактически в окружении. Приказ оставить Выборг был направлен Военным советом Ленинградского фронта только в 5.00 28 августа. До штаба 43-й дивизии он дошел только во второй половине следующего дня.

Генерал В. В. Кирпичников, оставив 29 августа Выборг, решил выходить из окружения не через д. Няюкки, где у оз. Няюкки-ярви еще оставался слабо прикрытый коридор, а лесными дорогами на Койвисто – через д. Юля-Соммее и д. Порлампи. Местность в этом районе была болотистой, труднопроходимой. Более того, 29 августа начались дожди, сделав лесные дороги почти непроходимыми для транспорта. В результате остатки дивизии застряли близ Порлампи, где финны заставили их принять бой.

В течение 30 и 31 августа генерал В. В. Кирпичников предпринимал безуспешные попытки прорваться через кольцо. Но финны успели создать хорошую оборону, сорвав планы советского комдива и нанеся частям 43-й дивизии и ее штабу серьезные потери. Еще 30 августа был убит начальник артиллерии дивизии полковник А. К. Лукин, на следующий день погибли начальник оперативного отделения капитан А. М. Булдаков и командир 162-го артиллерийского полка майор В. В. Кабачинов. Остальные части также понесли большие потери в людях и технике.

В распоряжении генерала В. В. Кирпичникова к 31 августа остался всего лишь батальон пехоты. Стало ясно, что дальнейшее продолжение боев приведет к неминуемому уничтожению остатков соединения. Поэтому вечером в д. Порлампи комдив собрал совещание. После доклада командира дивизии о создавшемся положении, было решено под прикрытием сумерек предпринять еще одну попытку пробиться к своим. Для большей скрытности разбились на несколько небольших групп, что не очень помогло. При подходе к лесу красноармейцы и командиры были обнаружены и обстреляны противником.

Как показал на послевоенном допросе бывший командир дивизии В. В. Кирпичников, «бойцы и командиры штаба разбежались. Я двигался со своим адъютантом лейтенантом Климановым. В этот момент в непосредственной близости от нас взорвалась мина, в результате чего я был легко ранен и вследствие контузии потерял сознание. Очнувшись через некоторое время, я увидел, что лежу засыпанный землей, рядом со мной находится тяжело раненный адъютант. Я попытался подняться, но не смог этого сделать ввиду сильной контузии. Здесь же я впал в забытье и пришел в себя, услышав голоса. Ко мне подошел инструктор политотдела старший политрук дивизии Старощук, он попытался оказать мне и моему адъютанту помощь, но не смог один что-либо сделать и пошел за людьми. Больше я его не видел. Вскоре после его ухода я услышал пистолетный выстрел и увидел, что мой адъютант покончил жизнь самоубийством. Убедившись, что помощи ждать неоткуда, я снял ордена, вынул из кармана бумажник с документами и спрятал все под мох и камни около меня. Тут же я вторично потерял сознание и пришел в себя, услышав рядом человеческие голоса. Как оказалось, ко мне подошли несколько финских солдат, которые подняли меня и доставили, по-видимому, в какой-то штаб» [493, с. 30].

Генерал В. В. Кирпичников в финском плену, сентябрь 1941 года

На следствии после войны В. В. Кирпичникову был задан уточняющий вопрос в такой формулировке: «Что побудило вас совершить это предательство?» На что тот ответил: «Попав в плен, я был морально подавлен и, потеряв веру в боеспособность Красной Армии, полагал, что победа будет на стороне Германии и Финляндии. Исходя их этого появившегося у меня пораженческого настроения в собственноручно мною докладе я начал возводить клевету на советскую власть и Красную Армию, надеясь таким образом расположить к себе белофиннов и, сохранив жизнь, обеспечить себе более или менее привилегированное положение в плену» [493, с. 27]. Сомнительно, что в протокол занесли истинные слова генерала, скорее всего перед нами их интерпретация «идеологически подкованным», а потому предвзятым следователем.

Полковники Н. Ф. Ключников и В. М. Пименов

К вечеру 4 октября 1941 года оборона на о-ве Сааремаа выглядела окончательно сломленной. В руках оборонявшихся советских войск остался только полуостров Сырве и часть перешейка, ведущего к нему. Все остальное пространство острова контролировалось частями немецкой 61-й пехотной дивизии, на море господствовала Кригсмарине, превращая возможность эвакуации в крайне зыбкую надежду.

Полковник Н. Ф. Ключников собрал небольшое совещание командиров и политработников, чтобы донести до них крайне неприятные новости: организованной эвакуации не будет. Последние корабли еще 3 октября утром увезли часть командования 3-й бригады во главе с командиром, военкомом и начальником Особого отдела. Но в море его перехватили немецкие самолеты и потопили.

Теперь требовалось принять решение о дальнейших действиях. Полковник в виду отсутствия боеприпасов предложил уничтожить материальную часть, взорвать 315-ю батарею, а всем остальным или прорываться через немецкий заслон или попытаться построить плоты и на них переплыть через Ирбенский залив. В составе группы штаба бригады и аэродромной команды полковник Н. Ф. Ключников в ночь на 5 октября пошел на прорыв. Последний закончился неудачей, хотя это всеми с самого начала было ожидаемо. Часть командиров оказалась в плену, и среди них – полковник Н. Ф. Ключников. Как и где это конкретно произошло – неизвестно, свидетелей тому не осталось.

Уже находясь в плену и шагая вместе с многими своими сослуживцами в колонне, полковник Н. Ф. Ключников неожиданно для всех достал из кармана брюк гранату и на полном серьезе предложил бросить ее в конвоира. С большим трудом его отговорили [480, с. 328, 329, 332]. И это спасло жизнь полковнику и его соратникам.

Удалось прорваться сквозь боевые порядки противника полковнику В. М. Пименову. С ним к утру 5 октября осталось всего несколько бойцов, с которыми он укрылся в лесах в центральной части острова. Две с половиной недели эта небольшая группа укрывалась от противника, однако 21 октября ее обнаружили и в скоротечном бою – уничтожили. Полковник В. М. Пименов в этом последнем для себя бою получил тяжелое ранение и попал в плен. Через несколько дней, 30 октября 1941 года его расстреляли на площади г. Курессаре [364, с. 244; 479, с. 352].

Полковник И. Г. Каргин

В начале войны финнам удалось захватить в плен полковника Красной Армии, что произошло во время боев за о-в Рахмансаари. Это небольшой кусочек суши расположен неподалеку от западного берега Ладожского озера. Его размеры – около 1,5 км в длину и около 500 м в ширину. Оборону здесь держала 2-я рота 3-го батальона 4-й бригады морской пехоты под командованием лейтенанта З. Н. Слободова. Островок был занят, чтобы обеспечить эвакуацию 168-й дивизии, полки которой в ходе августовского наступления финнов оказались прижаты к берегу Ладожского озера. Уже 24 августа 1941 г. части соединения погрузились на катера и баржи и благополучно прибыли в Шлиссельбург. После этого надобность в гарнизоне на Рахмансаари отпала, но никто о том, чтобы вывезти оттуда войска, не позаботился.

В конце августа 1941 года финны решили захватить о. Рахмансаари, для чего сформировали отряд в тысячу человек. Утром 7 сентября после десятиминутного артиллерийско-минометного обстрела, финны высадили десант. Начались ожесточенные бои за маленький островок, не имевший существенного тактического значения, которые продолжались до 10 сентября.

Рота советских моряков, хотя и была усилена пулеметным взводом, удержать финский десант не смогла, ее оборона оказалась прорвана и рассечена на несколько изолированных боевых участков. В этих условиях ее командир запросил срочного подкрепления. Около полудня командование бригады перебросило на о. Рахмансаари еще одну роту моряков, сняв ее с о-вов Верккосаари, Хейнясенма и Валаам. Для организации обороны прибыли командир 3-го батальона 4-й бригады морской пехоты полковник И. Г. Каргин и полковой комиссар П. И. Бондаренко [366, с. 50]. Всего с учетом прибывших подкреплений гарнизон острова составил примерно 250 человек. Значительную помощь в первый день боев оказывала Ладожская флотилия: ее корабли осуществляли переброску подкреплений, боеприпасов и продовольствия, канонерская лодка осуществляла огневую поддержку оборонявшихся.

В течение вечера и ночи на 8 сентября финны произвели перегруппировку войск, подтянули дополнительные огневые средства. Главной задачей для противника стало обеспечение полной изоляции советского гарнизона. Для этого на о-в Киисаари была переброшена артиллерийская батарея, чтобы держать водные подходы под обстрелом и препятствовать подвозу подкреплений. На о-в Рахмансаари доставили восемь 47-мм и два 20-мм орудия и пулеметы для создания противодесантной обороны.

Предпринятые противником меры оказались весьма своевременными. Около 23.00 7 сентября командование Ладожской флотилии на 30 гребных шлюпках и моторных лодках решило доставить на о-в. Рахмансаари подкрепления. Однако сосредоточенным огнем финских батарей эта попытка оказалась сорвана, и с этого времени все подходы к острову оказались под финским контролем. В течение дня 8 сентября корабли и суда Ладожской флотилии неоднократно пытались прорвать блокаду, но безрезультатно. Задачу по изоляции советского гарнизона финны решили успешно.

На самом острове весь день 8 сентября шли ожесточенные бои. Несмотря на сильные артиллерийско-минометный обстрел, моряки стойко оборонялись, нанося финнам ощутимый урон в живой силе, но и собственные потери были значительны. К вечеру большая часть оборонявшихся погибла или получила ранения. Был убит полковой комиссар П. И. Бондаренко, возглавивший одну из контратак

В течение 9 сентября финны предпринимали настойчивые атаки, стараясь окружить и уничтожить оборонявшиеся части. Все атаки были отбиты. Тогда финны через переводчика предложили морякам сдаться, обещая сохранить жизнь. В ответ прозвучали выстрелы. Чтобы не нести напрасных потерь, финны подтянули артиллерию и минометы и стали вести методичный обстрел позиций оборонявшихся. Периодически огонь прекращался, и следовали новые предложения о сдаче.

С наступлением утра 10 сентября обстрел возобновился. К этому времени в строю остались всего 25 человек, которыми командовал полковник И. Г. Каргин. Раненых насчитывалось около шестидесяти, их разместили в блиндаже на берегу небольшой бухточки. К этому времени для их эвакуации не осталось никакой возможности: финны по-прежнему держали все водные коммуникации под обстрелом.

В ночь на 10 сентября полковник И. Г. Каргин приказал младшему лейтенанту Громову переправиться через озеро, добраться до штаба бригады на о-ве Валаам и доложить обстановку. Он должен был передать, что положение гарнизона критическое, боеприпасы на исходе и требуется немедленная помощь. Лейтенант Громов задачу выполнил, только снять десантников оказалось уже невозможно.

С утра 10 сентября финны возобновили обстрел. К полудню у оборонявшихся закончились боеприпасы, напротив, огонь артиллерии и минометов противника продолжался, нанося все новые и новые потери. Ожидаемые корабли Ладожской флотилии не прибыли, и надежд на эвакуацию уже не осталось. В этой ситуации около 11.30 10 сентября гарнизон о-ва. Рахмансаари капитулировал. С финской стороны сдачу принял корректировщик лейтенант Микконен. По финским подсчетам, потери советских десантников составили 150 убитыми, 30 утонувшими и 130 пленными. Большую часть погибших финны похоронили в одной братской могиле, на которой была установлена надпись: «Здесь лежат 110 солдат Красной армии, погибших на острове Рахма 7–10 сентября 1941 года».

Раненый полковник И. Г. Каргин, сентябрь 1941 года

В числе сдавшихся в плен оказались раненый полковник, капитан и младший лейтенант. Полковником оказался комендант гарнизона, командир 3-го батальона, И. Г. Каргин [375, с. 76]. Сведения о дальнейшей его судьбе противоречивы. По рассказам одних, он погиб в 1944 г., уже после освобождения из плена, по другим – скончался своей смертью после войны в г. Ленинграде [274, с. 40].

5. Днепровский рубеж

Генералы Д. Е. Закутный, Н. А. Прищепа, комбриг И. Г. Бессонов, полковники Д. Н. Травкин, А. Ф. Гайдук, Е. Л. Ованов, А. Л. Фейгин, А. М. Бородин, М. И. Чуриков, Т. Г. Смолин

Генерал Д. Е. Закутный, полковник Д. Н. Травкин

Во время следствия, летом 1945 г., генералу Д. Е. Закутному следователь капитан Кириенко наряду с многими другими задал вопрос об обстоятельствах его пленения. Бывший командир 21-го стрелкового корпуса рассказал, что после выхода из Минского окружения, 20 июля 1941 г. его вызвали в штаб 21-й армии в Гомеле. На следующий день он вступил в командование вновь сформированным 21-м корпусом в составе 87-й[2] и 117-й стрелковых дивизий. Примерно 27–28 июля, находясь «в боевой линии 87-й стрелковой дивизии и в районе сел Большая и Малая Зимница, с частями этой дивизии был окружен и пленен немцами» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 418]. Как известно, генерала захватили солдаты немецкой 112-й пехотной дивизии и, кратко допросив, отправили его сначала в штаб армии в г. Могилев, потом в штаб группы армий «Центр» в Борисов, а уже оттуда вместе с несколькими летчиками, среди которых находился командир 1-й авиационной дивизии полковник Д. Н. Травкин, – в лагерь военнопленных в г. Лодзь.

В г. Могилев с генералом Д. Е. Закутным через переводчика разговаривал командир немецкого корпуса, который сказал, что советские войска в последние дни дрались хорошо, в частности отличилась артиллерия. Особо немецкий офицер отметил, что «впервые видит генерала Красной Армии в форме, заметив при этом, что многие командиры Красной Армии во время пленения переодеваются в штатскую одежду, стараясь этим скрыть себя, и что он это объясняет трусостью. Здесь же он … сказал, что в тылу его корпуса был взят в плен переодетый в штатскую одежду генерал-лейтенант Карбышев».

На допросах 15 августа 1945 г. и 31 января 1946 г. генерал Д. Е. Закутный внес в свои прежние показания ряд деталей, уточнявших ситуацию, в которой он оказался 26 июля 1941 г. По его словам, «26 июля 1941 г. руководимый мною корпус в районе сел Большая и Малая Зимница Гомельской области был окружен германскими войсками. Пробиваясь из окружения, я с командиром 117-й дивизии майором Хижняком и разведывательным батальоном этой дивизии были отрезаны немцами от своих частей, в результате чего я потерял управление корпусом. Пытаясь установить связь с подразделениями корпуса, Хижняк с разведывательным батальоном выдвинулся вперед, а я с оставшейся группой бойцов этого батальона попал под пулеметный огонь противника, далее продвигаться не мог и вынужден был залечь. Некоторое время спустя находившийся вместе со мной красноармеец, фамилии не помню, доложил, что позади нас показались немцы. Я вначале приказал красноармейцу не обнаруживать нашего присутствия, но, когда немецкие автоматчики к нам приблизились, не оказывая сопротивления, поднялся с земли и сдался немцам в плен» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 423, 432].

По воспоминаниям бывших сослуживцев генерала Д. Е. Закутного, ранним утром 27 июля 1941 г. при поддержке авиации противник перешел в наступление двумя полками 112-й пехотной и двумя полками 1-й кавалерийской дивизий. Вскоре он занял д. Малая Зимница и стал развивать наступление в сторону южной окраины д. Большая Зимница и к полудню захватил ее. В результате штаб 117-й дивизии, при котором находился в тот день командир 21-го корпуса, оказался в окружении.

Командир 117-й дивизии подполковник И. Л. Хижняк приказал своему начальнику штаба полковнику М. Ф. Старостину организовать вывод штаба. Остальные войска составили группу прикрытия. Она насчитывала около 150 бойцов и командиров.

Как только стало известно, что основные силы дивизии вышли из кольца, начало пробиваться и прикрытие. Под огнем противника оно распалось. Одна небольшая группа из девяти человек осталась с раненым комдивом, другую, в количестве 23 бойцов, повел начальник связи майор М. М. Рябцев, третью возглавил начальник химической службы майор Н. В. Черный. Генерал Д. Е. Закутный находился в группе майора М. М. Рябцева, которая отходила вдоль дороги от д. Большая Зимница на д. Бахань. Во время быстрого марша генерал постепенно стал отставать и вскоре оторвался от остальных метров на 200. Никто его дожидаться не стал, и когда неподалеку показалась группа немцев и открыла огонь, командир корпуса фактически остался один. Рядом с ним в этот момент находилась только медсестра Устинова. Оказавшись лицом к лицу с группой немецких солдат, генерал сдался в плен [412; 490, с. 26–32].

Генерал Д. Е. Закутный, захваченный на поле боя, июль 1941 года

На счастье, удалось разыскать информацию, что называется, «с другой стороны». Сохранившаяся заметка, составленная 689-й ротой пропаганды вермахта, повествует как раз об этих событиях. Она называется «Лейтенант и ефрейтор. Они искали пулемет, а нашли красного генерала». Вкратце суть сюжета такова: немецкие войска в трудных погодных условиях отбивали атаки советских войск. Особенно им досаждал станковый пулемет, который постоянно обстреливал их позиции во фланг, и который они никак не могли засечь.

Лейтенант Реннер, командир взвода становых пулеметов 110-го пехотного полка, все утро высматривал в бинокль советских пулеметчиков, но тщетно. Тогда в сопровождении ефрейтора Ф. он решил сменить позицию и подобраться поближе. Никого обнаружить не удалось, и сами «охотники» чуть не попали в руки красноармейцам. По возвращении они получили от командира роты группу солдат для прочесывания ячменного поля. Сначала им сдались в плен 120 красноармейцев, чуть позже нашли тяжело раненого подполковника, чуть в стороне от которого лежала фуражка с золотой кокардой.

« – Для каждой фуражки имеется своя голова, – произнес лейтенант», и поиски продолжились. «И второй раз за этот день им улыбнулась удача. После недолгих поисков они наткнулись на человека, красные лампасы и большие золотые нашивки на рукавах которого выдавали в нем генерала. Ему не удалось воспользоваться своим пистолетом. Лейтенант бросился к нему со словами:

– Руки вверх! Hände hoch!

Под угрожающим дулом автомата генерал подчинился своей судьбе» [56, Fr. 331–332].

Остается добавить, что захваченным в плен подполковником оказался, по-видимому, тяжело раненый подполковник И. С. Кузнецов из 117-й дивизии, в последних числах июля 1941 г. скончавшийся в немецком госпитале.

Полковник А. Ф. Гайдук

К сожалению, в плен попадали не только вследствие ситуации, сложившейся на фронте, не только от безысходности или душевной слабости, но и от самодурства вышестоящего начальства. В воспоминаниях И. А. Толконюка содержится примечательный эпизод, произошедший в июле 1941 г. в Витебске, описывающий именно такой случай.

Прибывшая на московское направление 19-я армия обнаружила перед собой почти полный развал фронта. По дорогам на восток брели десятки тысяч беженцев, смешавшись с большим количеством «разрозненных групп военнослужащих, а иногда и одиночно идущих в тыл солдат и офицеров… Шли они чаще всего без оружия и без знаков воинского различия. Больше всего возмущали факты, когда некоторые офицеры срезали с обмундирования офицерские нашивки и петлицы или переодевались в солдатскую форму и выдавали себя за рядовых. Такая безответственность, граничащая с преступностью… явилась для нас полной неожиданностью» [478, с. 120].

Тревогу у командования армии вызывало полное отсутствие информации о положении в районе Смоленска и Витебска. Единственным источником новостей оказались отступавшие части, а их сведения нередко носили откровенно панический характер. Неудивительно, что когда 10 июля в штаб армии доставили некоего лейтенанта, который доложил, что немцы захватили Витебск, ему не только не поверили, но сочли его рассказ дезинформацией. Его хотели расстрелять как паникера и труса, и только полученная в то же время шифровка из штаба фронта, подтвердившая слова лейтенанта, спасла ему жизнь.

Приказ фронта требовал от генерала И. С. Конева атаковать Витебск, отбить его у противника и удерживать город до прибытия подкреплений. Командарм получил право подчинить себе 128-я и 186-я стрелковые, 220-я моторизованную и 57-ю танковую дивизии. Хотя формирование группировки не было завершено, генерал И. С. Конев во главе группы из пятнадцати работников своего штаба выехал к Витебску, чтобы лично руководить операцией.

Витебска автомобильная колонна штаба 19-й армии достигла уже вечером. На восточной окраине города ее встретил взявший на себя обязанности коменданта подполковник М. Я. Ушаков и вкратце познакомил командиров с обстановкой. Из его доклада следовало, что немцы ворвались в Витебск неожиданно, поэтому никто не успел оказать им сопротивления. Местная советская и партийная власть в спешке покинула город, следом за ней устремилась милиция. Оставшееся население бросилось громить склады и магазины. Немцы сполна воспользовались отсутствием власти и неразберихой и без каких-либо сложностей заняли Витебск. По неповрежденному железнодорожному мосту на восточный берег Западной Двины они перебросили пехоту и танки.

Генерал И. С. Конев размышлял недолго, чуть больше минуты, и решил уничтожить мост собственными силами, чтобы лишить немцев возможности сконцентрировать значительные силы на плацдарме за рекой. Командарм подозвал к себе помощника начальника инженерного отдела армии полковника А. Ф. Гайдука.

«– Надо сорвать переправу танков врага через реку, – спокойным, но твердым, не допускающим возражения голосом сказал генерал. – Отправляйтесь к мосту и взорвите его!

– Есть, товарищ командующий! Задачу понял! Разрешите выполнять? – бодро отчеканил полковник и пошел к машине. Но тут его вдруг окликнул командарм, повысив голос:

– Задачу выполнить при любых условиях! Ценою жизни, но выполнить, полковник Гайдук!

– Ясно товарищ командующий! – ответил Гайдук и ушел в темноту».

Полковник отправился выполнять задачу, понимая, что у него нет ничего – ни людей, ни взрывчатки. Еще оставалась собственная жизнь, которой он готов был пожертвовать, но этого оказалось слишком мало, чтобы выполнить генеральский приказ.

Вскоре вернулся водитель полковника и сбивчиво доложил, что когда они подъезжали к мосту их машину внезапно обстреляли немцы. Сам он успел убежать, а полковник А. Ф. Гайдук остался, и водитель не знал, ранен тот или убит. Тогда генерал И. С. Конев отправил к мосту танк «КВ», но тот вернулся ни с чем: машина полковника была пуста. В официальных донесениях о потерях полковник А. Ф. Гайдук числится как погибший 9 июля у железнодорожного моста в г. Витебск [322, Л. 152; 332, Л. 109]. По словам И. А. Толконюка тот был взят в плен, будучи тяжело раненым [478, с. 126–127].

В самом деле, полковника, ехавшего на броневике в сопровождении еще трех командиров, захватили солдаты 3-го батальона 90-го полка 20-й моторизованной дивизии противника на восточном берегу р. Двина. Немцы утверждали, что при нем оказался приказ по 19-й армии от 8 июля 1941 г., откуда стали известны соединения, входившие в ее состав, и места их выгрузки. Самого полковника допросить не удалось: во время обстрела бронемашины он получил тяжелое ранение в грудь [213, Fr. 1145, 1158; 214, Fr. 900]. Так что сведения И. А. Толконюка относительно ранения полковника А. Ф. Гайдука во время его захвата в плен нашли свое подтверждение.

Полковник Е. Л. Ованов

Еще одним полковником, взятым в плен солдатами 20-й моторизованной дивизии, стал начальник штаба 46-й стрелковой дивизии. Командир дивизии поставил перед ним задачу по овладению г. Демидов, выделив для этого батальоны 314-го и 176-го полков, но все оказалось тщетно. Днем 22 июля оставшиеся в подчинении полковника Е. Л. Ованова части подверглись атаке немецкой 7-й танковой дивизии и были рассеяны. Сам он укрылся в лесу у д.

Ополье, откуда во главе примерно 100 красноармейцев ночью попытался прорваться. Попытка завершилась пленением полковника: не видя перспектив к дальнейшему сопротивлению, он сдался [146, Fr. 581; 179, S. 259].

Генерал Н. А. Прищепа, комбриг И. Г. Бессонов, полковники А. Л. Фейгин, А. М. Бородин, М. И. Чуриков

К вечеру 18 августа 1941 г. командование немецкого XXXXIII армейского корпуса с удовлетворением констатировало: «Операция на окружение 2-й армии против находившегося в районе восточнее Жлобин – Рогачев и северо-восточнее от него сильного противника, в основном, завершена. В расположении XXXXIII корпуса в период 14–18.8. взяты в плен около 8 500 чел. Командир 63-го стрелкового корпуса, генерал Л. Г. Петровский, погиб в бою. Начальник штаба 63-го корпуса полковник Фейгин и офицер штаба 154-й стр. дивизии взяты в плен» [109, Fr. 201]. Командиром из штаба 154-й дивизии, упомянутым в донесении, оказался начальник оперативного отделения подполковник Л. Г. Иофель.

Обстоятельства гибели командира генерала Л. Г. Петровского даже на сегодняшний день нельзя считать окончательно ясными. Поэтому постараемся собрать все имеющиеся в нашем распоряжении данные, касающиеся боев 63-го корпуса в середине августа 1941 г. Незначительные, но важные, подробности, касающиеся смерти комкора, приведены в разведывательной сводке штаба XXXXIII корпуса за эту же дату. В ней сказано следующее: «Командир 63-го русс. стр. корпуса, который противостоял нашему корпусу в боях под Жлобин – Рогачев, генерал Петровский, после того как он, будучи раненым, оказал сопротивление и погиб вместе с 3 комиссарами» [66, Fr. 416].

Все было бы хорошо, и лишних вопросов не возникло, если б не разведсводка 52-й пехотной дивизии за ту же дату. А в ней сказано нечто иное, а именно: «Командир 63-го русс. стрелкового корпуса, который противостоял 52-й дивизии на участке Мык – Рогачев, после того как он, будучи раненым, оказал сопротивление и был пленен вместе с 3 комиссарами» [176, Fr. 720]. Сразу же бросается в глаза сходство с корпусной разведсводкой № 38, в которой говорится почти все то же самое, за исключением одного слова. Дивизионный документ утверждал, что генерал попал в плен, а корпусный, что он погиб. Кто же прав? Неужели комкор-63 оказался в плену?

Известно, обстоятельств что немецкое командование проводило проверку гибели генерала Л. Г. Петровского, интересуясь, в том числе, и установлением его личности. О гибели комкора стало известно от одного из солдат 3-го батальона 439-го пехотного полка, который доложил о короткой перестрелке, произошедшей около 10.00 по берлинскому времени 17 августа у дороги Скепня – Руденка. Генерал «уже будучи раненым, сопротивлялся пленению с оружием в руках, пока не погиб».

При нем не оказалось никаких документов, за исключением нескольких фотографий. Одну из них солдат 439-го полка прихватил с собой, чтобы предъявить вышестоящему командованию. Как показалось немцам, изображенный на фото командир никак не генерал, а подполковник (фото плохого качества представляло Л. Г. Петровского в старом звании комкора с «ромбами» в петлицах, которые немцы ошибочно приняли за «шпалы»).

Личность погибшего помогли подтвердить пленные, захваченные под Скепней и Руденкой, в том числе несколько поволжских немцев. В дальнейшем фотографию предъявили попавшему в плен полковнику А. Л. Фейгину, и тот подтвердил, что на фото изображен командир 63-го корпуса генерал Л. Г. Петровский. На основании всех показаний немцы пришли к заключению, что погибший на дороге между Скепней и Руденкой генерал – именно Л. Г. Петровский, а фото просто старое, где он еще в прежнем звании. Погибшего похоронили в тот же день [49, Fr. 896].

Казалось бы, картина прояснилась: командир 63-го корпуса, видимо, как и все управление, не смог вырваться из кольца вслед за ударными группами 154-й дивизии. Растеряв в бесплодных утренних атаках остатки вверенных войск, он остался вместе с несколькими командирами и политработниками, с которыми принял свой последний бой за час до полудня 17 августа 1941 г. Перестрелку с раненым комкором вели несколько солдат 3-го батальона 439-го полка 267-й дивизии.

Однако неожиданно обнаружилась новая информация, источником которой оказались бывшие немецкие военнослужащие. В книге В. М. Мельникова «На днепровском рубеже» приводится допрос немецкого военнопленного Ганса Людвига Бремера, который в августе 1941 г. служил в 487-м полку в должности командира истребительно-противотанковой роты. Бывший солдат вермахта утверждал, что днем 17 августа солдат его роты Шиндекютте вместе с другим военнослужащим отправился искать трофейную легковую машину. На окраине леса к северу от д. Скепня они увидели подходящий экземпляр, под которым обнаружили спрятавшегося советского командира. На предложение сдаться он ответил огнем и убил немецкого солдата. Тогда Шиндекютте стал стрелять в ответ и застрелил командира.

Убедившись, что тот мертв, немецкие солдаты забрали его шинель со знаками различия и на трофейной машине вернулись в расположение части. Когда Г. Л. Бремер показал шинель командиру своего полка оберсту Хеккеру, тот приказал провести более тщательный осмотр. Все вместе, прихватив с собой хауптмана Беньке и лейтенанта Дейгнера они вернулись на той же машине к месту боя. Прибыв на место, они еще раз осмотрели убитого советского командира, сравнили знаки различия и изъяли у него из кармана удостоверение личности, где было указано, что она принадлежит генерал-лейтенанту Петровскому. В полевой сумке убитого нашлись несколько приказов и карты. Вернувшись в штаб, немцы предъявили документы, в которых была фотография, полковнику А. Л. Фейгину, и тот опознал в убитом своего командира корпуса [398, с. 292–293].

Как видно, воспоминания Г. Л. Бремера носят противоречивый характер. Описанные им события никак не могли произойти 17 августа, поскольку полковник А. Л. Фейгин попал в плен только на следующий день – 18 августа. Но вместе с тем в рассказе содержится много подробностей и названо поименно большое количество свидетелей, что оставляет впечатление достоверности описанного. Вместе тем, нельзя не обратить внимание на то, что еще один командир, которого также опознали как генерала Л. Г. Петровского, убит в перестрелке с солдатами не 487-го, а 439-го полка, и при нем не оказалось никаких документов, кроме фотографий. Оба случая очевидцами отнесены к 17 августа.

Если военнопленный Г. Л. Бремер ничего не напутал в своих показаниях, то перед нами два разных события, и, вероятно, можно говорить о двух погибших в перестрелках с немецкими солдатами советских командирах высокого ранга. И если убитый действительно оказался командиром 63-го корпуса, то кем же был второй? Может быть, им был начальник артиллерии корпуса генерал А. Ф. Казаков, числящийся погибшим от ранения.

С немецкой стороны прорыв выглядел так. «В 3.00 утра (по берлинскому времени – О.Н.) началась ожидаемая попытка прорыва противника между Барановкой и Днепром. Части 110-го стр. полка и 437-го стр. полка, в общей сложности около 300 человек, удалось прорваться через наши оборонительные линии, потеряв много убитыми, большое количество ранеными, и уйти мелкими группами. Командир, майор, погиб. Тылы не вышли. Положение восстановлено.

В первой половине дня другим силам удалось прорваться по обе стороны от Руденки, закрепиться в лесах и пробивается дальше на юг. Связь с нашими частями прервана, формирование «ежей». Вновь введенные силы направлены на зачистку. По показаниям одного пленного полковника была задействована ударная группа в количестве 800 человек (в том числе штаб корпуса). Найденные карты показали, что обе попытки прорыва были запланированными и осуществлялись во взаимодействии друг с другом (154-я стр. див.). Полковник за 10 дней до этого был командиром 473-го стр. полка, в последнее время – для особых поручений при 63-м стр. корпуса. На настоящий момент 400 пленных» [133, Fr. 880]. Достаточно легко удалось установить, что бывшим командиром 473-го полка, попавшим в немецкий плен 17 августа, оказался полковник А. М. Бородин.

К 23.00 положение на участке 267-й дивизии выглядело относительно стабильным, красноармейцы оказались оттеснены в леса северо-восточнее Барановки и восточнее и южнее Руденки. Немцы отмечали большое перемешивание частей 63-го корпуса, чей командир генерал Л. Г. Петровский уже был найден погибшим, а рядом с ним 3 или 4 комиссара. Количество пленных достигло 3 150 человек, среди которых находились полковник (А. М. Бородин), подполковник и майор [115a. Fr. 881].

К вечеру стало ясно, что основной удар пришелся по позициям 497-го полка оберста Дауберта, который оборонялся восточнее д. Руденка и Скепня. Полк спешно усилили 267-м разведывательным батальоном и взводом орудий. Первая попытка прорыва состоялась около полуночи: грузовик попытался проскочить по дороге от Руденки на Пиревичи, но был уничтожен огнем солдат 2-й самокатной роты. Следом за ним появились еще несколько автомашин, но их постигла та же судьба, что и первую.

Главный прорыв начался в 4.00. Атакующие советские войска появились непосредственно из леса между д. Руденка и д. Никольский и бросились в направлении на д. Пиревичи. Эта атака была отбита. Вторая последовала через полчаса и также захлебнулась в крови.

В 5.00 около батальона красноармейцев плотными цепями вышли от опушки леса у д. Руденка и двинулись в южном направлении примерно в 1,5 км от немецких позиций. В бой вступили 1-я самокатная рота, резервная пулеметная рота, тылы и штаб 497-го полка, саперный взвод и рота противотанкистов. Фронт растянулся на 6 км, тщетно пытаясь удержать атаку воинов 63-го корпуса. Оберст Дауберт бросил на закрытие прорыва два взвода 2-й самокатной роты, группу станковых пулеметов и усиленную 2-ю роту 497-го полка под командованием лейтенанта Шённа. Они смогли прибыть только к 9.00–10.00 и вступили в бой на левом фланге.

Бой шел все утро с переменным успехом. Вскоре после полудня позиции 2-й роты 497-го полка атаковала пехота при поддержке танка. Танк удалось подбить ручными гранатами, но положение для немцев стало угрожающим. У командиров противника создалось впечатление, что советские войска прорвали линию обороны и стараются выйти им в тыл в районе д. Круговец. Оберст Дауберт бросил в бой еще два батальона, однако они могли прибыть к месту боя с большим опозданием.

Тем временем советские части атаковали 2-ю самокатную роту, оттеснили ее в лес и прорвались на ее стыке с 3-й ротой. Противнику пришлось в срочном порядке отвести весь транспорт и своих раненых на Пиревичи, самокатные роты, потеряв многих своих солдат и офицеров, стали отходить к д. Круговец. Взвод противотанкистов оказался фактически уничтоженным, два его орудия выведены из строя и брошены на позициях.

Остатки немецких частей собрались у д. Круговец, где оберст Дауберт образовал новую оборонительную позицию. Потери за день составили одного офицера и семь солдат пропавшими без вести, трех офицеров и 39 солдат погибшими, а также одного офицера и 70 солдат ранеными [102, Fr. 195–199].

Вскоре выяснилось, что через боевые порядки немецких войск прорвались около 100 человек и направились в сторону д. Губичи. Сюда буквально за несколько часов до начала боя прибыла передовая часть штаба (командир соединения, начальник оперативного отделения и пр.) немецкой 134-й дивизии. Не успела она расположиться в деревне, как в 6.35 от командира 5-й батареи 41-го артполка поступил доклад, что «он вынужден остановить свои орудия, так как русские совершили прорыв». Правильность сообщения через три минуты подтвердил майор Крюгер, командир 134-го батальона связи.

Пришлось в спешном порядке организовывать оборону деревни, использовав солдат тыловых служб и связистов, по взводу противотанкистов и саперов и вообще всех, кто оказался под рукой. Около 10.00 на подступах к деревне появились первые группы красноармейцев, и немцы вступили в бой. Сдержать массу прорывавшихся столь слабыми силами оказалось невозможно, и немецкому штабу пришлось отойти в лес, бросив в деревне все имущество и транспорт. Примерно через час красноармейцы покинули д. Губичи и ушли на юг [153, Fr. 144–145].

Днем 18 августа 1941 года проводилось прочесывание лесов у д. Руденка, которая позволила взять в плен еще 3 тыс. бойцов. В ходе операции два солдата 13-й роты 3-го батальона 487-го полка 267-й пехотной дивизии наткнулись на советского полковника, который, не оказав сопротивления, сдался в плен. Они доставили его в штаб своего полка, где тот представился начальником штаба 63-го корпуса полковником А. Л. Фейгиным, в подтверждение чего предъявил удостоверение личности [53, Fr. 206]. Немцы сочли необходимым отметить, что полковник им этнически близок, его предки родом из Швабии, а дети посещали немецкую школу в Советском Союзе.

Во время опроса полковник А. Л. Фейгин поведал, что командир 154-й дивизии погиб при прорыве, командир 61-й дивизии тяжело ранен, а еще один командир дивизии (предположительно, 167-й) был атакован строительной частью 267-го батальона связи и сдался конной группе другой немецкой дивизии, 134-й или 260-й [134, Fr. 887]. Чтобы обнаружить столь высокопоставленных командиров, прочесывание местности немцы решили продолжить.

Только 20 августа зачистка и прочесывание лесов были фактически завершены. В этот день в плен сдались полковник М. И. Чуриков, командир 465-го полка, и тяжело раненый майор Куликов, занимавший должность командира 237-го батальона связи [131, Fr. 899]. В районе д. Круговец обнаружили автомашину, из которой изъяли брошенные там приказы по армии и 63-му корпусу, состав частей, ключи, карты, 610 рублей и личные бумаги майора Б. Г. Вайнтрауба.

В своем приказе от 19 августа 1941 г. командир 267-й дивизии вермахта подвел итоги боевой деятельности своего соединения от Малориты до Гомеля. Особо он остановился на сражениях последних дней, в ходе которых в плен попало около 7 000 советских бойцов и командиров, среди которых много высокопоставленных, в том числе командир дивизии [190, Fr. 204]. Как это нередко случается в немецких документах, остались не названными ни имя командира дивизии, ни номер соединения, которым он командовал.

В этом случае, правда, виноваты не немцы, а, видимо, полковник А. Л. Фейгин. Именно с его слов они записали, что один из командиров дивизий после столкновения с солдатами 267-го батальона связи, сдался в плен военнослужащим 134-й или 260-й дивизий. Не вдаваясь в проверки, немцы приписали эту заслугу себе. Но был ли такой комдив в действительности, так как подходящих кандидатур, на первый взгляд, как будто бы нет.

Исходя из текста самого приказа, можно сделать предположение, что в данном случае речь может идти о ком-то из комдивов, которые воевали в составе либо 63-го, либо соседнего 67-го корпусов. Известно, что командиры 154-й и 167-й дивизий генералы Я. С. Фоканов и В. С. Раковский вышли из окружения, а генерал Н. А. Прищепа, возглавлявший 61-ю дивизию, считался умершим от ран.

Единственный известный нам командиром дивизии, оказавшийся в плену на данном направлении, комбриг И. Г. Бессонов, возглавлявший 102-ю дивизию 67-го корпуса. Правда, по имеющимся на сегодняшний день данным, это случилось значительно позднее – 26 августа 1941 г., и в приказ за 19 августа попасть никак не мог.

После того, как его дивизия оказалась в окружении и все попытки организованно пробиться к своим не увенчались успехом, было принято решение разбиться на отряды и группы и выходить самостоятельно. Один из отрядов численностью до 200 бойцов и командиров возглавил сам комбриг И. Г. Бессонов. В последующие дни августа в различных стычках и на переходах он растерял большую часть своих красноармейцев и, отчаявшись выйти из окружения, вышел к д. Роги Старосельского района, где сдался медработникам немецкого полевого лазарета.

О действиях комбрига И. Г. Бессонова в качестве командира соединения в условиях окружения что-либо внятное сказать трудно.

Из протокола допроса красноармейца Николая Беспалова можно узнать оценку рядовым составом действий своих командиров. Так, первый из них, полковник П. М. Гудзь, как не справившийся был снят с командования. Его сменил полковник С. С. Чернюгов, однако и он вскоре выбыл из строя по ранению. В последние дни боев соединение возглавил начальник штаба комбриг И. Г. Бессонов. Он, как и его предшественник, показал себя строгим командиром. В качестве примера Н. Беспалов привел случай с начальником разведывательного отделения дивизии капитаном Самойловым. Тот держал в отделении в должности шоферов двух женщин, а в его служебной машине вместе с личным багажом разъезжала еще одна женщина. Когда об этом узнал новый командир дивизии, по-видимому, полковник С. С. Чернюгов, то выгнал всех этих дам-«военнослужащих».

Расстроенный подобным оборотом дела капитан Самойлов начал пить. По ночам перестал появляться в штабе, даже когда его вызывал сам комбриг И. Г. Бессонов. Начальнику штаба доложили, в чем причина отсутствия его подчиненного, и тот добился его отстранения от службы, ареста и предания суду. Впрочем, не лучше оказался самойловский «сменщик», лейтенант Профашилов, и его также пришлось отстранить. В конечном счете комбриг нашел замену начразведотделения в лице капитана Н. В. Адаховского [87, Fr. 871, 872–873].

Между тем вряд ли немцы могли предвосхитить пленение комбрига И. Г. Бессонова, так что, они, скорее всего, имели в виду какого-то иного командира дивизии.

Можно сделать предположение иного рода. Есть вероятность, что речь выше шла все-таки о командире 61-й дивизии Н. А. Прищепе. Основанием для такого вывода служит разведывательная сводка штаба немецкого LIII армейского корпуса за 20 августа 1941 г. В ней дословно сказано: «О судьбе противостоявших корпусу штаба 63-го стр. корпуса, как и штабов подчиненных див., в настоящее время известно следующее:

Ком. 63-го стр. корпуса – погиб

Начальник штаба – попал в плен

Ia – попал в плен раненым

Ком. 61-й стр. див. ранен (предположительно, попал в плен)…» [67, Fr. 404].

Данный документ указывает, что попавшим в плен командиром дивизии мог быть не кто-нибудь, а только командир 61-й. Вновь обратившись к документам отдела Ic соединений, действовавших против 63-го корпуса, нашел разведывательную сводку за 18 августа 1941 г., составленную в 52-й пехотной дивизией LIII корпуса. В п. 1 говорится: «По окончании успешного для дивизии наступательного сражения приводятся следующие цифры трофеев: 10 000 пленных, примерно 70 орудий, 14 орудий ПТО, 45 тяжелых миномета, 4 зенитки, 15 танков, 100 тракторов, 5 самолетов, сотни транспортных средств, аппаратуры и боеприпасов разного рода. Командир 61-й стрелковой дивизии попал в плен тяжелораненым и был отправлен в лазарет в Рогачев. Его машина попала неповрежденной в руки войск. Подсчет трофеев еще не завершен» [34, Fr. 719].

Из других сообщений и сводок 52-й пехотной дивизии следует, что 18 августа солдаты 1-го батальона 181-го полка проводили зачистки района между д. Руденка и ст. Солтановка. В незначительных стычках и перестрелках они взяли в плен ок. 2 тыс. чел., и захватили знамя 437-го стрелкового полка. В донесении сказано о пленении начальника оперативного отдела 63-го корпуса, но о командире 61-й дивизии не говорится ничего [103, Fr. 573]. Возможно, его захватили на другом участке боевых действий, информация о чем не сохранилось.

Как часто бывает в истории с советскими военнопленными в годы Великой Отечественной войны, немецкие официальные данные о них плохо согласуются с поздними советскими воспоминаниями. В данном случае – с мемуарными текстами Е. Е. Лундберг-Матвеевой, Н. А. Черкашиной-Фокановой и П. В. Васильевой, хранящимися в архиве Жлобинского государственного историко-краеведческого музея.

Летом 1941 года они служили в медико-санитарном батальоне 61-й дивизии, размещавшемся 16 августа неподалеку от г. Буда-Кошелево. Днем от командира части Е. Е. Лундберг получила приказ принять на себя медицинское сопровождение раненого при авианалете командира соединения генерала Н. А. Прищепу. Комдив находился в тяжелом состоянии, часто терял собрание, мучился болями в спине (одна из пуль попала в позвоночник), и ему время от времени вводили обезболивающее.

Вечером генерала погрузили на автомашину и отправили в госпиталь под надзором Е. Е. Лундберг, П. В. Васильевой и Н. А. Черкашиной. Сначала поехали в сторону г. Буда-Кошелево, но ночью закончился бензин, и шофер сбежал. Немцы временами обстреливали дорогу и местность вокруг нее. Через некоторое время показалась легковая машина. Оставшиеся при генерале санитарки смогли ее остановить, и оказалось, что в ней ехали работники политотдела корпуса, которые хорошо знали командира 61-й дивизии. Раненого положили на пол, под ноги, почти по диагонали.

Неподалеку от ст. Буда-Кошелевская, где, как казалось, должны были быть наши части, наткнулись на шлагбаум, охранявшийся немецким часовым. Шофер легковушки, услышав окрик, поддал газу и проскочил через станцию. Сзади раздалась пулеметная очередь, но почти никакого вреда она не нанесла. За станцией остановились на ночлег. К утру генерал Н. А. Прищепа скончался, его тело завернули в плащ-палатку и опустили в неглубокую, вырытую наспех, могилу. Часы генерала взяла себе Е. Е. Лундберг. Группа вышла через несколько дней в полосе 154-й дивизии и рассказала о случившемся ее командиру генералу Я. С. Фоканову [394].

В 1951 г. останки генерала обнаружили и перезахоронили в г. Буда-Кошелево, где в 1960 г. на могиле установили памятник.

Полковник Т. Г. Смолин

Неоднократно в течение 1941 года оказывалась в окружениях 137-я дивизия. Всякий раз она несла потери погибшими, пропавшими без вести или же пленными. Из числа полковников этого соединения в немецкой неволе оказался командир 278-го легко-артиллерийского полка Т. Г. Смолин после того, как в августе его часть оказалась отрезанной противником в районе г. Сураж.

Ночью полковник собрал совещание командиров и политработников и объявил, что они находятся в глубоком окружении. Потом он императивно добавил: «полком к своим не выйти. Будем выходить группами. Приказываю: технику вывести из строя, коней распустить, каждому командиру вести свое подразделение». Бывший помощник начальника штаба полка вспоминал, что тогда встретил слова своего командира с недоумением и непониманием: техника была исправна, имелись снаряды, еще можно было вести бой. А приказ означал прекращение существования полка как боевой единицы.

В группе самого полковника Т. Г. Смолина сначала находилось около десятка человек, вскоре осталось только четверо. Во время одной из ночевок их обнаружили немцы. Полковник вспоминал: «Под утро, еще спали в лесу, сквозь сон слышу – автоматная очередь совсем близко. Поднял голову – немцы! Со мной лежал инструктор политотдела полка, вот забыл его фамилию, он успел застрелиться, я смотрю: батюшки мои, в голове дырка и мозг течет… Я застрелится не успел, автоматчики вот уже рядом» [371, с. 96–97]. Случилось все 22 августа 1941 года.

Слова полковника выглядят как неумелое оправдание. Как будто если не успел застрелиться, то ничего иного, кроме сдачи, уже не остается. А ведь можно было попытаться отстреливаться, бежать, сопротивляться, как поступил, например, полковник П. П. Опякин. Да, любой из этих вариантов мог привести к гибели, но к гибели в бою. Но, ужасная дырка в голове инструктора политотдела произвела на Т. Г. Смолина настолько сильное впечатление, он ничего не успел или не смог сделать, а сдался и остался жить.

6. Могилев – наш второй Мадрид

Генерал М. Т. Романов, комбриг Н. Г. Лазутин, полковники С. Ф. Кутепов, С. И. Капустин, полковой комиссар Л. К. Черниченко

Могилев, обойденный с флангов наступающими немецкими группировками, удерживался до конца июля 1941 года. В результате боев 20–23 июля противник сумел расчленить надвое оборонявшиеся здесь части 61-го стрелкового и 20-го механизированного корпусов. Занимавшая позиции у самого Могилева 172-я дивизия оказалась отрезанной от основных сил корпуса и заперта в городе. Командование 61-го стрелкового и 20-го механизированного корпусов никаких попыток по деблокированию отрезанной в Могилеве дивизии так и не предприняло. Стало очевидно, что в такой ситуации город удерживать не имеет смысла, и единственным выходом из положения представлялся только прорыв на восток. Дальнейшее промедление могло привести к катастрофе и полному уничтожению оборонявшейся группировки.

Утром 26 июля командир 61-го корпуса генерал Ф. А. Бакунин собрал совещание командиров 20-го мехкорпуса, 110-й стрелковой, 210-й моторизованной и 26-й танковой дивизий. Было решено прорываться в общем направлении на Мстиславль – Рославль. Более детальную проработку плана поручили осуществить штабам соответствующих соединений под общим руководством начальника штаба 61-го корпуса подполковника А. Н. Корякова. Начало прорыва назначили на 27 июля. В авангарде должны были следовать части 20-го мехкорпуса, в арьергарде – 110-й дивизии [347, с. 159].

Вечером 25 июля в Могилеве из Москвы наконец-то получили разрешение на выход из окружения. Спешно в помещении школы № 11 было собрано совещание старшего комначсостава, но на него не смогли прибыть полковник Я. С. Слепокуров и командир сводного полка майор В. А. Катюшин. Полковник С. Ф. Кутепов предлагал прорываться на восток через Днепр, но против этого выступили артиллеристы, понимая, что в этом случае придется бросить всю материальную часть. Военком дивизии полковой комиссар Л. К. Черниченко предложил пробиваться на запад, а потом на юг в сторону Рогачева на соединение с 21-й армией. Этот вариант вряд ли ожидался противником и позволял лесами вывести часть артиллерии. После короткого обсуждения собравшиеся командиры одобрили второй вариант.

Частям, оборонявшемся на правом берегу Днепра, под общим командованием полковника С. Ф. Кутепова следовало сначала прорываться в юго-западном направлении вдоль Бобруйского шоссе и, далее, прибираясь вдоль Днепра, повернуть на восток. Следом за ним выходили управление дивизии и дивизионные части. Части, которые действовали на левобережье, под общим командованием подполковника А. В. Щеглова надлежало выходить в северном направлении. После преодоления обороны противника они также поворачивали на восток. Начало прорыва было назначено на 00 часов в ночь на 27 июля в полосе обороны 388-го полка. Прикрытие возлагалось на полк майора В. А. Катюшина. Раненых в количестве 3 800 человек предполагалось оставить в городе на попечении начальника дивизионного госпиталя военврача 2-го ранга В. П. Кузнецова.

В назначенное время боевые части покинули занимаемые позиции и их колонны стали стягиваться к месту прорыва. Но тут случилось непредвиденное: исчез полковник С. Ф. Кутепов вместе со своим штабом. Бывший командир 1-го батальона майор Н. Л. Волков вспоминал об этом: «Штаб полка находился от нас всего в сотне метров, и я послал туда командира пулеметной роты Анненкова. Он вернулся очень скоро и доложил, что в штабе никого нет. Я ему не поверил, потому что такого просто не могло быть. И отправился в штаб сам. Но там действительно никого не было. В двух землянках все было на своих местах, никаких следов борьбы или боя, но людей никого не было. Ничего не понимая, я вернулся в свой батальон».

Создалась сложная ситуация, так как только С. Ф. Кутепов и его штаб знали детали плана прорыва, а изменить его возможности уже не было. В расположение 388-го полка прибывали все новые стрелковые и артиллерийские части, и требовались быстрые и решительные действия.

Тогда генерал М. Т. Романов принял решение перенести направление прорыва и выступить вдоль Бобруйского шоссе. Возглавить колонну он поручило полковнику И. С. Мазалову. Только в 1.00 был дан сигнал.

Начало атаки оказалось для противника полной неожиданностью. Сравнительно легко удалось преодолеть передний край его обороны, но как только колонна стала вытягиваться на шоссе, она попала под шквальный огонь. Медлительные тягачи, тащившие за собой орудия артиллерийских полков, застревали, перегораживая дорогу другим автомашинам. Образовывались пробки, техника в которых стала отличной мишенью для противника. Стараясь выйти из-под обстрела, часть автомашин резко увеличила скорость, обгоняя впереди идущие пехотные подразделения. Те устремились вслед за ними. Организованный прорыв стал превращаться в паническое, никем не управляемое отступление. Доля вины за это лежала на военкоме дивизии полковом комиссаре Л. К. Черниченко, который вопреки приказу комдива, распорядился выводить всю, даже неисправную, материальную часть.

Генерал М. Т. Романов был вынужден лично наводить порядок, вновь организуя группы прикрытия и прорыва. Но время было уже упущено. Противник полностью оправился от неожиданности и стал стягивать дополнительные войска к месту прорыва. Этот маневр облегчался тем, что немцы сами планировал начать генеральный штурм Могилева 27 июля и под покровом темноты производили перегруппировку сил, подтягивали резервы к линии фронта. По сути дела, 172-й дивизии пришлось пробиваться через плотные боевые порядки изготовившегося к наступлению противника. К утру пробивавшиеся колонны были разгромлены и рассеяны.

При прорыве начальник штаба полковник А. И. Карпинский исчез из колонны, как предположили, он пропал без вести.

Тогда командование принял на себя военком Л. К. Черниченко. Он был молод, и не имел никакого практического боевого опыта. Поэтому неудивительно, что вместе того, чтобы уводить прорвавшихся вглубь леса, он приказал им занять оборону на его опушке. В последовавшем коротком бою часть этого отряда была уничтожена, остальные попали в плен. Комиссар Л. К. Черниченко пытался выйти вместе с военкомом 493-го артиллерийского полка Анпиловым в леса Глусского района, где они надеялись встретить партизан. Но вскоре комиссары потеряли друг друга, и во время прочесывания немцами леса раненый в ногу Л. К. Черниченко попал в плен [347, с. 171].

Сам генерал М. Т. Романов выступил в прорыв на бронеавтомобиле, следуя вместе колонной штаба дивизии, батальоном связи, медсанбатом за 388-м полком по Бобруйскому шоссе. По неизвестно причине колонна штаба отстала, и с рассветом командир 172-й дивизии остановил движение, чтобы осмотреться.

«– Замуровались в железной коробке, ничего не видно, боя не слышно. Нужно вылезать» [458, с. 14], – сказал он. Вскоре выяснилось, что противник, быстро придя в себя от неожиданности, предпринял контратаку и перерезал шоссе. Генерал М. Т. Романов приказал сформировать отряд, чтобы соединиться с основными силами. Сам он оставил бронемашину и пошел вслед за атакующей пехотой во главе группы из 4–5 человек. Вскоре они попали под обстрел: погиб комендант штаба дивизии, а сам генерал получил ранение в левое плечо. Боец Ю. М. Осинин отвел комдива в лес и сделал ему перевязку. К этому моменту около генерала уже никого не было.

С большим трудом, слабея от потери крови, М. Т. Романов и сопровождавший его красноармеец двинулись по обочине вслед за ушедшими вперед бойцами. Вскоре им удалось остановить автомашину, в которой сидели два штатских врача и медицинская сестра, правда для этого генералу пришлось перегородить дорогу и несколько раз выстрелить в воздух из пистолета.

Медицинские работники сделали генералу новую перевязку, и машина тронулась на большой скорости в путь. Вскоре у д. Тишовка удалось догнать своих, встретили даже военкома дивизии полкового комиссара Л. К. Черниченко. Комиссар также был ранен, ему перевязывали ногу, но он сохранял способность передвигаться самостоятельно. Комиссар переговорил с комдивом, возможно, о складывавшейся боевой обстановке, а может, еще о чем-то. До конца дня они оставались вместе, руководя боем в районе Тишовского леса, но генералу становилось все хуже и хуже.

В вечерних сумерках, после очередной атаки противника, комиссар приказал трем работникам особого отдела отнести комдива вглубь леса. Среди них находился старший лейтенант госбезопасности П. С. Чернышев. Укрыв раненого генерала М. Т. Романова в густом ельнике, последний отправился, как он сам рассказывал после войны, «в одну из деревень, где можно было бы переодеться в гражданскую одежду, оказать помощь Романову, так как он в лесу несколько раз терял сознание, и выйти из окружения» [458, с. 19]. Вернувшись через четыре часа, П. С. Чернышев в ельнике уже никого не застал, и решил, что генерал ушел в одиночку.

В действительности уйти в таком состоянии комдив-172 никуда не мог. Его случайно обнаружил младший лейтенант М. И. Набатов. Вместе с группой старшины Г. Н. Бабака они перенесли раненого в д. Барсуки и оставили на лечение в доме семьи Асмоловских. Здесь генерал М. Т. Романов оставался до 22 сентября 1941 года [458, с. 20–22, 24].

Отдельно от основной группы прорывался 394-й полк Я. С. Слепокурова. Приказ на выход из окружения он получил за два часа до назначенного времени, поэтому приготовиться как следует не успел. Собрав наличные силы, он двинулся на запад по Минскому шоссе, но вскоре наткнулся на встречную колонну противника. В завязавшемся бою отряд полковника Я. С. Слепокурова и следовавшая с ним группа полковника И. Ф. Живолупа понесли потери, были сбиты с дороги и стали выходить к Бобруйскому шоссе. Но здесь никаких советских войск не встретили, и полковник Я. С. Слепокуров принял решение идти на юг вдоль русла Днепра. Днем 27 июля отряд был обнаружен противником и атакован. В завязавшемся бою в р-не д. Селец и Новоселки полковники Я. С. Слепокуров и И. Ф. Живолуп погибли.

Также неудачным оказались действия 61-го и 20-го корпусов. Перед прорывом в районе д. Сухари собрались остатки 110-й и 53-й дивизий, 601-го гаубичного, 747-го и 507-го стрелковых полков,[3] отдельная часть 1-й мотострелковой дивизии, батальон 543-го полка 161-й дивизии и некоторые другие части. По немецким оценкам все они насчитывали около девяти тысяч человек. Прорыв осуществлялся тремя группами вдоль Днепра на юг с последующим поворотом на Чаусы. Командовали группами генерал Ф. А. Бакунин, военком корпуса бригадный комиссар И. В. Воронов и командир 747-го полка подполковник А. В. Щеглов.

К 26 июля колонны вышли в район деревень Темнолесье, Самулки, Благовичи. Разведка донесла, что деревни заняты противником, но о том, что в Благовичах располагался штаб немецкой 78-й пехотной дивизии, никто даже и не подозревал. Поэтому генерал Ф. А. Бакунин направил в этом направлении колонну комиссара И. В. Воронова, а сам решил нанести удар через д. Самулки. В течение 26 и 27 июля части 61-го корпуса безуспешно пытались пробиться через спешно сформированный фронт обороны 78-й пехотной дивизии. Потери были огромными. Только у д. Самулки погибли около 1200 человек, у д. Мошок – еще около 1300 и среди них бригадный комиссар И. В. Воронов. В плен попали около 5300 красноармейцев и командиров. Немецкое командование с удовлетворением сообщило об уничтожении окруженной группировки и ликвидации угрозы своим тылам на смоленском направлении.

Поняв, что организованно пробиться не удастся, генерал Ф. А. Бакунин приказал уничтожить всю технику, разогнать лошадей по лесам и выходить самостоятельно группами по 100–200 человек. Пробиться из окружения удалось немногим. Из состава 172-й дивизии вышли батальон майора Н. Л. Волкова и части Сводного полка майора В. А. Катюшина. Еще 161 человек вывел за линию фронта полковник В. А. Хлебцев, вырвался и сам генерал Ф. А. Бакунин во главе небольшого отряда из 140 красноармейцев и командиров.

Но еще больше советских воинов погибло, пропало без вести, попало в плен или осталось в окружении. Ничего не известно о судьбах заместителя командира 110-й дивизии Б. А. Сорокина, начальника штаба полковника Я. П. Чистопьянова, при прорыве из окружения погибли начальник политотдела 61-го корпуса полковой комиссар А. И. Турбинин, начальник ОО НКВД бригадный комиссар А. П. Обухов – у д. Драчево, начальник артиллерии 172-й дивизии полковник Ф. И. Соловьев и командир 340-го артиллерийского полка полковник И. С. Мазалов.

Остались в окружении многочисленные раненые и медицинский персонал. В числе медиков, не бросивших своих пациентов, были начальники медицинской службы 61-го и 20-го корпусов военврачи П. Ф. Дуришин и В. И. Тарасенков. Они добровольно разделили участь раненых ППГ-134 г. Могилева, когда в город вошли немецкие войска.

По-прежнему не установлена судьба одного из героев обороны Могилева – полковника С. Ф. Кутепова. В настоящее время существует несколько различных версий его гибели, и все они так или иначе противоречат друг другу.

Согласно одной, автором которой был все тот же военком 172-й дивизии полковой комиссар Л. К. Черниченко, С. Ф. Кутепов был убит разрывом снаряда в помещении штаба еще в самом начале выхода из окружения [458, с. 18]. Однако в 1963 году бывший комиссар поведал писателю А. А. Елькину иную историю со слов бывшего пулеметчика 388-го полка Василия Пяткова. Согласно этому рассказу, С. Ф. Кутепов был жив в ночь на 27 июля, и его видели в расположении полка [345, с. 37], следовательно, погиб он позже и в другом месте.

А вот ряд ветеранов 172-й дивизии на встречах в Туле, Ефремове и Могилеве в начале 60-х гг. утверждали, что полковник был убит немецкими диверсантами еще 25 июля вместе со своим начальником штаба С. А. Плотниковым, когда они возвращались с совещания в штабе генерала М. Т. Романова [345, с. 37; 473, с. 156].

Наконец, еще по одной версии он погиб уже в ходе прорыва и был похоронен вместе с заместителем командира 172-й дивизии полковником Б. А. Сорокиным у с. Тишовка [423, с. 303].

В апреле 1964 года писатель К. М. Симонов в своем письме к А. А. Елькину ссылался на слова капитана Д. С. Гаврюшина, который говорил, что С. Ф. Кутепов «был вынесен из окружения с перебитыми ногами и умер от потери крови, уже находясь у своих» [345, с. 37].

При этом в своих собственных воспоминаниях о событиях на Могилевщине 1941 года Константин Михайлович предпочел иную версию. И если ей верить, то полковник С. Ф. Кутепов при прорыве был только ранен и попал в плен. Он содержался в Бобруйской крепости, откуда совершил побег в конце ноября 1941 г. и в дальнейшем воевал в партизанском отряде, которым командовал Балахонов. Погиб С. Ф. Кутепов в конце декабря 1941 г. в бою на станции Ратмировичи.

И, наконец, есть свидетели того, что полковник С. Ф. Кутепов остался в Могилеве и возглавил оставшийся здесь отряд прикрытия, с которым сражался до самого конца.

Не миновал плена и сам командир 172-й дивизии генерал М. Т. Романов. Обстоятельства своего пленения он описал следующими словами. Когда 26 июля стало известно о полном окружении Могилева, он «поспешил на угрожаемое направление, а именно на юго-западный фронт, где огонь немецких танковых войск оказался наиболее действенным. Здесь немецкие танковые войска совершили прорыв, который привел к краху обороны. Во время возникшей там паники каждый имел стремление спастись самому; командование стало невозможно. Генерал оказался отрезан от своего штаба и попытался вместе с некоторыми людьми прорваться самостоятельно. При этом он получил ранение в левую лопатку. Однако ему удалось ночью просочиться через немецкие боевые порядки. Лежа на подводе, он сумел добраться до лесов юго-западнее Могилева. Вследствие своего ранения он ослабел и был неспособен к длительным маршам».

Генерал несколько суток блуждал по лесам, все более удаляясь от линии фронта, пока не вышел к д. Барсуки, расположенной в 30 км западнее г. Могилев.

Здесь он нашел несколько красноармейцев, вместе с которыми устроился в бане, которая находилась на окраине деревни. Как утверждал генерал М. Т. Романов, он установил связь с местными коммунистами, которые организовали за ним уход и лечение. С наступлением в августе первых холодов, он перебрался из бани в дом колхозника, который «был одним из руководящих коммунистов», записали немцы в протокол допроса. Здесь он переоделся из своей генеральской формы в гражданскую одежду. Связи с другими красноармейцами или партизанами генерал в это время не поддерживал, хотя через деревню проходило много военнослужащих, пробиравшихся на восток. Отказывался он и от контактов с партизанами, поскольку полагал, что ведение «войны такими методами бессмысленно по сравнению с крупными операциями». В деревню часто приходили немецкие солдаты, чтобы купить еду, но о находящемся здесь генерале они ничего не узнали.

Тем не менее, немцы, как оказалось, долгое время пристально следило за д. Барсуки. По мнению командования полицейского полка «Центр», в ней или вокруг нее могли располагаться партизаны. В саму деревню и в ее окрестности отправили несколько агентов (V–Mann), которые по возвращении донесли, что здесь прячется русский генерал. В деревню направили 7-ю роту полка, которая провела прочесывание и обыски. Вот таким образом и был обнаружен и взят в плен генерал М. Т. Романов. Случилось это 22 сентября 1941 года.

Генерал М. Т. Романов вскоре после задержания, сентябрь 1941 года

По иным сведениям, захват комдива произвела 1-я рота 322-го полицейского батальона Р. Йорке. Ее солдаты, доставленные на автомашинах, окружили деревню и после прочесывания выявили место нахождения М. Т. Романова. За его укрывательство по приказу Р. Йорке председатель, шестеро местных жителей, в том числе супружеская пара, в доме которой прятался генерал, и трое их детей были расстреляны [365а, с. 91]. Поскольку комдив все еще не оправился от ранения, его отправили в лазарет для военнопленных в г. Могилев.

Немцы задали генералу вопрос, было ли ему известно о необходимости зарегистрироваться до 15 сентября 1941 года. Тот ответил, что сам он немецкие объявления не читал, ему об этом говорили крестьяне. Но он все равно не стал этого делать. Когда допрашивавший его немец спросил – почему? – ответил: «Вы, будучи офицером, сдались бы? Генерал не имеет права сдаваться» [228, Л. 23–24].

Стоит сказать, что командир 172-й дивизии умер в плену в лагере Хаммельбург 3 декабря 1941 года, хотя долгие годы в литературе и воспоминаниях участников обороны ходила версия о том, что генерал М. Т. Романов бежал из плена, но был пойман и повешен в г. Борисове. Автором ее оказался бывший военком дивизии полковой комиссар Л. К. Черниченко, который, якобы, находясь в Ивановской крепости, прочел об этом в немецком журнале [347, с. 170]. Но, как оказалось, такая «героическая» версия не нашла своего подтверждения.

Комбриг Н. Г. Лазутин в немецком плену, июль 1941 года

Не смог прорваться из могилевского окружения не только генерал М. Т. Романов, но и некоторые другие командиры и комиссары. Одним из них стал начальник артиллерии комбриг Н. Г. Лазутин. Он должен был выходить в составе колонны 61-го корпуса, однако достоверных данных об этом в нашем распоряжении нет. Поэтому с равной степенью вероятности можно предположить, что он после неудачного боя у д. Самулки и д. Мошок вновь повернул на север и стал выходить к р. Днепр самостоятельно или же по какой-то причине потерял связь со штабом, отказавшись выходить с ним.

Каждый из этих вариантов имел одинаковое окончание: около д. Сухари, где накануне проходило совещание комсостава корпуса, начарт сдался немцам. Сохранилась фотография комбрига Н. Г. Лазутина в первые минуты плена: он уже без ремня и звезды на фуражке, но сохранил знаки различия – ромб в петлицах и соответствующие шевроны на рукавах. По всему видно, что он не ранен. Произошло это событие, по немецким данным, 28 июля 1941 года.

Пока не удалось определить, солдаты какого немецкого соединения захватили начарта 61-го корпуса. Поиск среди документов 23-й пехотной дивизии, в зоне ответственности которой находилась д. Сухари, не дал положительных результатов. Возможно, комбриг сдался частям 15-й пехотной дивизии, но в ее фондах документы отдела 1-ц за 1941 год не сохранились.

Одним из полковников 20-го мехкорпуса, оказавшимся в плену в ходе боев под Могилевым, оказался С. И. Капустин. В боях по прорыву из окружения остатки его 38-й танковой дивизии понесли большие потери и были рассеяны противником. Комдив по неясной причине – ни про его ранение, ни про болезнь ничего не известно, – довольно долго оставался в немецких тылах (почти два месяца), не предпринимая попыток выхода к своим.

В итоге в середине сентября 1941 года под командованием полковника С. И. Капустина из 70 бойцов осталось всего полтора десятка человек. С ними 22 сентября он предпринял попытку переправиться через р. Десна у железнодорожного моста на ветке Рославль – Брянск. Она оказалась неудачной, оказавшись замеченной немецкой охраной, и полковнику в конечном счете пришлось сдаться в плен [280, с. 591].

Всего из состава 61-го стрелкового и 20-го механизированного корпусов, окруженных в районе Могилева, в немецкий плен попали генерал, комбриг, два полковых комиссара, два полковника, военюрист 1-го ранга.

7. У самого Черного моря

Бригвоенветврач Н. М. Говоров, полковники А. В. Маковский, И. И. Вишневский, А. Н. Барабанов, Н. М. Захаров, Д. И. Пискунов, И. Ф. Хомич, Н. А. Васильев, И. И. Сизов, В. Н. Солоутин, Н. К. Тарасов, Н. Ф. Скутельник, Ф. А. Верушкин

Самые первые дни войны не принесли немцам пленных в званиях полковника либо генерала. Потребовалось, чтобы события на Восточном фронте перешли в настолько неблагоприятную для Красной Армии фазу, когда плен становился для некоторых делом неизбежным. Такие обстоятельства можно назвать одним словом – поражение. Рост количества пленных здесь как раз воспринимается одним из важных его признаков. Поэтому пока Красная Армия сдерживала удары вермахта генералы и полковники в плен не попадали. Но уже к концу первой недели боевых действий все изменилось.

Бригвоенветврач Н. М. Говоров, полковники

А. В. Маковский, И. И. Вишневский, А. Н. Барабанов

В полосе немецкой 17-й полевой армии наступление с самого начала развивалось вполне успешно. Ее корпуса вполне уверенно продвигались вперед, постепенно перемалывая советские соединения, пытавшиеся встать на их пути и захватывая пленных. Первыми в донесения 17-й армии попали некий полковник авиации и бригадный ветеринар, что само по себе необычно. Оба захвачены солдатами 100-й пехотной дивизии, видимо, 25 июня. Как уже не раз бывало, фамилии в донесениях не упоминались, только в данном случае это не стало препятствием для идентификации.

Про летчика говорилось, что он, как следовало из его документов, был прикомандирован к штабу кавалерийской группы [128, Fr. 471]. Известно, что 26-я армия формировалась на базе кавалерийской группы, следовательно, искать летчика-полковника нужно было именно здесь. И действительно, из ее состава числится пропавшим без вести (или в другом документе – погибшим 25 июня 1941 г. [446, Л. 32]) начальник штаба авиации этого объединения полковник А. В. Маковский. Бригадным военветврачом оказался Н. М. Говоров, занимавший должность начальника ветеринарной службы той же 26-й армии.

На следующий день, 26 июня, объявлены захваченными в районе г. Магеров командиры двух полков 159-й дивизии. Оба имеют ранения. На следующий день первый из них был допрошен [126, Fr. 466], и так стала известна его должность – командир 631-го полка. Следовательно, это командир 631-го полка полковник И. И. Вишневский, а второй, возможно, командир 558-го полка майор Ш. Н. Гватуа.

Полковник И. И. Вишневский, судя по всему, получил ранение в бою за с. Монастырек. Представляется, что его попросту оставили на поле боя, после чего прочесывавшие местность солдаты 517-го полка 295-й пехотной дивизии подобрали полковника [197, Fr. 19].

Об успехах отчитался и разведывательный отдел XXXXIX корпуса. Его солдаты в боях под г. Яворов захватили в плен заместителя командира 81-й моторизованной дивизии полковника А. Н. Барабанова [127, Fr. 460]. Около 6.00 утра 26 июня части 81-й моторизованной дивизии стали выходить из окружения. Заметив маневр, противник открыл по ним сильный огонь из пулеметов. Группа красноармейцев, ведомая полковником А. Н. Барабановым бросилась к р. Шкло, чтобы, перебравшись через нее, укрыться в лесном массиве восточнее с. Поруденко. Однако у леса Мураванка группа попала под сосредоточенный артиллерийско-минометный и пулеметный огонь и понесла потери. Здесь был ранен в ногу полковник А. Н. Барабанов и, видимо, оставлен. Пробиться удалось немногочисленной группе бойцов во главе с капитаном Лавровым [351, Л. 50]. А брошенный заместитель командира соединения стал добычей солдат противника.

Полковник Н. М. Захаров

Так что 25 и 26 июня 1941 года оказались для неприятеля весьма результативным. Потом наступил довольно длительный перерыв, и только в донесении за 2 июля появляется попавший в плен командир 97-й стрелковой дивизии [130, Fr. 956]. С определением его личности никаких вопросов не возникло – им оказался полковник Н. М. Захаров. Другое дело, что его имя никто не встречал в списках военнопленных, и как он там оказался остается неизвестным.

Командир 97-й дивизии еще 27 июня 1941 года вместе с начальником штаба подполковником А. И. Хомичем и командиром 233-го стрелкового полка Д. Ф. Михайловым выехали на рекогносцировку. Их путь лежал мимо населенных пунктов Лелековка, Воля Добростанска и Оттенгаузен. Назад из них никто не вернулся, и с тех пор все они числятся в списках пропавших без вести [256, с. 77].

Если немецкое донесение соответствует действительности, то следует признать, что в ходе рекогносцировки группа командиров 97-й дивизии столкнулась с противником, возможно даже, что вступила с ними в бой. В этом коротком бою сопровождавшие полковника Н. М. Захарова командиры погибли, а сам он, пожалуй, раненый (в немецком документе об этом ничего не сказано), оказался в плену.

С этой историей пересекается еще одна, озаглавить которую можно «История о командире дивизии». В воспоминаниях немецкого переводчика, служившего в IV армейском корпусе 17-й армии, есть любопытный эпизод. «04 июля. Глиняны. Вчера был в синагоге. Неописуемая грязь; пахнет бочковой селедкой, махоркой, кровью и помоями; на лавках и земле лежат раненые русские… В комнате напротив на копне соломы русский полковник, у него легкое ранение в живот. При взятии в плен у него отобрали кожаное пальто, часы и деньги. Француз, вероятно, сказал бы по такому случаю с сожалением: “Что вы хотите, это – война!”, однако русского подобное обращение озлобило сверх меры. Я приказал принести ему одеяло, бритву, чай и сигареты, и он, абсолютно убежденный коммунист, из многодетной семьи, участник Гражданской войны, не мог отказать мне, а ведь мой брат (тот стоял рядом со мной) и я принадлежат к проклятому классу дворян и помещиков» [482]. Возможно, что речь идет об одном и том же человеке, а именно – о полковнике Н. М. Захарове.

Полковник М. Б. Салихов

Полковник М. Б. Салихов после разжалования из генералов занял должность командира 980-го полка 275-й дивизии. Как докладывал командир соединения генерал М. И. Дратвин, «за весь период боевых действий с 22 по 25.VIII 1941 года личный состав частей дивизии, несмотря на недостаточную сколоченность в период формирования и большой% необученного состава среди рядовых, несмотря на некомплект мл. н/с, отсутствие опыта у среднего нач. состава в подавляющей своей массе дрался хорошо, в обороне сидел упорно, и ни разу части без приказа не оставили поле боя».

«В арьергардном бою 21.VIII. 41 года без вести пропал в р-не совхоза № 1 командир 980 сп полковник Салихов, руководивший действиями арьергарда своего полка…» [334, Л. 6].

Сам полковник вспоминал об этом факте своей биографии кратко, буквально в нескольких слова. «Выпустили в чине “полковника” и назначили помощником к-ра 275-й стрелковой дивизии при обороне Днепропетровска соединениями “Особой армии Чибисова”, солдаты разбежались, оставив на поле боя своих командиров. Генерал Чибисов был расстрелян особым отделом фронта, а я – 24-го августа 1941-го года очутился среди немцев!» [346, Л. 14]. Сопоставив между собой оба источника, можно прийти к заключению, что полковник М. Б. Салихов, находясь в полуокружении остался без личного состава и, наткнувшись на противника, сдался в плен.

Полковники Д. И. Пискунов, И. Ф. Хомич, Н. А. Васильев, И. И. Сизов, В. Н. Солоутин, Н. К. Тарасов, Н. Ф. Скутельник

Самая большая группа полковников, плененная противником в годы Великой Отечественной войны в одном месте и в один день, была захвачена 9 июля 1942 года на мысе Херсонес под Севастополем. В ходе совместной операции катеров и наземных сил на берегу под скалами оказалась блокирована группа командиров в количестве около 20 человек. Немцы с суши и итальянцы с моря своими действиями сделали ее положение абсолютно безвыходным: любая попытка оказать сопротивление была бы пресечена сразу, причем нанести хоть какой-то урон противнику не было никакой возможности.

Около 10 часов участок берега в районе Ново-Казачьей бухты блокировали около десятка катеров противника. Подойдя к берегу на расстояние около 10 м, они навели орудия на укрытия, и кто-то прокричал в рупор: «Русь, выходи!». Некоторое время никакого движения заметно было, все выжидали дальнейшего развития событий. Однако немцы и итальянцы стали готовиться к обстрелу берега с близкого расстояния, что означало гарантированное уничтожение всех, кто там находился.

И вот сначала по одному, а потом группами стали сдаваться. Вереницей бывшие бойцы Севастопольского оборонительного района потянулись в сторону южной оконечности мыса Феофан. Здесь их уже ожидали немецкие пехотинцы, которые быстро обыскивали их, отбирая документы и оружие. Тем временем саперы в очередной раз попытались прорваться на 35-ю батарею. Они залили внутрь большое количество горючей смеси и сбросили подрывные заряды. Пожар охватил все помещения, примыкавшие к уже взорванным башням. Огонь и распространившийся по батареи заставил часть находившихся там людей выйти на поверхность и сдаться. Но многие остались. В их числе оказались полковник Д. И. Пискунов, подполковник С. А. Комарницкий и майор А. М. Белоусов.

О полной безвыходности сложившегося 9 июля положения вспоминал потом полковник И. Ф. Хомич. «Располагаясь ярусами в пещерах, мы использовали для обороны каждую извилину, так как нас защищала сама крымская земля. Но с моря мы были беззащитны. Походом катеров замкнулось кольцо окружения». К этой поре боеприпасы фактически закончились. Стрелять было попросту нечем. Бойцы и командиры еще сжимали в руках оружие, но против катеров они оказалось бесполезно.

Немцы навели орудия на берег, и послышалась команда сдаваться. «С такого расстояния противник мог на выбор расстрелять любую группу нашей обороны», – отмечал полковник И. Ф. Хомич. Не имея более возможности к сопротивлению, бойцы и командиры подчинились требованию и стали сдаваться. Ушли в плен полковники И. Ф. Хомич и Н. А. Васильев, полагая, что их, как командиров, немедленно расстреляют [491, с. 26–29]. Но они ошиблись.

В числе сдавшихся в этот день оказалась значительная группа старших командиров, и в их числе четыре полковника Н. А. Васильев, И. И. Сизов, И. Ф. Хомич, В. Н. Солоутин, а также майоры В. Т. Жуковский, А. П. Голубев и Н. И. Садовников [301, Т. 2. Кн. 2, с. 9; 430, с. 126–127].

Однако и после 10 июля под скалами п-ова Херсонес продолжали держаться отдельные группы командиров, красноармейцев и краснофлотцев. К их уничтожению противник вновь привлек военно-морские силы. С утра 12 июля немцы стали проявлять повышенную активность. С 8 до 11 часов он обстреливал и забрасывал гранатами прибрежную полосу, пока с моря вновь не показались катера. В кильватерном строю они вошли в Ново-Казачью бухту и расположились вдоль берега, наведя орудия и крупнокалиберные пулеметы. На корме расположились десантные партии. На надувных лодках они направились к берегу.

Полковник Д. И. Пискунов так описал свои ощущения от происходившего: «Меня охватило чувство отчаяния от безысходности из создавшейся обстановки. Угроза плена стала очевидной и неотвратимой. Я взвел курок и поднес дуло револьвера к виску. “Лучше смерть, чем плен”, – сверлила мой мозг мысль. Но в этот момент чья-то рука вырвала револьвер из моих рук…»

После короткого спора среди прятавшихся в скалах победило мнение, что надо сдаться. Немцы когда-нибудь потерпят поражение, всех освободят, и они будут вновь трудиться на своей земле. В преддверии пленения многие стали выбрасывать оружие, уничтожать свои документы. Так же поступил и полковник Д. И. Пискунов. Особенно тяжело расставался он с партийным билетом, ему казалось, что он рвет на части не картон, а собственное сердце.

Когда возле укрытия появились немецкие солдаты, то приказали всем выходить и сдаваться. «После счета три, когда стала очевидной возможность расправы над нами, мы, не сговариваясь друг с другом, одновременно поднялись и вышли из своего убежища и, не поднимая рук вверх, пошли в сторону 35-й батареи, растянувшись цепочкой шагов на двадцать друг от друга», – так описал момент сдачи в своих воспоминаниях полковник Д. И. Пискунов.

Всех захваченных погрузили на катера и доставили в Балаклаву. Там немцы отделили женщин и отправили их пешком по дороге на с. Кадыковка. Остальных построили и посчитали. Оказалось около 120 человек военнослужащих: 20–25 женщин и рядовых, около 90 человек средних командиров, четыре подполковника и один полковник – Д. И. Пискунов [430, с. 130–133, 136–137].

В районе Ново-Казачьей бухты под угрозой расстрела с моря сдался в плен начальник ПВО Приморской армии полковник Н. К. Тарасов. Его вместе с еще 60 бойцами и командирами посадили на один из катеров и доставили в Ялту [430, с. 143]. Иными словами, уничтожение этого очага сопротивления немцы и итальянцы осуществили по тому же сценарию.

Из них командир 386-й дивизии полковник Н. Ф. Скутельник попал в плен позже многих – 10 июля 1942 года. В ночь на 2 июля он находился на 35-й батарее, когда по приказу ее командира А. Я. Лещенко был произведен подрыв. Пострадало много людей, и среди них полковник Н. Ф. Скутельник: ему обожгло руки и лицо. Целую неделю он оставался под берегом на положении раненого, пока его не вытащили немцы и не отправили в лазарет. Случилось это 10 июля 1942 г.

В ходе боев на п-ове Херсонес в начале июля в плен попали еще несколько полковников кроме тех, кто был назван выше, а именно: Ф. Ф. Гроссман, В. А. Матвеев, Н. Ф. Скутельник, С. Е. Ковалев, Н. К. Тарасов. О некоторых из них речь пойдет ниже.

Всего же в конце обороны Севастополя не смогли эвакуироваться и попали в плен один генерал, один комбриг, один бригадный и один полковой комиссары, 15 полковников, столько же военврачей 1-го ранга, два военных инженера 1-го ранга и два интенданта 1-го ранга.

Полковник Ф. А. Верушикн

Н не только защитники Севастополя – пусть не все, но большинство! – сражались до последнего у берегов Черного моря. Также поступили бойцы разгромленного в мае 1942 г. Керченского фронта, уйдя в Аджимушкайские каменоломни. С 17 мая, когда немцы отрезали их от переправ, началась героическая оборона, которая продолжалась до конца октября 1942 г.

Среди ушедших в каменоломни оказались два полковника – П. М. Ягунов и Ф. А. Верушкин. Полковник П. М. Ягунов вплоть до 16 мая с небольшим отрядом удерживал линию обороны западнее пос. Аджимушкай, однако утром противник силой до двух рот прорвал ее, все попытки восстановить положение оказались неудачными в первую очередь из-за отсутствия артиллерийской поддержки. Не получив никакой помощи от штаба 51-й армии, лишившись с ней связи, полковник П. М. Ягунов отвел остатки своего отряда в каменоломни, где уже собралось несколько тысяч военнослужащих из других частей, а также множество пытавшихся эвакуироваться на таманский берег гражданских. Вскоре полковник П. М. Ягунов занял должность начальника гарнизона каменоломен.

Напротив, полковник Ф. А. Верушкин никем, кроме себя, к середине мая уже не командовал. Весной 1942 года его сняли с должности начальника штаба 320-й дивизии и решили отдать под суд. В ожидании решения своей судьбы полковник проживал в г. Керчь, а когда возникла угроза захвата города войсками противника, ушел оттуда в надежде переправиться через Керченский пролив. Но оказалось, что уже поздно, и он присоединился к защитникам, заняв должность заместителя П. М. Ягунова [247, с. 154–155].

О конкретной боевой деятельности полковника Ф. А. Верушкина практически ничего не известно. По должности он участвовал в планировании и проведении боевых операций гарнизона, но лично – в силу своей занятости на штабной работе, – мало кому запомнился. Несколько добрых слов о нем оставил его соратник по аджимушкайской эпопее интендант 2-го ранга А. И. Пирогов. В частности, он объяснил, почему полковник Ф. А. Верушкин как старший по званию не возглавил гарнизон после гибели П. М. Ягунова. Газовая атака немцев, влажная атмосфера подземелья сказались на здоровье полковника, у него стало болеть сердце, отекли ноги, мучала одышка. При этом он не вышел на поверхность и не сдался в плен, а оставался вместе со своими бойцами до последнего.

Известно, что в конце октября 1942 года Ф. А. Верушкин был захвачен румынами в плен и доставлен в Симферопольскую тюрьму. Здесь он и умер через несколько дней [287, с. 22–23] от физического и психологического истощения организма.

Свидетелем последних дней полковника был уже упоминавшийся А. И. Пирогов. Он отмечал казавшуюся странной задумчивость Ф. А. Верушкина, его неразговорчивость. Полковник мог сидеть часами, не проронив ни слова. В Симферопольской тюрьме их поместили в одну тесную камеру, и здесь, видимо, Ф. А. Верушкину стало совсем плохо. Возможно, он вновь почувствовал себя в каменоломнях Аджимушкая, чего выдержать уже не мог. Он жаловался, что его тошнит, что он ничего не видит, что ослеп. В один из таких приступов отчаяния он вскочил с койки и с растопыренными руками начал метаться от стенки к стенке. Через несколько минут полковник упал на пол и затих. Вызванный немецкий врач определил смерть [429, с. 42–43].

Кстати, именно полковнику Ф. А. Верушкину принадлежит фраза, подводящая скорбный итог героический обороне Аджимушкая: «Все кончено, никого нет в живых… Страшное мертвое царство. Если бы не тление и крысы, можно было бы подумать, что гарнизон уснул» [429, с. 40].

В 1984 году в процессе разборки одного из каменных завалов в каменоломнях поисковики обнаружили кожаный кошелек, в котором находились орден Красной Звезды и юбилейная медаль «XX лет РККА». По их номерам удалось установить, что ими в свое время был награжден полковник Ф. А. Верушкин [247, с. 256].

8. Уманские пленные

Генералы Н. И. Прошкин, Г. И. Федоров, И. Н. Музыченко, М. Г. Снегов, П. Г. Понеделин, Н. К. Кириллов, С. Я. Огурцов, И. А. Корнилов, В. И. Прохоров, Я. И. Тонконогов, комбриг М. В. Богданов, бригадные комиссары М. Д. Аверин, С. М. Липпа полковники И. М. Прокофьев, С. Н. Руденко, К. Ф. Швецов, Н. Н. Любимов, М. А. Меандров, П. С. Фотченков, А. С. Слижевич, И. Ф. Карташев, И. К. Комаров, М. М. Чудновский, П. П. Опякин, А. П. Трофимов, Н. Л. Логинов, Э. К. Дубровский, П. Д. Головко, полковой комиссар П. С. Ильин, А. Л. Парамонов

Генерал Н. И. Прошкин, полковники И. М. Прокофьев, С. Н. Руденко, К. Ф. Швецов, Н. Н. Любимов

В первых числах августа 1941 г. 6-я и 12-я армии Южного фронта оказались в окружении. К 4 августа у них оставался плацдарм на восточном берегу р. Синюха у с. Терновка, откуда можно было попытаться выйти к «котла». К сожалению, кроме советских командующих, эту возможность учитывал и противник. Поэтому немецкое командование нанесли удар по плацдарму силами 11-й и 9-й танковых дивизий.

Когда стало ясно, что плацдарм под Терновкой удержать не удастся, генерал Н. И. Прошкин приказал оставшимся под его командованием бойцам перебираться обратно на западный берег р. Синюха. К этому времени немцы уже разрушили единственную переправу, и переправляться пришлось вплавь. Как вспоминали впоследствии очевидцы, «многие пытались переплыть реку, некоторым удавалось, а многие погибали на чистой глади воды от пулеметного огня противника. Многие и многие были сражены вражескими пулями во время форсирования реки. От того, что много погибло на воде реки, вода в реке стала бурой» [295, Л. 115].

В боях у переправы был разгромлен штаб 58-й дивизии. Погиб военком соединения М. Н. Пожидаев, пропал без вести начальник политотдела полковой комиссар А. М. Кудрявцев, оказались в плену начальник артиллерии полковник И. М. Прокофьев и командир 279-го полка полковник С. Н. Руденко. Их захватили солдаты немецкой 9-й танковой дивизии.

Генерал Н. И. Прошкин смог переплыть р. Синюху и выбрался на противоположный ее берег. К сожалению, одновременно с атакой своих танковых дивизий, егеря 1-й дивизии развернули свое наступление вдоль реки, захватывая в плен тех бойцов и командиров, кто только что спасся с уничтоженного плацдарма.

Не избежал этой участи и генерал Н. И. Прошкин. До сумерек ему удавалось укрываться в прибрежной растительности. Но вечером егеря стали прочесывать местность и обнаружили спрятавшегося генерала. Ему ничего не оставалось, как сдаться в плен [295, Л. 115].

К сказанному можно добавить несколько строк из письма П. М. Дудки к писателю С. С. Смирнову, вносящие ряд деталей, полученных, так сказать, из первых рук. «Немецкие танковые дивизии окружили потрепанные наши части в районе Умань, разбили наши отступающие части на отдельные группы. Нужно было перейти на левый берег реки Синюхи, и вот в ночное время генерал-майор Прошкин решил переплыть реку Синюху на левый берег. Но беда еще была в том, что он плохо плавал. Он снял из себя обувь, фуражку и только в генеральских брюках, подержан на плащ-палатке двумя воентехниками, пошли вплавь. Доплыли до левого берега реки Синюха, а там немецкий патруль крикнул: «Хальт!», «Стой! Руки вверх!», и генерала схватили, голого, босого, в генеральских брюках и повезли в штаб германского соединения» [434, с. 16–17].

В плен попало также командование 49-й танковой дивизии. Так, разведывательный отдел 9-й танковой дивизии в своем «Отчете о деятельности отдела I-ц» за 4 августа сообщал о пленении командира 47-й советской танковой дивизии, «того самого, дом которого … обыскали в Староконстантинове», а также начальник артиллерии этого соединения [199, S. 10]. На момент составления «Журнала» уже было известно, что в действительности в плену оказались командир и начарт не 47-й, а 49-й танковой дивизии полковники К. Ф. Швецов и Н. Н. Любимов. Вот она, пресловутая немецкая аккуратность!

Генерал Г. И. Федоров и полковник А. С. Слижевич

Генерал Г. И. Федоров начале войны занимал должность начальника артиллерии 6-й армии. В ее составе он дошел до г. Умань, где вместе с остальными войсками объединения попал в окружение. Считается, что он погиб 5 августа 1941 г., однако полной уверенности в этом нет.

Так, делегат связи от 87-го танкового полка 44-й танковой дивизии А. А. Каменцев, описывая события, произошедшие 5 августа на КП 37-го корпуса, ничего не сказал о гибели там генерала Г. И. Федорова. Известно, что с целью поддержки своих войск, дезорганизации управления советскими частями и срыва дальнейших попыток прорыва противник в 12.00 предпринял массированный обстрел из артиллерии всего пространства окружения. Особенно мощным он оказался в районе южной опушки леса Зеленая Брама и с. Копенковатое.

На этом участке во время обстрела находились начальник артиллерии 6-й армии генерал Г. И. Федоров и командир 37-го корпуса комбриг С. П. Зыбин, которые занимались подготовкой к прорыву. Запомнившиеся события того дня А. А. Каменцев описал так. «Командный пункт командира 37-го ск располагался на небольшой поляне, под вековым огромным дубом, метрах в 300 от дома лесника, что в урочище Хощева… Я передал пакет от Соколова начальнику штаба 37-го ск и остался ждать около палатки. Через несколько минут вышел сам комбриг Зыбин, вручил мне небольшой пакет для Соколова и на словах просил передать, что 141-я сд сегодня ночью, т. е. 4 или 5 августа отбила с. Перегоновка и пытается продвинуться до с. Семидубы. Я сел на своего коня и шагом поехал вглубь леса на КП Соколова … Минуты через 3–4 начался немецкий артналет (били из тяжелых минометов). Я лег на землю. Налет продолжался минут десять. Мимо меня пробежал какой-то окровавленный капитан, кровь текла из рассеченного лба. Он крикнул мне, что только что убили миной комбрига Зыбина… Через час (приблизительно) приехал какой-то офицер из 37-го ск и сказал начальнику оперативного отдела 16-го мк майору Шевченко, что с Зыбиным убито еще 7 или 8 офицеров из штаба корпуса, и что Зыбин похоронен там же, где был КП». О гибели еще и начальника артиллерии армии А. А. Каменцев не сказал ничего.

Более того, в вечернем сообщении немецкого XXXXIX корпуса за 8 августа 1941 г. говорится: «1. Зачистка лесных массивов западнее и юго-западнее Подвысокое близится к своему завершению. Отдельные маленькие разрозненные группы противника все еще находятся южнее русла р. Ятрань. 2. Начальник артиллерии 6-й армии ген.-майор Федоров попал в плен в 1,5 км южнее Копенковатое» [5, Fr. 837]. Примерно о том же говорится в сводном сообщении отдела Ic 17-й армии, где начарт 6-й армии упомянут вместе с другими командирами, факт пленения которых не вызывает сомнения: «пленные: 62 700, среди которых командующий 6-й армией ген.-майор Музыченко, начальник его оперативного отдела полковник Меандров, начальник артиллерии 6-й армии ген.-майор Федоров и командир 58-й стр. див. ген.-майор Прошкин» [191, Fr. 826]. Эти два документа заставляют предположить, что генерал Г. И. Федоров каким-то образом попал в плен, хотя никто его там из командиров или бойцов 6-й армии не видел.

К сожалению, немецкие документы порой противоречат друг другу. Так произошло и в случае с генералом Г. И. Федоровым. В «Журнале боевых действий» немецкого XXXXIX корпуса сказано почти то же самое, что и в донесении разведывательного отдела, за исключением одного. Здесь указано, что «2). Начальник артиллерии 6-й армии ген.-майор Федоров погиб в 1,5 км южнее Копенковатое» [202, Fr. 392]. Может ли так быть, что немцы все напутали, ошибочно посчитав погибшего («gefallen») попавшим в плен («gefangen»)? Несмотря на внешнее сходство двух глаголов, которые, конечно же, можно перепутать, особенно при приеме информации на слух по радио, делать окончательный вывод на такой шаткой основе было бы преждевременно, но и отбрасывать вышеприведенные факты все же неразумно.

Вопрос, касающийся судьбы генерала Г. И. Федорова, находится в связи с историей прорыва так называемой «колонны Особого назначения» из десяти танков, предназначенных для эвакуации из «кольца» командования 6-й армии. О поименном составе «пассажиров» можно утверждать следующее. В головном танке следовал подполковник В. С. Породенко, следом за ним – машины полковника П. С. Фотченкова, майора М. А. Семенюка, командующего генерала И. Н. Музыченко, членов Военного совета комиссаров Н. К. Попова и Л. С. Грищука, начальника штаба комбрига Н. П. Иванова и начальника оперативного отдела полковника М. А. Меандрова.

Если брать по одному «пассажиру» в каждый танк, то получится восемь машин. Кто располагался в оставшихся двух – достоверно не известно. Украинский исследователь Н. С. Ковальчук считает, что в одном из них находился (что вполне логично) начальник БТ и МВ 6-й армии полковник В. Н. Дедов [374, с. 66]. Кандидатом на оставшуюся вакансию вполне может стать генерал Г. И. Федоров – в том случае, если он еще был жив. Для командарма-6 взять с собой человека в генеральском звании и в высокой должности для было бы вполне логично.

В немецких документах фамилия начарта 6-й армии в связи с прорывом 6–7 августа упоминалась неоднократно, о чем говорилось выше. Сопоставление документов позволяет утверждать, что генерал Г. И. Федоров пытался прорваться из окружения на участке передового отряда 295-й дивизии. В докладе передового отряда этого немецкого соединения, в честности, сообщалось о гибели в ходе боя в ночь на 7 августа какого-то генерала в районе выс. 203,0, расположенной южнее с. Копенковатое [99, Fr. 308].

Вопрос: как танк генерала Г. И. Федорова оказался западнее с. Копенковатое, если «колонная особого назначения» прорывалась на юг?

Дело в том, что в районе р. Ятрань немецкие орудия отсекли огнем от общей колонны БТ комбрига Н. П. Иванова и, возможно, – генерала Г. И. Федорова, если он следовал за ним. Насколько можно судить по имеющимся отрывочным сведениям, какие-то два танка укрывались в лесу около с. Копенковатое. Переждав светлое время суток, они с наступлением темноты вновь пошли на прорыв.

К сожалению, не известно, действовали ли они совместно или же порознь. Косвенные данные (в частности, то обстоятельство, что немцы сначала опознали погибшего генерала Г. И. Федорова как начальника штаба 6-й армии), позволяют сказать, что первое предположение ближе к истине.

Новая попытка прорыва танков, по немецким данным, состоялась между 22.30 и 23.00 6 августа. Вдоль дороги от с. Подвысокое на запад последовал «большой танк», а за ним – бронемашина и колонна из многочисленных автомобилей и повозок. Используя эффект неожиданности, танк смог прорваться и вскоре исчез в западном направлении. Еще раз этот танк обнаружили в 7 км западнее с. Бабанка, однако ему вновь удалось ускользнуть [140, Fr. 733, 739].

Пришедшие в себя солдаты 3-го батальона 204-го полка 97-й дивизии открыли ураганный огонь, рассеяли колонну и заставили 12 6 ее остатки отойти в районе южнее с. Подвысокое. Чуть позже еще одна колонна попыталась прорваться к выс. 203 и там была окончательно уничтожена [162, Fr. 327]. Здесь немцы взяли в плен раненого полковника и от него и других красноармейцев узнали, что в прорвавшемся танке находился какой-то генерал.

Немецкие данные частично подтверждаются рассказом комбрига Н. П. Иванова. Минуя полями села Теклиевка, Оксанино, Бабанка, Доброводы, Тальное, к 4.00 7 августа танк оказался в лесу восточнее Звенигородки. Ночной прорыв мимо позиций 97-й и через тылы 24-й и 125-й немецких дивизий прошел благополучно. День 7 августа комбриг Н. П. Иванов намеревался переждать в лесу, чтобы возобновить движение с наступлением сумерек. Но вскоре танк был обнаружен и обстрелян группой немецких солдат. Тогда танк БТ выскочил из-за деревьев на дорогу и помчался, набирая скорость, а немцы бросились догонять его на автомашине. Однако танк сумел оторваться от погони. Около 17.00 он достиг окраин г. Смела, где попал под обстрел немецкого орудия. После нескольких выстрелов танк был подбит, и его экипаж под огнем стал разбегаться в стороны. Комбриг Н. П. Иванов вместе с командиром танка старшим лейтенантом Корневым продолжили путь к фронту пешком. Им вновь повезло, и 7 августа около 20.00 они пересекли линию фронта в полосе обороны 548-го полка 116-й дивизии 38-й армии [271, Л. 247–250].[4] Комбриг оказался исключительным везунчиком.

В ночном бою 7 августа немцы отмечают действия еще одного танка. Примерно в 1.00 ночи он попытался вырваться в южном направлении. Но у выс. 203,0 путь ему перекрыли солдаты переброшенного накануне самокатного батальона и 11-го взвода 518-го полка из состава 295-й дивизии. Они уничтожили прорывавшихся, которых насчитывалось около двух рот, и подбили танк. Утром и днем прошла зачистка поля боя, в ходе которой 3-я рота 295-го саперного батальона в полях западнее выс. 203,0 взяла 85 пленных, а у самой высоты было обнаружено тело погибшего генерала, которого сначала опознали как начальника штаба, а потом – как начальника артиллерии 6-й армии. Его знаки различия срезали и отправили вместе с бумагами в штаб 4-й дивизии [100, Anlage 12. S. 3].

Неудачей закончилась попытка прорыва 197-й дивизии. Ее штаб погиб под огнем немецким пулеметов и минометов, выжившие разбрелись по лесам, предполагая под покровом темноты просочиться через боевые порядки противника. Одним из них оказался полковник А. С. Слижевич. Растеряв остатки своего полка в ночном бою, он попытался выбраться из «котла» самостоятельно, но был обнаружен солдатами 24-й пехотной дивизии и взят в плен. На допрос он дал важные, с немецкой точки зрения, показания об оставшихся в окружении частях. Однако для положения 12-й армии 7 и 8 августа эти сведения уже играли существенной роли [200, S. 36].

Генерал И. Н. Музыченко, полковники М. А. Меандров и П. С. Фотченков

Основная часть «колонны особого назначения» утром 6 августа 1941 года двигалась по дороге в сторону с. Емиловка, не предполагая, что там находятся немцы. Впрочем, они также не ожидали, что так глубоко в их тылу окажутся советские танки. Противник оказался застигнут врасплох, но быстро пришел в себя и вступил в бой.

Впереди колонны на бронеавтомобиле (свой танк он потерял в ночном прорыве) следовал полковник М. А. Меандров, за ним танки со штабом и Военным советом 6-й армии, и остатки автомобильной колонны. Как только колонна приблизилась к селу, хауптман фон Айманнсбергер и комендант штаб-квартиры 1-й горно-егерской дивизии обер-лейтенант Рисс ручными гранатами подбили бронеавтомобиль. Из него выбрался полковник М. А. Меандров и, не оказывая никакого сопротивления, сдался в плен. Во время опроса он рассказал о прорыве «колонны Особого назначения», ее составе и примерном направлении движения [54, S. 84; 189, S. 97]. Так противник узнал, что в одном из прорывавшихся танков находился командарм-6 генерал И. Н. Музыченко.

Поэтому неудивительно, что рейд колонны завершился ее полным разгромом. Около полудня остатки «колонны Особого назначения» показались в виду с. Сухой Ташлык. Здесь располагались тыловые подразделения и штаб-квартира 101-й легко-пехотной дивизии из состава LII корпуса. Как только стало известно, что оборона в районе с. Копенковатое прорвана, немцы бросились организовывать оборону. Не успели они закончить приготовления, как со стороны выс. 197,0 показались пять советских танков. Артиллерийским огнем противник подбил четыре из них, пятый повернул и скрылся. Экипажи и пассажиры подбитых бронированных машин разбежались и укрылись в посевах.

Полковник М. А. Меандров во время допроса в с. Емиловка, август 1941 года

Вслед за появлением танков немцы ожидали атаки советской пехоты. Наспех сформированная смешанная рота заняла позиции на холмах севернее с. Сухой Ташлык. Но вплоть до наступления сумерек так ничего и не произошло. Примерно в 21.00 немцы увидели, что из зарослей посевов на поле в небо взлетают разноцветные ракеты: сначала белые, вслед за ними – зеленые. Поразмыслив, немцы пришли к выводу, что знаки подают разбежавшиеся русские танкисты.

По приказу Ib дивизии смешанная рота предприняла прочесывание местности. За полчаса до полуночи солдаты 1-й роты 403-го строительного батальона, которыми командовал обер-лейтенант Грэф, обнаружили командующего 6-й армией. Первым наткнулся на него фельдфебель Альдус, когда осматривал местность вокруг подбитых советских танков. Он окликнул командарма, и тот без какого-либо сопротивления сдался. Пленного немедленно отправили в штаб дивизии [242, S. 1].

Генерал И. Н. Музыченко в сопровождении немецких офицеров в Гайсине, начало августа 1941 года

Находясь в плену, и спустя годы после возвращения на Родину, генерал И. Н. Музыченко пытался дать объяснение случившемуся, «он … искал виновников своего пленения. Он мне назвал несколько фамилий и даже в письме написал, что его бросили начштаба комбриг Иванов, и члены Военного совета Попов и Грищук, удравшие от него, контуженного, где-то южнее с. Давыдовка на танке БТ» [431, с. 1–2]. Так это или нет, установить уже невозможно. Подполковник В. С. Породенко утверждал, что распад колонны после боестолкновения в с. Емиловка никто не заметил. Только когда в 10 км к югу от села решили сделать остановку, от бригадного комиссара Л. С. Грищука узнали, что танк командующего исчез. Искать его никто не стал и, посовещавшись, решили продолжать путь.

Вскоре танки попали под обстрел, и головной Т-34 был подбит. Находившийся в нем подполковник В. С. Породенко пересел в танк к полковнику П. С. Фотченкову. Поскольку там в качестве пассажира уже находился дивизионный комиссар Н. К. Попов [442, Л. 39–40], то высадили заряжающего. Остатки колонны теперь возглавил танк полковника П. С. Фотченкова.

Через несколько километров новая артиллерийская батарея открыла по прорывавшимся огонь. От форсажа двигатель головной «тридцатьчетверки» заглох, и ее тут же подбили. Как только танк замер на месте, из него первым выскочил комиссар Н. К. Попов и бросился бежать в обратном направлении. Выбравшийся вслед за ним подполковник В. С. Породенко укрылся в посадках на кукурузном поле. После боя его окружили немцы, и он сдался им в плен. Полковник П. С. Фотченков оставался в танке и, наверное, также оказался в плену [280, с. 657], хотя Е. А. Долматовский после войны утверждал, что это не так [319, с. 104]. Оба комиссара – дивизионный комиссар Н. К. Попов и бригадный комиссар Л. С. Грищук, – сумели скрыться.

Полковники И. Ф. Карташев и И. К. Комаров

После неудавшегося прорыва 6 августа командующий 12-й армии генерал П. Г. Понеделин решил повторить попытку в ночь на 7 августа 1941 г. В качестве основного направления избрали северо-восточное, не зная, что плотность немецких войск здесь наибольшая. На совещании командиров корпусом и начальников штабов командарм-12 доложил общий замысел на 7 августа, поставил задачи группам прорыва и разрешил всем частям, непосредственно не занятым в предстоящей операции, выходить из окружения самостоятельно.

Де-факто это означало, что организованное сопротивление в масштабах армии прекращалось, штабы корпусов, дивизий и штабов распускались и прекращали руководить подчиненными частями.

Вернувшийся с совещания начштаба 12-й армии генерал Б. И. Арушанян разрешил начальникам отделов и служб, в том числе, полковникам И. Ф. Карташеву и И. К. Комарову действовать по своему усмотрению. Не дожидаясь утра, в ночь на 7 августа два полковника, старший лейтенант Ф. А. Довбня и шофер Великороднев переоделись в гражданскую одежду, сожгли свои документы и около 19–20 часов вышли из с. Подвысокое. Под покровом быстро сгущавшихся сумерек четверка бывших бойцов и командиров отправилась на запад, туда, где протекала р. Синюха. Однако добраться до нее они так и не смогли: едва выйдя за околицу села, они оказались под минометным обстрелом. Близкий разрыв опрокинул полковника И. Ф. Карташева на землю, он потерял сознание. Остальные сочли контуженного командира убитым, оставили его на обочине, а сами вернулись обратно в Подвысокое.

Уже глубокой ночью полковник И. Ф. Карташев пришел в себя, переполз в воронку от авиабомбы и там просидел все утро и весь день 7 августа. Под утро отовсюду послышались стрельба, крики «Ура!», взрывы мин и снарядов, мимо пробегали красноармейцы и командиры. Потом все стихло, и вместо русской зазвучала немецкая речь: неподалеку от воронки, переговариваясь между собой, прошли егеря 1-й дивизии.

Полковник понял, что ночной прорыв не удался, и он, видимо, остался в поле один. Дождавшись темноты, он собрался с силами, выбрался из воронки и побрел на север. Полковник И. Ф. Карташев все еще рассчитывал незаметно проскользнуть мимо постов противника и добраться до линии фронта. Но его мечтам не суждено было сбыться: пройдя 2–3 километра, он наткнулся на немецкий дозор. Немцы не спеша обыскали полковника, отобрали у него пистолет, компас и часы. На вопрос о звании И. Ф. Карташев отвечать не стал и представился работником военторга. Немецкие солдаты не видели смысла в дальнейшем выяснении и отправили его в караулку, а утром следующего дня И. Ф. Карташева присоединили к колонне военнопленных, следовавшей в Умань [370]. Как оказалось, в плен 7 августа попали и полковник И. К. Комаров, и старший лейтенант Ф. А. Довбня.

Генерал М. Г. Снегов, комбриг М. В. Богданов, полковник М. М. Чудновский

Вечером 6 августа по возвращении из штаба армии генерал М. Г. Снегов собрал работников своего штаба для обсуждения предстоящего выхода из окружения.

На совещание прибыли начальник штаба полковник Н. А. Бобров, военком полковой комиссар И. Б. Шлафман, начальник артиллерии комбриг М. А. Богданов и еще несколько человек. Генерал сообщил, что корпус как соединение, перестает существовать, в предстоящем бою штаб ничем руководить не будет, кроме постановки первичных задач. Теперь от командиров и начальников требуется только одно – самостоятельно выбраться из «кольца». Кто-то из присутствовавших предложил переодеться в штатскую одежду, но комбриг М. А. Богданов и некоторые другие отвергли предложение как бессмысленное [89, Fr. 140]. После обсуждения решили сформировать большую группу под командованием полковника Н. А. Боброва.

Попытки выбраться из окружения в ночь на 7 августа окончились неудачей, и командиры в темноте растеряли друг друга.

Комбриг М. В. Богданов остался вместе с полковником М. М. Чудновским и сотрудником шифровального отдела. Они решили втроем идти по направлению к г. Смела, поскольку там, за Днепром, проходила линия фронта.

С рассветом 8 августа неподалеку от с. Теклиевка командиры остановились на отдых и попрятались в копнах ржи. Вечером, около 16.00 рядом по дороге немцы конвоировали колонну военнопленных и, «случайно обнаружив Чудновского и работника шифровального отдела, находившихся под одной копной, захватили их в плен». Комбрига М. В. Богданов, прятавшегося в соседней копне, солдаты противника не заметили.

Оставшись один, он снял с себя знаки различия комбрига и с наступлением темноты пошел в сторону с. Легедзино. Он надеялся там отдохнуть у знакомых крестьян, проживавших в хате, где прежде размещался штаб корпуса, и переодеться в гражданскую одежду. За ночь раздобыть штатскую одежду комбриг не сумел и с рассветом ушел в лес, лег в кустах и уснул. Вскоре послышался шум, комбриг вскочил на ноги и увидел неподалеку от себя группу немецких солдат. В такой ситуации он решил не оказывать сопротивление и сдался в плен. При нем был пистолет «браунинг», но комбриг М. В. Богданов из опасения за свою жизнь («струсил», – записал следователь в протоколе) отстреливаться не стал, объявил, что он – начальник артиллерии 8-го корпуса, в подтверждение чего показал свои документы. На автомашине пленного комбрига отвезли в г. Новомиргород, в штаб дивизии [301, Т. 2. Кн. 2, с. 214–215].

Судя по всему, отдельно от остальных работников штаба корпуса выходил из окружения его командир – генерал М. Г. Снегов. Незадолго до прорыва, 5 августа, он «был … ранен осколком мины. Потерявшего много крови генерала перемещали, в надежде найти брешь в обороне немцев, то на трансмиссии танка, то в броневике, а позже, уже переодетого в солдатскую гимнастерку, – на носилках. В ночь с 5 на 6 августа группа комкора предприняла последнюю попытку прорыва. На северо-восточной окраине села Копенковатое наткнулись на засаду немецких егерей. Завязалась перестрелка. Под огнем перенесли генерала … назад – на опушку Зеленой брамы. Там решили переждать. Раненый комкор распорядился сделать личный тайник: в пустую металлическую коробку сложили его боевые награды, часы, что-то еще… Коробку закопали в грунт возле старого дуба. Утром в тумане вышли из урочища. Снова бой и … плен (самостоятельно передвигаться Снегов не мог)». В лагере военнопленных генерала выдал немцам его личный водитель [384, с. 103–104].

Сам генерал М. Г. Снегов в одной из своих послевоенных автобиографий написал так: «В ночь с 5 на 6 августа мы предприняли попытку выйти из окружения. Отдельные части прошли. Я с остатками корпуса также пошел на прорыв, но был ранен и контужен. У деревни Копенковата наша группа была разбита. В течение всего дня группа в 10–15 человек, оставшаяся со мною, вела перестрелку с автоматчиками противника. На рассвете я был захвачен вместе с двумя несшими меня бойцами» [Цит. по: 310, с. 236].

В немецком протоколе допроса генерала М. Г. Снегова указано, что он был легко ранен осколком снаряда и попал в плен не 6, а 8 августа и не под селом Копенковатое, а под селом Подвысокое [45, S. 103]. Остается добавить, что ранение комкора-8 не было настолько тяжелым, как описывается в отечественной литературе, и он мог самостоятельно передвигаться и оказывать сопротивление. Захватили генерала в плен солдаты 1-й горно-егерской дивизии XXXXIX корпуса где-то между селами Копенковатое и Подвысокое.

Полковник П. П. Опякин, полковой комиссар П. С. Ильин

Основные силы, назначенные для прорыва, и в их числе 99-я дивизия, от с. Подвысокое вдоль дороги двигалась в направлении с. Левковка. За ними следовали остатки штабов 13-го корпуса и 12-й армии во главе с генералом П. Г. Понеделиным. В первое время им «везло»: сами того не подозревая они угодили в неприкрытый стык между 1-й горно-егерской и 297-й пехотной дивизиями противника. Если бы они сошли с дороги и продолжили путь полями, у них сохранялся бы иллюзорный шанс на удачу. Но дорога вывела колонну прямиком на позиции одного из батальонов немецкой 297-й дивизии, расположившегося западнее с. Левковка.

С восходом солнца колонна нашей 99-й дивизии вышла на подступы к селу. Здесь их уже встретили поднятые по тревоге солдаты 297-й пехотной дивизии. Артиллерийский и минометный огонь застал красноармейцев врасплох, отряд полковника П. П. Опякина, попавший в самое пекло, как организованная сила перестал существовать через несколько минут. Его остатки укрылись в небольшой роще неподалеку от Левковки. Как только стихли разрывы мин и снарядов, немецкие солдаты бросились в контратаку. Советские бойцы и командиры пытались организовать оборону, но им это не удалось: противник, используя свое превосходство, блокировал и подавлял один очаг сопротивления за другим. Разрозненные группы, и в их числе остатки командования 99-й дивизии, отошли в овраг.

«Группа автоматчиков прорвалась слева, кинулась к полковому комиссару Харитонову, стремясь схватить его живым. Устремившиеся ему на помощь бойцы были скошены автоматной очередью. Последний патрон комиссар оставил для себя», – так описал последний боя военкома 99-й дивизии его сослуживец К. И. Чернявский. – Произошло это в те же минуты, когда мы с полковником Опякиным, его адъютантом и начальником политотдела Ильиным последними гранатами отбили еще одну атакующую группу гитлеровцев. Они залегли и также пустили в ход гранаты. Грохнул близкий разрыв. Опякин получил ранение, я был контужен… Мы схватили наганы. Щелчок курка, другой, а выстрелов нет. Сгоряча не заметили, как последние патроны израсходовали по фашистам» [499, с. 80]. Так полковник П. П. Опякин, полковой комиссар П. С. Ильин и вместе с ними еще несколько человек были взяты в плен.

По немецким сведениям, полковник П. П. Опякин в ходе неудачного прорыва потерял ориентировку в ночной темноте и очутился в небольшой роще, раскинувшейся юго-западнее села Левковка. Укрывшись за деревьями, полковник решил дождаться рассвета, но немцы утром приступили к прочесыванию местности и вскоре обнаружили укрытие П. П. Опякина. Судя по всему, во время попытки взять в плен, полковника оказал немцам серьезное сопротивление, так что им пришлось применить по отношению к нему физическую силу [42, S. 63].

Генералы П. Г. Понеделин, Н. К. Кириллов, бригадные комиссары М. Д. Аверин, С. М. Липпа

Штаб и Военный совет 12-й армии и остатки штаба 13-го корпуса, в соответствии с планом прорыва, должны были выходить следом за ударными отрядами 99-й и 60-й дивизий. Для них попытка прорыва закончилась полным провалом и пленением.

Неудивительно, но и обстоятельства последнего боя командар-ма-12 оставались неясными и пополнялись домыслами. Первый исследователь Уманского окружения писатель Е. А. Долматовский дал очень расплывчатее описание: «Становится известно, что командармы Понеделин и Музыченко попали в засаду, схвачены врагом, пленены. Передают подробности: Музыченко был блокирован в танке, Понеделина свалили наземь в рукопашной…» [319, с. 74]. И это все. Где и как попал в плен командарм, кто взял его в рукопашной – осталось неизвестным.

Последующие исследователи пытались разобраться в этом вопросе. Так, украинский исследователь Н. С. Ковальчук считал, что 7 августа КП генерала П. Г. Понеделина находился в северной части урочища Зеленая Брама. Именно здесь его обнаружили и блокировали солдаты немецкой 125-й дивизии. Сначала в бой с ними вступил взвод охраны, следом за ним – командиры во главе с самим командармом. Когда закончились патроны и гранаты, оставшиеся в живых командиры и бойцы бросились в рукопашную. Наряду со всеми штыком и прикладом бился генерал П. Г. Понеделин. На него набросились одновременно несколько немецких солдат, и они свалили командарма-12 и захватили его в плен.

Как только об этом узнал полковник П. И. Левин из штаба армии, он собрал небольшой отряд красноармейцев, в основном из 99-й дивизии, и повел их выручать своего командующего. Они отбили место, где прежде располагался командный пункт, однако генерала П. Г. Понеделина там уже не было [374, с. 91].

Другой исследователь, Ю. А. Лискин на основе архивно-следственного делу № Р-4672 П. Г. Понеделина сумел существенно уточнить время, место и обстоятельства пленения командарма. В процессе следствия такие вопросы неоднократно задавались бывшему генералу П. Г. Понеделину. На допросе 24 июля 1946 г. тот ответил, что с ним «вместе сдались Кириллов, Костылев, бригадный комиссар Липа, уполномоченный особого отдела, начальник политотдела армии Аверин, и был схвачен командир танка. Никто из нашей группы, состоявшей из пяти человек, сопротивления немцам при пленении не оказывал» [384, с. 371].

В ходе другого допроса бывший команарм-12 добавил больше подробностей: «Осталось три танка, но два сразу ушли куда-то в сторону от артиллерийского огня, 4-й танк, в котором был я, прямым попаданием был подбит, экипаж получил ранения. Мне, однако, удалось выбраться из танка и добраться до близлежащей рощи… Роща, в которой я оказался, была окружена немцами и, не имея возможности сопротивляться, так как не было боеприпасов, я сдался в плен немцам» [384, с. 369–370].

Генералы Н. К. Кириллов и П. Г. Понеделин в Тальном, август 1941 года

При пересмотре дела П. Г. Понеделина в 1956 г. среди прочих был опрошен бывший начальник Особого отдела 72-й дивизии полковник в отставке Т. К. Шишацкий. Тот рассказал, что после неудавшегося прорыва командарм и находившаяся при нем группа командиров и политработников отошла к опушке небольшого леса. Здесь их внезапно атаковали горные егеря, которых было не меньше трех десятков. Никто, в том числе и генерал П. Г. Понеделин, не успел сделать ни одного выстрела [384, с. 399]. Ю. А. Лискин предположил, что местом группы командарма немцы пленили в роще Жидивчик, которая находится к северо-востоку от Подвысокого по дороге на Левковку [384, с. 370].

В протоколах допросов генералов П. Г. Понеделина и Н. К. Кириллова немцы дали краткую справку об обстоятельствах их захвата. Из документа следует, что оба вышеназванных генерала «были взяты в плен 7 августа 41 в 1.00 в лесочке северо-восточнее выс. 185 (юго-западнее Новоархангельска)» [88a. S. 69]. Поскольку допрос проводился в штабе 297-й дивизии, то можно уверенно утверждать, что именно солдаты этого немецкого соединения, а не горные егеря, как предполагалось ранее, захватили их в плен. Анализ всех имеющихся в распоряжении документов позволяет составить следующую картину. Генерал П. Г. Понеделин и, возможно, Н. К. Кириллов следовали в прорыв на танках, как и многие другие в их ситуации. В ходе ночного боя немцы подбили их танки и, спасаясь, генералы стали искать укрытие. В 500 м от дороги на Левковку располагалась роща под названием Жидивчик, где собралась группа командиров и комиссаров. Среди них находились два вышеназванных генерала, бригадные комиссары С. М. Липпа и М. Д. Аверин, и капитан госбезопасности Т. К. Шишацкий. Возможно, какое-то время они отстреливались, пока боеприпасы не подошли к концу. И когда на них вышли около 30 немецких солдат командиры и комиссары сдались им в плен.

Полковники А. П. Трофимов, Н. Л. Логинов, полковой комиссар А. Л. Парамонов

Как и в других соединениях, накануне прорыва 7 августа штаб 139-й дивизии провел совещание командного, начальствующего и политического состава. Вел его и. о. командира соединения майор В. А. Шагинян, присутствовали военком полковой комиссар А. Л. Парамонов, начальник политотдела батальонный комиссар И. Е. Жуков, начальник артиллерии полковник А. П. Трофимов и многие другие.

В отличие от остальных, решили пробиваться на запад, полагая, что противник менее всего ждет там атаки. Перед боем уничтожили штабное имущество и секретные документы, орудия, оставшиеся без боеприпасов, и автотранспорт, для которого не осталось бензина. За час до полуночи все двинулись к линии фронта. От опушки леса Зеленая Брама выслали разведку, которая, видимо, напоролась на немецкое боевое охранение и вступила с ним в перестрелку. Управление дивизии вместо того, чтобы уйти в сторону, зачем-то ввязалось в бой с немцами. Их охранение отошло за дорогу, и к нему с соседних участков немедленно подтянулось подкрепление.

С чего-то, решив, что противник отступает, командиры и политработники 139-й дивизии бросились на него в атаку и тут в дело вступили немецкие пулеметы и минометы. Прорыв уткнулся в огневую стену, значительная часть атаковавших погибла, остальным пришлось сдаться в плен. Среди таковых оказались майор В. А. Шагинян, полковой комиссар А. Л. Парамонов, начальник артиллерии полковник А. П. Трофимов и некоторые др. [296, Л. 157–159].

Утром противник принялся сжимать кольцо окружения, намереваясь полностью его уничтожить. Двумя батальонами с юго-запада наступал 13-й горно-егерский полк, с юга силами десяти боевых групп действовал 477-й полк. По всему периметру окружения разгорелись перестрелки. Огневое преимущество неприятеля заставило красноармейцев отходить в северном направлении, где держали оборону солдаты немецкого 204-го полка. Оказавшиеся в ловушке бойцы и командиры или гибли в неравном бою, или сдавались в плен. Около полудня в таком безвыходном положении сдался командир 139-й дивизии полковник Н. Л. Логинов.

Генералы С. Я. Огурцов, И. А. Корнилов, полковники Э. К. Дубровский, П. Д. Головко

Отбив ночную попытку прорыва, днем 7 августа противник предпринял решающий штурм с. Подвысокое. В нем участвовали 1-я и 4-я горно-егерские, 97-я легкопехотная и 125-я пехотная дивизии. Единственной войсковой структурой, сохранившей состав, оказался штаб 49-го корпуса. Однако в распоряжении его командира, генерала С. Я. Огурцова, не имелось никаких боеспособных частей для обороны села. Поэтому он приказал эвакуировать госпиталя в лес и туда же отвел малочисленные отряды и группы красноармейцев 12-й и 6-й армий.

Не встретив сопротивления, немцы вошли в Подвысокое и начали методично прочесывать его и прилегающую местность. На опушке леса около 17.00 они взяли в плен раненого полковника Э. К. Дубровского, не имевшего возможности оказать им сопротивление. В перестрелке с противником погиб военком 44-й дивизии полковой комиссар И. В. Тищенко. Попытки противника прочесать лес были отбиты, но в 19.00 генерал С. Я. Огурцов приказал оставить позиции у с. Подвысокое и отойти к с. Копенковатое.

Утром 7 августа в районе Копенковатое к группе штаба 49-го корпуса присоединился майор Г. А. Перекальский с несколькими бойцами. К этому времени под командованием генерала С. Я. Огурцова находился вполне боеспособный 21-й кавалерийский полк подполковника И. Я. Поддубного, некий полковой комиссар, начальник особого отдела корпуса, и бывший командир 49-го корпуса генерал И. А. Корнилов, который показался тем, кто его видел, серьезно раненым [427, с. 71].

Генерал С. Я. Огурцов сначала предполагал прорваться на юго-восток, потом, как рассказывал Е. А. Долматовский, решил сформировать «партизанскую армию». Когда стало ясно, что в таком маленьком лесу как Зеленая Брама (протяженностью 11 км на 3,5 км) такое невозможно, стал обдумывать выход из окружения к Одессе или даже в Белоруссию [317, с. 143, 144, 147].

Утром 8 августа в лесу около с. Копенковатое возник стихийный митинг. Командиры, политработники и красноармейцы вызвали генерала С. Я. Огурцова, надеясь, что он четки поставит задачи и объяснит свои намерения. Но тот отказался от единоличного принятия решения, предоставив его всем собравшимся. Тогда слово взял некий полковой комиссар и сказал, что единственным вариантом действий остается прорыв из окружения, к чему и надо готовиться [427, с. 72–73]. С этим все согласились, но только никто не хотел брать на себя командование.

Высланный на разведку кавалерийский эскадрон доложил, что лес находится в плотном кольце. Узнав об этом генерал С. Я. Огурцов проговорил: «Наши дела очень плохи, можно сказать критические, и надо организовывать мелкие группы бойцов и командиров и выходить из окружения только мелкими группами, а я вот с начальником штаба думаем организовать партизанский отряд и еще повоевать с немцами…» [294, Л. 65].

Весь день 8 августа генерал С. Я. Огурцов провел в бездействии, а следующим утром повел остатки своего отряда на север. По одной из версий, он собирался атаковать с. Подвысокое, где, по словам генерала И. А. Корнилова, находился плененный командующего 12-й армией. Решение оказалось ошибочным: генерала П. Г. Понеделина в селе не было. Продвигаясь на север, отряд наткнулся на группу немцев, занимавшихся прочесыванием, и ввязался в перестрелку с ними. Пока шел бой остальные стали разбредаться по лесу. Ушел из отряда и генерал И. А. Корнилов.

В конечном счете вместе с генералом С. Я. Огурцовым осталась небольшая группа: полковой комиссар, подполковник И. Я. Поддубный, батальонный комиссар Е. А. Долматовский, и начальник Особого отдела. Днем 9 августа их на опушке леса обнаружили солдаты 125-й дивизии и взяли в плен [317, с. 149]. Немецкие документы позволяют уточнить, что командир 49-го корпуса сдался солдатам 421-го полка, проводившим прочесывание. Вместе с ним были пленены его адъютант, интендант, два командира полка и санитарка [144, Fr. 456]. Есть основания полагать, что интендантом был полковник П. Д. Головко, занимавший в 49-м корпусе должность начальника вещевого снабжения, а одним из командиров полков – подполковник И. Я. Поддубный. Вот так, без особого сопротивления отряд генерала С. Я. Огурцова оказался в немецком плену.

Генерал В. И. Прохоров

Из всех уманских сюжетов до сих пор самыми загадочными остаются обстоятельства пленения командира 80-й дивизии генерала В. И. Прохорова. Хотя, казалось бы, имеются свидетельства, позволяющие пролить свет на это событие. Так бывший командир взвода конной разведки этого соединения С. А. Коржов вспоминал как «утро 7 августа мы пошли на прорыв. Кругом гремел бой. Вдруг слух: генерал ранен. Оказалось, хуже того – танк, в котором находился генерал, был подбит. Василий Иванович выскочил, отстреливаясь, но тут же был тяжело ранен и захвачен в плен» [298, Л. 119].

Исследователь истории уманского окружения В. В. Даценко дополнил этот рассказ ссылкой на воспоминания командарма-5 генерала М. И. Потапова. Якобы, в дни совместного пребывания в Хаммельбургском лагере военнопленных генерал В. И. Прохоров рассказывал тому, что, прорываясь из окружения, отстреливался от преследовавших его немцев из пистолета, перебегая от одной копны сена к другой. Когда остался последний патрон, выстрелил себе в сердце, но пуля прошла рядом, и генерал остался жив [310, с. 182–183].

С сожалением следует признать, что В. В. Даценко перепутал двух генералов – В. И. Прохорова, командира 80-й стрелковой дивизии, и И. П. Прохорова, начальника артиллерии 20-й армии, а рассказ М. И. Потапова относился именно к последнему. Подтверждение тому можно найти в воспоминаниях генерала М. Ф. Лукина, который был близким другом И. П. Прохорова. Начарт так поведал ему о своем пленении: «Мы пытались прорваться южнее Вязьмы в направлении Быково. В районе Батищево с горсткой бойцов и командиров я попал в засаду. Мы заняли круговую оборону. Осколками мины меня ранило в обе ноги. Мы отстреливались до конца. Меня фашисты хотели взять живым и подступали все ближе. В обойме оставался последний патрон. Для себя. И я использовал его… Да не рассчитал, пуля прошла в сантиметре от сердца» [401, с. 219].

Приходится констатировать, что в нашем распоряжении на сегодняшний день нет ни одного свидетельства – ни с советской, ни с немецкой стороны, – которое бы однозначно свидетельствовало о взятии в плен командира 80-й дивизии. В отчетных документах 17-й армии за август 1941 года фамилия генерала В. И. Прохорова среди захваченных в плен отсутствует. Поэтому сказать, где, когда и как он оказался в неволе пока не представляется возможным, хотя факт его пребывания в плену не вызывает сомнений.

Генерал Я. И. Тонконогов

С помощью исследователя Евгения Федорченко удалось установить судьбу еще одного командира дивизии, оказавшегося в Уманском окружении – комдива-141 Я. И. Тонконогова. В своем заявлении о восстановлении в партии в январе 1955 году он написал так: «Неравный бой, длившийся вторую половину ночи и весь день 7-го августа, в результате которого были прорваны три линии вражеского кольца, мы вышли в район лесного массива Емиловки и вечером снова были окружены. В последней схватке, пробиваясь на Первомайск, я был контужен. Как после выяснилось, бойцы, помогавшие мне пробиться к Первомайску, на рассвете 9 августа напоролись на немецкую заставу, и на этом кончился мой поход».

Е. Федорченко разыскал сюжет, связанный с пленением генерала, в письмах ветерана войны П. Б. Липницкого, который вспоминал: «Помню рощу у вашего села, кажется, преимущественно дубы. Мне пришлось драться не у рощи, а дальше у другого конца села и, сделав прорыв окружения, в эту брешь я вышел в степь. Мы, рядовые думали, что фронт и спасение близко, а оказалось, что нам без боеприпасов горе хлебать полной мерой. Через несколько дней в каком-то лесу я встретился с генерал-майором Тонконоговым. Генерал отобрал группу из пяти человек: он и два незнакомых мне высших командира, я и солдат-пограничник. Всю ночь мы шли к фронту. Уже на рассвете нас нагнали автоматчики в пшеничном поле. Вот и плен. Умань. Яма» [430а].

Успехи отдельных немецких дивизий, участвовавших в Уманском сражении, выглядели следующим образом.

Егеря 1-й горной дивизии взяли в плен 21 941 человек, среди них 235 командиров. В числе последних оказались три генерала (П. И. Абрамидзе, Н. И. Прошкин и М. Г. Снегов), семь полковников (М. А. Меандров, Г. А. Зверев, Н. А. Федоров, А. В. Матевосян, П. Г. Попов, И. М. Прокофьев, Т. А. Новиков), три подполковника и пять майоров.

Солдаты 97-й легко-пехотной дивизии захватили в плен трех полковников (в их числе Н. Л. Логинова, А. П. Трофимова), полкового комиссара (возможно, П. С. Николаева) и одного майора.

Командование 297-й пехотной дивизии заявило о пленении двух генералов (П. Г. Понеделина, Н. К. Кириллова), одного комбрига (М. В. Богданова), трех полковников (А. В. Понырко, П. П. Опякина, А. И. Муравьева), двух бригадных комиссаров (С. М. Липпа, М. Д. Аверина), пяти майоров.

Среди пленных 125-й пехотной дивизии оказались два генерала (С. Я. Огурцов, И. А. Корнилов), полковник (П. Д. Головко), полковой комиссар, подполковник, а всего до 10 августа 1941 г. насчитали 7 677 пленных.

Один из полковников, захваченных в плен в районе с. Подвысокое, август 1941 года

Солдаты 24-й пехотной дивизии взяли в плен двух полковников (М. И. Мындро, А. С. Слижевича), одного подполковника, двух майоров, с 31июля – ими пленены 4 795 бойцов и 24 командира.

Танкисты 9-й дивизии пленили трех полковников (К. Ф. Шевцова, Н. Н. Любимова, С. Н. Руденко), трех подполковников, двух майоров, всего – 11 200 пленных.

Егеря 4-й дивизии взяли в плен 21 000 человек, среди них – 90 командиров, в том числе полковника К. А. Некрасова.

Эсэсовцы «Лейбштандарта» доложили о пленении 36 командиров и 3 205 красноармейцев, 477-й полк взял в плен 2 400 человек. Еще два генерала – И. Н. Музыченко и Я. И. Тонконогов, – оказались в руках солдат 101-й легко-пехотной, полковник В. П. Крымов – 100-й легко-пехотной дивизий.

Всего же под Уманью в плену оказались 11 генералов, комдив, комбриг, шесть бригадных комиссаров, бригвоенюрист, 47 полковников, восемь полковых комиссаров, пять интендантов 1-го ранга, два военврача 1-го ранга, три военветврача 1-го ранга. Потери, сопоставимые с Киевским и Вяземским окружениями, о которых речь пойдет ниже.

9. Киевское окружение

Генералы И. М. Скугарев, К. Л. Добросердов, П. Д. Артеменко, В. Н. Сотенский, М. И. Потапов, Г. И. Тхор, И. И. Алексеев, бригадный комиссар Д. Г. Каменев, полковники Г. М. Омелюстый Ш. И. Алькаев, И. В. Захаревич, П. М. Никитин, К. Н. Суриков, Д. Я. Мешков, А. И. Начкебия, Е. Е. Аффанасович, А. А. Румянцев

По немецким данным, оно стало самым крупным окружением за всю историю Второй Мировой войны, по их подсчетам, в плену оказались 665 тыс. бойцов и командиров Красной Армии. Исследователи, не согласные с немецкой статистикой, утверждают, что эта цифра завышенная.

По подсчетам украинских историков к началу обороны Киева в составе Юго-Западного фронта находилось 677 085 чел., к которым нужно добавить еще около 450 тыс. чел. мобилизованных в Киеве и в области, а также 92 805 чел. ополченцев. Следовательно, всего в обороне столицы Советской Украины принимали участие не менее 1 326 830 чел. Поскольку в составе возрожденного фронта осталось 150 541 чел., то безвозвратные и санитарные потери составили около 700 500 чел. [260, с. 82–83], поэтому приводимое немцами количество военнопленных вполне возможно.

Генерал И. М. Скугарев

В числе первых генералов, попавших в плен в ходе формирования Киевского окружения, стал командир 219-й дивизии И. М. Скугарев. Его соединение в начале сентября 1941 г. входило в состав 28-го корпуса и держало оборону по р. Десна. Свой последний бой генерал И. М. Скугарев принял в районе железнодорожного моста у с. Макошин. К этому моменту под командованием комдива-219 осталось всего около 400 бойцов с единственным орудием. Однако командир корпуса генерал П. П. Корзун приказал захватить мост и уничтожить его. Немцы атаку отбили, а понесенные потери полностью деморализовали личный состав. Остатки дивизии стали отходить к Ивангороду. В районе с. Великая Загоровка, находившегося в 12 км юго-восточнее от с. Борзна, генерал И. М. Скугарев был ранен и взят в плен [73, Fr. 499].

Генерал И. М. Скугарев (слева), осень 1941 года

Исследователь Ф. Д. Свердлов утверждал, что командира 219-й дивизии немцы взяли в плен 5 сентября 1941 г. у ст. Плиски Черниговской обл. К этому времени генерал был дважды ранен пулями в грудь и уже не мог оказать сопротивления [463, с. 239–240]. Тяжесть ранения не подтверждается немецкими документами, во всяком случае, уже 15 сентября 1941 г. И. М. Скугарев давал показания на допросе в штабе XXIV танкового корпуса противника.

Сам генерал И. М. Скугарев о последнем для себя бое рассказал так: «В плен к немцам я попал, будучи раненым в легкое и левую ногу. Это было 13 сентября 1941 года. Подобрали меня раненым на поле боя немецкие солдаты, которые, узнав, что я русский генерал, сорвали сразу же с меня оружие и находившуюся при мне полевую сумку со всеми документами. Лежать мне было тяжело очень, легче было стоять или сидеть, и когда я сделал попытку встать, раздался окрик “Ложись!”… Когда я лег, перевязки мне не было сделано, я истекал кровью. Со мной пытались разговаривать, но так как я не говорил по-немецки, разговор у нас не состоялся. Один из немецких солдат подошел ко мне, ему понравилась звездочка на моей фуражке, он сорвал с меня последнюю звездочку, взял себе, а фуражку выбросил. При попытке не дать сорвать фуражку немецкий солдат ударил меня прикладом винтовки, причем все это видел немецкий офицер, который был поблизости. Здесь я потерял сознание» [448б, Л. 26–27]. Из всего сказанного следует, что генерала И. М. Скугарева свое же красноармейцы оставили раненым на поле боя. Не имея возможности скрыться и не желая применять оружие против противника, он был взят в плен эсэсовцами из дивизии «Райх» при прочесывании местности.

Генерал К. Л. Добросердов

Энергичные действия немецких танковых и моторизованных соединений привели к формированию нескольких «котлов». В одном из них западнее г. Березань оказались войска 37-й армии, до этого на протяжении двух месяцев успешно оборонявшей столицу Советской Украины – Киев. Теперь перед ее командующим генералом А. А. Власовым стояла нелегкая задача: вывести подчиненные войска на восток.

Дорогу соединениям 37-й армии перегородили войска немецкого LI корпуса. Его солдаты были преисполнены решимости уничтожить или пленить бойцов Красной Армии, если те пойдут на прорыв. Уже 23 сентября отдел Ic 45-й пехотной дивизии, той самой, которая в июне 1941 г. штурмовала Брестскую крепость, доложил, что в плен попали генерал, полковник и два майора. Допрос еще не проводился [37, o.S.].

Уже не раз говорилось, что отсутствие персональных или сведений о должности пленных в немецких документах, вызывают сложности с установлением личности. И этот случай не исключение. Хотя в Киевском окружении в плену оказалось сравнительно немного командиров Красной Армии в генеральском звании, и совсем мало из состава 37-й армии, уверенно связать их с немецкими данными невозможно, настолько они противоречат друг другу.

Все-таки попробуем разобраться в этом вопросе. Прежде всего, обратим внимание не то, что немцы назвали высокопоставленного пленного просто «General», а не «Kommandierende General», что автоматически исключает из числа возможных претендентов всех командиров дивизий и корпусов. Остаются, следовательно, только те, кто занимал штабные должности и должности начальников служб. Из состава 37-й армии под эти критерии отбора более всех подходит начальник штаба объединения генерал К. Л. Добросердов. Однако немецкая карта военнопленного указывает, что он попал в плен 4 октября в районе г. Яготин, что исключает вероятность его захвата 23 сентября в районе г. Березань.

Между тем в списке генералов, прошедших проверку в 1945 г., напротив фамилии генерала К. Л. Добросердова указано, что он, «оказавшись на оккупированной территории, заболел и после выздоровления пленен в сентябре 1941 года в районе станции Березань при попытке перейти линию фронта» [456, с. 27]. Как видим, документы СМЕРШа представляют нам иную последовательность и хронологию событий. Но точная дата пленения начальника штаба 37-й армии – отсутствует. В своей книге о высшем комсоставе РККА И. И. Кузнецов назвал в качестве таковой 20 сентября [382, с. 133], правда, без указания источника.

Можно предположить, что начштаба 37-й армии действительно заболел и уже не мог выполнять свои служебные обязанности. Наверное, его отправили на восток в составе какого-либо медицинского учреждения – медсанбата, госпиталя или санитарного поезда. В районе ст. Березань его перехватили немцы, и только болезнь не позволила им допросить генерала. Его отправили на лечение в г. Яготин, и после выздоровления, 4 октября, К. Л. Добросердова зарегистрировали в качестве военнопленного. Личность полковника пока остается неустановленной.

Генерал П. Д. Артеменко, полковники Г. М. Омелюстый, Ш. И. Алькаев, И. В. Захаревич, П. М. Никитин

Утром 26 сентября соединения LI корпуса приступили к прочесыванию бывшего поля боя. Им пришлось встретить сопротивление в лесном массиве южнее г. Березань: находившиеся там красноармейцы и командиры предприняли несколько контратак, намереваясь прорвать кольцо и выйти из окружения. К вечеру все очаги сопротивления у сел Березанка, Рокитно, Черевки, Усов-ка и Кулябовка были подавлены. В плену оказались около 8 000 бойцов, в том числе начальник штаба 64-го корпуса полковник Г. М. Омелюстый [37a. o.S.].

К 27 сентября от некогда боеспособного 27-го корпуса осталось немного. Разгромленные в боях дивизии отошли к рекам Недра и Трубеж. Уже несколько дней из-за отсутствия единого командования каждое соединение сражалось само по себе. Немцы, стараясь лишить наших бойцов воли к сопротивлению, периодически обстреливало леса и речные долины. Во время одного из них осколок разорвавшейся мины угодил в тазобедренную кость командира 171-й дивизии генерала А. Е. Будыхо. Решив, что в таком положении не сможет более воевать, он передал командование соединением своему начальнику штаба полковнику Ш. И. Алькаеву.

Когда генерал вместе со своим адъютантом младшим лейтенантом Вакулинко находился на одном из островов у г. Березань, туда явился парламентер с запиской от командира корпуса. Генерал П. Д. Артеменко, якобы предлагал прекратить сопротивление и сдаться в плен. На острове в это время находилось около 4 тыс. военных и гражданских, и кто-то последовал призыву, сам же генерал отказался. Он предпочел переодеться в гражданское и попытаться выйти к своим [301, Т. 1, с. 519].

В течение 27 сентября немцы окончательно уничтожили окружение между с. Барышевка и г. Березань, взяв в плен 4 850 красноармейцев и командиров, среди которых оказались полковники И. В. Захаревич, командир 165-й дивизии, и Ш. И. Алькаев, и. о. командира 171-й дивизии [38, o.S.].

Полковник И. В. Захаревич сдался солдатам немецкой 44-й пехотной дивизии. Комдив вместе с несколькими своими командирами был «aufgegrifen» примерно в 4 км севернее с. Малая Березанка. На допросе в отделе Ic немецкой дивизии полковник рассказал в нескольких словах о последних днях боев за Киев, сослался, что вследствие запоздалого получения на отход организовать марш оказалось невозможно. В боях под Березанью его дивизия понесла большие потери, связь с полками оказалась нарушенной, а штаб – разгромлен. Сам полковник попытался выйти из окружения, но это ему не удалось [183, S. 178].

Генерал П. Д. Артеменко (в центре) с сыном (справа) в плену, сентябрь 1941 года

В тот же день в плену оказался и командир 27-го корпуса генерал П. Д. Артеменко. К утру этого дня в его группе оставались начальник отдела боевой подготовки полковник П. М. Никитин, корпусный интендант майор Д. В. Терпугов, сын комкора лейтенант Михаил Артеменко, а также несколько красноармейцев и медсестер.

Впоследствии полковник П. М. Никитин вспоминал, что комкор вдруг обратился к ним со словами: «Да, сопротивление бесполезно, сил для прорыва у нас нет. Я сожалею, что не капитулировал, когда были войска. Мы напрасно пролили много крови, и мне никто тогда эту мысль не подсказал. Если теперь добровольно сдадимся, то наша жизнь будет спасена».

Генерал вывел свою группу к с. Семеновка и спрятал ее в тростнике на берегу р. Трубеж. Ночью решили попробовать перебраться на противоположную сторону. Можно только сожалеть, что в тот момент солдаты немецкого 429-го полка обнаружили группу и блокировали ее. После коротких переговоров, генерал П. Д. Артеменко и сопровождавшие его командиры, не оказывая сопротивления, сдались в плен солдатам 429-го пехотного полка.

С течением времени одни и те же действия расцениваются порой противоположным образом. Для 1941 г. действия командира корпуса расценивались как предательство, потому-то особый отдел НКВД Юго-Западного фронта 10 апреля 1942 г. заочно приговорил генерала П. Д. Артеменко к высшей мере наказания – расстрелу. А вот полковник юстиции В. Е. Егоров, военный прокурор отдела реабилитации Главной военной прокуратуры Российской федерации, в 2005 г. сказал, что «Артеменко вел себя как здравомыслящий военачальник» и действовал в духе Гаагской конвенции 1907 г., когда поставил человеческую жизнь выше других ценностей [343, с. 154–155].

Такова концептуальная и ментальная разница между 1941-м и 2005-м годами.

Полковник К. Н. Суриков

Выйдя из с. Городище, штабы Юго-Западного фронта и 5-й армии задержались до утра в с. Вороньки. С восходом солнца они продолжили свой путь. А пока стояла ночь в село подтягивались все новые и новые части, прибывали группу бойцов и командиров разного ранга. Среди них оказались, в частности, генерал Ф. А. Астахов и полковник К. Н. Суриков.

С восходом солнца, но уже после ухода колонны штабов фронта и 5-й армии, с севера подошли немецкие войска и предприняли атаку на с. Вороньки. Нападение оказалось неожиданным, находившиеся в селе красноармейцы, лишенные руководства со стороны своих командиров, не смогли оказать сопротивления. Они стали разбегаться по сторонам, старясь укрыться в рощах и балках на окраинах населенного пункта. «Когда сотни бойцов бросились в лес, – вспоминал генерал Ф. А. Астахов, – по нему начался усиленный артиллерийский и минометный огонь, скоро на опушке леса появились вражеские танки, мотоциклисты и автоматчики, которые, не заходя в лес, стали интенсивно стрелять, одновременно крича: “Рус, сдавайся!” Многие красноармейцы выходили с поднятыми руками» [313, с. 389]. Одним из таких сдавшихся у с. Вороньки 20 сентября стал полковник К. Н. Суриков, на следующий день в том же районе немцы захватили подполковника П. М. Севастьянова из штаба 31-го корпуса.

Генералы В. Н. Сотенский, М. И. Потапов, Г. И. Тхор, бригадный комиссар Д. Г. Каменев, полковники Д. Я. Мешков, А. И. Начкебия, Е. Е. Аффанасович

В ночь на 20 сентября 1941 г. колонна штаба и Военного совета фронта и следовавший за ней штаб 5-й армии прорвались через боевые порядки немецкой 25-й моторизованной дивизии с. Вороньки и направились в сторону Лохвицы. В районе этого города генерал М. П. Кирпонос предполагал встретиться с советскими войсками.

Около 8.00 наши колонны подошли к хут. Дрюковщина и расположились у нем и расположенном поблизости урочище Шумейково на отдых. Командование немецкого XXIV танкового корпуса и 3-й танковой дивизии предпринимали усилия по восстановлению положения в районе Вороньки – Мелехи и старались не допустить выхода советских войск из окружения. У него имелись данные, что где-то неподалеку может находиться управление советского Юго-Западного фронта, но точными данными он не располагал.

Поэтому у генерала М. П. Кирпоноса еще оставался шанс на благополучных исход предприятия, но при одном непременном условии – быстрых действий. Но как раз этого комфронта и не предпринял. Более того, он разрешил своим подчиненным устроить себе отдых в урочище и на хуторе. «Многие полковники, подполковники, майоры, капитаны, политработники разошлись по хатам и стали умываться, бриться, переодевать белье, чистить обмундирование…» [414, с. 192]. Такое беспечное поведение можно объяснить только тем, что после прорыва у с. Вороньки они по какой-то причине вдруг почувствовали себя в полной безопасности, как будто уже преодолели линию фронта.

Около 11.00–12.00 расположившиеся в урочище командиры и красноармейцы оказались атакованы немецкими частями, подошедшими со стороны с. Сенча. Они входили в так называемую «группу майора Франка», состоявшую из штаба и батареи 521-го противотанкового дивизиона, восьми бронемашин 1-го разведывательного батальона, 6-й батареи 75-го артполка, 1-й роты 3-го пехотного полка, взвода 3-й роты 39-го саперного батальона и трех танков 2-го батальона 6-го танкового полка. В начальный период боя противник обладал недостаточными пехотными силы для штурма урочища. Им противостояло около 2000 бойцов и командиров. Однако немцев такое соотношение сил не смутило.

Хотя первая попытка взять штурмом урочище Шумейково провалилась, немецкие солдаты захватили хут. Дрюковщина. Как оказалось, здесь никто не ждал атаки, и сопротивление оказалось слабым. Противнику удалось захватить шесть бронемашин, два орудия и несколько десятков пленных. Среди них оказался генерал В. Н. Сотенский [113, S. 124–125].

Чтобы деморализовать окруженных в урочище Шумейково и нанести возможно большие потери, немцы открыли по лесу артиллерийский и минометный огонь. От него за несколько минут погибли бригадный комиссар Е. А. Кальченко, полковники Г. И. Бондарев и М. Д. Тихович, а также много других командиров и политработников. Иногда в числе погибших называют генерала Д. С. Писаревского и бригадного комиссара Д. Г. Каменева, что, скорее всего, будет ошибкой. Получили ранения генералы Д. М. Добыкин и М. П. Кир-понос и дивизионный комиссар Е. П. Рыков.

Около 13.00–14.00 майор Франк получил подкрепления – прибыли солдаты группы фон Левински, – что дало возможность окружить урочище. Теперь в распоряжении противника находились дополнительно 3-й батальон 6-го танкового полка, 1-й батальон 394-го пехотного полка и батарея 521-го противотанкового дивизиона. Это давало немцам полное огневое превосходство над оборонявшимися. Оно было тем более значительным, поскольку с востока двигались части 33-го танкового полка 9-й танковой дивизии.

Для группы генерала М. П. Кирпоноса оставаться на прежнем месте граничило с самоубийством. Еще оставался незанятый противником участок на северо-востоке урочища, которым можно было перебраться в сторону Авдеевки. Около 15.00 командование фронта и 5-й армии стихийно стало перебираться «в другой лес», туда ушли член Военного совета М. А. Бурмистенко и дивизионный комиссар Е. П. Рыков [313a. Л. 72].

Когда подполковник И. С. Глебов после отражения немецкой атаки находился в урочище, и ему делали перевязку «мимо прошли генерал-полковник М. П. Кирпонос, члены Военного совета Рыков, Бурмистенко и группа офицеров, в том числе порученец Кирпоноса майор Гненный и порученец дивизионного комиссара Рыкова старший политрук Жадовский. Спросив меня, как я себя чувствую, М. П. Кирпонос сказал, что они будут на другой стороне оврага… После этого я уже не встречал ни членов Военного совета, ни командующего фронтом» [444]. Их отход прикрывали группы майора А. В. Владимирского и полковника Н. С. Скрипко.

По-отдельности от вышестоящего командования покидали Шумейково генералы В. И. Тупиков и А. И. Данилов, которых сопровождали полковники Г. Г. Молдованов и С. А. Куренков. В ходе боя с немцами они находились на опушке урочища, позади них метрах в 50-ти расположились Военные советы и штабы фронта и 5-й армии. Когда противник отступил, и начался обстрел, генералы так и не смогли найти кого-либо из Военного совета фронта или армии.

Двигаясь вдоль урочища на север, они повстречали генерала Д. М. Добыкина и полковника Д. Я. Мешков, и они пошли вместе. Вскоре им попался подполковник пограничных войск Шульженко, который направил группу командиров в лесок у с. Авдеевка и дал сопровождающего. Вскоре красноармеец-проводник вывел группу на северную опушку урочища. Впереди лежало с. Авдеевка, но до него простиралось открытое пространство, хорошо просматриваемое и простреливаемое со всех сторон.

Генералы и полковники где перебежками, где ползком, попытались перебраться незамеченными. Однако немцы хорошо несли службу, и как только они заметили движение, сразу же открыли огонь из пулеметов. Огнем последних был убит генерал В. И. Тупиков и ранен полковник Д. Я. Мешков. Их оставили лежать в поле, где на следующее утро немцы подобрали полковника и взяли в плен. Остальным советским командирам повезло.

Среди генералов, которые смогли перебраться в лес у с. Авдеевка, оказался и генерал М. П. Кирпонос. Попавший в плен на следующий день полковник А. И. Начкебия, на допросе заявил, что командующим фронтом «вчера ночью», в ночь с 20 на 21 сентября, требовал от собравшихся вокруг него генералов ни при каких обстоятельствах не сдаваться в плен. Сам он, по мнению полковника А. И. Начкебия, в случае опасности, предполагал застрелиться [110. S. 172].

Сопротивление в урочище Шумейково к вечеру почти прекратилось. Там остались, преимущественно, только раненые. Отчаявшиеся стали кончать жизнь самоубийством или сдавались в плен. Отовсюду слышались «стоны раненых красноармейцев и командиров: “Спасите, спасите” или “добейте, добейте”… Немцы, видимо, умышленно прекратили стрельбу ибо сразу же раздался громкий голос: “Русс сдавайсь, жить будешь, кушать будешь”». Затем вновь начался обстрел. Через некоторое время снова наступила тишина. Кто-то закричал на чистом русском языке: “Товарищи, выходите, немцы пленных не стреляют”. С другого конца урочища послышалось: “Я командир Рабоче-Крестьянской Красной армии, вел переговоры с немецким командованием, нам предлагают сдаться, обещая жизнь и свободу”» [414, с. 193–194]. К полуночи немцы взяли в плен около 200 человек. Когда на следующее утро солдаты противника вошли в лес, они удивились не столько количеству убитых, сколько количеству застрелившихся.

С восходом солнца немцы возобновили боевые действия: атакам подверглись как Шумейково, так и леса у сел Авдеевки и Исковцы. Перестрелки и рукопашные схватки длились пять часов, после чего началось прочесывание. Одним из первых, кого обнаружили солдаты 3-го мотоциклетного батальона противника, стал командующий 5-й армией генерал М. И. Потапов [25, S. 17]. Немцы описали его как моложавого, подтянутого офицера с золотистыми звездочками и двумя маленькими танками в петлицах.

«Среди тех, кто блуждал вокруг, надеясь спасти свою шкуру в последнюю минуту катастрофы, оказался высокопоставленный командир Советской армии, генерал-майор Потапов. Вместе со своим начальником артиллерии, у которого уже не было орудий, он прибежал прямо в руки авангарду нашей дивизии. Он стал пленным, как и тысячи красноармейцев, которые своевременно подняли руки. Он давно пытался скрыться. Но когда вокруг засвистели пули, и несколько раз ударили 2-см снарядами противотанковые скорострельные пушки, он потерял почву под ногами и сдался вместе с другим офицером. “У меня не было выбора, – сказал он, пожимая плечами первому переводчику, которому он представился, – немцы были повсюду”. Безусловно, важный довод, по крайней мере, им он убедил сам себя» [164, P. 62].

Когда к 10.45 предварительное прочесывание было завершено, в руки противника попали около 500 бойцов и командиров, командующий 5-й армией, три полковника, и еще один генерал, не названный по имени или должности. Личности двух полковников можно определить. Ими стали, по всей видимости, Д. Я. Мешков и И. А. Цыдзик. Немецкий доклад за 27 сентября 1941, а также списки военнопленных, захваченных 3-й танковой дивизией, позволяют установить, что эти генералом был заместитель командира 62-й авиадивизии Г. И. Тхор [123, Fr. 1299].

В отечественной историографии утвердилась иная версия пленения этого генерала авиации. Из с. Городище группа генерала Г. И. Тхора, начальником штаба которой стал подполковник К. Ф. Пустарнаков, а военкомом старший политрук И. Д. Брук, вышла в ночь на 20 сентября. Авиаторы направились в сторону с Пески. Два дня 20 и 21 сентября, провели в зарослях у реки Сула, не имея возможности перебраться через нее.

Поскольку путь на Сенчу оказался закрыт, группа решила отойти к с. Хорошки. Сразу после переправы через р. Многа напоролись на немецких автоматчиков и вступили с ними в перестрелку. Когда немцы отошли, группа изменила направление и двинулась к с. Жданы. Но там обнаружились немецкие танки и пришлось перейти к с. Загребелье. Переночевав, группа приняла решение идти назад, к с. Городище, чтобы оттуда по переправе перебраться через р. Сула.

Однако, как только вышли от с. Загребелье, как со стороны с. Мелехи появились немцы. Пришлось вновь принять бой. Взрывом мины генерал Г. И. Тхор был ранен в голову и плечо. Его оставили в доме у с. Загребелье на попечении дочери Дианы. Состояние генерала было тяжелым, он то терял сознание, то вновь ненадолго приходил в себя. Диана, понимая, что рано или поздно их обнаружат немцы, переодела своего отца в гражданскую одежду, забрала партбилет, удостоверение личности, все пять орденов и, записав номера, завернула в подушку и зарыла в землю. Девушка оказалась права, вскоре появились «эсэсовцы»: их привел шофер-перебежчик [342, с. 110–114]. Раненого генерала взяли в плен или 23 или 24 сентября 1941 г.

Факт пленения генерал Г. И. Тхора отмечен в немецких документах, но за более раннюю дату. Так, в донесении 3-й танковой дивизии за 22 сентября записано: «Препровождаются: взятый в плен 22 сентября генерал-майор авиации Тхор, прежде командир 62-й авиадивизии и его 15-летняя дочь. Генерал-майор уже переоделся в гражданское и только после предъявления ему фотокарточек, которые даны в приложении, признал свое звание. Споротые знаки различия также даны в приложении» [59, S. 60]. Это свидетельствует о том, что 22 сентября генерал Г. И. Тхор уже находился в плену, и взяли его не мифические «эсэсовцы», а солдаты 3-й танковой дивизии противника. Также есть основания утверждать, что его захватили не в с. Загребелье, а в лесу около с. Авдеевка или в урочище Шумейково.

Ни среди захваченных пленных, ни среди погибших не оказалось генерала М. П. Кирпоноса. Тогда немцы вновь принялись за розыски. Через день, 22 сентября, в одной из перестрелок командующий фронтом и находившийся при нем генерал Д. С. Писаревский погибли. Возможно, как это утверждал В. Хаупт, комфронта с небольшой группой командиров и красноармейцев продолжал вести бой до 22 сентября, и этот день был убит осколками разорвавшегося неподалеку от него снаряда [113, S. 143].

Их тела были обнаружены солдатами противника 24 сентября. Генерал М. П. Кирпонос погиб от пулевого ранения в грудь и еще одного ранения в голову, возможно, пулевого или осколочного. Чтобы быть полностью уверенными, немцы не только проверили найденные у убитых бумаги, но и провели опознание. К нему привлекли бывших работников штаба фронта майоров И. Н. Михеева и Н. В. Евенко, которые хорошо знали своего командующего в лицо. Они подтвердили правильность опознания [74, Fr. 545].

В тот же день, 22 сентября, в каком-то лесочке у с. Авдеевка или у с. Исковцы, без сопротивления сдался немецким солдатам бригадный комиссар Д. Г. Каменев [69, Fr. 523]. Одним из немногих, кто оказал сопротивление, стал полковник Е. Е. Аффанасович. Его обнаружили при очередном прочесывании местности у с. Авдеевка 22 сентября. Застигнутый врасплох в своем укрытии, полковник отстреливался, однако был вынужден, в конечном счете, сдаться [68, Fr. 546].

Генерал И. И. Алексеев

К 16 сентября командарму-26 стало известно о прорыве противника в район г. Хорол и Лубны. Чтобы предотвратить выход в тыл, требовалось создать особый боевой участок. Его командиром назначили генерала И. И. Алексеев, который прежде командовал 6-м стрелковым корпусом. Ему передали 289-я дивизию, 812-й стрелковый, 866-й артиллерийский полки, 16-й запасной полк связи, маршевый батальон, а также пограничные части НКВД. Созданная группировка должна была сначала упорно оборонять указанный рубеж, чтобы потом предпринять наступление и разгромить прорвавшиеся войска противника. В дальнейшем полки 289-й дивизии могли атаковать в двух направлениях: на Пирятин, Чернухи и далее на восток или на Пирятин, Лазерки, Лубны, Рамодановка [101, Fr. 457]. Образованная под командованием генерала И. И. Алексеева группировка предоставляла штабу Юго-Западного фронта возможность либо выходить в юго-восточном направлении совместно с 26-й армией, либо в северо-восточном – во взаимодействии с войсками 21-й.

С утра 17 сентября полк пограничников при поддержке 86-го артиллерийского полка, маршевого батальона 26-й армии и бронепоезда попытался выбить противника из г. Лубны, чтобы потом захватить мосты через р. Сула. Противник отразил атаку с большими для советских войск потерями.

Генерал И. И. Алексеев приступил к подготовке новой атаки с прежними целями, но немцы упредили ее. В 7.00 18 сентября они предприняли собственное наступление, сравнительно быстро и без особых потерь прорвали советскую оборону, и устремились в направлении г. Пирятин.

Генерал И. И. Алексеев уже ничего не мог поделать. В результате немецкой атаки он полностью управление вверенными ему частями, а к концу дня вместе с оперативной группой оказался отрезан от своих войск. Конец дня 18 сентября и весь следующий день генерал предпринимал тщетные попытки связаться с вышестоящим командованием. Осознав, что они оказались в тылу наступавших немецких войск, И. И. Алексеев возглавил небольшую группу красноармейцев и командиров и повел ее на восток.

После ряда безуспешных попыток переправиться через р. Сула и Оржица группа распалась, и генерал остался один. С помощью местного крестьянина-рыбака у с. Березники он перебрался через р. Сула. На ст. Божково генерала, переодевшегося в гражданскую одежду, задержал немецкий патруль. Поскольку у И. И. Алексеева не оказалось при себе никаких документов, в нем резонно заподозрили военнослужащего и под конвоем отправили в лагерь военнопленных в г. Полтава. Через 15 суток, во время перевода в г. Кременчуг, генерал И. И. Алексеев бежал и 26 октября перешел линию фронта [450, Л. 305].

Полковник А. А. Румянцев

В боях против нашей 26-й армии в районе г. Оржица участвовал, наряду с 16-й танковой дивизией, 1-й батальон 35-го моторизованного полка 25-й моторизованной дивизии противника. Еще 17 сентября он получил задачу проследовать через с. Нижний Иржавец, чтобы принять на себя оборону по р. Оржица между с. Зарожье и Золотухи фронтом на юго-запад. Бои большей или меньшей интенсивности продолжались все время, но 22 сентября они достигли критической отметки. На участке левого соседа – 2-го батальона 79-го стрелкового полка, – советские войска прорвали немецкую оборону.

Тяжелые бои шли всю вторую половину дня 22 сентября и всю ночь. Только к утру 23 сентября положение стабилизировалось, и командир немецкого 1-го батальона отправил 3-ю роту на прочесывание местности в районе с. Остаповка, куда, как предполагалось, прорвались русские.

Около полудня немцы обнаружили скопление советских войск в лесу неподалеку от села. Командир роты приказал немедленно атаковать. Завязался бой, который, по словам противника, «стал самым трудным из всех, которые до сего дня довелось выдержать 3-й роте». Только при поддержке станковых пулеметов и крупнокалиберных минометов удалось сломить сопротивление оборонявшихся. После пятичасового боя в плен сдались около 520 красноармейцев [46, Fr. 67].

Среди них оказался полковник. Поскольку нет никаких указаний, что он занимал какую-либо командную должность и, опираясь на дату пленения – 23 сентября, – можно предположить, что им стал А. А. Румянцев. Про того известно, что в плену он оказался в районе г. Оржица, что, в целом, соответствует району действий 1-го батальона немецкого 35-го моторизованного полка.

Подводя итоги Киевского окружения следует отметить, что из состава 5-й, 21-й, 26-й и 37-й армий, а также фронтового управления, в плену оказались 11 генералов, три комбрига, дивизионный комиссар, бригадный комиссар, 49 полковников, четыре полковых комиссара, 10 интендантов 1-го ранга, военврач 1-го ранга, военюрист 1-го ранга, четыре военных инженера 1-го ранга и два военветврача 1-го ранга. Это как минимум…

А следом надвигалась еще одна опасность, теперь уже непосредственно на московском направлении, у стен столицы нашей Родины.

10. Под стенами столицы: Вязьма и Брянск

Генералы Ф. А. Ершаков, М. Н. Сиваев, М. Ф. Лукин, И. А. Пресняков, С. В. Вишневский, С. Е. Данилов, комбриг Н. И. Митрофанов, бригадный комиссар А. Н. Антропов, майор Госбезопасности А. П. Можин, полковники С. И. Куринин, А. Г. Нерянин, С. Е. Базилевич-Белый, М. П. Бовда, И. А. Волков, И. С. Стекольщиков, Н. С. Бушманов, А. С. Самойлов, М. А. Грачев, А. И. Богданов, М. И. Лещинский, П. В. Васенин, военинженер 1-го ранга П. В. Афанасьев, военврачи 1-го ранга А. Ф. Орлов и М. Ю. Чуловский

Полковник С. И. Куринин

Как ни готовились к обороне Москвы генералы всех уровней, но разразившееся в начале октября 1941 года немецкое наступление оказалось и для них, и для вверенных им войск полной неожиданностью. Об этом в один голос говорили захваченные в первые же дни советские пленные. Результатом стал нарастающий развал управления на всех уровнях и, как следствие, полная дезорганизация войск.

Сдавшийся 9 октября войскам немецкого ХХХХ танкового корпуса полковник С. И. Куринин заявил на первом же допросе, что «в большинстве окруженных соединений царят панические настроения. Они не получают приказов извне. Каждый штаб пытается пробиваться сам по себе. Многие дивизии имеют численность батальонов. Не хватает боеприпасов, топлива и продовольствия» [40, Fr. 1352]. В первую очередь полковник С. И. Куринин говорил о своей родной 20-й армии, но его слова в полной мере можно отнести почти ко всем объединениям Западного и Резервного фронтов. Примечательно, что как военнопленный он был зарегистрирован только через два дня, 11 октября, что еще раз подтверждает мысль о том, что такому документу, как карта военнопленного все-таки доверять безоговорочно нельзя.

Генералы Ф. А. Ершаков, М. Н. Сиваев, полковник А. Г. Нерянин

После разгрома соединений своей 20-й армии генерал-лейтенант Ф. А. Ершаков с частью командиров и комиссаров своего штаба уже второй раз за последние два месяца стал пробиваться из окружения. Двигаясь в восточном направлении, они к 2 ноября 1941 г. вышли к ст. Мачино, расположенной в 28 км к западу от г. Сухиничи. Здесь группа командарма решила расположиться на ночлег в одном из домов, что оказалось ошибкой. На беду, об их местонахождении стало известно командиру немецкого 119-го железнодорожного батальона. Не раздумывая, он принял решение провести прочесывание территории станции и, если посчастливится, поймать русских командиров.

В ходе этих действий вся группа Ф. А. Ершакова оказалась в плену, не оказав деятельного сопротивления. Из немецкого отчета следовало, что железнодорожникам попали в руки два генерал-майора: один в должности командующего войсками 20-й армии, второй, занимавший пост начальника войск связи (Nachrichtentruppe) 24-й армии. Кроме того, в плен попали два полковника, капитан и старший лейтенант из службы снабжения, а также два комиссара и два красноармейца. Всех их 4 ноября отправили в распоряжение командующего железнодорожными строителями группы армий «Центр» генерала фон Унру [27, Л. 106].

Можно простить немецким железнодорожникам незнание советских знаков различия, следствием чего стало «понижение» Ф. А. Ершакова с генерал-лейтенанта до генерал-майора. Но нельзя не упрекнуть их в том, что они не назвали фамилии всех взятых ими в плен, а только из должности и звания (да и то, очевидно, не точно). Чтобы установить имена спутников пришлось разыскивать иные немецкие документы.

В обобщающей сводке разведывательного отдела группы армий «Центр» за 7 ноября 1941 г. удалось разыскать краткое упоминание о вышеописанном событии, в котором, к счастью, названы не только звания, но и фамилии. Итак: «В ночь 2/3.11 в деревне западнее Сухиничи были взяты в плен командующий войсками 20-й русск. армии генерал Ершаков, его начальник штаба полковник Нарынин (Narynin), начальник технических войск ген. Сиваев, как и командующий военно-воздушными силами 20-й армии. Генерал Сиваев является одним из самых важных специалистов по железнодорожному транспорту в Красной Армии. Полученные результаты допросов отправлены курьером» [241, Л. 16 об.].

Таким образом стали известны еще два спутника генерала Ф. А. Ершакова: ими оказались полковник А. Г. Нерянин и генерал М. Н. Сиваев. К сожалению, фамилия так называемого «командующего ВВС» не названа, что создает определенные сложности с его идентификацией. Сравнивая оба донесения, можно прийти к выводу, что тот имел звание полковника. В таком случае, на эту роль более всего подходит начальник штаба ВВС 20-й армии Н. В. Корнев, носивший в начале ноября четыре полковничьих «шпалы». Только 29 октября 1941 года, когда он уже находился в окружении, ему присвоили звание генерал-майора. Видимо, это известие до Н. В. Корнева не дошло, и он продолжал носить прежние знаки различия. Вместе с ним из окружения выходи его адъютант старший лейтенант М. М. Литош. Это не противоречит немецкому сообщению, где также упомянут командир в аналогичном звании.

Генерал Ф. А. Ершаков на сборном пункте военнопленых, ноябрь 1941 года

Вместе с тем, по некоторым сведениям, уже в начале ноября генерал Н. В. Корнев со своим адъютантом встретил разведчиков из партизанского отряда «За Родину» в одной из деревень Думиничского района или даже в самой д. Думиничи. В составе этого отряда он погиб в бою 30 декабря 1941 г. [424].

Если речь идет о конкретном человеке, то тогда следует признать, что генерал Н. В. Корнев со своим адъютантом смогли совершить побег из плена. Однако обстоятельства побега никак не отражены ни в немецких документах, ни в общедоступной биографии самого Н. В. Корнева. Последнее не удивительно, поскольку выходившие из окружения командиры и политработники, как правило, не любили распространяться об обстоятельствах своего пребывания на оккупированной территории, а уже тем более о нахождении, пусть и кратковременном, в плену.

Генерал М. Ф. Лукин, майор Госбезопасности А. П. Можин, полковники С. Е. Базилевич-Белый, М. П. Бовда, И. А. Волков, И. С. Стекольщиков, военврачи 1-го ранга А. Ф. Орлов и М. Ю. Чуловский

Из всех попавших в немецкий плен советских генералов самым известным волею обстоятельств стал командующий 19-й армией генерал-лейтенант М. Ф. Лукин. Он отличился еще летом 1941 г. при обороне г. Смоленска, попал там в окружение и сумел вывести часть своих войск. В дальнейшем воевал на московском направлении, а в начале октября принял на себя командование объединенной группировкой 19-й, 20-й и 32-й армий. Перед ними стояла задача выйти на соединение с войсками 20-й армии генерала Ф. А. Ершакова, которые вели бои южнее г. Вязьма. Однако выполнить этот замысел оказалось крайне сложно: немецкая оборона стала для красноармейцев почти непреодолимым препятствием.

Злоключения штаба 19-й армии, которые, в конечном счете, привели к его разгрому, начались 7 октября 1941 г. Накануне вечером в д. Ломы, где предполагалось развернуть новый КП, прибыла оперативная группа штаба во главе с полковником С. Е. Базилевичем-Белым. От местных жителей узнали, что в нескольких километрах к северо-западу в д. Хмелита расположилась крупная войсковая часть противника с танками. Такую тревожную информацию с делегатом связи немедленно доложили командарму М. Ф. Лукину, рассчитывая, что тот примет какое-то решение.

Однако ко всеобщему удивлению утром 7 октября в д. Ломы одна за другой стали прибывать автомашины с работниками штаба объединения. Генерал М. Ф. Лукин, видимо, не поверил докладу о прорвавшемся глубоко в тыл противнике, да еще и основанному на рассказах местных крестьян. Такая беспечность дорого ему обошлась.

Не успел штаб разместиться, как с севера, как раз оттуда, где по словам местных жителей они и прорвались, и объявились немцы, По воспоминаниям И. А. Толконюка, пехоту противника сопровождали танки числом не менее тридцати. Штаб 19-й армии стал стремительно сворачиваться, командиры и штабные работники крайне поспешно садились в автомашины и, не соблюдая порядка, стремились как можно скорее уехать из д. Ломы в безопасном южном направлении. Для прикрытия «эвакуации» генерал М. Ф. Лукин оставил отряд в количество около двухсот бойцов под общим командованием полковника С. Е. Базилева-Белого.

Сопротивление немцы подавили быстро. «Интенсивность стрельбы постепенно спадала, и одновременно стихали вопли принимающих ужасную смерть людей: одни умирали сразу, другие, истекая кровью, теряли сознание, третьи убеждались в бессмысленности стенаний и замолкали, четвертые уткнулись носами в землю и не смели шевельнутся, чтобы не быть изрешеченными пулями, вспоминал И. А. Толконюк. – Я сначала перекликался голосом с полковником Базилевичем-Белым, но потом полковник перестал откликаться: наверное, погиб» [478, с. 185].

Однако это не так. Полковник С. Е. Базилевич-Белый не погиб, а, видимо, получил ранение, и в ходе прочесывания после боя леса к северу от деревни его подобрали солдаты противника из разведки 4-го стрелкового полка. Как подтверждение в «Журнале боевых действий» немецкой 6-й танковой дивизии содержится запись о пленении в этот день полковника, начальника связи 19-й армии [148, Fr. 281]. Здесь очевидная ошибка: единственным полковником из армии генерала М. Ф. Лукина, имевшим отношение к войскам связи и выбывшим из строя под д. Ломы, был только С. Е. Базилевич-Белый. От него противник узнал, что в деревне располагался штаб 19-й армии, который пытался организовать прорыв на участке немецкой 7-й танковой дивизии. Немцы сполна воспользовались полученными сведениями, чтобы не выпустить советский штаб из окружения.

Днем 10 октября штаб 19-й армии расположился в д. Шутово, в нескольких километрах от которой ее разведка обнаружила позиции немецкой 7-й танковой дивизии генерала Х. фон Функа: ее части составили восточный сегмент внутреннего кольца окружения.

Немецкое командование, оценив ситуацию, предположило, что прорыв советских войск будет осуществляться у автострады, расположенной на южном фланге, но генерал М. Ф. Лукин выбрал северо-восточное направление.

В д. Шутово состоялось заседание Военного совета группы. На нем присутствовали командармы М. Ф. Лукин и С. В. Вишневский, член Военного совета 19-й армии бригадный комиссар В. Г. Ванеев и начальник штаба комбриг В. Ф. Малышкин, начальник оперативного отдела полковник А. Г. Маслов, а также генерал И. В. Болдин.

Генерал М. Ф. Лукин доложил присутствующим сложившуюся обстановку и представил свой план выхода из окружения. Атаку предполагалось начать в 16.00 11 октября, причем основной ударе предполагалось нанести на участке д. Богородицкое – д. Обухово в общем направлении д. Касня с последующим выходом на Можайскую линию обороны. Неизвестно, насколько полно удалось нашей армейской разведке вскрыть оборонявшуюся на р. Бебря немецкую группировку, но намеченный удар пришелся на фактический стык 6-й и 7-й танковых дивизий.

В 16. 00 началась артиллерийская подготовка. После ее окончания орудия и гвардейские минометы, израсходовавшие свой боезапас, были взорваны по приказу начальника штаба артиллерии 19-й армии полковника П. С. Семенова. Не успели стихнуть разрывы снарядов и мин, как в атаку пошла пехота. Противник немедленно поставил плотный заградительный огонь. Несмотря на сильный обстрел и возрастающие потери, около 18. 00 части 1286-го и 1282-го полков советской 2-й дивизии прорвались к д. Пекарево, а чуть позже заняли д. Спас. Немецкая оборона оказалась прорвана на фронте до 3 км. О достигнутом успехе командир 2-й дивизии генерал В. Р. Вашкевич немедленно доложил в штаб армии. В образовавшуюся брешь стали выводить артиллерию, следом за ней пошла 91-я дивизия. Под ее прикрытием командир соединения полковник И. А. Волков предложил вывести штаб армии. Но командарм М. Ф. Лукин сказал, что будет выходить только тогда, когда выйдет хотя бы половина войск армии.

Вскоре противник произвел перегруппировку своих войск и контратаками закрыл горловину прорыва. В бою под д. Пекарево был ранен командир 1286-го полка полковник М. П. Бовда. Бывший боец полка А. А. Ляличев вспоминал: «Дело было к вечеру. 1-й батальон (700 человек) двинулся в наступление. Часа в 2 дня выгои на опушку леса. Немцы начали стрелять, много потерь, оглушило полковника, многих ранило… Вошли в Орлянку вечером. Богородицкое поле. Жители рассказывали, что они подавали сигналы о том, что немцы ждут прорыва, но наши не видели эти сигналы. Атака была страшной. Пулеметом сразу много убито… От села отошли оставшиеся 300 человек из 3 тысяч, среди них был политрук Курбатов. Подъехал командир полка. Отдал приказ “Вперед!”, и поехал к деревне Пекарево, там был прорыв, но командир полка Бовда попал в плен (по предположениям и слухам). Команду принял майор» [Цит. по: 388, с. 477–478].

Полковник М. П. попал в плен только 12 октября. Подоспевшие на помощь противнику части 35-й пехотной дивизии подключились к отражению советских атак, а потом – к прочесыванию местности. Уцелевшие в бойне красноармейцы и командиры старались укрыться в лесах и оврагах, что не осталось незамеченным немцами. По их отчетным документам, во время зачистки местности у р. Бебря вечером 12 октября захватили 100 пленных, среди которых оказался полковник М. П. Бовда. Полученные от него при опросе сведения о задачах полка немцы немедленно отправили в штаб V корпуса. Самого полковника отвезли в штаб дивизии [387, с. 462].

Штаб армии остался в окружении. Полковник И. А. Волков вывел часть своих бойцов из кольца. В лесу им встретились большие и малые группы и отряды красноармейцев, с командирами и без, общим число до 5 тыс. человек. В течение ночи на 13 октября отряд полковника И. А. Волкова преодолел до 40 км, стремясь оторваться от преследования. Однако утром 13 октября отряд наткнулся на немецкие войска и принял бой. В перестрелке полковник И. А. Волков был тяжело ранен и «в бессознательном состоянии попал в плен» [281, с. 500].

Тяжелые бои в районе д. Богородицкое продолжались до наступления рассвета, но противник сумел удержать занимаемый рубеж. В 9.15 12 октября генерал М. Ф. Лукин получил от нового командующего Западным фронтом генерала Г. К. Жукова радиограмму. В ней указывалось, что «в полосе южнее Вязьмы, Гжатск войск противника нет. Ершаков прорывается южнее Вязьмы, к 11.10 вел бой у Бабьи Горы. Перед фронтом Ершакова до пех. дивизии. Противник растянулся и не имеет сплошного фронта, а занимает отдельные районы» [Цит. по: 388, с. 491]. Тем самым М. Ф. Лукину рекомендовали развернуть направление прорыва на юг, где в полосе 20-й армии, якобы, наметился успех.

В 1.30 была передана еще одна радиограмма, где прямым текстом было дано укахание: «не лучше ли Вам, закрывшись на своем участке от противника, демонстрируя прорыв, собрать танки группу, артиллерию группу, помочь Ершакову мощным ударом смять противника и выводить все армии за Ершаковым в направлении севернее ст. Угрюмово на Боровск [388, с. 491].

К сожалению, эта информация оказалась ошибочной. На тот момент немецкая 252-я пехотная дивизия из состава XXXXVI армейского корпуса не только не оборонялась от войск генерала Ф. А. Ершакова, а наоборот, вела наступление на них, уверенно продвигаясь в северном направлении. Ее действия поддерживала 5-я танковая дивизия, и совместными усилиями немцы значительно сузили кольцо окружения, захватив лишь 12 октября 15 тыс. пленных. Наступление 23-й и 87-й пехотных дивизий вдоль дороги Вязьма – Семлево привело к рассечению большого кольца на два малых, и войска 19-й и 20-й армий Западного фронта оказались изолированы друг от друга.

После получения этих радиограмм в д. Шутово состоялось еще одно совещание командного состава с участием генералов М. Ф. Лукина, И. В. Болдина, С. В. Вишневского, Д. К. Мостовенко, полковника И. Д. Красноштанова и др. Учитывая критическое положение с боеприпасами, горючим, большую убыль личного состава и, особенно, командиров, и учитывая настойчивые рекомендации генерала Г. К. Жукова, было принято решение прорываться на юг, на соединение с войсками генерала Ф. А. Ершакова. Для этого были созданы две группы, первую из них возглавил сам М. Ф. Лукин, вторую повел генерал И. В. Болдин.

Колонны начали движение вечером 12 октября, по одним сведениям в 18. 00, по другим – в 20.00. Сам командующий 19-й армией пошел в прорыв на последнем оставшемся танке КВ. Автостраду Смоленск – Москва пришлось преодолевать с боем, сбивая или уничтожая малочисленные подразделения немецкой 23-й пехотной дивизии. Группа М. Ф. Лукина вполне успешно преодолела автостраду, но в ходе боя в быстро наступавших сумерках порядок движения колонн нарушился. Окончательно централизованное управление было утрачено при попытке переправы через р. Вязьма у д. Заречье. В наступивших сумерках одна из отставших групп обстреляла другую, приняв ее за противника. Та ответила огнем и перешла в контратаку. Выстрелы привлекли внимание немцев, расположившихся в соседних деревнях, и те начали обстрел скопившихся у переправы войск. Тяжелые ранения получили начальник химического отдела полковник Н. М. Петров и начальник связи полковник И. С. Стекольщиков.

Части перемешались, командиры потеряли своих подчиненных, и остатки армии «превратились в неуправляемую толпу» [478, с. 205]. Колонна разбилась на множество групп и отрядов, каждый из которых действовал самостоятельно. Группа генерала М. Ф. Лукина после перехода через автостраду взяла направление на станцию Семлево, где, по расчетам, должна была находиться армия Ф. А. Ершакова. На рубеже железнодорожной ветки колонна была встречена плотным пулеметным и минометным огнем. Прорыв здесь стоил больших жертв, в том числе среди командиров и политработников. Был убит член Военного совета бригадный комиссар В. Г. Ванеев, а генерал М. Ф. Лукин был ранен в правую руку и оставлен на поле боя. Командарма случайно увидели и подобрали две девушки-санитарки, которые оказали ему первую медицинскую помощь. Вскоре сюда подошла – буквально наткнулась, – группа красноармейцев и командиров во главе с заместителем командующего по тылу генералом Андреевым. Они попытались укрыться в овраге, но попали под минометный обстрел, и пришлось уходить в лес. Во время обстрела М. Ф. Лукин был ранен осколками в правую ногу. Еще одно осколочное ранение туда же генерал получил, когда его переносили из оврага в лес. В лесу находилась группа генерала И. В. Болдина, в которой оказались С. В. Вишневский, В. Ф. Малышкин и Д. К. Мостовенко.

Весь день 14 октября группа пробиралась по лесам на юго-восток, периодически вступая в перестрелки с противником. Вечером дошли до леса около ст. Семлево, где решили устроить привал. Здесь встретили отряд работников особого отдела 24-й армии вместе со своим начальником майором госбезопасности А. П. Можиным. Тот был ранен и укрывался в землянке. От него стало известно, что за ним скоро прилетит самолет с Большой земли. Тогда в землянке в надежде на эвакуацию было решено оставить и генерала М. Ф. Лукина. Остальные генералы ушли на восток.

О дальнейших событиях есть несколько различающихся в деталях версий. Автором некоторых из них был сам генерал М. Ф. Лукин, на протяжении своей жизни не единожды рассказывавший об обстоятельствах своего пленения. Самый первый вариант изложен им самим в письме, отправленном им своей младшей сестре Александре в оккупированный немцами Харьков.

Как же описал генерал М. Ф. Лукин свое попадание в плен. «Блуждая по лесам в поисках выхода, 12 октября я был ранен в правую руку пулей. Рана пустяшная, на первый взгляд, кость не задета, но перебиты два нерва. Окружающие меня к-ры штаба в панике разбежались, оставив меня, истекающего кровью одного. Бинта не оказалось… а шагах в 200 приближаются немцы. Первая мысль – бежать. Встал, сделал несколько шагов – упал из-за слабости… Мелькает мысль: плен, но от нее прихожу в ужас. С быстротой молнии работает мозг… Пытаюсь достать левой рукой револьвер из кобуры, думаю, живой не сдамся, последнюю пулю себе».

В этот-то момент к генералу и подошли две уже упомянутые девушки-санитарки, которые сделали перевязку и оставались с ним. За это время командарм полностью выбился из сил, а мысль о самоубийстве не покидала. Через пару дней вместе с остатками группы генерала И. В. Болдина наткнулись на землянку, в которой находился начальник особого отдела 24-й армии А. П. Можин, который накормил и уговорил остаться.

Вскоре послышалась стрельба. «3 генерала, которые были со мной, выбежали посмотреть. Прошло минут 5 – не возвращаются, а стрельба уже близко. Я решил уходить. Только я вышел из землянки с большим трудом, как в шагах в 50 показались немцы. Выстрел, и я снова ранен в колено и опять в правую ногу разрывной пулей… Силы оставляют меня. Прошу находившихся кр-цев пристрелить меня … что этим они избавят меня от позора быть в плену. Никто не решился… Помню еще, как подошли немцы и начали шарить по карманам. Потерял сознание» [Цит. по: 470, с. 229–231].

Собственную историю пленения командарма предложил бывший член Военного совета 16-й армии А. А. Лобачев. По его словам, генерал М. Ф. Лукин и майор Госбезопасности А. П. Можин были оставлены в землянке, в которой в ожидании самолета им пришлось провести двое суток. На исходе дня 14 октября немцы начали прочесывание леса и наткнулись на укрытие. Тогда М. Ф. Лукин предложил всем, кто с ним находился, выйти наружу. «На воздухе и умирать легче», – заявил якобы генерал. Все выбравшиеся из землянки были пленены, и среди них командарм 19-й [386, с. 203].

Несколько иную последовательность событий и трактовку обстоятельств изложили в своей книге В. В. Муратов и Ю. М. Городецкая. Очевидно, они пользовались какими-то записями или рассказами генерала при ее написании, и в результате сложилась такая картина. В сумерках уставшие и продрогшие красноармейцы развели костры, чтобы обсушиться и приготовить себе поесть. По этим огням и дымам, группу обнаружил противник, стал прочесывать лес, завязался бой. М. Ф. Лукин выбрался из землянки и попытался укрыться в лесу, но был ранен в правое колено с раздроблением коленной чашечки и захвачен в плен. В пистолете в самый последний момент не оказалось патронов, поэтому ни отстреливаться от солдат противника, ни покончить с собой генерал не смог. Он потерял сознание и очнулся уже в плену [401, с. 209–211].

В интервью писателю и поэту К. Симонову генерал М. Ф. Лукин поведал ту же историю, но с иными подробностями. Когда по его распоряжению развели костры, появились двое в штатском, представившиеся работниками особого отдела 24-й армии. Вместе с ними генерал перебрался в землянку, в которой находился тяжелораненый майор госбезопасности А. П. Можин. Он уговорил командарма остаться, поскольку вскоре за ним должны будут прислать самолет.

Не успели как следует расположиться, как прибегают адъютанты генерала М. Ф. Лукина с криками: «Товарищи, выходите. Немцы». Все, кто находился в землянке засобирались. Генерал М. Ф. Лукин, поддерживая раненого в ноги майора А. П. Можина, поторапливал особиста: «Давай скорей выходить, еще бросят гранаты сюда. Они же не войдут так сразу, а бросят гранаты, и мы пропадем с тобой ни за что». Перед сдачей договорились, что про А. П. Можина никто не будет говорить, кто он такой, а все скажут, что бригадный интендант – у него ромб в петлицах. Кто мог ходить, подняв руки, вышли из землянки. Среди них оказался генерал М. Ф. Лукин, в форме, но без оружия, свой револьвер он потерял накануне во время перевязки. «В это время подходит наша группа, отходящая, открывает стрельбу. Все повернулись в сторону группы, и когда я увидел, что все повернулись, я бросился бежать в противоположную сторону. А с противоположной стороны идет на меня группа немцев. Автомат: «Тр-р-р-р» – меня опять в эту же ногу, в коленную чашечку. Я теряю сознание» [467, с. 12–13].

Как видим, в большинство версий склонялось к тому, что в ситуации, показавшейся всем безвыходной, раненые сдались противнику в плен. Отличие составляет только то, что написано генералом М. Ф. Лукиным из плена своей сестре. Именно это послание, по мнению О. С. Смыслова, «предельно откровенно. В нем, как на исповеди, нет и капли лжи или какой-то недоговоренности» [470, с. 227–228].

Из данного письма прослеживается намерение генерала М. Ф. Лукина убедить свою сестру, а через нее – мать («мамуся», как ее называет генерал) и других родственников, что он не собирался сдаваться в плен, то, что с ним произошло – трагическая случайность, вина за которую лежит на генералах и командирах его штаба, бросивших своего командующего в лесу раненым. Неоднократно командарм подчеркивал свое намерение застрелиться, если возникнет угроза плена, а это оказалось невозможно по причине ранения в правую руку и отсутствия оружия в самый важный момент – когда перед землянкой появились немцы. Но даже и тут М. Ф. Лукин предпринял попытку скрыться в лесу, но крайнее изнеможение от усталости и потери крови не позволил ему сделать это. Красноармейцы, которых он упрашивал, не стали добивать своего генерала, и он уже в бессознательном состоянии попал в плен.

К счастью, сохранился немецкий отчет о пленении командующего 19-й армии генерала М. Ф. Лукина, который позволяет взглянуть на события с «той стороны».

В соответствии с приказом по 487-му пехотному полку 267-й дивизии его 1-му батальону поручалось сформировать поисковую группу и повторно прочесать лес в северо-восточном направлении в тех же самых границах, что 13 октября. Утром на выполнение поставленной задачи отправились по одному взводу от 1-й и 2-й рот с приданными им станковыми пулеметами и группами радистов под общим командованием лейтенанта Маслова.

В 9.45 они выступили из д. Песочня и д. Дроздово. Двигавшаяся левее группа от 1-й роты почти без сопротивления заняла треугольный лес, тогда как правофланговый взвод при попытке приблизиться к лесу был встречен интенсивным огнем из стрелкового оружия. Тогда лейтенант Маслов разделил свою группу на двое: одна атаковала лесок с фронта, а вторая должна была зайти с северо-восточной опушки. Затея завершилась неудачей: понеся потери, взвод залег, и лейтенанту Маслову пришлось запросить по рации подкрепление.

Вскоре появился командир 1-го батальона майор Раутерберг, а вместе с ним прибыли штаб части, основные силы 2-й роты, два взвода крупнокалиберных минометов, взвод станковых пулеметов и взвод l.J.G (легкие полевые орудия). Поскольку сломить сопротивление только силами стрелкового оружия никак не удавалось, майор Раутерберг приказал провести пятнадцатиминутный обстрел леса из минометов и легкого полевого орудия. Обстрел длился с 12.45 до 13.00.

В 13.00 в атаку перешла вся 2-я рота под командованием лейтенанта Бекерта. Юго-восточную часть взяли на прицел пулеметчики. В то же время взвод 1-й роты с приданными ему станковыми пулеметами открыл огонь по северной части атакуемого леса со стороны восточной опушки треугольного леса. Здесь же разместился батальонный командный пункт.

Взводу 2-й роты удалось пробиться к землянке, расположенной на опушке леса, частично замаскированной немецким брезентом. Под прикрытием огня камрадов два солдата – Хойзнер и Кер-стен, – смогли подобраться к ее входу и сорвали брезент. Внутри землянки оказалось несколько командиров и женщина, которые отказались сдаваться. Только после того, как немецкие солдаты пообещали забросать землянку ручными гранатами, люди стали выходить наружу. Один из командиров застрелился. Среди плененных оказались генерал М. Ф. Лукин и его адъютант лейтенант Николай Никифоров. У них отобрали несколько важных карт, видимо, с нанесенной обстановкой.

Не успели пленных отправить в тыл, как вновь началась перестрелка. Пулей генерал М. Ф. Лукин был ранен в ногу и оставлен позади атакующего взвода под наблюдением ефрейтора Штека. Так как бой продолжался с нарастающей силой, и красноармейцы продолжали оказывать ожесточенное сопротивление, отправить пленного генерала на командный пункт батальона не представлялось возможным. Поэтому с некоторыми другими ранеными его посадили в проходивший мимо грузовик 23-й пехотной дивизии. Он доставил их в полевой лазарет соединения, где в тот же день была проведена операция: М. Ф. Лукину ампутировали правую ногу.

Здесь же на следующий день немцы провели его первый допрос. Генерал признал, что он – командующий 19-й армией и подтвердил, что вместе с ней в окружении находились войска 24-й и 32-й армий. На остальные вопросы военного характера отвечать отказался, сославшись на присягу солдата. Кроме того, немецкий протокол зафиксировал такие слова генерала: «он просил, в случае опубликования известия о его пленении указать, в интересах его семьи, что он попал в плен к немцам в руки тяжело раненным, а не сдался. И будь у него в руках оружие, то он сам покончил бы с собой» [50, Fr. 972–973; 108, Fr. 969; 132, Fr. 1024].

Мы видим, что воспоминания участников событий и немецкие документы взаимно дополняют друг друга, что позволяет нам достаточно полно представить себе весь ход событий: немецкие солдаты блокировали землянку, в которой находился командарм-19 и угрозой уничтожения всех находящихся в ней заставили их сдаться. Присутствует существенное расхождение: воспоминания вполне единодушно указывают, что пленение генерала М. Ф. Лукина состоялось поздним вечером 14 октября, тогда как немецкие отчеты и протоколы настаивают, что все это произошло вскоре после полудня следующего дня.

Здесь же, в лесочке, раненым попал в плен и начальник связи 19-я армии полковник И. С. Стекольщиков. Однако установить, находился ли он в одной землянке вместе с генералом М. Ф. Лукиным или в каком-то ином месте из немецких документов невозможно. Но в списке взятых пленных они идут именно в таком порядке – командующий, его адъютант и начальник связи. В этот же день немцы захватили армейского врача (Armee-Arzt) 19-й армии, отнеся его к категории «отставших от своей воинской части», «Versprengter». Речь идет, скорее всего, о военвраче 1-го ранга А. Ф. Орлове. Думается, он не был в том же лесочке, где находились раненые генерал М. Ф. Лукин и полковник И. С. Стекольщиков, но скрывался где-то неподалеку.

И вообще, военным врачам несравненно сложнее было оказывать сопротивление немцам, хотя бы в силу особенностей своей профессии. Их долг состоял в защите раненых, а любая попытка вступить с противником в перестрелку могла привести к необратимым последствиям. Поэтому не стоит удивляться, что такое большое количество врачей всех рангов оказались в плену в ходе тяжелых для нашей страны 1941–1942 гг.

Не смог избежать плена, оказавшись в Вяземском окружении, и военврач 1-го ранга М. Ю. Чуловский. С грехом пополам, с угрозой применения силы, ему удалось эвакуировать автотранспортом раненых своего госпиталя, но для самого себя места он не оставил. Пришлось выходить пешим порядком, как и многим тысячам других командиров.

После войны М. Ю. Чуловский рассказывал родным: «Решили заночевать в лесу, нашли там какой-то кордон. Я разместился на сеновале, утром просыпаюсь, слышу немецкую речь. Выглянул, стоит мотоциклетка, эсэсовцы шуруют, а наши командиры снимали рубашки и старались переодеться в форму рядовых. А я как был в форме с тремя шпалами и змеей в петлице, так и вышел – там моя медицинская семья и солдатики наши. Начал разговор по-немецки с эсэсовцем. Он мне и говорит: там полно ваших раненых и пленных, сможете там все организовать, я согласился, и немец посадил меня в коляску, отвез в Вязьму» [248, с. 182]. Так военврач М. Ю. Чуловский приступил к налаживанию лечения раненых советских воинов в Вяземском лагере военнопленных.

Полковник Н. С. Бушманов

После ст. Семлево пути генералов, сопровождавших командарма М. Ф. Лукина разошлись. Отдельно следовали к линии фронта генералы В. Ф. Малышкин и С. В. Вишневский, которые вскоре разделили судьбу командарма-19.

Еще одним представителем штаба 32-й армии, которому не посчастливилось, можно назвать начальника оперативного отдела объединения полковника Н. С. Бушманов. Вместе со штабом 19-й армии он прорвался на юг у с. Богородицкое, однако у с. Под-резово управление частями со стороны высшего командования было полностью потеряно. Полковник оказался в группе, насчитывавшей около 600 человек, и вместе с ней пошел на восток через станции Волоста-Пятница и Исаково. Кто командовал этим отрядом и командовал ли кто-то вообще, неизвестно. Во всяком случае, сам полковник Н. С. Бушманов такого человека не назвал и себя в качестве главного тоже не считал.

Через некоторое время он решил узнать, где же находится, видимо, направление движения оказалось потерянным. Тогда полковник 22 октября 1941 г. с десятью командирами и красноармейцами решил сходить на разведку в сторону ближайшей деревни. Перед этим разделились, сам полковник решил зайти с одного конца, а лейтенанта Серебрякова отправил на другой. Остальные укрылись в сарае и наблюдали за происходящим.

По пути ему встретился мальчик лет десяти, гнавший в деревню корову. Полковник спросил у ребенка, как называется населенный пункт и есть ли в нем немцы. Тот ответил, что это деревня Бочкино, и в ней стоит отряд противника. Полковник сразу же направился к лесу и тут увидел, что от деревни к нему бегут несколько немецких солдат. «Или мальчишка им сказал, или немцы видели, как я с ним разговаривал, но появились они очень быстро», – вспоминал об этом моменте в 1945 г. Н. С. Бушманов.

Заметив преследователей, полковник остановился и через несколько минут был взят в плен. Как это произошло в точности, сказать трудно, в цитируемом документе в этом месте содержится лакуна. «В плен я был взят один, – продолжил рассказ Н. С. Бушманов, – при пленении немцы спросили меня: один ли я? Я ответил, что один. Немцы, вероятно, были очень довольны, что захватили полковника, остальную местность не проверили» [417, с. 264, 266]. характерно, что укрывшиеся в сарае бойцы на помощь своему полковнику не пришли, и позволили солдатам противника беспрепятственно захватить его.

В своей автобиографии, написанной 20 февраля 1959 г., Н. С. Бушманов о событиях осени 1941 г. написал просто: «В Великую Отечественную войну 22 октября 1941 года находился в окружении, попал в плен в д. Бочкино вблизи ст. Исаково».

Генерал И. А. Пресняков, комбриг Н. И. Митрофанов, бригадный комиссар А. Н. Антропов, полковник А. С. Самойлов

Последний бой командир 113-й дивизии (бывшей 5-я дивизии народного ополчения) генерал И. А. Пресняков принял в лесном массиве Богородицкое неподалеку от ст. Баскаковка. Противник прорвал фронт обороны соединения и вышел в расположение штаба. От немедленного разгрома его спасла контратака взвода конной разведки, но она лишь на время задержала противника. И бой возобновился с новой силой. Вскоре тяжелые ранения получили комдив генерал И. А. Пресняков (в ногу) и военком соединения бригадный комиссар А. Н. Антропов.

Раненые командир и военком были оставлены на хуторе, располагавшемся между ст. Баскаковка и д. Ключи на попечение медсестер и местных жителей. Комдив и работники его штаба оказались в плену 17 октября около 17.00. По немецким сведениям, это случилось в ходе прочесывания местности в районе боев, которое проводили солдаты 449-го полка 137-й пехотной дивизии. Местом пленения советских командиров – генерала И. А. Преснякова и полковника А. С. Самойлова, – они указали район в 6 км северо-западнее д. Федоровка [188, Fr. 894]. Через день, 18 октября, бригадный комиссар А. Н. Антропов скончался от ран [419, C. 213–214. Прим. 1].

Чуть раньше, 16 октября, в плену оказался начальник оперативного отделения 113-й дивизии комбриг Н. И. Митрофанов, а также начальник штаба полковник А. С. Самойлов. Судя по всему, последний находился вместе с командиром дивизии, во всяком случае, в немецких документах они проходят вместе. Хотя в карточке военнопленного у него указан район г. Спас-Деменск. Таким образом в ходе боев 16–17 октября 1941 г. в плену оказались четверо представителей штаба и управления 113-й дивизии.

Солдаты 137-й пехотной дивизии уже с 12 октября проводили зачистку местности в районе бывших боевых действий. В докладе начальника оперативного отдела немецкого соединения за 14– 17 октября 1941 г. сказано, что в ходе этих акций были захвачены командир дивизии со своим начальником штаба без уточнения подробностей.

А всего в зоне ответственности 137-й дивизии вермахта к 14 октября уже находилось 250 тыс. пленных красноармейцев и командиров. Из них в лагере г. Дорогобуж пребывали около 60 тыс., которых предполагалось отправить маршами по 6 тыс. человек в Смоленск. Еще 65 тыс. человек охранялись силами разведывательного батальона, а 50 тыс. разными этапами направлялись в Смоленск под охраной солдат 137-го противотанкового дивизиона. Их прибытие ожидалось уже 19 октября. Около 40 тыс. пленных оставались под охраной 1-го батальона 447-го полка, который 18 октября доставил их в Ельню. Еще 8 тыс. были доставлены в лагерь г. Рославль. Пленных доставляли как пешим порядком, так и автодорожным и железнодорожным транспортом. На месте остались около 800 раненых, нуждавшихся в уходе. Зачистки позволили взять в плен еще 1700 бойцов и командиров [216, Fr. 38].

Генерал С. В. Вишневский

В ходе последующих зачисток в плен были взяты начальник разведотдела 16-й армии майор В. Т. Черкасов и бывший командующий 32-й армией Резервного фронта генерал С. В. Вишневский. Это произошло около 8.00–9.00 21 октября, когда солдаты 137-й дивизии захватили генерала при попытке переправиться через р. Угра. К этому моменту он уже находился в тяжелом состоянии: измучен голодом, с обмороженными руками и ногами. Однако несмотря ни на что он был полон решимости продолжать идти на восток. Все эти обстоятельства немцы скрупулезно занесли в сообщение о пленении [16, Л. 66; 125, Л. 72]. При пленении командарма-32 отличился лейтенант Каппль из 14-й роты 447-го пехотного полка [396, с. 105. Прим. 1].

Генерал С. В. Вишневский в сопровождении немецкого офицера, октябрь 1941 года

Также зафиксировано, что зачистки затрудняются густыми лесами, тщательное прочесывание которых представлялось попросту невозможным: оно было длительным и отнимало множество сил. На каждую роту приходилось в среднем по 150 км2 с 10–12 населенными пунктами. Применение тяжелого вооружения на болотисто-лесистой было очень затруднено. Немцев радовало только то, что в большинстве случаев красноармейцы почти не оказывали сопротивления, лишь изредка вступая в перестрелки, которые стоили 137-й дивизии в общей сложности четырех солдат убитыми и шесть ранеными, не считая трех убитых и трех раненых приданного 97-го строительного батальона [9, Fr. 40–41; 217, Fr. 36].

Полковник М. А. Грачев

Командир 217-й дивизии полковник М. А. Грачев попал в плен ранним утром 12 октября 1941 г. в д. Селки после почти недельного отступления. О своих чувствах на момент пленения он сказал на допросе такие слова: «К сожалению, у меня не оказалось возможности покончить с собой, когда я увидел, что уничтожены остатки моей дивизии, и уже не было надежды избежать плена. То, что я не смог исполнить это свое намерение, считаю пятном для моего понимания солдатской чести» [29, Fr. 1].

Полковник М. А. Грачев (справа) и командир немецкой 112-й пехотной дивизии генерал Ф. Мит (в центре), октябрь 1941 года

Полковник А. И. Богданов, военинженер 1-го ранга П. В. Афанасьев

В ходе окружения 50-й армии Брянского фронта ее командующий генерал-майор М. П. Петров погиб. Однако долгое время ясности в обстоятельствах не было.

О судьбе командарма ходили разные слухи, порой противоречивые. Наряду с сообщениями о его гибели в бою имелись и утверждавшие, что генерал умер в плену. Так, супруге командующего, Марии Федоровне Петровой, от начальника 4-го отдела 4-го управления полковника Голованова в 1946 г. пришло письмо, в котором говорилось следующее: «Он погиб при особых обстоятельствах, на территории, занятой противником, поэтому установить, где именно похоронен не удалось. По имеющимся неофициальным данным генерал-майор Петров М. П., будучи раненым, попал в плен и уже находясь в плену, умер 20.10.41 г. в лагере военнопленных в г. Карачеве Брянской области, в то время оккупированной немецко-фашистскими захватчиками» [308, Л. 683]. Источником этой информации послужила некая карта военнопленного, в которой было указано, что не названный по имени генерал Петров умер в немецком плену 20 октября 1941 г. в г. Карачев [385, Л. 688].

Одним из первых, кто поведал о гибели командарма М. П. Петрова стал все тот же А. И. Еременко. В воспоминаниях «В начале войны» он изложил известную ему версию событий октября 1941 г. По словам маршала, генерал М. П. Петров получил тяжелое ранение в верхнюю часть обеих ног, потерял много крови и не мог самостоятельно передвигаться. Из-за слабости он почти все время находился без сознания, и его сначала несли на носилках, но вскоре решили оставить в одной из деревень под присмотром военврача и медицинской сестры.

Генерала доставили в с. Голынка Карачевского района и поместили в доме семьи Новокрещеновых. Вскоре у раненого началась гангрена, и без операции спасти его казалось невозможным. Из-за того, что в деревне стали появляться немецкие солдаты, приставленные к раненому врач и медсестра решили перенести генерала на заброшенный лесопункт, расположенный в 7 км от деревни.

Там, под присмотром лесника, раненый оставался несколько дней, но состояние его только ухудшалось. Оставался единственный выход – переправить его в г. Карачев в районную больницу. Однако сделать это не успели: генерал скончался. Его похоронили ночью, примерно в середине дня, в присутствии нескольких десятков колхозников и рабочих из г. Карачев. Врач произнес над могилой речь, объявив, что здесь похоронен командующий, Герой Советского Союза.

Именно эту могилу в 1956 г. показали сыну командующего, когда тот разыскивал место гибели своего отца. Отсюда прах доставили в г. Брянск для перезахоронения на центральном кладбище Советского района [347, с. 380–381].

Изучением немецких документов удалось пролить дополнительный свет на судьбу командарма. Из состава Брянского фронта в окружении полностью оказалось управление 50-й армии. Как только поступил приказ на отход, в войсках начался хаос. Буквально за несколько часов связь была потеряна, управление войсками нарушилось, и прежде вполне боеспособная армия растворилась в бескрайних брянских лесах, прекратив свое существование как войсковое объединение. Свидетелем гибели группы командарма стал начальник штаба ВВС его армии полковник А. И. Богданов.

Во второй половине октября командующий объединением генерал-майор М. П. Петров с остатками своего штаба пробирался через леса в восточном направлении. В памяти сослуживцев, он остался как хороший человек, но как нерешительный командир. Все трудности, связанные с вынужденным отходом, он переносил мужественно и с достоинством. Насколько можно судить, генерал-майор не собирался сдаваться в плен, ни в одном разговоре, ни в одном поступке не было и намека на это. Генерал до последнего дня надеялся найти возможность, чтобы выйти к своим.

На одном из привалов состоялся разговор о том, куда лучше всего двигаться. Начальник штаба ВВС 50-й армии полковник А. И. Богданов предложил прорываться на Козельск. Однако командарм считал более перспективным южное направление, где раскинулись густые леса, которые могли предоставить хорошее укрытие. Вскоре остатки штаба пересекли шоссе Брянск – Карачев, но и здесь попытка вырваться закончилась неудачей: повсюду окруженцы натыкались на немецкие войска.

Отчаявшись найти брешь, генерал М. П. Петров повел своих подчиненных обратно на север. Отряд перебрался через р. Рессету и пошел в направлении на Желтоводье. Командарм считал возможным прорваться где-нибудь между Карачевым и Орлом. После 15 октября отряд разделился на две группы. Под командованием генерала Петрова оказались член Военного совета бригадный комиссар Н. А. Шляпин, начальник ОО НКВД майор государственной безопасности И. С. Шабалин, полковник А. И. Богданов, военинженер 1-го ранга П. В. Афанасьев и некоторые другие командиры и политработники.

Несколько дней группа пробиралась лесом, свое питание скоро закончилось и приходилось выкапывать оставшийся на полях картофель. Спали у костра, на еловых лапах, укрывшись шинелями.

В ночь на 20 октября, перебравшись через шоссе у Желтоводье группа генерала М. П. Петрова расположилась в лесу за фабрикой. Видимо, командарм решил устроить дневку, поскольку утром его группа никуда не двинулась, оставаясь на том же месте. Выяснилось, что неподалеку находилось около двухсот красноармейцев, как вооруженных, так и безоружных, отбившихся от своих частей, а также какие-то медицинские и тыловые учреждения. Около 16 часов генерал М. П. Петров пошел через болотистую прогалину к опушке леса, возможно, надеясь как-то организовать прятавшихся в лесу бойцов и командиров. Рядом с ним шли бригадный комиссар Н. А. Шляпин, майор И. С. Шабалин, полковник А. И. Богданов, начальник санитарной службы 50-й армии и несколько женщин из обслуживающего персонала.

Вдруг со стороны опушки послышался окрик «Halt!» и тут же по группе был открыт огонь. Генерал М. П. Петров получил попадание в лоб повыше глаз и упал мертвым на дорогу. Через мгновение были убиты комиссар Н. А. Шляпин, начальник санитарного отдела и еще один лейтенант. Майор госбезопасности И. С. Шабалин был тяжело ранен пятью пулями в обе ноги, кости одной оказались раздроблены, и открылось обильное кровотечение, которое никак не получалось остановить. Весь бой длился не больше минуты и произошел настолько неожиданно, что никто из группы генерала М. П. Петрова не успел открыть ответный огонь.

Полковник А. И. Богданов, увидев ведущих прицельный огонь немецких солдат, упал на землю и укрылся в зарослях. Некоторое время он лежал, затаив дыхание и прислушиваясь. Со стороны опушки доносилась немецкая речь, но никто не прогалину так и не вышел. Через некоторое время все стихло, и полковник решился подняться на ноги.

На прогалине лежали убитые командиры. С помощью нескольких красноармейцев полковник завернул их в плащ-палатки и шинели и уложил на дорогу одного возле другого. С генерала М. П. Петрова сняли ордена, срезали знаки различия, изъяли все бумаги. Полагали, что теперь немцы не смогут сразу опознать в убитом командующего 50-й армией. Тяжело раненый майор И. С. Шабалин просил, чтобы его пристрелили, но его не послушались и, кое-как перевязав, положили на шинель и оставили рядом с убитыми.

Полковник А. И. Богданов и оказавшийся рядом с ним военинженер П. В. Афанасьев решили теперь идти вдвоем в направлении на г. Белев. Ходили слухи, что там еще находятся советские войска, следовательно, там можно будет перейти линю фронта. Два командира шли еще девять дней, перебрались вплавь через р. Ока, рассчитывая, что за ней проходит линия фронта. Но, к сожалению, на восточном берегу реки также оказались немецкие войска, и 29 октября оба командира сдались в плен.

Известие о смерти командующего 50-й армией достигло штаба немецкого LIII корпуса вечером 20 октября. В 21.00 в отдел Ic поступил доклад от командира разведгруппы противотанкового дивизиона 56-й пехотной дивизии об обнаружении тел генерала М. П. Петрова и еще нескольких командиров. Об этом событии немедленно сообщили в штабы 2-й полевой и 2-й танковой армий. Известно, что полки 56-й дивизии проводили зачистку местности к северу от железнодорожной линии Брянск – Карачев, вдоль линии Брянск – Почеп, а также района местности между Брянском и Орджоникидзеградом.

Работники немецкого разведотдела провели разбор личных документов убитого, чтобы лишний раз удостовериться, что ошибки быть не может (получились, что полковник А. И. Богданов забрал не все документы). Здесь мы вновь видим, насколько внимательно немцы относились к определению личности погибших советских генералов. У майора госбезопасности И. С. Шабалина обнаружили личный дневник, который отправили переводчику. Все материалы по гибели командарма-50 в конечном счете передали военному корреспонденту доктору Фридриху и фотографу Умбаху. Оригиналы документов убитых забрал в штаб 2-й полевой армии лейтенант фон Добенек [215, Fr. 610].

Гибель генерала М. П. Петрова нашла свое отражение в разведывательной сводке № 56 командования LIII корпуса. В ней говорилось, что «20.10 разведывательная группа лейтенанта Раффса противотанкового дивизиона 56-й п. д. наткнулась на командующего 50 армией, Героя Советского Союза и члена Верховного Совета с многими офицерами его штаба и еще примерно на 200 человек в лесу восточнее д. Желтоводье. В начавшейся перестрелке командующий, генерал-майор Петров и многие сопровождавшие его офицеры нашли свою смерть». В плен попали четыре командира и 248 красноармейцев [70, Fr. 278–279; 193, Fr. 952].

Подводя итог рассказу о командарме 50-й генерале М. П. Петрове хочется обратить внимание на два момента. Первое: немецкие документы, в том числе и рассказ полковника А. И. Богданова, достаточно определенно указывают, что он в плен не попадал, его нашли уже мертвым и, следовательно, похоронили. Место захоронения, к сожалению, они не назвали. Второе: в рассказах маршала А. И. Еременко и полковника А. И. Богданова присутствует важная деталь – ранение в ноги с обильным кровотечением. Только по версии бывшего командующего Брянским фронтом так был ранен генерал М. П. Петров, а по словам полковника авиации – майор госбезопасности И. С. Шабалин. Возможно ли, что их перепутали, или майор умышленно скрывался под именем своего командующего, определенно уже не ответит никто.

Генерал С. Е. Данилов

Здесь же, на Брянском фронте, оборвался фронтовой путь командира 280-й дивизии генерала С. Е. Данилова. Его соединение в составе 3-й армии вело оборонительные бои, пока в районе г. Почеп не обнаружилось, что противник глубоко охватил советские войска с флангов. Фактически войска оказались в состоянии полуокружения. Комдив получил из штаба армии приказ выходить в юго-восточном направлении через г. Фатеж. Частям дивизии в более или менее организованном порядке удалось достичь р. Десна и форсировать ее у д. Уручье. Дальнейший путь пролегал в сторону г. Димитровск через густые леса и болотистую местность, почти без дорог и крупных населенных пунктов. Время от времени приходилось вступать в перестрелки с частями противника.

В одном из таких боев генерал С. Е. Данилов получил пулевое ранение в ногу и более не мог самостоятельно передвигаться. Тогда его оставили в г. Фатеж. Здесь его 24 октября обнаружили немцы при проведении очередной зачистки. Раненый генерал, не имевший возможности к сопротивлению, попал в плен и уже 1 декабря 1941 г. оказался в Дулаг-142 [368, с. 233].

Некоторые подробности неудачного прорыва 280-й дивизии из окружения можно подчерпнуть из протокола допроса начальника артиллерии этого соединения подполковника В. А. Кардакова. После двух безуспешных попыток преодолеть немецкое «кольцо» (15 октября – у д. Святое и 16.10 – у д. Борщево), стоивших больших потерь в людях и технике, была сформирована боевая группа из остатков 137-й, 307-й и 280-й стрелковых и 4-й кавалерийской дивизий. Возглавил ее генерал С. Е. Данилов. Под его началом оказалось всего около 3 тыс. бойцов, 13 орудий и 30 пулеметов, но с ними он рассчитывал пробиться от д. Бощево сначала на Никольский, а от него – к д. Нижний Городец. В качестве конечной цели назначили г. Фатеж.

Впереди действовала группа прорыва из наиболее опытных красноармейцев и командиров, преимущественно из 496-го полка, в количестве 250 человек. За ними следовали двумя колоннами основные силы. В левой находились генерал С. Е. Данилов и подполковник В. А. Кардаков. Однако, как и ожидалось, прорывающиеся попали под сосредоточенный огонь немецких пулеметов, понесли большие потери, и левая колонна у д. Никольский утром 17 октября была рассеяна. Раненый в ночном бою подполковник В. А. Карда-ков попал в плен, а вот генерала С. Е. Данилова немцы в этот раз так и не нашли. Предполагалось, что он также был ранен, но местоположение осталось противнику неизвестным [63, Fr. 129].

По словам самого генерала С. Е. Данилова, его пленение состоялось в результате следующих событий. К 16 октября, после неудачных боев у г. Навля и д. Борщево, дивизия была фактически уничтожена противником, под командованием генерала осталось несколько десятков человек. У д. Литовня этот отряд попал под обстрел и рассеялся по лесам. Около комдива осталось не более 30 человек. Разбившись на мелкие группы бойцы и командиры стали пробиваться к своим самостоятьельно.

Генерал С. Е. Данилов в сопровождении медсестры, бойца-артиллериста и дивизионного ветврача за ночь пробрался на север от д. Литовня и остановился в усадьбе совхоза «Гигант». Так как генерал был ранен в ногу, ослаб и не мог дальше идти, решили остаться на некоторое время. В действительности в совхозе лни прожили почти три недели.

Вскоре их покинул дивизионный ветеринар, заявив перед уходом, что он отправляется к линии фронта, чтобы прислать за генералом самолет. Обратно он уже не вернулся, и самолет также не прилетел. Не дождавшись помощи, С. Е. Данилов с медсестрой и красноармейцем-артиллеристом раздобыли сани и отправились на них в сторону г. Кромы.

В дороге генерал С. Е. Данилов почувствовал себя хуже, и пришлось остановиться в больнице с названием Закванцы (Sackwanzy). Раненого, переодетого к тому времени в гражданскую одежду, представили персоналу учителем. Но, видимо, у кого-то все-таки возникли сомнения. Возможно, причиной тому стала медсестра, которая продолжала ухаживать за раненым. Уже 24 ноября в больницу нагрянул патруль фельджандармерии, которых арестовал и генерала, и медсестру, и бойца-артиллериста. Так командир 280-й дивизии оказался в плену.[5]

Попытка остановить противника на дальних подступах в Москве обернулась новым крупным поражением Красной Армии. Под немецкий «паровой каток» попали армии трех фронтов – Западного, Брянского и Резервного, что обернулось новыми потерями среди командно-начальствующего и политического состава. В октябре – ноябре 1941 г. из числа армий и дивизий, попавших в окружение в районе Вязьмы и Брянска, в плену оказались восемь генералов, корпусный комиссар, комбриг, майор госбезопасности, два бригадных комиссара, бригвоенюрист, 38 полковников, два полковых комиссара, четыре военинженера 1-го ранга, три военветврача 1-го ранга, шесть военврачей 1-го ранга и шесть интендантов 1-го ранга.

Полковники М. И. Лещинский и П. В. Васенин

Последнее наступление немецких войск на Москву началось 1 декабря 1941 г. На одном из участков три дивизии немецкого VII армейского корпуса прорвались через боевые порядки соединений 33-й армии в северо-восточном направлении.

Попавшей под этот удар советской 222-й дивизией командовал полковник М. И. Лещинский, который вступил на свой пост только 28 ноября и еще не успел как следует войти в курс дел. Прорыв советской обороны совершила 258-я пехотная дивизия, а действовавшая левее и чуть позади следом за ней 292-я расширила прорыв и развила наступление вглубь советской обороны. Как оказалось, переход противника в наступление оказался неожиданным, и артиллерия 222-й дивизии даже не успела поставить заградительный огонь прежде, чем немецкие солдаты ворвались в передовые окопы.

Особенно тяжелым складывалось положение в полосе обороны 457-го полка майора М. И. Илларионова и 774-го полка майора З. Н. Израилевича. Однако батальоны и роты, опираясь на обширный лесной массив, держались вплоть до наступления темноты, находясь фактически в полуокружении. В затруднительном положении оказался командный пункт соединения. Бойцы комендантского и саперного взводов под командованием полковника М. И. Лещинского отражали атаки противника. Неподалеку сражались работники штаба, возглавляемые подполковником Седулиным.

Ночью часть сил 222-й дивизии предприняла попытку прорваться. Их примеру последовала группа бойцов и командиров с полковником М. И. Лещинским во главе. Они смогли вырваться из расположения командного пункта и по лесной дороге вышли к выс. 193,7, где находился командный пункт 774-го полка. Начальник штаба дивизии подполковник Седулин вырвался в расположение 113-го полка.

Самого полковника М. И. Лещинского последний раз видели в расположении 774-го полка днем 2 декабря 1941 г. В течение дня там шел жестокий бой, в котором погибло много красноармейцев и командиров. Адъютант комдива лейтенант К. А. Митзеров был ранен, а сам полковник М. И. Лещинский попросту исчез. Его не обнаружили ни среди раненых, ни среди убитых. О его судьбе долгое время ничего не было известно, и полковника М. И. Лещинского зачислили в пропавшие без вести [397, с. 155–156, 172–173].

Однако он оказался жив и обнаружился среди пленных. Уже 13.00 2 декабря солдаты 508-го полка 292-й пехотной дивизии доложили о захвате в плен командира 222-й стрелковой дивизии полковника Лещинского [115, Fr. 474]. Пленения полковника приписали себе также солдаты 2-й роты 292-го саперного батальона, которые воевали вместе с 508-м полком под д. Новая и д. Любаново [244, Fr. 1071].

Некоторые детали можно обнаружить в протоколе допроса командира 222-й стрелковой дивизии. В нем сказано, что полковник был захвачен в плен около 10.00 по берлинскому времени 2 декабря ударной группой немецкой 292-й пехотной дивизии. Последний бой М. И. Лещинский принял у выс. 193,7, расположенной между д. Мякишево и д. Головеньки. Скупые сроки допроса позволяют сделать вывод, что полковник и группа командиров и красноармейцев при нем отбивались от противника до последней возможности и были вынуждены сдаться, когда их стали забрасывать ручными гранатами. Комдив-222 разрывом был ранен в правую ногу, пять человек были убиты, а оставшиеся семеро, включая самого М. И. Лещинского, оказалась в плену.[6]

В этот же день немцы разгромили штаб 1290-го полка 113-й дивизии, располагавшийся в д. Каменское. При отражении немецкой атаки командир полка полковник П. В. Васенин был ранен в руку и попал в плен [403, с. 292; 419, с. 246].

В отчетном документе под названием «Прорыв немцев и ликвидация его на участке 33 армии Западного фронта 1–4.12.41 г.» имеются подробности об этом бое, существенно дополняющие общую картину. В частности, «с 14.00 противник после интенсивной вторичной подготовки перешел в наступление в направлении Каменское, где группой в 30 танков и ротой автоматчиков смял роту 1290 сп и проник в Каменское, потеряв при этом 7 танков. В 16.00 танки противника проникли на КП 1290 сп, разгромили его… В бою в районе КП 1290 сп погибло командование полка: командир полка Васенин, раненый в руку, взят в плен, тяжело раненый комиссар полка Демичев застрелился, начальник штаба полка Молчанов убит» [448а, Л. 142].

Советский отчет о боевых действиях назвал главным противником 1290-го полка немецкую 20-ю танковую дивизию, что соответствует действительности. Именно ее 1-й батальон 59-го стрелкового полка при поддержке 30 танков 21-го танкового полка, действуя с плацдарма у д. Слизнево, нанес неожиданный удар по д. Каменское. Бои за сам населенный пункт оказались исключительно кровопролитными, деревню смогли полностью занять только к вечеру. Как отмечали сами немцы «противник повсюду дрался упорно и ожесточенно и сдавался только тогда его изумляли маневром» [114, S. 88–90]. Всего в плен за 1 декабря немца захватили на этом участке около 400 человек и среди них полковника – П. В. Васенина.

11. Эпизоды Московской битвы (33-я армия, 29-я и 39-я армии)

Генерал И. И. Мельников, комбриг А. Н. Рыжков, полковники А. А. Ветлугин, Г. И. Фисенко, полковой комиссар Н. И. Должиков

Победоносно начавшееся контрнаступление под Москвой неожиданно обернулось рядом новых окружений советских армий. Теперь их требовалось выводить назад, за линию фронта.

Генерал И. И. Мельников, полковники А. А. Ветлугин,

Г. И. Фисенко, полковой комиссар Н. И. Должиков

Выход 29-й армии из окружения начался в ночь на 18 февраля 1942 г. тремя эшелонами. В первом двигались штаб объединения, 29-я, 185-я и 381-я дивизии, а также 510-й гаубичный артполк и 24-й гвардейский минометный дивизион. Второй эшелон составляли 369-я, 246-я и остатки 365-й дивизий. Их отход прикрывала 183-я дивизия. С началом движения связь со штабом фронта была утеряна и взаимодействие с ним нарушилось.

Сам прорыв осуществлялся в южном направлении навстречу войскам 39-й армии. Командующий ею генерал И. И. Масленников получил приказ в ночь на 19 февраля провести атаку в северном направлении, чтобы помочь выходившим из окружения войскам. В целом, это взаимодействие оказалось удачным, и уже утром 19 февраля оперативная группа 29-й армии смогла вырваться из кольца и теперь собралась на командном пункте 252-й дивизии. Следом вышли части первого эшелона, насчитывавшие в общей сложности 3 500 чел. Остальные соединения армии остались в окружении.

Противник заметил перемещения войск, и с утра 19 февраля по маршевым колоннам стала работать его авиация. Вскоре к ней подключилась артиллерия, нанося новые потери. В результате организованный выход оказался нарушенным, колонна стали распадаться на отряды и группы, действовавшие теперь самостоятельно.

Части 246-й дивизии двигались двумя отрядами. В первом оказались 914-й стрелковый и 777-й артиллерийский полки вместе с остатками штаба соединения и частями 365-й дивизии, в втором – 908-й полк, при котором находились командир дивизии генерал И. И. Мельников и военком полковой комиссар Н. И. Должиков. Прорыв предполагалось осуществить на участке между деревнями Чернево и Ивлево, только те оказались заняты противником.

Двое суток бойцы 246-й дивизии искали другое удобное для прорыва место, двигаясь, в основном, через лес – по глубокому снегу, без горячей пищи и не имея возможности развести костры. Днем их бомбила авиация, обстреливали артиллерия и минометы. Люди выбивались из сил, отставали, замерзали, и уже не было силы, способной собрать их вместе.

Выбраться из окружения смогли только отдельные разрозненные группы. Комдив и военком все еще оставались в кольце. К 15.00 20 февраля у д. Погорелки собрались малочисленные остатки первой группы. Командование над ними принял командир 777-го артполка подполковник А. Т. Ракчеев. Насчитывал отряд не более 30 бойцов и командиров. На следующий день, 21 февраля, к нему вышли генерал И. И. Мельников и военком Н. И. Должиков. Комдив был уже ранен, но еще сохранял способность командовать.

На проведенном совещании подполковник А. Т. Ракчеев предложил изменить направление прорыва с южного на северное и выходить к 30-й армии. Генерал долго размышлял над этим вариантом и, в конечном счете, согласился с ним, внеся свое дополнение. Он приказал разбиться на небольшие группы по 10–12 человек, полагая, что так будет легче пробиваться через немецкие заслоны. Подполковнику пришлось подчиниться.

На следующее утро отряд разделился на группы, каждая из которых стала выходить независимо от остальных. Генерала И. И. Мельникова и его группу через несколько дней обнаружили немцы. В ходе короткого боя комдив получил еще одно ранение, и был взят в плен. Не миновала сия участь и полкового комиссара Н. И. Должикова. Однако уже через несколько минут немцы выяснили, что перед ними не полковник, а комиссар и расстреляли его. Подполковник А. Т. Ракчеев через неделю сумел благополучно вывести свою группу в расположение 30-й армии [303, с. 180–187].

Отрезанной от остальных оказалась и 183-я дивизия генерала К. В. Комиссарова. Ее бойцам также пришлось прокладывать себе дорогу с боем. На рассвете 22 февраля она пошла на прорыв сквозь немецкие боевые порядки. Потери были огромными, погиб и командир соединения генерал К. В. Комиссаров, однако многим удалось выйти к своим, в их числе оказался военком соединения полковой комиссар В. Р. Бойко.

Неудачей закончился выход из окружения для командиров 365-й и 369-й дивизий. После ликвидации «котла» противник отчитался о 29 222 убитых русских и 6 733 пленных, 200 уничтоженных танках и 388 орудиях. Полковник А. А. Ветлугин попал в плен солдатам 129-й дивизии противника 23 февраля 1942 г. у д. Антоново [303, с. 190–191], а полковника Г. И. Фисенко – командира 369-й дивизии, – взяли в плен чуть позже – 26 февраля [65, Fr. 816].

Полковник М. Л. Олехвер, военврач 1-го ранга И. С. Жоров

В конце апреля 1942 г. на стол И. С. Сталину легло сообщение, представленное ГРУ РККА, в котором говорилось:

«Перехват радиовещания за 25 апреля 1942 года, Хельсинки. Верховное командование германской армии сообщает: на центральном и северном участках фронта противник продолжает при поддержке танков и артиллерии свои безуспешные местные атаки. В операциях по блокировке и уничтожению 33-й русской армии особенно отличилась одна баварская дивизия… В результате проведенной операции эта дивизия успешно отразила попытки противника прорвать железное кольцо и уничтожила при этом 8000 большевиков. Спустя некоторое время большевики пытались фронтальным ударом прорваться на восток, но, потеряв 18 000 человек убитыми и 761 пленными, откатились на исходные позиции. Войска баварской дивизии захватили в плен 135 советских командиров, большинство из которых командиры полков. В плен взят командующий 33-й советской армией генерал Ефремов» [Цит. по: 397, с. 720].

Отсюда возникло естественное для того времени подозрение, а не оказался ли командарм-33, как многие другие, в немецком плену.

К апрелю 1942 г. 33-я армия, которой командовал генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, уже около двух месяцев вела бои в окружении. Не сумев захватить Вязьму, как это неоднократно предписывалось командованием Западного фронта в лице генерала армии Г. К. Жукова, она тремя дивизиями передовой группы удерживала фронт в 120 км. Не только ее наступательные возможности, но и возможности на оборону были уже исчерпаны, заканчивались боеприпасы и медикаменты, так что дальнейшее пребывание армии во вражеском тылу утратило всякий смысл и грозило окруженной группировке полным уничтожением.

К этому времени в составе отрезанной от основных сил армейской группировки, как уже было сказано, находились три дивизии – 113-я, 160-я и 338-я. В их боевом составе насчитывалось, соответственно, 1315, 1203 и 1403 человека [289, с. 185]. Аэродромы в селах Кременское, Купелице, Тишине и Павлищево из-за весенней распутицы стали непригодны к приему и отправке самолетов. Поэтому эвакуация раненых была возможна только гужевым транспортом.

Долгожданный приказ фронта, разрешавший выход из окружения, был получен лишь 10 апреля. Бойцам и командирам 33-й надлежало провести скрытное сосредоточение сил и нанести удар в направлении Родня – Малая Буславка – Новая Михайловка – Мосеенки. В этом районе намечалась встреча с частями 43-й и 49-й армий, которые, как предполагалось, должны были деблокировать кольцо окружения извне: первой предстояло к 14 апреля выйти на рубеж Мосеенки – Тибейково, а второй – занять Большое Висе-лево – Новая Михайловка. Начало операции по выводу 33-й армии из окружения назначалось на ночь с 12 на 13 апреля.

В этот же генерал М. Г. Ефремов передал в дивизии приказ № 027, в котором перед дивизиями поставлена задача по отводу своих войск на восток. Было очевидно, что выходить придется с боем, что немецкие войска предпримут все усилия, чтобы не выпустить за линию фронта советскую группировку. Поэтому командованием армии и дивизий уделялось большое внимание скрытности передвижения войск. Местом сосредоточения была выбрана высота 201,8, находившаяся к югу от д. Шпырево.

В 11.00 11 апреля состоялось совещание командиров, на котором был зачитан приказ на прорыв из окружения. Планом предусматривалось создание двух эшелонов. В первый вошли 338-я и 160-я дивизии, во второй – 113-я. Первому эшелону надлежало, сосредоточившись в лесах южнее деревень Красное и Шпырево, пробить брешь во вражеской обороне, через которую надлежало вывести штаб армии и тылы, в том числе и обозы с ранеными. Второй эшелон выступал в качестве арьергарда и должен был удерживать оборону на фронте Федотково – Семешково – Лутное – Красное, обеспечивая прорыв с тыла. После выполнения этой задачи дивизия должна была выходить по маршруту 160-й дивизии. В этот день войскам в последний раз выдали продовольствие, каждый получил по 200 грамм сухарей и немного сахара. Раненых разместили на подводах [348, с. 59]. Но в виду неприбытия 113-й дивизии к месту сбора начало прорыва пришлось перенести с 13 на 14 апреля. Эта задержка оказалась для армии роковой: немцы успели подтянуть войска и установили заслоны вдоль шоссе Бус-лава – Беляево и по берегам р. Угра.

В 23.00 13 апреля по сигналу «666» колонны пошли на прорыв. Группу работников штаба армии прикрывали автоматчики и контрразведчики, во главе с начальником особого отдела армии капитаном ГБ Д. Е. Камбургом. Ночь прошла спокойно, но утром, примерно в 5–6 часов, когда только занялся рассвет, при пересечении шоссе Буслава – Беляево прорывающиеся войска были обнаружены противником и обстреляны. Завязался бой.

Команарм М. Г. Ефремов и начальник артиллерии армии генерал П. Н. Офросимов, по воспоминаниям очевидцев, лично руководили действиями войск, поднимали их в атаку. В перестрелке М. Г. Ефремов получил ранение в спину, под левую лопатку. Немецкий заслон был сбит, но прорывавшиеся части понесли значительные потери. Смертельное ранение в живот получил заместитель начальника ВВС подполковник М. И. Гончаров, погибли начальник политотдела полковой комиссар А. Ф. Владимиров, его заместитель по комсомолу старший батальонный комиссар И. Ф. Давыдов и многие другие.

Всего через шоссе смогли прорваться около семисот человек и среди них начальник артиллерии генерал-майор П. Н. Офросимов, прокурор армии военюрист 1-го ранга А. А. Зельфа, командир 338-й дивизии полковник В. Г. Кучинев, военврач 1-го ранга И. С. Жоров и многие другие.

Только после прорыва через шоссе единого руководства уже не существовала, армия разбилась на несколько групп, каждой из которых стала действовать самостоятельно. Отряд под командованием генерала М. Г. Ефремова направился через д. Родня на Новую Михайловку, рассчитывая встретить там деблокирующие части, как это обещало командование Западного фронта. «Сегодня мы будем пить чай с вареньем в штабе армии в Износках», – говорил командующий в кругу командиров [348, с. 61].

На деле же 14 апреля, при подходе к д. Родня, отряд М. Г. Ефремова наткнулся на заслон противника. Как только колонна показалась на опушке леса, по ней открыли огонь хорошо замаскированные пулеметы, а из самой деревни – два орудия, сразу нанеся прорывавшимся значительные потери. Времени на раздумья не было, и генерал М. Г. Ефремов принял решение пробиваться через деревню. Заслон был сбит, и отряд продолжил движение к р. Угра по кратчайшему маршруту.

Около полудня 14 апреля противник обнаружил обоз с нашими ранеными, которых насчитывалось не менее 500 человек. Немногочисленное прикрытие было быстро уничтожено, раненые и медперсонал, попытавшиеся оказать сопротивление, были тут же убиты. Здесь же погиб начальник отдела укомплектования армии полковник И. Г. Самсонов. Немногочисленные очевидцы утверждали, что немцы, сломив сопротивление, расстреляли большую часть раненых, медперсонал, ездовых и конский состав. Но полностью уничтожить оборонявшиеся в Шпыревском лесу советские войска немцы в этот день не смогли. Значительная часть оставшихся в живых бойцов и командиров отступила вглубь леса и там заняла оборону. Около 18.00 14 апреля в лес прибыла группа подполковника И. К. Кириллова, который взял командование на себя и стал организовывать войска для нового прорыва.

Солдаты противника, прочесывая лес в последующие дни, обнаружили среди погибших тела двух полковников (И. Г. Самсонова и, видимо, К. И. Миронова), подполковника-парашютиста, нескольких майоров, капитанов. Семеро командиров, не желая сдаваться в плен, застрелились. Днем 15 апреля на западном участке обороны немцы нашли тела и идентифицировали по документам и показаниям пленных тела полковника Н. Н. Якимова (который, в действительности, остался жив и вышел из окружения) как командира 160-й дивизии, и начальника штаба ВВС 33-й армии в звании подполковника (М. И. Гончарова) [114, S. 126].

Колонна главных сил 15 апреля подошла к Новой Михайловке, где вновь наткнулась на противника. Командарм приказал майору П. Ф. Толстикову из штаба армии провести разведку, видимо, надеясь найти в немецкой обороне брешь и обойти заслон без боя. Но противник обнаружил это движение, и при переходе через дорогу Климов Завод – Кобелево колонна была вновь обнаружена и обстреляна.

В это же время к Новой Михайловке пробился отряд полковника В. Г. Кучинева из бойцов и командиров 338-й и 160-й дивизий. До начала боя он и не подозревал, что рядом действует отряд генерала М. Г. Ефремова. Насколько можно судить по рассказу начальника артиллерийского снабжения 160-й дивизии майора А. Р. Третьякова, уже в ходе боя отрядам удалось объединиться и до переправы у д. Ключик они действовали совместно. Но при столкновении с противником от основной колонны откололись группы военюриста 1-го ранга А. А. Зельфы и майора П. Ф. Толстикова.

Военюрист А. А. Зельфа 23 апреля перешел линию фронта у д. Козлы в полосе обороны 53-й дивизии 43-й армии. С ним вышли пять человек. Майор П. Ф. Толстиков еще 16 апреля встретил отходящих на восток начальника разведывательного отдела 33-й армии подполковника П. А. Гладченко и работника политотдела батальонного комиссара А. И. Фетисова и включил их в состав своей группы. Первоначально они двигались на д. Мосеенки, по-прежнему рассчитывая на встречу с деблокирующими войсками. Они даже захватили эту деревню и сожгли немецкий склад с боеприпасами, но после немецкой атаки им пришлось отступить в лес. Группа П. Ф. Толстикова вышла из окружения в ночь на 18 апреля у д. Павлово, где оборону держала 238-я дивизия 43-й армии.

Не встретив деблокирующие войска у Новой Михайловки, отряды генерала М. Г. Ефремова и полковника В. Г. Кучинева стали пробиваться к д. Ключик, рассчитывая здесь переправиться через р. Угра. Но противоположный берег оказался прочно занят противником, который немедленно отрыл прицельный огонь. В этом бою погиб радист, а единственная оставшаяся рация утонула. Так отряд командарма лишился последней связи с Большой землей и дальнейшие свои действия он предпринимал на собственный страх и риск, не имея никакой информации извне.

После боя на переправе колонна рассеялась на несколько небольших групп. Вновь откололся отряд полковника В. Г. Кучинева и повернул на север. С генералом М. Г. Ефремовым теперь следовали группа автоматчиков, а также раненые генерал П. Н. Офросимов и адъютант командарма майор М. Ф. Водолазов [289, с. 189– 190]. Их несли на носилках, но вскоре решили оставить в лесу, неподалеку от Новой Михайловки [367, с. 115]. В дальнейшем генерал П. Н. Офросимов умер от ран и не был захоронен, а полковника М. Л. Олехвера немцы пленили 15 апреля 1942 г.

Немцы ждали прорыва окруженной части 33-й армии и по-своему готовились к нему. Опыт предшествующих боев на Восточном фронте подсказывал им, что в случае неудачи советские командиры оставят войска и станут переодеваться в гражданское, чтобы незамеченными просочиться через линию фронта. Предвидя подобную ситуацию, командир 20-й пехотной дивизии противника отдал приказ, что каждый солдат или офицер, сумевший задержать переодетого командира дивизии или командующего армией, получит две недели особого отпуска [114, S. 126].

В прорыв, по немецким данным, пошло около 10 000 человек, и им в результате неожиданной для немцев атаки удалось прорвать слабую линию обороны между д. Песково – Буслава – Беляево. Общее направление, как представлялось, было юго-восточным, к линии фронта. При преодолении «кольца» от общей массы оторвался отряд в количестве примерно в 2 000 бойцов и командиров. В котором находилась большая часть командиров штаба 33-й армии во главе с генералом М. Г. Ефремовым. Почти не замеченные, они пробрались в леса западнее д. Буслава и далее в тылы 268-й пехотной дивизии. В течение 15 апреля немцы их обнаружили и с ними велись ожесточенные бои в районе Ново-Михайловка – Горнево – Ломенка.

Около 7.00 15 апреля около 300 красноармейцев напали на расположение 2-й роты 9-го строительного батальона севернее д. Горнево на дороге на Ново-Михайловку. Отогнав малочисленную охрану, они, будучи изголодавшимися до предела, набросились на еду в полевых кухнях. Это обстоятельство позволило немцам захватить их в плен. Остатки группы командарма к 19 апреля собрались в окрестностях юго-западнее д. Дегтянка. Именно здесь немцы настигли ее, когда в ее составе оставалось около 20 (по другим донесениям, 100) человек и атаковали. Генерал М. Г. Ефремов погиб в бою, остальные часть убиты, частью взяты в плен.

Всего из группы командарма солдаты немецкой 268-й дивизии захватили 761 человека, в их числе 135 командиров, и насчитали 1 259 убитых. Генерал М. Г. Ефремов стал жертвой атаки группы обер-ефрейтора Гархаммера из 499-го пехотного полка. Особое внимание вызвал факт, что уничтожение группы командарма пришлось на 20 апреля – день рождения фюрера [236, Fr. 182].

Про командующего 33-й армии генерале М. Г. Ефремова 19 апреля 1942 г. в штабе немецкой 17-й пехотной дивизии от захваченных пленных поступили сведения, что он-де готов перебежать, но опасается, что будет застрелен. По сведениям штаба 268-й дивизии, полученных не иначе как от тех же пленных, генерал М. Г. Ефремов, когда положение стало безвыходным, застрелился сам. Имена свидетелей с советской стороны последнего боя командарма и тех, кто мог поведать о последних мгновениях его жизни, на данный момент не известны.

О том, как и где это произошло, достоверных сведений пока что нет.

В книге по истории 20-й танковой дивизии можно найти такие строки: «В последующие дни отдельные группы (окруженных – О.Н.) стали жертвами зачисток, в том числе группы с необычно большим количеством высокопоставленных командиров, однажды два полковника, подполковник (парашютист), майоры, капитаны, лейтенанты. Семеро офицеров избежали пленения путем самоубийства. Потом поступил в качестве пленного один полковник, который показал, что является заместителем заболевшего командующего Ефремова и командующего армейской группой» [114, S. 126]. В последнем случае, вполне вероятно, речь идет как раз о полковнике М. Л. Олехвере. Из донесения 17-й пехотной дивизии следует, что его пленение произошло на западном участке ее обороны примерно в 9.30 по берлинскому времени 15 апреля 1942 г. [8, Fr. 380].

По данным современных исследователей, отряд генерала М. Г. Ефремова, в котором насчитывалось около двухсот человек, 19 апреля расположился в лесу между деревнями Дегтянка и Горнево. Здесь его обнаружили и атаковали немцы. Генерал М. Г. Ефремов был вновь ранен и, не желая попасть в плен, застрелился. Рядом с ним покончили с собой еще несколько командиров, фамилии которых неизвестны.

Как установили исследования В. М. Мельникова и С. Е. Михеенкова, единственным оставшимся в живых очевидцем последнего боя генерала М. Г. Ефремова, воспоминания которого удалось записать, оказался подросток А. Н. Сизов. Он отмечал следующее: «то, что командующий ранен, я не видел. Мы тогда все … находились шагах в двадцати от Ефремова и его товарищей. И вот мы вышли к поляне на краю леса. Командующий там сел с комиссаром, напротив сели еще три человека. После этого генерал выстрелил … в себя. Тут раздались новые пистолетные выстрелы. Застрелился комиссар, который был одет в полушубок, застрелился тот, кто сидел возле Ефремова, напротив его, и был одет в кожанку, и еще двое начальников застрелились. Немцы были уже перед самой опушкой нашего леса» [397, с. 650–651]. Услышав выстрелы, они, не разобравшись, открыли ответный огонь.

По воспоминаниям А. П. Ахромкина, утром 15 апреля рядом с командующим оставались майор М. Ф. Водолазов и начальник особого отдела Д. Е. Камбург [397, с. 691]. Акт судебно-медицинской экспертизы, проведенной в 1943 г., зафиксировал наличие прижизненного ранения у генерала М. Г. Ефремова в седалищную кость, которая лишила его возможности самостоятельно передвигаться, что, по мнению ее авторов, стало причиной самоубийства из опасения попасть в плен.

В. М. Мельников на этом основании утверждал, что это ранение командарм-33 получил перед своим последним боем, и он даже пытался идти самостоятельно, а потом его несли на носилках. Покончил с собой генерал М. Г. Ефремов выстрелом в правый висок [397, с. 722–723].

Однако наличие в раневом канале осколков кости может быть свидетельством не только того факта, что человек после ранения еще передвигался, но и того, что пуля имела низкую начальную скорость и поэтому не пробивала, а дробила кость. Также следует обратить внимание на слова А. Н. Сизова, который утверждал, что не видел, чтобы командующий получил какое-то ранение. Наверное, подросток запомнил бы тот факт, что командарма несли на носилках. Тогда возникает вопрос, когда же генерал получил это ранение в седалищную кость?

С. Е. Михеенков обратил внимание еще на одну деталь. Если командующий застрелился сам, то «тут возникает еще один вопрос: почему рана у командарма оказалась в области правого виска, тогда как он был левша? Во время боя в лесу он стрелял из автомата и винтовки с левого плеча. Как же еще мог стрелять левша?» [399, с. 341. Прим. 2]. Если исследователь прав, то вся история с самоубийством командарма-33 рассыпается в прах. И тогда остаются две версии его гибели – или от случайного попадания вражеской пули в голову, или в результате преднамеренного убийства каким-то третьим лицом, возможно, капитаном госбезопасности Д. Е. Камбургом. Мотив у последнего мог быть самый очевидный: раненый командарм ни при каких обстоятельствах не должен попасть в немецкий плен.

Немецкий документ содержит некоторые подробности, касающиеся обстоятельств обнаружения тела погибшего генерала М. Г. Ефремова. В нем говорится: «среди уничтоженной в лесу у Дехтянки (Dechtjanki) группы противника в количестве 200 человек находилось тело (Leiche) командующего 33-й армией, который застрелился. Личность генерала Ефремова была установлена русскими офицерами и бумагами» [15, Л. 5]. Сами немцы момента гибели командарма не видели, и о его смерти утверждали уже с чужих слов.

Многое исследователи связывают гибель группы командарма с убийством полковника Н. К. Ушакова начальником особого отдела армии капитаном Д. Е. Камбургом. Никто достоверно не знает, что именно послужило причиной. Предполагается, что особист заподозрил акт саботажа или преступной халатности со стороны полковника, поскольку при попытке переправы через р. Угра утонула последняя рабочая рация и группа лишилась связи с Большой землей. Узнав об этом, генерал М. Г. Ефремов, якобы, произнес: «Дурак!» [399, с. 244].

Возможно, полковник Н. К. Ушаков мог разочароваться в возможности выйти из окружения и решил сдаться в плен. Или же капитан Д. Е. Камбург заподозрил его в этом и, не разбираясь в сущности дела, поступил так, как ему предписывала инструкция: расстрелял его на месте. В такой ситуации произнесенное генералом М. Г. Ефремовым слово «дурак» в равной степени могло относится к каждому из них.

Группа военврача 1-го ранга И. С. Жорова откололась от основной еще 18 апреля, видимо, после боя у переправы. Ее возглавил военком минометного дивизиона Лобастов. Она вышла к р. Угра, но на ней уже начался ледоход, и переправиться не было никакой возможности. Тогда решили построить плот и на нем спустить вниз по реке до г. Юхнов. Но плот плохо держался на воде, тонул, поэтому доплыть на нем смогли только до безымянного островка посреди реки. На нем группа провела без еды пять суток. Из разобранного большого плота стали делать маленькие плотики и на них по двое переправлялись через реку. Здесь в лесу они присоединилась к довольно большая группа окруженцев. Все были очень измотанными и обессилившими от постоянного недоедания. По этой причине двигались очень медленно, по 1–2 км в час. Вскоре группа была обнаружена немцами и без боя пленена [348, с. 62].

Остаток весны и часть лета 1942 г. командиры и красноармейцы 33-й армии, мелкими группами и в одиночку продолжали пробиваться на восток. К сожалению, удалось это немногим. Большая часть окруженной группировки вместе со своим командармом погибла, другие попали в плен или пропали без вести.

В 1943 г. для выяснения обстоятельств гибели и обнаружения места захоронения генерала М. Г. Ефремова, была сформирована правительственная комиссия, которую возглавил член Военного совета Западного фронта Н. А. Булганин. Проработав на месте весенних боев 1942 г. всего трое суток – с 23 по 25 апреля 1943 г., комиссия выяснила, что генерал М. Г. Ефремов в боях у д. Малое Устье получил ранение в бок «и, не имея возможности самостоятельно передвигаться, застрелился и был похоронен в деревне Слободка Темкинского района Смоленской области».

Исследование могилы и эксгумация похороненного тела генерала позволили установить, что командарм-33 «получил тяжелое ранение в седалищную кость, лишился возможности передвигаться и, не имея уверенности на спасение от пленения, 19 апреля 1942 года покончил жизнь самоубийством – выстрелом из личного оружия в правый висок» [397, с. 722].

Очевидно, что ряд деталей (в частности, дату – 19 апреля) путем эксгумации установить было невозможно, как и определить, из каких именно побуждений совершил самоубийство генерал М. Г. Ефремов. Однако факт того, что он погиб, а не попал в плен, теперь уже ни у кого, в том числе у тов. И. В. Сталина, не вызывал сомнений.

О месте гибели генерала П. Н. Офросимова сохранилось свидетельство старшего лейтенанта И. З. Ляпунова. Он сообщил, что во время своих скитаний по лесам за Вязьмой он обнаружил тело погибшего командира Красной Армии. Из найденных документов следовало, что убитый – генерал-лейтенант Ефрасимов», именно так запомнил эту фамилию старлей. Он похоронил погибшего в д. Вторая Моисеевка (Кочки), в 12 км от Климовского завода [338, Л. 158].

Ряд исследователей трагической гибели 33-й армии считают, что с группой командующего до последнего оставался военврач 1-го ранга И. С. Жоров. Такое предположение вполне логично, поскольку в группе генерала М. Г. Ефремова находилось несколько высокопоставленных раненых командиров, которым требовался уход. Потому судьба военврача И. С. Жорова привлекает к себе внимание.

Так, чрезвычайно редкий случай, когда пленение военного врача попадает в сводки о военнопленных. Как правило, немцы о них не упоминают вообще. В этом случае все оказалось не так. Разведсводка 4-й танковой армии за 19 апреля 1942 г. свидетельствует о пленении некоего дивизионного врача, якобы из 110-й дивизии, которого перебросили в немецкий тыл самолетом [2, Л. 2 об.]. Видимо, речь идет о военвраче 1-го ранга И. С. Жорове, который как раз таким образом попал в 33-ю армию. Кроме того, сохранился протокол его допроса, проведенный в 17-й пехотной дивизии 5 мая 1942 г., что также не совсем обычно, так как разведорганы противника, как правило, уделяли мало внимания медицинским работникам.

По словам военврача, он все время оставался с ранеными, но не с группой генерала М. Г. Ефремова. Он смог пробраться к р. Угра и вместе еще с пятью бойцами отправился по течению на плоту. У д. Шлыково они решили, что уже миновали район немецкого окружения и высадились на берег. Это оказалось ошибкой: их обнаружили немцы – и пришлось сдаться в плен [91, Fr. 389].

Комбриг А. Н. Рыжков

Летом 1942 г. противник провел две операции «Зейдлиц-I» и «Зейдлиц-II» с целью устранить остававшееся опасным вклинение 39-й армии и 11-го кавалерийского корпуса. В них были задействованы 1-я, 2-я и 5-я танковые дивизии, силами которых осуществлялся прорыв и окружение советских войск. Их пехотным частям нередко доверяли проведение зачисток. В ходе одной из них, у д. Патрова 14 июля 1942 г. в плен попал майор Ф. М. Максимовский из штаба артиллерии 22-й армии. На допросе в отделе Ic 102-й пехотной дивизии он помимо прочего рассказал о местонахождении командира 355-й дивизии комбрига А. Н. Рыжкова.

Майор проводил инспекцию состояния артиллерии этого соединения, которое недавно было передано из 39-й в 22-ю армию, и вместе с ним оказался в окружении. Вплоть до 9 июля имелась связь с вышестоящими штабами, от которых был получен приказ «удерживать позиции». Надеялись на деблокирующий удар с запада, и когда он не состоялся, дивизия уже разбилась на несколько отрядов.

Один из них в количестве 400 человек возглавил комбриг А. Н. Рыжков. Он предпринял попытку прорваться из окружения на участке между д. Нестерово и Пушкари, но она закончилась неудачей. Среди причин этого называют плохую подготовку, в частности, отсутствие разведанных проходов через болота. В бою комбриг получил ранение и остался восточнее в лесу [33, Fr. 567].

Видимо, там он находился вплоть до 17 июля. Возможно, комбриг участвовал в попытке прорыва, предпринятой на участке 1-го батальона 113-го пехотного полка, в котором участвовало до 30 человек при поддержке танка. Утром панцер-гренадерская бригада и мотоциклетный батальон 1-й танковой дивизии противника приступили к прочесыванию поля боя. В лесу восточнее шоссе у д. Солодилова была обнаружена небольшая группа советских бойцов. После короткой перестрелки в плен сдались 17 человек, среди которых оказался и комбриг А. Н. Рыжков [147, Fr. 1108].

Даты и место пленения, указанные в документах противника, не совпадают с отечественными. Так, в биографии комбрига А. Н. Рыжкова указано, что «10 июля при прорыве из окружения комбриг А. Н. Рыжков был тяжело ранен. 14 июля он был захвачен в плен разведгруппой противника, осуществлявшей прочесывание леса в районе Нестерово» [282, с. 258]. Получается, что комбриг попал в плен несколькими днями позже, чем принято считать.

Всего в ходе окружения 39-й и 22-й армий в июле 1942 г. Красная Армия потеряла пленными генерала, комбрига, двух полковников, интенданта 1-го ранга, военного инженера 1-го ранга, военветврача 1-го ранга и военюриста 1-го ранга.

12. Харьковское окружение 1942 года

Генералы Н. Ф. Михайлов, А. А. Носков, Г. М. Зусманович, И. М. Шепетов, полковники В. Г. Баерский, С. Ф. Перепечай, И. Д. Зиновьев, Н. Д. Луков, С. И. Выпираленко, Л. К. Дедов, В. Г. Арцезо, Д. Ф. Макшанов, полковые комиссары С. А. Сницер, В. В. Орлов, интендант 1-го ранга Г. С. Петровский, военветврачи 1-го ранга И. Ф. Малиновский и И. Ф. Пустогвар

Про Харьковское окружение мая 1942 года известно досадно мало. О нем не любили писать советские военачальники: в провале наступательной операции и гибели двух армий трудно было найти основания для гордости. Вместо ожидаемой победы битва обернулась катастрофой, которая позволила противнику выйти к Волге и Кавказу, поставить Советский Союз на грань военного поражения. По этим причинам о Харьковском сражении с нашей стороны осталось крайне незначительное количество опубликованных воспоминаний, немного сохранилось и документов. Большая часть немецких материалов сгинула в Сталинградском «котле» вместе со штабами дивизий, весной воевавших на харьковском направлении.

Основная масса оказавшихся здесь в плену советских генералов и полковников прошли через разведывательный отдел штаба немецкого VIII армейского корпуса. «Я помню, – вспоминал впоследствии его работник И. Видер, – какое сильное впечатление произвели на нас тогда некоторые сведения, полученные от них на допросах, и в первую очередь о непрерывно растущем производстве танков на эвакуированных далеко за Урал русских заводах, за которыми наша собственная военная промышленность, судя по всему, не могла угнаться» [288, с. 18–19].

Как полагали некоторые из попавших в харьковское окружение командиров и политработников, командование, в первую очередь представители штаба Юго-Западного фронта и 6-й армии во главе с генерал-лейтенантами Ф. Я. Костенко и А. М. Городнянским, приняли изначально неверное решение. Вместе организации обороны по периметру окружения и спокойного поиска наиболее выгодного направления прорыва, они быстрыми темпами стали отводить войска к восточному краю окружения, на котором уже укрепились немецкие танковые и моторизованные соединения – 14-я, 16-я и 23-я танковые, 60-я моторизованная и 113-я пехотная дивизии. Это привело к потере управления, образованию скученности и заторов на дорогах, которые стали удобной мишенью для артиллерии и авиации противника.

Особенно много наших войск перед прорывом скопилось у с. Лозовеньки. Уже к вечеру 26 мая около трети находившихся там немцы уничтожили бомбовыми ударами, артиллерийскими и минометными обстрелами. По словам подполковника А. А. Пастушенко, «оставшиеся живые уже настолько были разложены, что если бы и было чем сопротивляться, то, очевидно, не сопротивлялись бы, всем была ясна безысходность». Утром немцы предприняли прочесывание местности и, обнаружив группу командиров, предложила им сдаться. Те, не оказав сопротивления, подчинились. Так подполковник А. А. Пастушенко оказался в плену.

Его вместе с еще пятью командирами сначала доставили в усадьбу колхоза «1 мая», где размещался штаб немецкой дивизии, а оттуда – в с. Андреевка, в штаб корпуса. Здесь к ним присоединили плененных генерала Н. Ф. Михайлова, полкового комиссара С. А. Сницера и еще двух командиров. В таком составе группу направили в Харьков, в тюрьму на Холодной Горе [357; 425, Л. 182].

Еще 25 мая командующий 57-й армией генерал К. П. Подлас приказал уничтожить секретные документы и двигаться в направлении с. Федоровка, Ивановка, Лозовенька. Оттуда было приказано самостоятельно прорываться к р. Северский Донец, вслед за штабом 57-й армии. В пути столкнулись с отходящими частями 6-й армии, и все перемешалось. Оказавшиеся рядом прилетевшие на самолете представители штаба фронта направили войска к с. Протопоповка, где, вроде бы, имелась незанятая противником переправа.

После двух дней тяжелых боев утром у с. Петровское к р. Берека вышли остатки штаба 57-й армии во главе с генералом К. П. Подласом. С ним находились генерал А. Ф. Анисов, бригадный комиссар А. И. Попенко и ряд других командиров и политработников. Командарм приказал переправляться через реку, считая, видимо, что на противоположном берегу немцев еще нет.

Однако он ошибся: как только началась переправа, противник немедленно открыл по ней огонь. Часть командиров была убита, часть ранена. Вскоре появилась пехота и началось прочесывание местности по обеим берегам. Генералы К. П. Подлас и А. Ф. Анисов застрелились, чтобы не попасть в плен. Их примеру последовали некоторые другие, но значительная часть предпочла смерти жизнь в плену. Пленных через с. Петровское отправили в Лозовую. Вечером там уже находились майор Г. В. Агапов, подполковник Н. Д. Мизяк, интендант 1-го ранга Г. С. Петровский и военветврач 1-го ранга И. Ф. Пустогвар [356].

Одним из соединений, принимавший участие в прорыве, была 41-я стрелковая дивизия. К 25 мая она действовала в составе группы генерала Ф. Я. Костенко, перед которой стояла задача по прорыву из окружения. Для решения этой задачи 41-я дивизия концентрировалась основными силами у с. Лозовенька, части ее располагались также у сел Рождественское, Семеновка, Шебелинка и Марьевка. Командование намеревалось ударом в направлении на с. Совинцы прорвать кольцо и выйти к своим.

Перед атакой части 41-й дивизии собрались в 6–8 км от с. Лозовеньки в одной из балок, ширина которой достигала 700–800 м, что позволяло развернуться для атаки, но выход при этом оказывался под сосредоточенным огнем противника, представляя собой ловушку. В нее-то и попали бойцы и командиры 41-й дивизии, когда попытались перейти в атаку. Разгром завершила авиация, последовательно нанеся несколько бомбоштурмовых ударов по склонам балки. Из комсостава в балке погибли заместитель командира соединения по снабжению подполковник А. Р. Мушта, заместитель начальника политотдела старший политрук Д. К. Дзиов, командир 102-го полка майор М. Е. Мороз и многие другие.

Штаб дивизии, находившийся в другом месте, попал под удар танков и пехоты. В отражении атаки приняли участие все работники штаба во главе с командиром дивизии полковником В. Г. Баерским и военкомом бригадным комиссаром А. Д. Дорошенко. Многие погибли в последней схватке, включая комиссара. Командир соединения, полковник В. Г. Баерский, был ранен и без сознания взят немцами в плен [252, с. 171; 438, с. 71–72, 77].

Группа выживших бойцов соединения присоединилась к 266-й дивизии полковника А. И. Таванцова, сохранившей наибольшую боеспособность. Ее командование окруженных армий решило использовать в качестве своеобразного тарана в ходе новой попытки прорыва из кольца окружения.

К 25 мая 1942 года части 6-й и 57-й армий оказались в полном окружении. В ночь на 26 мая в 5-м гвардейском минометном полку и 393-й дивизии полковника И. Д. Зиновьева готовились к прорыву из кольца: уничтожали документы, исправную, но ставшую ненужной технику и вооружение. В штабе имелись сведения, что участок между с. Протопоповка и с. Чепель по правом берегу р. Донец занят советскими войсками, стало быть, именно туда следовало пробиваться.

Первая же попытка совершить организованный марш утром 26 мая была сорвана немецкими самолетами и танками. На открытой местности они действовали фактически безнаказанно, ведь зенитная и противотанковая артиллерия в советских частях к этому времени уже отсутствовали. Оставшийся немногочисленный автотранспорт оказался сожжен, пехота разбежалась в поисках укрытия по балкам и болотам восточнее с. Петропавловка.

В ночь на 27 мая к линии фронта пошли части 293-й дивизии и, объединившись с остатками 5-го гвардейского полка, решили идти на совместный прорыв на прежнем участке – между с. Протопоповка и с. Чепель. Однако и немцы не оставались в бездействии и отведенное им время провели в подготовке своей обороны.

Как только утром советские войска приблизились к переднему краю противника, по ним был открыт уничтожающий огонь с трех направлений. Через несколько минут боя командир 5-го гвардейского полка подполковник А. И. Пешков получил контузию в правый бок, а полковник И. Д. Зиновьев был ранен в ногу. Когда немцы начали прочесывание поля боя, оба командира попали в плен. Их на подводах направили на сборный пункт, расположенный на хуторе между с. Протопоповка и с. Вальвенкова [360, с. 155–156].

У с. Лозовая прорывались тыловые учреждения 6-й армии и вместе с ними ветеринарный отдел. Днем 27 мая, попав под жесточайший обстрел, бойцы и командиры, бросив технику, рассеялись по окрестным балкам и рощам. Военветврач 1-го ранга И. Ф. Малиновский получил легкое ранение и спрятался на поле боя. Когда бой прекратился немецкие солдаты стали прочесывать местность и взяли не оказавшего сопротивления врача в плен. В дальнейшем он попал во Владимир-Волынский лагерь, откуда его отпустили 7 сентября 1942 года по болезни, направив на работу по специальности в Калинковичский район Гомельской области.

Значительную часть плененных в Харьковском окружении отправили поездом в Павлоград, а оттуда – во Владимир-Волынский. В этих эшелонах следовали военком штаба 6-й армии полковой комиссар В. В. Орлов, командир 6-го кавкорпуса генерал А. А. Носков, начальник разведотдела 57-й армии полковник Н. Д. Луков, начальник артиллерии 411-й дивизии полковник С. И. Выпираленко, командир 70-го артиллерийского полка усиления полковник Л. К. Дедов, начальник тыла 6-й армии генерал Г. М. Зусманович и начальник тыла 57-й армии полковник В. Г. Арцезо и многие другие командиры и политработники [360, с. 156–158].

Полковник С. Ф. Перепечай, один из немногих представителей старшего комсостава Харьковского окружения, про которого известно, как он оказался в плену. С его слов, 27 мая 1942 г. он с небольшой группой красноармейцев попытался пробраться в с. Чепель, располагавшееся на р. Донец. Не доходя до села, группа наткнулась на немцев, и все, кто в ней находился, попали, видимо, сдались, поскольку об оказании сопротивления ничего не сказано, в плен. Сначала полковника С. Ф. Перепечай направили в дулаг на ст. Лозовая, оттуда – в г. Павлоград, а потом – во Владимир-Волынский [301, Т. 2. Кн. 2, с. 209].

В Харьковском «котле» в плен попали несколько генералов РККА – Г. М. Зусманович, А. А. Носков, Н. Ф. Михайлов, И. М. Шепетов, возможно, А. Б. Борисов-Шистер.

Как правило, именно про генералов по тем или иным источникам получалось собрать больше всего сведений, но «харьковские» оказались исключением. Обстоятельства, при которых каждый из них оказался в немецком плену, по большей части остаются неясными, что дает возможность исследователям из разных, в том числе благих, побуждений, прибегать к домысливанию.

Вот, например, как описали пленение генерал-майора Г. М. Зусмановича, которому они, не скрывая, симпатизируют, М. Ю. Карасик и Ю. М. Карасик. «Он отчаянно пытался выйти из окружения, но это ему не удавалось. В одном из страшных по накалу боев с наседавшими на окружение гитлеровцами генерал-майор окажется раненным в ногу и потеряет способность двигаться. Правда, рука, в которой пистолет, оставалась еще послушной и крепкой. Г. Зусманович мог направить дуло этого оружия к своему виску и мгновенно отправить себя в беспроблемную вечность. Но он лежа стрелял в фашистов, с удовлетворением отмечая, что дефицитные в данный момент патроны не пропадают даром… Когда несколько немецких солдат остервенело навалились на лежащего в полубессознательном состоянии советского генерала и наученными резкими движениями выбили из его рук пистолет, в нем, как оказалось, уже не осталось патронов. Это произошло около деревни Берестовенька Харьковской области в один из последних дней весны 1942 г., а именно 27 мая» [368, с. 290–292]. В этом описании все, кроме места и даты, представляется по сути художественным вымыслом, и никакими ссылками на источники своей информации авторы свою версию подкрепить не удосужились.

Немногое можно рассказать о генерале Н. Ф. Михайлове. Возглавляемая им 5-я гвардейская танковая бригады принимала активное участие в наступлении на Харьков. Ей удалось 19 мая дойти до с. Борки в 25 км юго-западнее города. Однако немецкое контрнаступление смешало все карты. По приказу командующего 6-й армией генерал Н. Ф. Михайлов к 22.30 сосредоточил свою бригаду к 25 мая у с. Крутоярка. Здесь она поступила под командование генерала Г. И. Кузьмина, формировавшего танковую группу для прорыва из окружения.

Бригаду определили в первый эшелон, приказав пробить дорогу на с. Савинцы. На броню танков посадили десант и бронированные машины с включенными фарами рванули на позиции противника. Бой шел всю ночь, к 7.00 утра остатки бригады вышли к с. Садки. Оставшиеся боевые машины свели в батальон. Последняя атака получилась успешной: кольцо было прорвано и в 9.45 танкисты вышли к Чепелю, ведя за собой около 22 тыс. бойцов [378, с. 5–6].

Вот только генерала Н. Ф. Михайлова среди вышедших к Чепелю не оказалось. Ничего о нем не было известно уже утром 26 мая, когда бригада собралась в с. Садки. Видимо, танк комбрига был подбит в ходе ночного боя, и генерал, будучи раненым, в этот день или чуть позже оказался в плену.

Не сумел вырваться из окружения также командир 697-го полка 393-й дивизии полковник Д. Ф. Макшанов. Утром 26 мая он с остатками своего полка занял позиции у с. Красное, откуда предпринял несколько попыток пробить немецкую оборону. Однако все они оказались безрезультатными и стоили больших потерь. Тогда полковник отошел к с. Лозовеньки, где собрались остатки 393-й дивизии. Успешной атакой красноармейцы смогли овладеть селом, но выйти к р. Донец вновь помешал противник, поставив непреодолимый огневой заслон.

В ходе последней атаки полковник Д. Ф. Макшанов получил ранение и был направлен в медсанбат 57-й армии. Утром 27 мая, опасаясь немцев, медсестры медсанбата переправили часть пациентов, в том числе и полковника, на один из хуторов, расположенный северо-западнее с. Лозовеньки, на попечение местных жителей.

Через несколько дней Д. Ф. Макшанов почувствовал себя лучше и, собрав вокруг себя небольшую группу красноармейцев, повел ее на восток. При попытке переправиться через р. Донец они были обнаружены и обстреляны противником. Полковник получил новое ранение, на этот раз в обе ноги, и в бессознательном состоянии оставлен на поле боя. Вскоре его побрали немцы и отправили в лагерь. Так как комполка уже не был в форме полковника, а носил гимнастерку рядового бойца, его не опознали как командира, зарегистрировав под фамилией Молчун [283, с. 708].

Оказавшаяся в окружении 14-я гвардейская дивизия генерала И. М. Шепетова еще с 23 мая пробивалась к с. Протопоповка и с. Савинцы, где имелась возможность переправиться. Решение одобрил командующий 57-й армией генерал К. П. Подлас и направил в качестве ударной силы для пробития бреши в кольце 2-й кавалерийский корпус. Совместными усилиями 24 мая удалось приблизиться к р. Северский Донец на расстояние в 10–12 км.

Подумав, что прорыв вот-вот завершится удачей, командарм-57 стал снимать части, оборонявшиеся в районе ст. Лозовая. Однако он ошибся, противник не только не сдал позиций, но своим огнем расстроил боевые порядки атакующих, нанес им большие потери, лишив организованности. В распоряжении генерала И. М. Шепетова к 25 мая остались только 6-й артиллерийский дивизион, 33-й гвардейский артполк, саперный батальон и разрозненные пехотные части.

Утром поступило известие, что 41-й гвардейский полк захватил с. Протопоповка, и командир 14-й гвардейской дивизии принял решение выходить в этом направлении, разбившись на малые группы. Остатки своего 33-го артполка повел в бой майор А. К. Пастушенко. Через несколько часов он погиб в бою у дороги между с. Гусаровка и с. Петровское. Отдельным бойцам и группам красноармейцам удалось вырваться, но при прорыве погиб военком соединения полковой комиссар П. В. Сабадишевский, а комдив, по словам его адъютанта В. В. Черненко, был ранен и контужен.

О событиях трагического дня 26 мая В. В. Черненко после войны рассказывал так: «Когда остатки бойцов и командиров дивизии выходили из окружения, я вынес генерала Шепетова в глубокую балку в лесу, недалеко от Северского Донца, и стал делать ему перевязку. Бинтов не было, пришлось порвать свою рубашку. Постепенно генерал стал приходить в себя, он тяжело стонал. Вдруг недалеко залаяла собака. Мы поняли, что где-то недалеко населенный пункт, но кто в нем, наши или немцы, было неизвестно. Оставив генерала, я добрался до крайней хаты, узнав от старика, что в селе немцы, а на той стороне Северского Донца наши, я быстро вернулся обратно. Взяв генерала на плечи, направился вдоль реки, в поисках переправы. Нас обогнали бежавшие солдаты, не обращая на нас внимания. У каждого была своя беда. Когда спустились в балку, чтобы передохнуть, нас со всех сторон окружили немцы. Вывели на дорогу, и, посадив на машины, привезли в Барвенково» [261, с. 140–141].

Генерал И. М. Шепетов на допросе, май–июнь 1942 года

В книге А. А. Тутыка «Несгибаемый» данные события описаны немного иначе, хотя источник их, видимо, тот же – воспоминания В. В. Черненко. Утром 25 мая 1942 года после прорыва из-под с. Украинка, генерала И. М. Шепетова переодели в форму красноармейца, а его генеральский китель сложил в вещмешок и забрал себе коновод комдива старший сержант В. В. Черненко.

В последующем бою В. В. Черненко получил ранение в руку, а генерал И. М. Шепетов близким разрывом снаряда или мины был сильно контужен и потерял сознание. Остаток дня и ночь они провели в балке в плавнях р. Северский Донец. Генерал чувствовал себя плохо: не разговаривал, ничего не слышал. Перед рассветом В. В. Черненко решил сходить за едой и одеждой. Ему удалось выпросить две фуфайки, немного хлеба и вареного картофеля. С восходом солнца немцы начали прочесывание балки и обнаружили прятавшихся там. В. В. Черненко хотел выстрелить, но его пистолет дал осечку. Так их без единого выстрела немцы взяли в плен генерала и его адъютанта.

В большом селе, куда их доставили, немцы собрали значительное количество пленных, там, видимо, находился сборный пункт. Один из красноармейцев выдал И. М. Шепетова: он сказал немцам, что перед ними не рядовой боец, а генерал, командир дивизии и Герой Советского Союза. Из вещмешка В. В. Черненко достали генеральскую форму и переодели И. М. Шепетова в нее. Сам генерал находился в забытьи и не отдавал себе отчета о происходящем [483, с. 102–103]. Так начались годы мучительного плена, из которого ему уже не суждено было вернуться домой.

В Харьковском окружении 1942 года оказались в плену сравнительно немного генералов – всего четыре, а также бригадный комиссар, 17 полковников, два полковых комиссара, четыре интенданта 1-го ранга, военюрист 1-го ранга, военветврач 1-го ранга и пять военврачей 1-го ранга. Зато количество погибших и пропавших без вести генералов и полковников в отношении к пленным значительно выше, чем в других окружениях: 10 генералов и 28 полковников. У большинства из них датой смерти значится 25 мая, когда основные силы окруженных армий шли на прорыв, превратившийся в настоящую бойню.

13. Разгром 2-й Ударной армии и пленение генерала А. А. Власова

Генералы А. А. Власов, И. М. Антюфеев, М. А. Белешев, П. Ф. Привалов, полковники В. И. Шишлов, А. В. Слепко, И. И. Горунов, К. Е. Карцев, Ф. М. Жильцов, Ф. Е. Черный, И. В. Володин, полковой комиссар П. Ф. Чувилин, интендант 1-го ранга Н. С. Жуковский, военврач 1-го ранга К. К. Боборыкин

Немцы, в основном, завершили окружение 2-й Ударной армии 30 мая 1942 года, когда с севера части немецкой 20-й моторизованной дивизии, усиленной 1-й пехотной дивизией, сомкнулись с передовыми батальонами 58-й дивизии, действовавшими с юга. С этого времени несколько десятков тысяч человек, входивших в состав дивизий и бригад данной советской армии, были вынуждены сражаться фактически в полной изоляции от основных сил Волховского фронта.

В ночь на 18 июня состоялась последняя успешная попытка прорыва, после чего «кольцо» окончательно захлопнулось. Положение с боеприпасами и продовольствием стало критическим, в день бойцам на передовой выдавали всего по 50 г сухарей. Такая норма питания даже здорового человека стремительно превращала в истощенного и больного. В пищу шла конина убитых не только в летних, но даже в весенних и зимних боях лошадей. Иногда самолеты доставляли и сбрасывали внутрь окружения концентраты, но часть из них в равно попадала в руки противника. Если что-то доходило до окруженцев, то в такие «счастливые» дни норма увеличивалась до 100 г хлеба в день на человека. К 20-м числам июня положение стало катастрофическим: почти закончились продовольствие, боеприпасы, медикаменты, у бойцов наступило физическое и моральное истощение. Дальнейшее пребывание армии в условиях окружения теряло всяческий смысл и грозило ее полным уничтожением.

Из показаний попавшего в плен интенданта 2-й Ударной армии немцы установили для себя, что в «котле» находятся еще от 8 тыс. до 9 тыс. бойцов и командиров, и среди них один командующий армией, три генерала, три командира дивизий и два командира бригад [22, Fr. 861]. Многим из них вырваться действительно не удалось, и они в скором времени оказались в немецком плену.

Взятый в плен интендант 2-го ранга из штаба армии, допрошенный 24 июня, сообщил, что в районе окружения находится около 8,5 тыс. раненых, из них около 5 тыс. тяжелых. Вывезти их в создавшихся условиях уже не представляется возможным. В последних раз более или менее организованную эвакуацию удалось провести 21 июня, когда через Мясной Бор отправили на Большую землю около 2 тыс. легкораненых [12. Fr. 691]. Остальные обречены на смерть или на плен.

С этого момента немецкие соединения стали особенно тщательно следить за всем происходящим внутри фронта окружения. Уже 20 июня 1942 года командование 20-й моторизованной дивизии распространило сообщение: «По докладу 254-й дивизии противник в Волховском “котле” получил приказ в гражданской одежде вместе с гражданским населением предпринять попытку выбраться из “котла”. Со всеми гражданскими мужского пола в возрасте от 16 до 60 лет, переходящими через наши позиции из Волховского котла или взятые там в плен, если они не были признаны партизанами или бандитами, обращаться как с военнопленными» [141, Fr. 646]. Теперь за каждым выходящим из котла устанавливался тщательный контроль.

Через два дня, 22 июня, командование немецкого I корпуса отдало распоряжение о мерах обращения с пленными, количество которых по мере уничтожения окружения, будет неуклонно возрастать. Если в войсках не было необходимости использовать пленных на каких-либо работах, их следовало как можно быстрее отправлять в тыл по железной дороге. Для этого предполагалось задействовать станции Горенка, Новгород и Чудово. Отправка и сопровождение пленных возлагались на сами дивизии. Сборные пункты военнопленных 254-я пехотная дивизия организовала в д. Финёв Луг, а 61-я – в д. Ольховка. Корпусный сборный пункт разместился в д. Сенная Кересть, дополнительный сборный пункт организовали в г. Любань. Для его охраны выделили одного офицера, четырех немецких солдата и 10 охранников-эстонцев. Проверку органами СД проводили на пунктах Финёв Луг и Сенная Кересть [105, Fr. 664–665].

На 21 июня наиболее боеспособной частью 2-й Ударной армии оказался 3-й гвардейский стрелковый полк, в котором после доукомплектования его артиллеристами, насчитывалось около 800 штыков. В остальных дивизиях полки имели в строю не более 80–100 бойцов, поэтому его командиру полковнику А. В. Слепко приказали передать два батальона на усиление 46-й дивизии. В этот день с внешней стороны кольца прорвалась шесть танков, их командир – капитан, – доставил поздравление от командующего войсками фронта генерала К. А. Мерецкова и благодарность за проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками мужество и стойкость.

С вечера 22 июня началась частичная эвакуация войск армии по пробитому узкому коридору. Первыми отправились ходячие раненые, а с ними снаряженные от дивизий и бригад команды для доставки боеприпасов и продовольствия. На следующий день около 10 утра немцы вновь захлопнули окружение. Командир 3-го гвардейского полка полковник А. В. Слепко получил приказ восстановить положение, но все атаки единственного оставшегося в его распоряжении батальона, помимо новых жертв, ни к чему не привели.

Тем временем противник продолжал сжимать «кольцо», его 291-я пехотная дивизия 22 июня повела наступление на д. Кречно. Сломив упорное сопротивление, немцы захватили ее на следующий день. Там они захватили госпиталь с примерно 4 тыс. раненых.

На тот момент с командующим оставались начальник штаба полковник П. С. Виноградов, член Военного совета дивизионный комиссар И. В. Зуев, начальник ВВС генерал М. А. Белешев, генерал П. Ф. Алферьев, начальник ОО НКВД майор госбезопасности А. Г. Шашков, военком штарма полковой комиссар Е. Свиридов, их адъютанты, шоферы, официантка Мария Игнатьевна, парикмахерша Зинаида и несколько красноармейцев. Утром 23 июня к ним присоединились несколько бойцов и командиров, в числе которых находились командир 46-й дивизии полковник Ф. Е. Черный и командир 327-й дивизии генерал И. М. Антюфеев.

Днем 24 июня состоялось совещание, которым руководил член Военного совета дивизионный комиссар И. В. Зуев. Он доложил, что в ночь на 25 июня командующий 2-й Ударной армии решил предпринять попытку порыва из окружения. Он и работники его штаба сформировали ударную группу в количестве 300 человек, в которую вошли преимущественно командиры и политработники. Их задачей было пробить фронт окружения и восстановить связь с основными силами фронта. Командовал отрядом полковник И. Ф. Глазунов, начальник оперативного отдела штаба 2-й Ударной армии.

Попытка прорыва закончилась безрезультатно. В бою был тяжело ранен и впоследствии застрелился майор госбезопасности А. Г. Шашков.

Фланги ударной группы прикрывали 46-я дивизия, а также 53-я, 57-я и 59-я стрелковые бригады. Следом намеревались выходить штаб и Военный совет 2-й Ударной армии, тыл которой прикрывала 382-я дивизия, за ними должны были пробиваться остатки остальных соединений. Состав сил группировки неизвестен, скорее всего 2–3 тыс. бойцов, поскольку, в 382-й дивизии в строю находилось всего около 480 красноармейцев.

Основной удар пришелся по позициям боевой группы Вандель 20-й моторизованной дивизии, расположенным к западу от просеки «Эрика» и частям 58-й пехотной дивизии. Немцы быстро пришли в себя и накрыли прорывавшихся плотным артиллерийским и минометным огнем, нанеся им большие потери. Начавшийся на рассвете бой длился шесть с половиной часов. Только очень небольшому количеству людей посчастливилось прорваться [12, Fr. 691].

В одной группе с комиссаром И. В. Зуева первое время находился батальонный комиссар А. Я. Чугунов из Политотдела армии. После неудачной попытки прорыва 23 июня остатки группы рассеялись по лесам и болотам, некоторым удалось пробиться к р. Полисть. Здесь им повстречался отряд в количестве 200–300 человек под командованием полковника А. И. Ракова, подполковника И. П. Болотова и бригадного комиссара М. Б. Васильева. В течение 24–28 июня они предпринимали безуспешные попытки пробиться через кольцо окружения. После двенадцатой атаки в живых не осталось почти никого, тяжело раненый комиссар А. Я. Чугунов попал в плен [416, Л. 187].

Возможно, именно об этих боях осталось сообщение немецкого I корпуса. В 19.30 (по берлинскому времени) 28 июня солдаты группы оберста Гуррана из 61-й пехотной дивизии отбили атаку на участке 3-го батальона 389-го полка. После окончания зачистки среди убитых обнаружили «комиссара 2-й Ударной армии в ранге генерал-майора, 1 полковника, 1 подполковника и женщину с четырьмя звездочками в петлицах,[7] всего – 21 офицера» [173, Fr. 1198].

Некоторые из очевидцев утверждали, что в этих боях погиб также дивизионный комиссар И. В. Зуев, но он, по всей видимости, остался жив. Под его началом оказалась группа политработников, усиленная несколькими командирами и отрядом красноармейцев. Все они блуждали по немецким тылам до 10 июля, когда вышли к железной дороге северо-западнее Чудово. При попытке прорыва через нее группа была замечена противником и уничтожена: в бою погибли дивизионный комиссар И. В. Зуев, бригадные комиссары Н. А. Лебедев и И. П. Гарус, еще 29 человек попали в плен [135, Fr. 92].

Вероятно, какое-то участие в этих событиях приняли солдаты немецкой 1-й пехотной дивизии, поскольку именно в отчете ее отдела Ic содержится пассаж, касающийся данного события. Приведем его полностью: «следующие окруженцы (Versprengte) были убиты при попытке к бегству (auf der Flucht erschossen): военврач 1-го ранга Боборыкин, главный врач 2-й Ударной армии, бригадный комиссар Гарус, начальник политотдела 2-й Ударной армии, бригадный комиссар Лебедев, член Военного совета 2-й Ударной армии, батальонный комиссар Лебедь, политический руководитель 57-й стр. бр.» [211, Fr. 239].

В данном донесении, как это, еще раз повторим, нередко бывает в немецкой документации, содержатся существенные неточности. Так, начальник санитарного отдела военврач 1-го ранга К. К. Боборыкин действительно оказался в плену, только расстрелян не был, и после войны благополучно вернулся на Родину и продолжил службу в рядах Советской армии. Его фамилия, звание и должность названы в списке военнопленных, захваченных 18-й армией в ходе ликвидации Волховского «котла», датированном 14 июля 1942 г. Однако на другой странице списка военврач К. К. Боборыкин назван погибшим в бою, как и комиссары Н. А. Лебедев и И. П. Гарус [395, с. 22, 23]. Совсем не упомянут в отчете 1-й пехотной дивизии дивизионный комиссар И. В. Зуев, что позволяет сделать предположение, что он, в отличие от остальных, погиб в том скоротечном бою.

Отвечая на вопросы немцев, военврач 1-го ранга К. К. Боборыкин поведал, что после неудачной попытки прорыва штаб армии отделился от войск, и его работники стали выбираться из «кольца» самостоятельно разными путями. Сам он после мытарств по немецким тылам пришел к решению сдаться. Более того, он сделал немцам неожиданное для них предложение: «Он считает возможным привести личное чувство ненависти в соответствие с немецкими интересами и высказал готовность отправиться за линию фронта, чтобы вести работу внутри Красной Армии по полученным инструкциям». Для успеха этого предприятия требовалось сохранить его в тайне, и военврач просил поэтому ничего не сообщать о своей предполагаемой миссии взятым вместе с ним в плен двум красноармейцам, младшему военврачу и своему шоферу [224, Fr. 524]. Только немцев такое предложение не заинтересовало, а сам К. К. Боборыкин в дальнейшем стал одним из заметных деятелей советского внутрилагерного Сопротивления.

Полковник В. И. Шишлов к 25 июня лишился подчиненных войск. Для себя он принял решение: пока есть силы постараться выбраться из окружения. Поначалу ему повезло, и около полудня он сумел незамеченным перебраться через просеку, именуемую немцами «Фридрихшнайзе», и оказался за линией немецкого фронта. Но дальше на восток полковник продвинуться не смог. Около 20 часов он был вынужден лежать на одном и том же месте, не имея возможности перебраться в более безопасный район. И вот 26 июня два немецких солдата заметили полковника и взяли его в плен. Никаких сведений, подтверждающих, что полковник В. И. Шишлов оказал какое-либо сопротивление, в имеющихся документах не содержится [142, Fr. 23–24].

Во время допроса 28 июня полковнику В. И. Шишлову был задан вопрос, не опасаются ли советские командиры, что в случае пленения они могут быть расстреляны. На это немцы получили ответ, что подобное мнение все еще существует, но сам он в такое не верит. Расстрела должны опасаться не командиры, а политруки и комиссары [142, Fr. 23].

Утром 25 июня генерал А. А. Власов собрал еще одно совещание, доложил сложившуюся обстановку и разрешил прорываться самостоятельно, разбившись на небольшие группы по 20–30 человек. Всего их получилось около десятка, в каждой был назначен старший, который повел подчиненных в своем направлении. Полковник А. В. Слепко узнал об этом решении от командира 46-й дивизии полковника Ф. Е. Черного. Собрав небольшую группу командиров и бойцов – все, что осталось от самого многочисленного полка, – он днем повел ее на прорыв вдоль узкоколейки. Если говорить точнее, весь прорыв свелся к попытке ползком преодолеть насквозь простреливаемый немцами «коридор». Под обстрелом погибли два командира и два бойца, еще один получил ранение, и группа повернула обратно.

К вечеру 25 июня положение 2-й Ударной армии стало критическим. Около 17.00 (берлинское время) этого дня части немецкой 254-й дивизии, действуя вдоль «Фридрихшнайзе» с запада, разрезали «котел» надвое. Им навстречу вдоль «Эрикашнайзе» (две просеки, расположенные по обе стороны от узкоколейки) продвигались солдаты 1-й пехотной дивизии. К вечеру организованное сопротивление было подавлено, и противник теперь мог приступить к планомерной зачистке.

К исходу дня «кольцо» окружения сжалось до минимума, все его пространство простреливалось пулеметами и минометами противника. Остатки группы полковника А. В. Слепко забрались в заброшенный дзот и решили там переждать до наступления темноты, чтобы повторить попытку. Без еды и питья и без боеприпасов просидели две ночи и два дня. Вечером 27 июня предприняли попытку выйти к своим, но наткнулись на немцев из состава 254-й пехотной дивизии и были вынуждены сдаться в плен [415. C. 523].

В течение дня 26 июня противник ожидал повторения попыток прорыва, и только 27 июня он отдал официальный приказ на проведение зачистки территории «котла». Известно, что после неудачного прорыва генерал А. А. Власов решил отходить на север. В случае, если их и там постигнет неудача он, по словам одного из оказавшихся в плену командиров, намеревался застрелиться [13, Fr. 719].

Ранее всех 26 июня к прочесыванию местности приступили соединения XXXVIII корпуса противника. Его 285-я пехотная дивизия, с приданными ей 2-й моторизованной бригадой СС и группой Хоппе, действуя с севера, приступила к прочесыванию района, прилегающего к болоту Замошье и д. Малое Замошье. В ходе зачистки эсэсовцы взяли «бригадного генерала со штабом» [195, Fr. 833]. На следующий день, 27 июня, в этом же районе – у д. Малое Замошье, – в плен 2-й бригаде СС сдались полковник И. И. Гору-нов и майор А. М. Бабурин. Полковник во время опроса сказал, что генерал А. А. Власов вырвался из «котла» на танке [192, Fr. 636]. Для захваченных 1,5 тыс. пленных в д. Малое Замошье немцы организовали сборный пункт.

Какого именно генерала захватили в плен эсэсовцы, можно только гадать, хотя все командиры такого ранга из состава 2-й ударной армии хорошо известны, как и их судьбы. Наиболее подходящей кандидатурой, на первый взгляд, представляется начальник ВВС армии генерал М. А. Белешев. В пользу такого предположения говорит то, что после 25 июня его уже никто не видел, очевидно, что он выходил какими-то своими путями. А в августе он вместе со своим командармом уже находился в лагере военнопленных в Виннице. Против данной версии свидетельствует карта военнопленного, где в качестве даты пленения указано 26 сентября 1942 года, хотя в качестве места пленения названа р. Глушица.

Получили свою «долю» высокопоставленных пленников и солдаты 20-й моторизованной дивизии: где-то в районе «Фридрихшнайзе» и «Эрикашнайзе» 26 июня им в плен сдался интендант 1-го ранга Н. С. Жуковский.

В следующие дни – 27 и 28 июня, – зачистки «котла» продолжались. То тут, то там возникали перестрелки: отдельные группы бойцов, ведомые своими командирами, не оставляли надежды выбраться из окружения.

В этот же день 28 июня солдаты группы Андерс из 254-й дивизии проводили зачистку двух лесных лагерей в квадрате 07–08 и 26–27, где обнаружили большую группу укрывавшихся красноармейцев. Сдаваться они отказались, и немцы вступили в бой. В перестрелке погибли 100–150 красноармейцев и командиров, а двое – капитан и полковой комиссар, – взяты в плен [172, Fr. 1198, 1199].

На следующий день, 29 июня, солдаты группы Дебоу из 215-й дивизии в районе железной дороги при попытках прорваться мелкими группами и поодиночке взяли в плен несколько командиров, среди которых оказался командир бригады [174, Fr. 1204]. Наконец, в последний день июня, эсэсовцы 1-го полк бригады СС, действовавшей в составе 254-й дивизии, при прочесывании линии Глухая Кересть – Новая Кересть в 1 км южнее 31,8 у ручья Кересть взяли в плен полковника, старшего и младшего лейтенантов и семерых бойцов [194, Fr. 1212].

О достигнутых успехах отчиталось командование 58-й пехотной дивизии. За десять дней боев – с 22 июня по 30 июня 1942 года, – ее солдаты взяли в плен 3 679 человек и 71 перебежчика, среди которых находились 13 старших командиров, а именно: замначальника артиллерии армии полковник М. А. Щербаков, начальник ПВО полковник М. А. Василенко, и интендант 1-го ранга В. Н. Голощапов, а также несколько командиров полков [124, Fr. 7]. Поскольку район боевых действий 58-й дивизии в конце июня находился у болота Замошье и западнее р. Кересть, можно предположить, что вышеназванные командиры попали в плен где-то в этом районе.

К началу июля 1942 г. Волховский «котел», в основном, был зачищен. Значительная часть воинов 2-й ударной армии попала в немецкий плен. Однако в тыловой зоне немецкой 18-й армии все еще оставалось большое количество мелких групп, возглавляемых командирами или политработниками разного уровня, которые стремились найти возможность выбраться к своим. Среди них оказалось несколько генералов, во главе с самим командармом, и полковников.

Генерал И. М. Антюфеев возглавил отряд из почти семи десятков бойцов и командиров через тылы противника в сторону линии фронта. Оставаясь незамеченными, они шли по болотам и лесам почти 10 дней. По дороге многие разбрелись, поэтому к 5 июля 1942 г. в распоряжении генерала осталось около 20 бойцов и командиров. Вероятно, что среди них были заместитель командира 327-й дивизии, а также военкомы 92-й дивизии и 53-й стрелковой бригады.

О том, как он оказался в плену, бывший командир 327-й дивизии в своих кратких воспоминаниях ничего толком не написал. Он ограничился лишь фразой: «Большое число погибло, часть попала в плен. Последней участи не избежал и я 5 июля 1942 г.» [316, с. 34]. Подробности пленения комдива можно представить по справке, составленной полковником в отставке П. П. Лавруком в мае 1999 г. В этот день, а именно 5 июля 1942 г., группе генерала И. М. Антюфеева «не повезло»: когда до линии фронта осталось около 5 км, она забрела в район сплошь напичканный проволочными заграждениями и противопехотными минами. Перебраться через них незамеченными днем казалось невозможным, и было решено переползти в кусты и дождаться там ночи. Но тут лейтенант, находившийся впереди, зацепил мину. Она взорвалась, убив его и контузив генерала И. М. Антюфеева.

Оставшиеся оттащили раненых в кусты, но было уже поздно. Взрыв привлек внимание немцев, и те начали прочесывание местности. Без особого труда они обнаружили пытавшуюся укрыться в кустарнике группу командиров и красноармейцев и предложила им сдаться [316, с. 34–35. Прим. 2]. Не оказав сопротивления, те подчинились. Сам генерал И. М. Антюфеев на момент пленения был без сознания.

В результате в дневном донесении отдела Ic 20-й моторизованной дивизии за 6 июля 1942 г. появилась запись, подтверждавшая пленение 16 человек из бывшего Волховского «котла» и среди них «генерал-лейтенанта» Антюфеева, заместителя командира 327-й дивизии, командира 92-й дивизии и двух комиссаров – военкомов 92-й дивизии и 53-й бригады [23, Fr. 869].

Данное донесение порождает ряд дополнительных вопросов. В частности, неверно указано звание командира 327-й дивизии, который был всего лишь генерал-майором. Вторая проблема касается пленения командира 92-й дивизии и заместителя командира 327-й дивизии. Из немецкого донесения можно сделать вполне однозначный вывод, что речь идет о двух разных командирах, но фамилии их, к сожалению, не названы, что создает большую путаницу.

В справочнике «Комдивы» указано, что с 31 марта 1942 г. командиром 92-й дивизии был назначен полковник Ф. М. Жильцов. Почти через два месяца, 24 мая, он получил новое назначение на должность командира 327-й дивизии, но «еще до 25 июня продолжал командовать в окружении прежней 92-й стрелковой дивизией» вплоть до своего пленения 4 июля 1942 г. [281, с. 977]. Но тот же справочник указывает, что 327-й дивизией бессменно командовал генерал И. М. Антюфеев. Да и сам генерал в своих кратких воспоминаниях ничего не говорит о сдаче командования соединением полковнику Ф. М. Жильцову.

Командиром 92-й дивизии весной 1942 г. значился полковник А. Н. Ларичев, но 24 апреля после ряда неудач он был снят и назначен командиром 53-й стрелковой бригады, в которой оставался до самого конца. Из окружения полковник так и не вышел, и считается пропавшим без вести [283, с. 570–571].

Перебежчик помощник начальника оперативного отдела 2-й Ударной армии майор Б. М. Версткин, перечисляя на допросе 27 июня 1942 г. оставшихся в окружении командиров, назвал среди прочих командира 53-й стрелковой бригады, но не полковника А. Н. Ларичева, а майора И. С. Маньковского. Он же утверждал, что командиром 327-й дивизии являлся генерал И. М. Антюфеев [143, Fr. 32].

Однако И. С. Маньковский, как известно, имел к концу июня 1942 г. звание подполковника, и действительно возглавлял 53-ю бригаду, военкомом которой был старший батальонный комиссар Д. П. Касыгин. Вместе с тем бывший командир 382-й дивизии полковник К. Е. Карцев, сам попавший в плен 14 июля 1942 г., в бою в 8 км от ст. Любань, настаивал, что до последних дней окружения 92-й дивизией командовал именно полковник А. Н. Ларичев и никто другой. Это подтверждается данными ЦАМО о пропавших без вести командирах 2-й Ударной армии [320, Л. 104 об.]. Еще в одном документе такого же характера командиром 92-й дивизии указан полковник Ф. М. Жильцов [328, Л. 208].

О полковнике К. Е. Карцеве крайне нелицеприятно отзывался его бывший подчиненный, перебежавший к немцам еще 24 июня, майор М. Надточий. Он называл своего командира «пьяницей и трусливым зайцем». Вскоре после закрытия «котла» полковник полностью деградировал из-за злоупотреблений алкоголем, и был отстранен от командования [246, Fr. 886].

Как видно, отечественные документы не позволяют нам разобраться со всеми назначениями и должностными перемещениями, которые осуществлялись во 2-й Ударной армии в последние месяцы ее существования. Так что, вновь следует обратиться к немецким сведениям о захваченных ими военнопленных. Вот, 14 июля 1942 г. отдел Ic 18-й полевой армии, войска которой противостояли 2-й Ударной, представил сводный список наиболее важных командиров и комиссаров, попавших им в руки в конце июня – первой половине июля 1942 г. Среди них числятся: командир 327-й дивизии генерал-майор Антюфеев, командир 92-й стрелковой дивизии полковник Жильцов, замкомандира 327-й дивизии полковник Чивитин, командир 53-й бригады полковник Маньковский, а также военком 53-й бригады Дмитрий Консеген и комиссар из 92-й стрелковой дивизии батальонный комиссар Николай Минеев [395, с. 23, 24]. Следовательно, командиром 92-й дивизии был все-таки полковник Ф. М. Жильцов.

И как это зачастую бывает, немецкий документ подбросил очередную загадку: а кто такой полковник Чивитин? Возможно, под этой фамилией фигурирует военком 327-й дивизии полковой комиссар П. Ф. Чувилин, хотя в приведенном выше немецком сводном списке есть такой персонаж как «помощник командира 327-й стрелковой дивизии майор Чувилин» [395, с. 24]. Хорошо известно, что комиссары в момент попадания в плен старались скрыть свое звание, должность и принадлежность к политическому составу. Поэтому майор Чувилин и полковник Чивитин вполне могут быть одним и тем же лицом, а именно полковым комиссаром П. Ф. Чувилиным.

Уже в августе 1942 г., был пленен, правда, при неясных обстоятельствах, полковник И. В. Володин. Из немецкого донесения можно сделать вывод, что он выходил вместе со старшим батальонным комиссаром Н. М. Ершовым [104, Fr. 424], но никаких иных подробностей выяснить не удалось. Осталась неизвестной и их последующая судьба, поскольку среди пленных они не числятся и числятся в списках пропавших без вести.

Видимо самым последним полковником, кто оказался в плену из состава бывшей 2-й Ударной армии, стал Ф. Е. Черный. Днем 25 августа в районе бывшего Волховского окружения его и находившегося с ним старшего батальонного комиссара А. А. Лагутина обнаружили и взяли в плен солдаты I армейского корпуса [138, Fr. 46].

После распада отряда на отдельные группы вместе с генералом А. А. Власовым через немецкие тылы выходили полковник П. С. Виноградов, полковой комиссар Е. Свиридов, начальник связи генерал А. В. Афанасьев, официантка Мария Игнатьевна, военврач 2-го ранга и еще несколько работников штаба армии. Они отказались пробиваться в восточном направлении и пошли на запад, в сторону Ленинграда.

События, связанные с пленением командующего 2-й Ударной армией, показывают насколько скрупулезно порой подходили немцы к идентификации личности военнопленных, особенно если речь шла о командирах высшего звена. Они тщательно заботились о фактической стороне, пренебрегая возможным пропагандистским эффектом.

Существует довольно много вариантов изложения событий, связанных с попаданием командующего 2-й Ударной армии в немецкий плен. К счастью, сохранился довольно подробный немецкий отчет о том, как это произошло.

В ночь с 11 на 12 июля из местной комендатуры д. Ям-Тесово в отдел Ic XXXVIII корпуса поступил телефонный звонок. Из него следовало, что вечером 11 июля в районе д. Ям-Тесово произошла перестрелка с группой окруженцев, пытавшихся выбраться из Волховского «котла». Среди двоих погибших в этом коротком бою, по мнению звонившего, находился командующий 2-й Ударной армией. Чтобы убедиться в этом, рано утром следующего дня обер-лейтенант фон Швердтнер и зондерфюрер Пёльхау выехали на «кюбельвагене» в д. Ям-Тесово. Перед ними стояла задача идентифицировать труп.

На пути лежала д. Туховежи, жители которой остановили машину и в большом возбуждении стали объяснять немцам, что вечером 11 июля в их деревню «пришел бандит с женщиной, чтобы попросить хлеба. Бургомистр обоих запер в сауне. Бельгийский револьвер, который бургомистр отобрал у бандита, он передал обер-лейтенанту». Тот пообещал, что на обратном пути он обязательно допросит этих двоих.

Прибыв в Ям-Тесово, обер-лейтенант и зондерфюрер допросили раненого красноармейца, который выдавал себя за шофера генерала А. А. Власова. Его в тот же день, 11 июля, командующий 2-й Ударной армией отправил в эту деревню за едой, но тот здесь был ранен и поручение не выполнил. О перестрелке, случившейся вечером у д. Ям-Тесово, он ничего не знал.

Тогда обер-лейтенант фон Швердтнер распорядился доставить в деревню тела двоих убитых в перестрелке. Когда красноармеец осмотрел их, то со всей определенностью опознал в одном из трупов генерал-лейтенанта А. А. Власова. Второго он не узнал.

Другой находившийся в д. Ям-Тесово пленный красноармеец также осмотрел тела убитых и подтвердил: среди этих мертвых находится командующий 2-й Ударной армией, которого он знал в лицо. К идентификации привлекли проезжавших через деревню двух немецких военных врачей. Им вручили фотографию генерала А. А. Власова и попросили сравнить ее с убитым. После внимательного изучения оба врача подтвердили, что перед ними тело именно командующего 2-й Ударной армией.

Получив несколько подтверждений обер-лейтенант фон Швердтнер доложил о результатах в штаб корпуса. На обратном пути он решил выполнить свое обещание и остановился в д. Туховежи, чтобы допросить двух пойманных старостой «бандитов». Взяв в руки автомат он в сопровождении старосты подошел к бане. Когда последний распахнул дверь, обер-лейтенант фон Швердтнер приказал мужчине выходить с поднятыми руками. В дверном проеме «показался стройный высокий русский солдат, одетый в характерную длинную рубаху без знаков различия и наград, на лице на изогнутом носу большие роговые очки. На ломаном немецком солдат произнес: «Не стрелять, я генерал Власов». В тот же момент он передал обер-лейтенанту фон Швердтнеру обтянутое красной кожей, подписанное маршалом Тимошенко удостоверение».

Командарм А. А. Власов, без армии и без знаков различия, июль 1942 года

Немцы ему поверили и вместе с сопровождавшей генерала женщиной посадили в свой кюбельваген, в котором теперь находилось семь человек вместо положенных четырех. Из д. Вольная Горка обер-лейтенант фон Швердтнер доложил в штаб XXXVIII корпуса, что с идентификацией произошла ошибка, генерал А. А. Власов жив и вскоре его доставят в д. Раглицы.

Доклад вызвал недоумение в штабе генерала К. Херцога. Он вместе с оберстом Зивертом лично допросил доставленного пленного, который еще раз подтвердил свою личность. Этого показалось мало, и немецкое командование устроило дополнительную проверку. В комнату, где содержался генерал А. А. Власов подсадили агента по фамилии Берг, переодетого зачем-то в форму краснофлотца с орденом «Красной Звезды» на груди. Агент впоследствии заявил, что пленный ни в коем случае не может быть генералом А. А. Власовым, которого он хорошо знал по Ленинграду. Да и даты пребывания его в Ленинграде не совпадало с тем, которое называл агент Берг.

Одновременно в комнату, где содержалась сопровождавшая генерала А. А. Власова женщина, подсадили агента по кличке «Нина». Она завязала с задержанной разговор и впоследствии утверждала, что плененный является именно командующим 2-й Ударной армией. Не удовлетворившись результатами проведенной проверки, обер-лейтенант фон Швердтнер и Пёльхау попросили генерала расписаться и сравнили его подпись с подписями на захваченных оригинальных приказах. Она полностью совпала, и только тогда сомнения в личности пленного окончательно улетучились [51, Fr. 1260–1261].

С судьбой генерала А. А. Власова неожиданным образом переплелась судьба другого командира РККА – генерала П. Ф. Привалова.

Дело в том, что в своих речах, произнесенных в Познани 4 и 6 октября 1943 г. Г. Гиммлер упомянул плененного год назад генерала А. А. Власова в контексте общих принципов обращения с советскими генералами. Так, он утверждал: «Наш товарищ Фегеляйн тоже однажды схватил одного такого русского генерала. Видите, они недорого стоят. Это славяне. С присущим ему юмором, Фегеляйн сказал своему штабу: «Будем обращаться с ним хорошо. Сделаем вид, будто признаем его генеральский чин. Когда он войдет, встать по стойке «смирно», обращаться к нему “Господин генерал”, чтобы показать ему, как мы его почитаем». Конечно, это сработало. Вовсе ненужно внушать русскому генералу политические идеи, политические идеалы, политические планы на будущее – можно все получить дешевле, господа. Славяне тем и известны. Славянин не способен сделать что-нибудь сам и надолго. Не способен».

И в следующей речи: «Вот открыли мы русского генерала, господина Власова. С русскими генералами все своеобразно. Наш бригадефюрер п[артай]г[оссе] Фегеляйн в феврале этого года захватил русского генерала. Я вам гарантирую, что мы действительно можем из каждого пленного русского генерала сделать Власова… Это стоит недорого. Русский, которого мы взяли в плен, был командующим ударной армией». Бригадефюрер Фегеляйн приказал своим подчиненным обращаться с ним, как будто тот действительно был генералом, и это принесло свой результат. Пленный проникся доверием к немцам, и даже подарил Фегеляйну свой орден за номером то ли 700, то ли 770. В одной из речей он назвал его сталинским орденом, эквивалентным немецкому Рыцарскому кресту, во второй – орденом Ленина.

В оперативной сводке штаба 15-го стрелкового корпуса за 24 декабря 1942 года говорится: «… 7. Командир корпуса генерал-майор Привалов в расположении соединений корпуса отсутствует в течение трех суток. Принятые меры розыска или установления места его пребывания результатов не дали» [418, Л. 2]. В боевом донесении № 19 за ту же дату новый командир корпуса комбриг Кислицын сделал существенные дополнения. По его словам, «командир 15 СК генерал-майор т. Привалов убыл 22.12. 42 г. в 14.00 из штаба СК и до сего времени в штаб корпуса не возвратился. 22.12.41 г. около 16.00 я лично виделся с ним в 267 СД Кантемировка, где он приказал мне остаться при 267 СД, а сам совместно со своим адъютантом и автоматчиком выбыл.

Принятые меры розыска генерал-майора т. Привалова ни к чему не привели, в других дивизиях (172 и 350) он не был. Розыски продолжаются, о результатах донесу дополнительно» [269, Л. 5 об.]. На следующий день, 25 декабря, выяснилось, что вместе с командиром 15-го корпуса пропал его командующий артиллерией полковник Любимов, о котором также не было никаких известий [270, Л. 6]. Первые результаты расследования, к которому подключился особый отдел НКВД, были получены 26 декабря. Из них следовало, что, выехав из Катемировки, генерал П. Ф. Привалов и полковник Любимов неожиданно наткнулись на противника. На дороге между д. Смаглеевка и д. Смаровка их машину обстреляли и подожгли четыре танка. Судьба командиров по-прежнему оставалась неустановленной, но поскольку тел не обнаружили, то можно было предполагать самое худшее. Особенно беспокоило то, что у полковника Любимова имелись при себе данные о численности 17-го танкового корпуса, а у адъютанта – таблица позывных комсостава 6-й армии [267, Л. 15–15 об.].

И есть все основания полагать, что Г. Гиммлер как раз имел в виду не генерала А. А. Власова, а генерала П. Ф. Привалова. Хотя и здесь достаточно несовпадений и по датам, и по наградам, но пусть это останется на совести нацистского политического деятеля.

Всего из состава окруженной 2-й Ударной армии попали в плен четыре генерала, 11 полковников, полковой комиссар, военврач 1-го ранга и пять интендантов 1-го ранга. Для одной армии более чем достаточно.

14. Трудное лето 42-го…

Генералы А. Д. Кулешов, Т. Я. Новиков, комбриг М. А. Романов, полковники И. А. Шаповалов, Ф. И. Смирнов, В. Е. Сорокин, Н. В. Греков, полковой комиссар П. Г. Кузьмин

Полковник И. А. Шаповалов

В ночь на 11 июля 160-я танковая бригада 11-го танкового корпуса вела наступление в направлении с. Никифоровка – Малая Верейка – Землянск. Около 4.00 утра передовые части вышли к роще в 1,5 км западнее выс. 210,4, где попали под сосредоточенный огонь артиллерии и минометов. От их огня были потеряны несколько танков, в том числе и тот, в котором находился командир бригады полковник И. А. Шаповалов. Долгое время считалось, что он сгорел вместе со всем экипажем [350, Л. 134], но как выяснилось уже после войны, он оказался в плену.

Генерал А. Д. Кулешов

Противник нанес удар по остаткам 175-й дивизии и ее штабу 9 июля 1942 года, когда они занимали оборону у с. Ржевка. К вечеру работники штаба, возглавляемые командиром соединения генерал-майором А. Д. Кулешовым, направились на сбор оставшихся после боя красноармейцев. Удалось отыскать всего около 100 человек.

Во главе этого отряда генерал А. Д. Кулешов и начальник штаба майор Т. В. Бельский начали выход к линии фронта. Все было благополучно до утра 13 июля. В утренних сумерках остатки отряда вышли к р. Черная Калитва, намереваясь перебраться на противоположный берег. Поиски переправочных средств на берегу реки у с. Ильюшевка не принесли результата: лодку разыскать так и не удалось. Более того, берега реки и ее русло выглядели настолько заболоченными, что даже лодка не могла стать спасением. Тогда генерал А. Д. Кулешов распорядился строить плот, а сам вместе с начштаба и пятью–семью командирами и бойцами разместился в саду на северо-западной окраине села. В 12.00 боевое охранение сообщило, что к селу приближаются пять грузовых автомобилей с пехотой противника. Никто никакого сопротивления не оказал, противник беспрепятственно въехал в с. Ильюшевка и приступил к прочесыванию домов и улиц. Майору Т. В. Бельскому даже показалось, что немцы заранее знали о местонахождении остатков штаба, настолько уверенно они направились, окружая, к саду.

Заметив приближение солдат противника генерал А. Д. Кулешов и майор Т. В. Бельский, отстреливаясь, бросились бежать. Единственным направлениям для спасения оставалось северное, но оно вело напрямик к топким берегам реки. Майор бросился в реку и брел по дну до тех пор, пока не зашел на такую глубину, что над водой виднелась только его голова.

Генерал А. Д. Кулешов «остановился перед руслом реки, где глубина была тоже значительной, и дальше не пошел, – вспоминал позже майор Бельский. – Меня с ним разделяла полоса камыша метров 15 шириной. Все это происходило под сильным огнем автоматов, пулеметов и минометов по месту нашего движения.

После этого немцы стали цепью ходить по болоту, произнося в разговоре одно понятное мне слово – “генерал”.

После нескольких минут поиска человек 10–15 сразу восторженно закричали: “генерал, генерал!”

Я понял, что генерал-майора в болоте нашли и взяли в плен.

Поиски немцы продолжали. Теперь уже кричали: “начальник штаба, выходи, стрелять не будем”, “Бельский, сдавайся в плен”. Найти меня немцы не смогли». От местных жителей, выбравшийся вечером из болота майор узнал, что плененного генерала А. Д. Кулешова немцы несколько раз сфотографировали и увезли с собой [404, Л. 284–285].

Сохранился другой вариант рассказа майора Т. В. Бельского о событиях 13 июля 1942 года, направленный начальнику штаба 28-й армии полковнику И. И. Щитову-Изотову. В нем говорится, что после неожиданного появления немцев командир 175-й дивизии, спасаясь, бежал позади своего начальника штаба в 10–15 м. Немцы, заметив бегство советских командиров, открыли по ним огонь в расстояния 40–50 м, но никого не задели. Укрыться командиры попытались в протоке или заболоченном русле р. Черная Калитва. «В болоте генерал-майор остановился, когда воды было до шеи, а я шел дальше за протоку. Меня с ним разделяла полоса камыша метров в 20. Немцы начали поиски по болоту, упоминая в разговоре между собой слово “генерал”. После 15–20 минут поисков человек 10–15 закричали торжествующе: “Генерал, генерал”. Я понял, что генерал-майора Кулешова взяли в плен» [407, Л. 185 об.]. Как видим, обе версии отличаются только в деталях, совпадая по сути, позволяющей достаточно точно восстановить детали пленения командира 175-й стрелковой дивизии.

Генерал А. Д. Кулешов сдался в плен солдатам 100-й легко-пехотной дивизии противника, но только не немцам, а служившим в ней хорватам. Стоявшая на привале в с. Киричном 11-я рота хорватского 369-го полка заметила группу советских бойцов и командиров, следовавших к реке. После непродолжительной перестрелки они захватили в плен семь командиров, медсестру и 60 красноармейцев. Среди плененных находился командир 175-й дивизии генерал А. Д. Кулешов [177, S. 188].

Комбриг М. А. Романов

Две недели спустя такая же судьба ожидала еще одного командира Красной Армии – комбрига М. А. Романова. Однако с определением должности, которую он занимал в конце июля 1942 г. неожиданно возникли проблемы. Авторитетный справочник по комсоставу «Комдивы» называет его командиром 195-й стрелковой дивизии с 3 июля 1942 г. Данное соединение, действуя в составе оперативной группы генерала Н. Е. Чибисова нанесла удар во фланг войскам противника, наступавшим на воронежском направлении. Немецким войскам удалось окружить дивизию в районе г. Большая Верейка [282, с. 211–212].

Если взглянуть на документы самой 195-й дивизии, то выяснится, что ею в июле командовал полковник М. Г. Микеладзе, а совсем не комбриг М. А. Романов, более того, она не вела никаких боевых действий под г. Большая Верейка. Попытка прояснить вопрос из истории 195-й дивизии успеха не имела. Книга «Новомосковская Краснознаменная» констатирует, что формированием соединения занимался комбриг М. А. Романов, но, когда оно вступило в бой под Усманью, командовал им уже полковник М. Н. Микеладзе. Про то, куда делся комбриг, авторы так ничего не написали [300, с. 11].

Оставалось сделать предположение, что дальнейшая судьба комбрига М. А. Романова после того, как он отправил сформированную им 195-ю дивизию на фронт, с ней уже связана не была, и он продолжил службу в другой части. В какой же? Выяснилось, что наступлении на г. Большая Верейка в июле 1942 г. принимала участие дивизия с очень похожим номером, а именно 193-я стрелковая. Да и сам комбриг на допросе заявил, что он занимал должность командира именно этого соединения [78, Fr. 1233]. Казалось бы, вопрос закрыт, однако официально командиром 193-й дивизии числился генерал-майор Ф. Н. Смехотворов, а не комбриг М. А. Романов. Хотелось бы узнать, где же находился во время последнего боя вышеназванный генерал, и почему комбриг оказался исполняющим обязанности командира соединения, оказавшегося в окружении.

В любом случае, трагическое для жизни комбрига М. А. Романова событие случилось 26 июля 1942 г. под г. Большая Верейка, где он принял на себя командование частями 193-й дивизии, оказавшейся к этому времени в «котле». Перед командованием немецкой 9-й танковой дивизии, действовавшей на этом направлении, теперь стояла задача по уничтожению окруженных. Еще 25 июля была сформирована боевая группа Горна в составе 59-го мотоциклетного батальона, 2-го батальона 11-го панцер-гренадерского полка, 33-го танкового полка (без одного батальона), поддержку которым оказывали 5-я батарея 71-го и 2-й дивизион 102-го артполков и 2-я рота 50-го противотанкового дивизиона.

Чтобы окончательно замкнуть кольцо, одна из танковых рот противника нанесла удар на Скальево-3-е и установила локтевую связь с частями 387-й пехотной дивизии. После этого основные силы боевой группы Горна атаковали в восточном направлении, сминая все на своем пути. К вечеру в руки противника попали около 800 пленных красноармейцев, среди которых оказался и комбриг М. А. Романов [159, Fr. 1117, 1119].

Свои подсчеты провел и штаб 193-й дивизии. Получалась безрадостная картина, свидетельствовавшая о разгроме:

«Части 193 сд с района Лебяжье – Бол. Верейка мелкими группами вышли и сосредотачиваются:

1). 685 сп Ниж. Колыбелька. Личного состава около 400 чел. Командир и комиссар полка налицо.

2). 883 сп – Трещевка. Личного состава около 100 чел. О командире и комиссаре сведений нет.

3). 895 сп – совх. “Пятилетка”. Личного состава около 200 чел. Командир и комиссар налицо.

4). 384 ап – лощина южнее В. Колыбелька (отм. 136,5). Личный состав около 700 чел. Командир полка при полке.

… По сведениям, генерал-майор Смехотворов тяжело ранен» [336, Л. 108–108 об.]. Про комбрига М. А. Романова в донесении, подписанном заместителем комдива по тылу майором Вахрушевым, ни слова не сказано.

Генерал Т.Я. Новиков, полковник Ф. И. Смирнов

Крупное по масштабам лета 1942 года окружение советских войск произошло в начале августа в районе г. Калач-на-Дону. В окружение попали 33-я гвардейская, 229-я, 181-я, 196-я, 147-я дивизии 62-й армии, всего, по немецким данным, около 35 тыс. человек. По сведениям штаба 62-й армии, вышеперечисленные соединения на начало августа 1942 года насчитывали 46 тыс. человек. Создать достаточно плотное «кольцо» противнику не удалось, то и дело через его боевые порядки, и через фронт, и через стыки и фланги – прорывались или просачивались крупные и мелкие группы и отряды советских войск.

В один из таких дней, 10 августа 1942 года, хорватский 369-й полк 100-й легко-пехотной дивизии вел бои в 15 км от Верхней Бузиновки. В ночь на 11 августа последовала попытка прорыва: по балкам, которые слабо прикрывались огнем, выходили к своим остатки 196-й дивизии, ведомые своим командиром комбригом Д. В. Авериным. В перестрелке с боевым охранением полка командир соединения погиб, вскоре без сопротивления и не будучи раненым в плен сдался не названный по имени или должности полковник.

Такие «анонимные» пленные всегда вызывают трудности с их идентификацией, и данный случай – не исключение. С некоторой осторожностью можно утверждать, что этим командиром был командир 15-го полка 147-й дивизии полковник Ф. И. Смирнов, ведь иные полковники, захваченные в плен в этом районе и в это время, нам неизвестны.

В августовских боях 1942 года солдаты немецкого VIII корпуса захватили множество пленных «всех чинов и званий, в том числе и одного генерала – командира дивизии, захваченного в перелеске вместе со всем своим штабом. В сапоге у него … обнаружили орден Ленина» [288, с. 19]. Можно предположить, что речь идет о комдиве-181 Т. Я. Новикове, который как раз был награжден таким орденом.

Вместе с комендантским взводом и немногочисленными бойцами иных подразделений генерал предпринял попытку прорыва из окружения в месте, которое казалось наиболее подходящим для этой цели. Но немцы, заметив движение группы, всю ночь освещали подходы к линии фронта ракетами и вели огонь по всему, что двигалось. Вплоть до рассвета генерал Т. Я. Новиков и его красноармейцы пролежали в поле, не имея возможности даже приподнять голову и оглядеться по сторонам. Утром 10 августа немецкие солдаты отправились прочесывать местность и всех взяли в плен [368, с. 496].

Полковой комиссар П. Г. Кузьмин и полковник В. Е. Сорокин

Впрочем, даже наличие задокументированных фамилии и должности не исключает возникновение сложностей. В августе 1942 г. 29-я моторизованная дивизия противника вела напряженные бои с противостоящими ей советскими 208-й и, впоследствии, 126-й стрелковыми дивизиями. В бою под с. Чиликово 4 августа 1942 года погиб командир 208-й дивизии полковник К. М. Воскобойников, а в самом конце августа оба соединения подверглись окончательному разгрому.

Вечером 29 августа обе вышеназванные дивизии, подвергшись удару частей XXXXVIII танкового корпуса, стали беспорядочно откатываться на восток. В ходе отступления ее полки и батальоны перемешались, управление окончательно пришло в расстройство, что облегчило немцам решение их задач. У п. Зеты 29-я моторизованная дивизия перехватила отходящую колонну советских войск. Один из ее батальонов захватил в плен около тысячи человек, среди которых оказалось около 70 командиров, и среди них командир 208-й дивизии полковник Кузьмин [163, S. 197].

Казалось бы, что еще нужно для идентификации – и дата, и место пленения, и звание, и фамилия, и должность – все есть. Однако в ОБД такой полковник в должности командира 208-й дивизии не значится. Нет там и подполковника Кузьмина с подходящими данными. Скорее всего, речь идет о военкоме дивизии полковом комиссаре П. Г. Кузьмине, числящемся пропавшим без вести в октябре 1942 года.

В этот же день, видимо, под ударами 14-й танковой дивизии все того же XXXXVIII танкового корпуса, погибла 126-я дивизия, которой командовал полковник В. Е. Сорокин. В плен, согласно сводке разведотдела 4-й танковой армии, попали начальник оперативного отделения и сам командир 126-й дивизии.

Соединение, вместе с приданными ему курсантскими полками Житомирского и Орджоникидзевского училищ, прикрывало отход основных сил 64-й армии. Начав атаку ранним утром 29 августа, противник быстро добился успеха, глубоко вклинившись в оборону советских войск. После полудня части немецкой 14-й танковой дивизии прорвались к балке Дубовая, что в 8 км северо-западнее ст. Абганерово. Именно здесь располагались более двадцати блиндажей, в которых разместился штаб 126-й дивизии.

Заметив приближение противника, работники штаба во главе с полковником В. Е. Сорокиным вступили с ним в бой. Несмотря на сопротивление, уже через несколько минут оборона была смята, часть штабистов погибла, а сам комдив, будучи тяжело раненым и контуженным, попал в плен [257, с. 51].

Полковник Н. В. Греков

В 1944 году п ГУК РККА поступило письмо от жены полковника Н. В. Грекова. В нем она просила прояснить ситуацию с ее мужем, который с конца 1941 года занимал должность начальника курсов младших лейтенантов 56-й армии, размещенных в г. Новочеркасск. В июле 1942 г. в связи с эвакуацией города оттуда двумя колоннами отступали курсанты. Одну колонну вел подполковник Ваулин, и она благополучно достигла пункта назначение – г. Орджоникидзе. Вторая, которую вел сам полковник Н. В. Греков, исчезла бесследно. Из частных бесед жене удалось выяснить, что полковника, якобы, видели на дороге, ведущей в г. Ставрополь. Он был ранен и находился под охраной немецких солдат, что свидетельствовало о том, что он попал в плен [433, Л. 396].

15. Не туда приехали, не туда прилетели, не туда приплыли…

Генералы Н. М. Шестопалов, Б. С. Рихтер, С. М. Честохвалов, К. Е. Куликов, А. Г. Самохин, П. Г. Новиков, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, бригврачи И. И. Скачков, И. А. Наумов, полковники А. С. Прудников, К. Я. Баулин, А. А. Бабушкин, Ф. А. Пименов, капитан 1-го ранга Евдокимов, майор госбезопасности П. В. Чистов

Группа армий «Север» не могла похвастать таким же количеством взятых в плен советских генералов и полковников, как, скажем, ее соседи – группы армий «Центр» и «Юг». Крупных окружений, которые, как правило, завершались пленением значительной части командиров, ей также не удалось образовать. В этом, разумеется, не было каких-то просчетов немецкого командования: сама география театра военных действий на ленинградском направлении и состав сил, выделенных для наступления, практически исключали возможность создания значительных «котлов».

Генерал Н. М. Шестопалов, бригврач И. И. Скачков

Единственным командиром корпуса, попавшим в плен в начальный период войны на Северо-Западном фронте, стал генерал-майор Н. М. Шестопалов, возглавлявший 12-й механизированный корпус. К 27 июля 1941 года он с частью своего штаба находился на фольварке Гурбы. Подведя итоги боев предшествующего дня, генерал в 1.30 издал свое распоряжение на новые сутки, оказавшееся для него последним. Этой же ночью он приказал свернуть связь и отправился на новое место дислокации штаба в район леса, расположенного южнее д. Борисели. Время шло, закончился день 27 июня, началось 28-е, однако в пункт назначения колонна штаба 12-го мехкорпуса так и не прибыла.

Вскоре в штаб Северо-Западного фронта стали поступать вести, которые позволяли сделать неутешительный вывод: по всей видимости, штаб корпуса разгромлен противником. На следующий день, 29 июня начальник штаба генерал-лейтенант П. С. Клёнов доложил, что комкор-12 генерал-майор Шестопалов погиб со своей оперативной группой в боях в районе Мешкуйчай.

Эту версию о боевых действиях мехкорпуса поддержал в своем докладе временно исполняющий обязанности его командира полковник В. Я. Гринберг. Так, 29 июля он записал: «Боевые распоряжения отдавались лично командиром 12-го механизированного корпуса генерал-майором Шестопаловым, находившимся вместе с одним – двумя оперативными работниками штаба корпуса, которые пропали без вести со всей оперативной группой». И чуть ниже он уточнил: «оперативная группа штаба корпуса вместе с командиром корпуса погибла в лесу южнее Борисели (22 км северо-восточнее Шауляй)». Наконец, в «Донесении о боевых действиях 12-го механизированного корпуса с 22.6 по 1.8.41» полковник В. Я. Гринберг внес несколько уточняющих дело деталей. Получалось, что около 3 часов ночи 27 июня колонна прибыла в лес у Борисели. Здесь около 18.00 она была атакована противником. В бою с ними погибли 15 человек командного и рядового состава.

Собственно, вплоть до конца Великой Отечественной войны и в послевоенное время генерал Н. М. Шестопалов числился среди погибших в бою. Только в 1974 году в своей статье в «Военно-историческом журнале» полковник В. Барышев назвал поименно часть состава оперативной группы, которая погибла вместе с генералом, а именно: зам. командира по политической части бригадный комиссар П. С. Лебедева, начштаба П. И. Калиниченко, начмедслужбы бригадный военврач И. И. Скачков, помощник начоперотдела майор В. В. Высокоостровский, председатель трибунала военюрист 2-го ранга А. Н. Чернявский [259, с. 81].

Первым, кто в отечественной литературе представил иную версию событий, стал А. А. Шарипов. В своей книге, посвященной генералу И. Д. Черняховскому, он особо остановился на сюжете уничтожения оперативной группы штаба 12-го корпуса. Из его рассказа следовало, что вечером 27 июня к командному пункту провались немцы, и командиры штаба во главе с генералом Н. М. Шестопаловым были вынуждены вступить с ними в бой. Сам комкор вел себя геройски, убил из винтовки нескольких солдат противника, но был тяжело ранен разрывом мины и попал в плен. Ниже А. А. Шарипов указал, что комкор скончался от ран 6 августа 1941 г. в лагере военнопленных в г. Шауляй [500, с. 70–71].

Как это часто бывает, уточняющие подробности следовало искать у противника. В книге, посвященной боевому пути немецкой 21-й пехотной дивизии, приведен рассказ обер-лейтенанта Ритгена, командовавшего 15-й ротой 3-го пехотного полка этого соединения. Наряду с несколькими штурмовыми орудиями и самокатчиками она входила в передовой отряд.

Он поведал, что 29 июня около 12.30 его рота ненадолго остановилась в лесу в районе Кекавы, примерно в 20 км от Риги. «Пока части еще оставались на месте, неожиданно случился инцидент, типичный для всей тогдашней ситуации. Из леса послышался гул моторов, мы насторожились, старясь понять, что происходит, вдруг на нашу дорогу с просеки выехали три закрытых легковых автомобиля. Крики и окрики, наконец, оружие, заставили остановиться. Суматоха тут и там, и загадка решена. Штаб русского корпуса, ничего не подозревая, въехал в нашу маршевую колонну, и в мгновение ока был окружен нашими солдатами. Сопротивление и бегство оказались невозможны. Никогда больше нам не удавалось так просто взять в плен русского генерала». Все, находившиеся в этих машинах, попали в плен и уже через несколько минут в составе немецкой колонны продолжили следование по дороге на Ригу [19, S. 122–123].

К сказанному нужно добавить, что полковник П. И. Калиниченко и бригадный комиссар П. С. Лебедев остались живы и продолжили воевать. Их, видимо, не было в тех трех машинах. А вот военюрист А. Н. Чернявский и бригвоенврач И. И. Скачков оказались в плену вместе с генералом Н. М. Шестопаловым. Не решен лишь вопрос: где, когда и при каких обстоятельствах командир 12-го мехкорпуса получил ранение, от которого скончался спустя месяц. Ведь, по словам обер-лейтенанта Ритгена, возможностей для сопротивления у него не имелось. Остается предположить, что, пытаясь остановить колонну штаба корпуса, немцы стреляли не только в воздух, но и по машинам, или же генерал уже был ранен. Однако с уверенностью сказать, в результате каких событий это произошло, по имеющимся данным утверждать мы не можем.

Генерал Б. С. Рихтер

Генерал Б. С. Рихтер в начале военных действий находился в должности начальника штаба 6-го стрелкового корпуса, входившего в состав 6-й армии Юго-Западного фронта. Его боевой путь получился очень коротким, уже с 28 июня он считался пропавшим без вести. О деталях его пленения известно сравнительно немного, даже немецкие документы, которые должны были, как кажется, отразить захват в плен генерала из штаба корпуса, также не передают никаких подробностей. Не обнаружен пока и протокол его допроса, хотя фотография этого момента сохранилась.

Генерал Б. С. Рихтер дает немцам первые показания, июнь 1941 года

Бывшие командующий армией генерал И. Н. Музыченко и командир корпуса генерал И. И. Алексеев о своем подчиненном смогли сказать только следующее: 27 или 28 июня 1941 г. начштаба Б. С. Рихтер выехал на танке в разведку в направлении г. Яворов. Его сопровождали еще два танка в качестве охраны. К вечеру обратно вернулись только их экипажи, которые доложили, что в ходе движения они попали в засаду, и по ним открыли огонь немецкие орудия. Два танка сопровождения подбили, а танк, в котором находился генерал Б. С. Рихтер, сумел проскочить дальше. Больше ни его, ни членов экипажа этого танка уже не видели. Поэтому начштаба 6-го корпуса занесли в списки пропавших без вести. Уже после войны, сам возвратившись из немецкого плена, генерал И. Н. Музыченко внес уточнения относительно судьбы своего бывшего подчиненного. На одном из допросов он рассказал, что со слов других военнопленных ему известно, генерал Б. С. Рихтер во время той неудачной поездки все же оказался в плену, содержался в лагере г. Ярослав в Польше. О дальнейшей его судьбе ничего не известно [393, с. 159, 160–161].

Не содержат дополнительных подробностей имеющиеся в наличии немецкие документы. После долгих поисков в дневнике отдела Ic XXXXIX корпуса за 29 июня 1941 г. удалось отыскать короткую запись: «1-я горн. дивизия… 2). Пленные: 1 генерал (начальник штаба)». В качестве приложения на следующей странице приводится утренняя сводка, где под п. 3 дается немногим более развернутое сообщение; «Количество пленных за 28.6: 1 генерал, начальник штаба VI корпуса» [201, Fr. 173]. Примерно то же самое содержится в сводке отдела Ic 17-й армии за 29июня 1941 г. [161, Fr. 435]. Сомнений быть не может, речь идет именно о генерале Б. С. Рихтере, а не о ком-либо ином. Подтвердилась дата пленения – 28 июня, и уточнено, что захвачен начальник штаба 6-го корпуса егерями 1-й дивизии.

Оставалось только посмотреть, что есть в документах 1-й горно-егерской дивизии. Увы, здесь тоже ждало разочарование. Никакой конкретики ни в бумагах отдела Ia, ни в бумагах отдела Ic разыскать не удалось. Единственным упоминанием о генерале Б. М. Рихтере оказалась утренняя сводка, где в п. 2 значилось: «пленные с 22.6 – включая 28.6: 8 офицеров, 953 унтер-офицера и солдата (1 генерал = начальник генерального штаба 6 армейского корпуса)». От руки возле знака равенства карандашом сделана приписка «группа Пикер» [129, Fr. 171].

Это оказалось важной подсказкой. Известно, что в соответствии с приказом по этой немецкой дивизии от 28 июня, группе Пикер предписывалось прибыть в г. Янов и там перейти в резерв, заняв позиции у Л. Ярына – дорога на Яворов – Мелховка. Видимо, здесь и попытался проехать на своем танке генерал Б. С. Рихтер, не подозревая, что г. Янов уже находится в руках противника.

Только вот пленение генерала Б. С. Рихтера произошло не у г. Яворов, а у г. Янов. Именно здесь действовала правофланговая 1-я горно-егерская дивизия, и 28 июня она прорвалась «с полной неожиданностью для противника и уже в 7.00, не встречая сопротивления окруженного противника, заняла Янов» [204, Fr. 31]. А бывший командующий 6-й армией назвал вместо него г. Яворов по ошибке: с одной стороны, из-за определенного сходства названий, а, с другой, из-за того, что там в эти дни шли наиболее ожесточенные бои, которые сильнее всего запечатлелись в памяти.

Генерал С. М. Честохвалов, полковник А. С. Прудников, К. Я. Баулин

Еще раз о генерале С. М. Честохвалове. Кажется, все, что возможно, о нем уже сказано, и можно только повторяться. В литературе часто цитируется докладная записка от 27 сентября 1941 г. Главного военного прокурора В. Носова, которая со слов очевидцев подробно описывает последние часы жизни командира 25-го корпуса. Из документа следует, что вечером 16 июля 1941 г. управление корпуса после марша в 60 км сосредоточилось в лесу у д. Букино. Тут состоялось совещание, на котором генерал С. М. Честохвалов приказал оставить все ненужное имущество и в облегченном порядке следовать двумя колоннами на восток.

Легковые машины командиров штаба в количестве 10–12 следовали в хвосте правой колонны под охраной бронемашины. Для ведения разведки по маршруту следования был выслан еще в 18.00 конный взвод. Начало движения первоначальным планом было намечено на 20.00, однако генерал С. М. Честохвалов не стал дожидаться и уже через час приказал начать движение. Сам, в нарушение собственных распоряжений, вышел не в хвост, а в голову правой колонны и направился по дороге на д. Овсянкино.

Путь лежал через д. Рипшево, куда колонна въехала около 23.00. К этому времени там уже находилась немецкая разведка, которую очевидцы впоследствии оценили в 10 человек. Солдаты противника, завидев въезжавшие в деревню автомашины, крикнули «Стой!» О какой-либо стрельбе в докладной записке не говорится, однако находившийся в головной машине начальник штаба полковник П. С. Виноградов приказал своему водителю прибавить газу и успел проскочить через населенный пункт. «Следовавший за ним во второй машине командир корпуса генерал-майор Честохвалов остановил машину, бросил личное оружие, поднял руки и пошел к немцам. Находившийся с ним в машине начальник инженерной службы штаба корпуса подполковник Егоров выскочил из машины и бросился в другую сторону, через огороды в лес. То же сделали остальные командиры и политработники штаба корпуса; и стрелок броневика, и водители, следовавшие на своих машинах, бросили машины, документы и все, что было, без единого выстрела разбежались по кустам» [352, C. 116].

Обращает на себя внимание факт, что так называемые очевидцы, не названные в докладной записке ни по имени, ни по должности, достаточно определенно утверждали, что генерал С. М. Честохвалов с поднятыми руками пошел сдаваться. Данная версия, видимо, получила широкое распространение в первую очередь среди комсостава 25-го корпуса. Так, майор П. П. Иванов, командир 395-го полка на допросе у немцев рассказал, как его «командир, у Рипшево или Тарасово как будто попал в плен или был убит во время бегства» («Komandeur bei Ripschowo oder Tarassowo angeblich gefangen oder auf Flucht erschossen worden») [96, S. 218]. Более уверенно свидетельствовал бывший заместитель командира комбриг А. В. Горбатов: «я узнал, что наш 25-й стрелковый корпус окружен немцами, отдельные подразделения и группы выходят из окружения, но командир корпуса с офицерами своего штаба попал в плен. Я был потрясен» [307, с. 175–176].

А что по этому поводу говорил противник?

В одном из его сообщений говорилось следующее, что в «плен взят штаб корпуса. Как было установлено позднее, речь шла о штабе XXV русск. а. к. Генерал был застрелен при попытке бегства («Der General ist bei dem Fluchtversuch erschossen worden») [160, Fr. 308]. В разведывательной сводке № 9 от 20 июля1941 г. про 25-й корпус содержится такая запись: «Штаб корпуса взят в плен 20-й танк. див. Командующий корпусом генерал погиб» [71, Fr. 1131].

Немецкие документы не добавляют определенности в ответе на главный вопрос: попал генерал С. М. Честохвалов в плен и потом был убит при попытке к бегству или же был убит, прежде чем оказался в плену? Информация из документов противника никак не исключают возможность двоякого толкования.

Возможную подсказку к пониманию того, что же приключилось с командиром 25-го корпуса, могут дать немецкие данные о похожем случае, произошедшем на соседнем участке фронта тремя неделями позже.

В начале августа 1941 года войска XI армейского корпуса противника приступили к ликвидации группировки 28-й армии в районе г. Рославль. С утра 4 августа по всему фронту развернулись жаркие бои, особенно упорные на участке 263-й и правого фланга 292-й дивизий. «Возле и севернее Ермолино русские постоянно повторяли свои попытки прорыва. Действовали многочисленная артиллерия и мощные танки. Во время этого погиб командующий 28-й армией Качалов, который пытался спастись через Старинку со своим штабом в составе особенно мощной танковой группы. Тем не менее, все было удержано, никто не прорвался» [76, Fr. 591]. В другом сообщении говорится, что в ходе боев под Рославлем «был найден мертвым 1 красный командующий армией». Здесь же указано, что в плен попал еще и командир дивизии [72, Fr. 718].

Немецкие документы и тут не вступают в противоречие с отечественными. Известно, что к 3 августа оперативная группа, которой командовал генерал В. Я. Качалов (145-я и 149-я стрелковые и 104-я танковая дивизии) оказалась в полном окружении. Ее командование приняло решение на самостоятельный прорыв в направлении д. Старинка и далее на Рославль. Порядок на отходе был следующим: правую колонну образовали части 145-й, левой – 149-й дивизий и штаб армии. Однако ночью тылы 145-й дивизии сбились со своего маршрута и вышли на пути следования левого соседа, что привело к образованию пробок и общей задержке движения.

С утра 4 августа головной 479-й полк 149-й дивизии предпринял атаку на д. Старинка. Оборонявшиеся здесь части 292-й пехотной дивизии успели хорошо закрепиться, и бой на прорыв продолжался до 13.00 без особого успеха. К этому часу подтянулись остальные части дивизии, и при поддержке огня двух артполков атака была повторена – и вновь с тем же результатом.

Около 10.00 5 августа части 149-й дивизии вышли к р. Остёр у шоссе Варшава – Москва и сразу приступили к переправе. Головной отряд возглавил заместитель командира дивизии по строевой части полковник Ф. А. Бобров. Командир дивизии генерал Ф. Д. Захаров и его штаб занимались организацией переправы. Вскоре противник обнаружил советские войска, и на противоположном берегу завязался бой с немецкой пехотой. При прорыве 2 августа на 568-й полк, которым командовал полковник А. С. Прудников, возложили задачу: захватить и удерживать переправу через р. Остер, по которой осуществлялся вывод основных сил соединения.

Полк свою задачу выполнил, немецкий заслон был сбит атакой красноармейцев, переправа захвачена. Вскоре начались контратаки противника, некоторые, как вспоминали бойцы, при поддержке танков. С воздуха действовала немецкая авиация. Полк держался, истекая кровью. Несколько атак удалось отразить, были подбиты семь танков.

При одном из налетов пулеметным огнем был ранен командир 568-го полка полковник А. С. Прудников. Пуля раздробила ему левое предплечье, вторая – пробила навылет грудь. Рядом погиб военком полка батальонный комиссар В. Н. Макаров.

Полковник потерял сознание, а когда очнулся, понял, что его оставили на поле боя, бросили. Возможно, решили, что убит, а на захоронение времени не было. Как рассказывал сам полковник, он «отполз в сторону и лег в кустах, там силы его оставили. На второй день его увидел немецкий солдат. Солдат, как видно, был без оружия, что-то кричал, но подойти к нему не решился. Постояв немного, немец ушел. Андрей Степанович пытался вновь замаскироваться, кое-как затянул свои раны рубахой, отполз немного глубже в лес и снова спрятался в валежник. Но вскоре пришли семь немцев с собакой, его разыскали и доставили в концлагерь» [305, с. 43–44]. Это случилось, скорее всего, 4 августа 1941 года, и в пленении участвовали солдаты 4-й танковой дивизии.

Отдельной колонной выходили части 104-й дивизии. Вместе с ней двигались член Военного совета бригадный комиссар Д. Е. Колесников, начальник АБТВ полковник В. Г. Арцезо и начальник ВВС генерал Т. И. Буторин. При ночном переходе колонна разорвалась из-за поломки одного из танков. Пока устраняли неисправность, головная часть колонны вместе с комиссаром Д. Е. Колесниковым и полковником В. Г. Бурковым ушла вперед. Связь с ней вскоре была потеряна. Дело в том, что дорога привела к развилке, где головная часть повернула направо, а замыкающая – налево. В замыкающем отряде следовали полковник В. Г. Арцезо, начальник ВВС, военком и начальник особого отдела 104-й танковой дивизии.

К 4 августа колонна вышла к д. Старинка, и одна рота танков из ее состава приняла участие в дневных атаках. Вечером оставшиеся войска собрал начальник штаба армии генерал-майор П. Г. Егоров и начал выводить на северо-восток к р. Десна. Не встречая серьезного сопротивления противника, колонна прошла двое суток пока не достигла р. Остер у д. Муринка. К 18.00 у переправы скопилось до 200 машин, повозок и значительное количество артиллерии. Бронетехника преодолела ее вброд, а для колесных автомашин пришлось наводить переправу. Руководили работами генерал П. Г. Егоров, полковник В. Г. Арцезо и начальник ВВС генерал Т. И. Буторин. Появление у реки крупного отряда советских войск не осталось незамеченным противником. Вскоре начались артиллерийско-минометные обстрелы и атаки пехоты при поддержке штурмовых орудий. Авиация нанесла удары по переправе и разрушила ее.

В частях началась паника, многие стали бросать оружие и пытались переправиться вплавь. Фактически оказался брошен весь обоз армии и автотранспорт. Перебравшись на восточный берег, красноармейцы разбегались по лесу в поисках укрытия. Никакого приказа «немедленно продвигаться вперед, т. е. выходить из окружения», на который ссылается бывший военком 104-й танковой дивизии А. С. Давиденко [347, с. 275], генерал П. Г. Егоров не отдавал. Как отмечалось в «Донесении штаба Резервного фронта от 7 августа», «личный состав панически бросился в реку и начал переправляться под артиллерийским и пулеметным огнем противника, имея в своем тылу в дер. Муринка зажженные снарядами автомашины с боеприпасами» [337, с. 143]. С большим трудом из остатков колонны удалось собрать небольшой отряд.

Насколько можно судить по последовавшим событиям, оказавшиеся на восточном берегу части поспешили уйти от реки, не дождавшись прибытия начальника штаба армии. Генерал П. Г. Егоров также успел перебраться на противоположный берег реки. На коротком совещании он отдал приказ разбиться на три группы и самостоятельно пробиваться к линии фронта. Впереди двинулись несколько оставшихся танков. В этот момент находившаяся в лесу группа была обстреляна и атакована противником. Сбитые наспех колонны под огнем стали прорываться из кольца окружения. Это удалось сделать на танке генералу Т. И. Буторину, вышел в составе группы из 500 человек и комиссар Д. Е. Колесников.

Генерал П. Г. Егоров пробиться не смог. Долгое время он числился без вести пропавшим, и только в 1963 г. из воспоминаний подполковника В. А. Чумака был установлен факт его гибели [347, с. 276–277].

А сам командарм генерал В. Я. Качалов к началу прорыва группы находился в лесу. Около 15.00 он на танке отправился к д. Старинка, как предполагается, «чтобы лично руководить боем» [347, с. 266]. Вскоре вернулся его адъютант, который передал приказ командарма посадить на автомашины полк пехоты для преследования отступающего противника. Однако, как только пехота приблизилась к деревне, противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь. В ходе этого обстрела танк, в котором находился генерал В. Я. Качалов, был подбит, а сам командарм погиб. После этого противник перешел в контратаку, в отражении которой пришлось принять участие даже работникам штаба и политотдела армии. Прорваться на этом участке удалось только ночью и в обход д. Старинка.

По распоряжению немецкого командования местные жители похоронили погибшего советского генерала. Место последнего упокоения отметили памятным знаком. Именно по нему могилу генерала В. Я. Качалова разыскали после окончания военных действий, тело эксгумировали и опознали.

Налицо сходство описания гибели генерала В. Я. Качалова с обстоятельствами исчезновения командира 25-го корпуса, хотя присутствует и ряд существенных отличий. Как и в случае с генералом С. М. Честохваловым свидетели с советской стороны утверждали, что их командарм сдался в плен, а не погиб в бою. А в 1945 году бывшая партизанка Ф. Ф. Минаева опознала коман-дарма-28 по фотографии и заявила, что похожий на него человек укрывался в д. Морозово Смоленской области, а потом был убит немцами. Некоторые утверждали, что видели генерала В. Я. Качалова в Киеве одетым в немецкую форму. Были даже сведения о том, что командующий был похищен английской разведкой из лагеря военнопленных, переправлен в Касабланку, где возглавил антисоветскую организацию «Три богатыря».

Только после окончания войны, когда 25 января 1952 году официально были опрошены жители д. Водневка и д. Старинка Н. В. Кузина, А. В. Андреева, В. К. Мукчина и Т. С. Новикова, а их показания запротоколированы, прояснилось, что танк, в котором ехал командующий 28-й армией, был подбит, немцы извлекли оттуда его тело и похоронили на окраине деревни в общей могиле. Допрошенный позже колхозник Ф. В. Зайцев рассказал, что по приказу немецкого офицера он поставил на могиле крест с надписью на русском языке: «Генерал-лейтенант Качалов». Наконец, была проведена эксгумация, и на одном из трупов нашлись остатки генеральской формы. Все вышеперечисленное стало основанием для утверждения, что командующий 28-й армией генерал В. Я. Качалов погиб в бою 4 августа 1941 года в д. Старинка [354, с. 153–155; 457, с. 20–27].

Как видно, немецкие описания гибели двух генералов – В. Я. Качалова и С. М. Честохвалова существенно отличаются друг от друга. Про первого со всей определенностью заявлено, что тот погиб в бою, а про второго – нет. Хорошо известно место захоронения командующего 28-й армией, сохранились даже свидетельства очевидцев его похорон, а вот про обстоятельства погребения командира 25-го корпуса нам ничего не известно. Проводились ли после войны какие-либо опросы среди жителей д. Рипшево, опознания по фотографии или еще какие-нибудь действия – сведений об этом нет. В любом случае, если генерал С. М. Честохвалов погиб, немцы должны были его предать земле, а на могиле установить какой-нибудь знак, обозначавший захоронение русского генерала, как они всегда в таких случаях поступали. Никаких свидетельств о существовании такой могилы в д. Рипшево или ее окрестностях на настоящий момент не имеется. Следовательно, командир 25-го корпуса погиб (а в этом-то сомневаться уже не приходится) где-то в ином месте, и там же был похоронен. Следовательно, версия о том, что генерал С. М. Честохвалов попал в плен и погиб через какой-то, пусть незначительный, срок позже, как утверждали немцы, при попытке к бегству, имеет право на существование.

В вышеприведенном немецком документе назван взятым в плен некий командир дивизии. С большой долей уверенности можно утверждать, что речь шла о командире 145-й стрелковой дивизии полковнике К. Я. Баулине. Немцы не указали никаких подробностей, касающихся обстоятельств, поэтому целиком приходится полагаться на воспоминания красноармейца Ивана Киселева, 1890 г. рождения. Уже после войны он рассказывал, что «был очевидцем боя в августе 1941 года, который вели воины 28 армии с немецко-фашистскими захватчиками. Командир 145 дивизии полковник Баулин Кирилл Яковлевич в бою был ранен в голову и в бессознательном состоянии был взят в плен. Я видел, как немцы снимали с него парадный ремень, хромовые сапоги, часы, два ордена Красного Знамени…» [290].

Если подводить итоги боевым действиям советских войск на смоленском направлении в июле – начале августа 1941 года, то трудно назвать их удачными. Четыре армии – 16-я, 19-я, 20-я и 28-я оказались в условиях окружения и полукоружения, прорыв из которых обошелся им весьма недешево – пленные генерал, комбриг, бригвоенврач, 19 полковников и два интенданта 1-го ранга, – таков неполный список потерь этих объединений.

Генерал К. Е. Куликов

Возглавляемая генералом К. Е. Куликовым 196-я стрелковая дивизия во второй половине сентября 1941 года вела бои на р. Оржица, стараясь пробить брешь в немецкой обороне и выйти к г. Лубны, где предполагалось соединение со штабом Юго-Западного фронта. Только все было тщетно, немецкая оборона оказалась непробиваемой.

Очередной прорыв был предпринят 21 сентября. С огромным трудом и большими потерями красноармейцам удалось закрепиться на левом берегу Оржицы, однако немцы открыли по маленькому плацдарму плотный артиллерийский и минометный огонь, который заставил бойцов вновь отступить. Генерал К. Е. Куликов отвел остатки своей дивизии к с. Круподеринцы. Командир 6-го корпуса генерал А. И. Лопатин оставался непреклонен: он требовал повторить атаку на новом участке у с. Денисовка. Поддержку ей должна была оказать 116-я дивизия.

Впрочем, генерал К. Е. Куликов считал, что сил для достижения успеха недостаточно, и хотел лично доложить положение дел комкору генералу А. И. Лопатину. При докладе комдив-196 объяснял постоянные неудачи крепостью немецкой обороны, насыщенной огневыми средствами настолько, что красноармейцы не желают идти в атаку на верную смерть. Если прежде соединение насчитывало 18 тыс. бойцов, то теперь в строю осталось не более 1200 штыков. Однако генерал А. И. Лопатин посчитал все отговоркой и, буквально угрожая револьвером, требовал продолжать попытки прорыва [222, Л. 5]. Возвращаясь в штаб родной дивизии на автомашине, генерал К. Е. Куликов заехал в село, занятое немцами. Увидев советский автомобиль, они открыли по нему огонь. Генерал выскочил из «эмки» и, отстреливаясь из пистолета, бросился бежать, но одна из пуль противника настигла его, и через несколько минут комдива взяли в плен.

В воспоминаниях бывшего начальника штаба 196-й дивизии В. М. Шатилова случившееся описано так. «Машина, на которой он отправился в штаб генерала Лопатина, въехала в село, занятое фашистами. Шофер и сам Куликов поняли это, когда повернуть назад было уже поздно, и сделали попытку проскочить. До 50 гитлеровцев, находившихся в селе, устроили настоящую охоту на штабную эмку. Куликов отстреливался из пистолета, был несколько раз ранен, и машина проскочила бы, если бы фашисты не открыли огонь по автомобильным скатам. Они изрешетили покрышки, и машина остановилась. В бессознательном состоянии, истекающий кровью Куликов был пленен. Шофера фашисты расстреляли на месте» [501, с. 125].

На сегодня известно, что в плен генерал К. Е. Куликов попал 21 сентября в с. Сазоновка. В немецких документах ранение генерала не отражено, и можно только предполагать, что в захвате ком-дива-196 отличились солдаты 239-й пехотной дивизии XI корпуса.

Генерал А. Г. Самохин

«Журнал боевых действий» отдела Ic группы армий «Центр» за 21 апреля 1942 года сообщал: «Под Мценском наша пехота сбила русский самолет с русским генералом, предположительно, прежнего начальника 2-го отдела Красного Генерального штаба, с 2 офицерами. Генерал должен был принять командование над русской 48-й армией, находящейся в стадии формирования на правом фланге 2-й танковой армии» [240, Л. 9].

В апреле 1942 г. участились разведывательные полеты советской авиации над ее позициями немецкой 29-й моторизованной дивизии. Раздраженные этим солдаты, как только представлялась возможность, открывали по самолетам огонь. В тот день, 21 апреля, им повезло: удалось сбить самолет с советским генералом на борту. При нем оказались важные карты с пометками [163, S. 175].

Речь в данном случае шла о генерале А. Г. Самохине, который получив назначение на должность командующего 48-й армии Брянского фронта случайно оказался на территории, занятой противником. Произошло это так. Новоиспеченный командарм 21 апреля 1942 г. в 11.05 вылетел с аэродрома Верхне-Мячково к месту дислокации штаба своего объединения – в пгт Касторное с промежуточной посадкой в г. Елец. Самолет шел без сопровождения истребителей, так как рейс был заявлен Генеральным штабом в качестве обычного.

Сначала полет протекал нормально, однако выяснилось, что летчик лейтенант К. А. Коновалов умудрился потерять ориентировку. Управляемый им самолет пересек линию фронта и приблизился к аэродрому г. Мценск. Только при подлете к нему летчик заметил свою ошибку и попытался развернуться. Но немцы открыли огонь и подбили самолет. Пришлось совершить вынужденную посадку неподалеку от г. Мценск. Самолет при этом перевернулся.

Увидев, что к месту посадки бегут немцы, генерал А. Г. Самохин успел сжечь имевшийся при нем пакет Ставки на имя генерала Ф. И. Голикова. Все остальные документы – удостоверение личности, партийный билет, орденская книжка, предписание о назначении командующим 48-й армией, – попали в руки противника.

Из послевоенных показаний бортмеханика воентехника 2-го ранга Т. И. Корнилова, который помогал генералу в уничтожении пакета, следовало, что А. Г. Самохин при приближении немецких солдат достал пистолет и попытался застрелиться, но оружие дало осечку. В следующий момент его уже скрутили, лишив возможности к сопротивлению. При захвате в плен генерала А. Г. Самохина отличились солдаты 3-го батальона 15-го пехотного полка 29-й моторизованной дивизии. Уже через несколько часов в г. Мценск состоялся первый допрос пленного, который вел офицер отдела Ic штаба дивизии обер-лейтенант Ф. Ман [492, с. 62–63].

Показания немецких офицеров, взятых в плен в ходе Сталинградского сражения, внесли некоторые уточнения в картину произошедшего с генералом А. Г. Самохиным. По словам того же обер-лейтенанта Ф. Мана, самолет, на котором летел комндарм-48 в результате обстрела получил повреждения и был вынужден совершить посадку на окраине г. Мценск. От места приземления до передовой оставалось менее километра. К несчастью, группа немецких солдат оказалась еще ближе – всего в 50–80 м. У генерала в такой ситуации шансов спастись не было [494, с. 111].

В своих воспоминаниях бывший начальник разведотдела штаба 6-й армии подполковник В. А. Новобранец упомянул историю пленения генерала А. Г. Самохина, назвав ее «темной». На такое утверждение его наталкивал факт того, что самолет с командующим армией оказался на территории, занятой противником. Сам летчик К. А. Коновалов заявлял, что ошибка была вызвана неисправностью компаса [492, с. 63; 494, с. 110. Прим. 3]. Напротив, А. Г. Самохин по версии В. А. Новобранца утверждал, что летчик не отстреливался от немцев, хотя был должен, и в самый последний момент кто-то оглушил генерала так, «что чуть череп не лопнул». Кроме летчика К. А. Коновалова, якобы, это сделать было некому [413, с. 298].

Пленный генерал А. Г. Самохин в немецком автомобиле, апрель 1942 года

Пленение генерала А. Г. Самохина привлекло обоснованное внимание немецкого Генерального штаба. По его распоряжению пленного самолетом доставили в лагерь военнопленных, который располагался у г. Летцен в Восточной Пруссии. Туда же для проведения допроса начальник отдела «Иностранные армии Востока» оберст Кинцель откомандировал оберста Пецольда.

Однако миссия оберста Пецольда оказалась проваленной: никаких сведений о работе разведывательного управления советского Генштаба генерал А. Г. Самохин не дал, ограничиваясь короткими фразами, навроде «не помню», «не знаю», «забыл вследствие перенесенного мною шока». Немцам пришлось даже направить пленного на врачебное обследование. Доктор подтвердил, что советский генерал действительно перенес сильное потрясение, но на его умственных способностях оно никак не отразилось, и он в состоянии давать вразумительные ответы. По мнению оберста Пецольда, генерал А. Г. Самохин «симулировал нервное расстройство, отказываясь отвечать на вопросы разведывательного характера. В связи с этим сенсация в Генштабе германской армии, вызванная взятием в плен А. Г. Самохина … сменилась разочарованием» [494, с. 111–112].

Как видно из вышеприведенного рассказа оберста Пецольда, у немцев, чтобы получить нужные им сведения от пленного генерала, не возникло мысли о применении к нему пыток или иных методов воздействия. Напротив, чтобы определить состояние пленного и его способность рассуждать и отвечать на вопросы к нему пригласили врача, а не палача.

Имеющийся объем информации не позволяет все же понять, как такой опытный летчик, как К. А. Коновалов, смог совершить столь грубую ошибку и доставить генерала прямо в руки противника.

Полковник А. А. Бабушкин

Утром 10 августа 1942 г. заместитель начальника 2-го Орджоникидзевского пехотного училища полковник М. И. Воскобойников составил донесение, в котором, наряду с описанием боевых действий полка, отметил, что «7.8.42 в 11.00 начальник училища полковник Бабушкин и военный комиссар училища полковой комиссар Янин на автомашине М-1 убыли в штарм-62 Володинский с докладом командующему армией и до сего времени в училище пос. Мариновка не возвратились. Сведений о месте нахождения полковника Бабушкина и полковой комиссара Янина по состоянию к 10-ти часам 10.8.42 в штабе училища не имеется. Принятые меры розыска и установления связи с полковником Бабушкиным – пока безрезультатны» [268, Л. 12].

К моменту составления и отправки донесения поиски полковника А. А. Бабушкина и полкового комиссара А. М. Янина уже не имели никакого смысла. Один из них уже находился в плену, а второй – погиб. Причиной тому стала, видимо, невнимательность или водителя, или самого командира полка, которые привели к трагедии.

Подробности последней поездки полковника А. А. Бабушкина можно установить из послевоенных воспоминаний немецкого офицера К. Подевильса, проходившего службу в 16-й танковой дивизии. Тот оставил нам весьма подробное описание состояния советского командира такого ранга в первые минуты после пленения с деталями, какие редко, где еще можно встретить.

Именно на танки 16-й дивизии генерала Х.-В. Хубе выскочила автомашина, в которой ехали командир и военком полка. Причем красноармейцы, которые видели приближавшегося противника, выскочили из окопов, чтобы предупредить об опасности, но «один из сидевших в машине встал и не согласился с ними, махнув рукой. Через несколько минут советская машина остановилась перед первым нашим танком. Два офицера, которые сидели за водителем, вскочили со своих мест. Один из них поднес пистолет к виску и застрелился. Это был комиссар. Другой, полковник, медленно и сконфуженно поднял руки и сдался» [437, с. 104].

Пленного полковника, а им, как видно, оказался командир курсантского полка А. А. Бабушкин, сразу направили к офицеру для предварительного опроса. Тот находился неподалеку от командирской машины генерала Х.-В. Хубе, и первый опрос произошел в присутствии командира немецкой дивизии. Несмотря на первоначальный шок, советский полковник быстро пришел в себя, «его поведение было уверенным, степенным, о чем свидетельствовало то, как он отдал честь генералу. Добротно сшитая форма, холеные руки, высокий рост, голова “западного типа” с четким профилем, большие серо-голубые глаза, взгляд, в котором читались стыд и растерянность в связи с таким бесславным концом воинской службы. Только беспокойные движения рук выдавали то, что происходило в душе этого человека» [437, с. 104–105].

В ходе опроса немцы установили звание и должность пленного – командир военного училища в звании полковника, два батальона которого находятся на фронте, а третий остался в распоряжении штаба 62-й армии. Зачем-то его спросили, кем кажется в его глазах И. В. Сталин, и получили ответ, что полковнику он представляется великим человеком. Во второй день допрос – уже по всем установленным правилам проводил офицер из армейского отдела Ic. Хотя и здесь случались отступления от регламента, ведь он происходил из семьи прибалтийских немцев, воевал в составе Российской армии в Первую Мировую войну, а эмигрировал после революции 17-го года. Так что ему было о чем спросить…

Оба офицера – советский и немецкий, – провели несколько часов в беседе об общем прошлом и настоящем, сидя в тени кустарника. Полковник А. А. Бабушкин отказался давать сведения, содержащие секретную информацию, однако много рассказал о своих отношениях с вышестоящим командованием в последние дни. В частности, поведал, что не согласен с командующим 62-й армией генералом А. И. Лопатиным, относительно боевого использования курсантов, которое считал «бессмысленным», но генерал не стал внимать его доводам и выставил из кабинета. По мнению полковника, в этот момент командарм был пьян [437, с. 105–106]. В целом, А. А. Бабушкин произвел весьма благоприятное впечатление, видимо, контрастирующее с обликом других пленных советских командиров, что особо запомнилось К. Подевильсу.

Полковник Ф. А. Пименов

Как рассказывал командир 323-го полка 81-й стрелковой дивизии подполковник Завьялов, обстоятельства пленения командира соединения полковника Ф. А. Пименова оказались таковы. Несчастье произошло 11 июля 1942 г., в условиях окружения в районе г. Миллерово. Во время отхода командир дивизии полковник Ф. А. Пименов следовал в легковом автомобиле вместе со своими ординарцем и адъютантом. На исходе дня они въехали в один их хуторов, оказавшийся по пути следования, не подозревая, что в нем уже находятся немцы.

«Немцы перебросили через дорогу препятствие – дерево. Они не стреляли, так как поняли, что в машине большой русский командир. Полковник Ф. А. Пименов в этой критической обстановке приказал своему адъютанту пробовать бежать, а сам в силу своего возраста этого сделать не мог. Адъютант на ходу выпрыгнул из машины и по садам и огородам (а на Украине они засевались кукурузой и подсолнухом), сумел убежать… Он вернулся в дивизию и рассказал эту трагическую историю» [359, с. 170].

Сегодня известно, что полковник Ф. А. Пименов сдался солдатам 23-й танковой дивизии немецкого ХХХХ танкового корпуса [41, Fr. 1470]. Случилось это в районе с. Чертково или Меловое.

Генерал П. Г. Новиков, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич

Единственным советским генералом, попавшим в плен в морском сражении, оказался командир 109-й стрелковой дивизии, фактически, последний командующий Приморской армией, генерал-майор П. Г. Новиков.

После убытия на Кавказ командования Приморской армии во главе с генералом И. Е. Петровым и Севастопольского оборонительного района, возглавляемого адмиралом Ф. С. Октябрьским для руководства оставшимися войсками был назначен командир 109-й дивизии генерал П. Г. Новиков.

Почему выбор пал именно на него, хотя изначально предполагалась кандидатура генерала И. Е. Петрова, не очень ясно. О. В. Щекотихин сделал предположение, что причиной послужила национальность, якобы командир 109-й дивизии был крымским татарином, и «жалеть его явно не стоило» [505, с. 240]. В действительности, генерал был казанским татарином, и выбор, очевидно, обусловливался не национальностью, а причинами сугубо военного характера.

Продержавшись сутки, генерал П. Г. Новиков в ночь с 1 на 2 июля стал готовиться свою эвакуацию в Новороссийск. За час до полуночи 1 июля он вызвал к себе капитана 2-го ранга И. А. Зарубу и поручил ему обеспечить посадку на катера, прибытие которых ожидалось в ближайшее время, группы старших командиров в количестве 20 человек. Все они выбрались на поверхность из внутренних помещений 35-й батареи через амбразуры одной из башен. Саму батарею генерал распорядился приготовить к подрыву, не приняв во внимание, что в ее помещениях оставалось еще около 500 человек.

Среди командиров, которые должны были эвакуироваться вместе с генералом П. Г. Новиковым, был полковник Н. А. Васильев. Когда эта группа попыталась покинуть батарею, находившиеся внутри и вокруг нее другие командиры и политработники загородили им путь к выходу. Генералу с сопровождающими удалось пробраться к уборной, откуда он вместе с комиссаром А. Д. Хацкевичем и остальными протискался через люк в разветвленные трубопроводы. Пока они по ним ползли в полной темноте, многие сбились с пути и выбрались на поверхность не в тех местах, где предполагали.

По этой причине не успели попасть на причал полковники Н. А. Васильев, И. Ф. Кабалюк, И. Ф. Хомич, Н. Ф. Скутельник и В. Н. Солоутин, а также военврач 1-го ранга Д. Г. Соколовский. Им пришлось наблюдать отбытие группы генерала П. Г. Новикова издалека.

Тем временем у причала собралась многотысячная толпа. Чтобы пройти через нее, кто-то из сопровождавших П. Г. Новикова командиров периодически выкрикивал: «Пропустите раненого генерала!», и люди расступались. Однако, как только выяснилось, что вместе с «раненым» намереваются уплыть еще несколько здоровых командиров и политработников, толпа заволновалась. Она оттеснила полковника П. Ф. Горпищенко, подполковника С. А. Комарницкого, майоров А. П. Кокурина и И. А. Чистякова и некоторых других [391, с. 120–121].

Около полуночи к берегу подошли катера МО-0112, МО-028 и МО-0124. Не соблюдая порядок посадки, толпа рванула к причалу, смяв жиденькую цепочку охранения. В воду упали носилки с ранеными, приготовленными к эвакуации, следом за ними несколько командиров, руководивших погрузкой, и в их числе полковник Д. И. Пискунов.

На катер МО-0112 под командованием капитан-лейтенанта К. П. Булатова взошли генерал П. Г. Новиков, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, капитан 2-го ранга И. А. Заруба, прокурор флота бригвоенюрист А. Г. Кошелев, полковник А. Б. Мегробян и еще несколько других командиров и политработников армии и флота. Вслед за ним отвалили МО-0124 и МО-028.

Оказавшись на катере, генерал П. Г. Новикова разместился в командирской каюте, остальные командиры получили места в кубрике и на палубе. Они наивно полагали, что все уже закончилось, поскольку немцы установили морскую блокаду побережья. В эту ночь в районе м. Херсонес патрулировал отряд немецких «шнелльботов» в составе катеров «S-20», «S-27», «S-30», «S-40», «S-72», «S-102».

Противник заметил два советский катера, следовавших в южном направлении, в 4.23. На немецких кораблях сыграли боевую тревогу, и орудийные расчеты заняли свои места. Отряд «шнелльботов» развернулся и лег на параллельный курс. В 4.40 командир немецкой группы с дистанции в 800 м приказал открыть огонь.

Первые же выстрелы немецких скорострельных орудий накрыли рубку МО-0112, ранив находившихся там командира и радиста, вскоре получил ранение в ногу капитан 2-го ранга И. А. Заруба. «Пассажиры посильно участвовали в бою, подавали боезапас к орудию и пулеметам, тушили пожар, помогали вводить в строй моторы и, когда команда почти вся вышла из строя, и кончился боезапас к орудию и пулеметам, отстреливались из автоматов и пистолетов» [502, с. 173–174].

С начала боя генерал П. Г. Новикова и его военком А. Д. Хацкевич перешли в машинное отделение и уселись на полу. Здесь, в безопасном месте, они ожидали развития событий. Около 7.00 оба советских «морских охотника» полностью потеряли боеспособность: их орудия и пулеметы замолчали, двигатели остановились. «S-26» осторожно приблизился к МО-0124, и его капитан предложил находившимся на нем сдаться. В ответ красноармейцы и краснофлотцы стали отстреливаться из винтовок и пистолетов. Тогда немцы несколькими выстрелами из 20-мм орудия очистили палубу и только после этого смогли подняться на борт. Капитан советского катера и вся орудийная прислуга погибли, из всего экипажа и пассажиров в живых осталось 14 человек.

Тем временем «S-72» завершал уничтожение МО-0112 в ближнем бою. В ожесточенной перестрелке погиб бригвоенюрист А. Г. Кошелев и получил смертельные ранения полковник А. Б. Меграбян, выполнявший функции подносчика снарядов у кормового орудия, вновь был ранен капитан 2-го ранга И. А. Заруба. Он хотел было застрелиться, но потом передумал: «Пусть меня расстреляют, сам я это делать не буду: надежда на жизнь все еще не угасла…» [249, с. 246–249]. Когда закончились боеприпасы, сопротивление прекратилось. Катер «S-72» подошел к борту, и его матросы пленили всех, кто еще оставался жив после учиненной бойни.

Одним из первых покинул тонущий МО-0112 генерал П. Г. Новиков, за ним последовали комиссар А. Д. Хацкевич, капитан 2-го ранга И. А. Заруба и некоторые другие. Всего с катера сняли 16 человек, из которых всего один не имел никаких ранений [502, с. 294]. По немецким данным, на «морском охотнике» взяли 21 пленного, а всего с двух катеров – 37 человек. Помимо людей в руки противника попали шифровальные книги, карты и иная секретная документация.

Генерал П. Г. Новиков (крайний справа) на берегу в г. Ялта, июль 1942 года

Всех высадили на пляж в г. Ялта, а уже оттуда раненых отправили в госпиталь, где им оказали медицинскую помощь. На больничную койку попали генерал П. Г. Новиков, раненый в руку (по словам И. А. Зарубы – легко), и его военком бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, получивший тяжелые ранения – в живот и пах. Таким образом, попытка группы генерала П. Г. Новикова вырваться из Севастополя морем закончилась полным провалом.

Капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов

Еще одной жертвой неудачной эвакуации, в данном случае – советской базы в Ханко, – оказался капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов. К концу ноября 1941 г. оставались не вывезенными около 12 тыс. человек, значительное количество техники, боеприпасов, горючего и иных грузов.

Для осуществления последнего этапа эвакуации сформировали отряд кораблей и судов, в который вошли эсминцы «Стойкий» и «Славный», тральщики Т-207, Т-210, Т-211, Т-217, семь «морских охотников», а также транспорт № 521 – «Иосиф Сталин». Возглавил отряд вице-адмирал В. П. Дрозд, его военкомом стал бригадный комиссар Ф. Г. Маслов. На турбоэлектроходе «Иосиф. Сталин», на который планировалось принять несколько тысяч ханковцев, следовал заместитель командира отряда капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов и его военком полковой комиссар Каганович.

После погрузки на турбоэлектроходе оказалась почти половина всех бойцов и командиров ВМБ Ханко, всего около 5 200 человек. В 21.30 2 декабря 1941 года отряд адмирала В. П. Дрозда начал движение. Командование базы – генерал С. И. Кабанов со штабом, военком дивизионный комиссар А. Л. Расскин – убыло раньше других на трех торпедных катерах. Сам отряд вышел с Ханко в 22.00. Впереди двигались тральщики, за ними – эсминец «Стойкий», потом – «Иосиф Сталин», а замыкающими – эсминец «Славный» и Т-217.

Около 1.00 корабли попали на минное заграждение, и начались подрывы тралов. После одного из них командир «Иосифа Сталина» повернул вправо, пытаясь обойти потенциально опасное место, и вышел из протраленной зоны. В 01.14 прогремел взрыв мины у левого борта турбоэлектрохода, не причинивший, впрочем, большого вреда. Гораздо большие последствия имел взрыв мины в параване правого борта, произошедший две минуты спустя: он вывел из строя рулевое управление и гирокомпас, повредил правое крыло мостика, ресторан 3-го класса. Погибли и получили ранения многие из красноармейцев, находившихся на судне. Сам «Иосиф Сталин» потерял ход и, выкатившись вправо на три кабельтова, остановился.

Не успели на нем принять какие-то меры, как в 01.22 мина взорвалась в районе кормы. Она нанесла огромные повреждения: были уничтожены румпельное отделение, несколько кают 2-го класса с находившимися в них людьми, трюм № 3 стал заполняться водой. Возможно, оказались потеряны или выведены из строя винты, и судно потеряло способность двигаться самостоятельно.

Еще в 01.20 капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов доложил адмиралу В. П. Дрозду о полученных повреждениях, и тот приказал командиру эсминца «Славный» взять потерявший ход «Иосиф Сталин» на буксир. К этому времени вокруг тяжело поврежденного судна, скопились семь кораблей: эсминец, тральщик и пять катеров. На помощь повернул также тральщик «Гафель», тогда как остальные, ведомые эсминцем «Стойкий, продолжили свой путь. В дальнейшем командование направило к месту подрыва еще несколько кораблей.

В течение долгих часов эсминец «Славный» маневрировал около медленно дрейфовавшего турбоэлектрохода, тщетно пытаясь взять его на буксир. Не смогли ему помочь в этом и катера. А в 3.32 «Иосиф Сталин» в четвертый раз подорвался на мине. Все только что заведенные для траления концы оказались перебиты. Сдетонировали снаряды, погруженные в трюм № 3, и все люди, находившиеся там, а также в трюме № 2, погибли. Палубная команда, находившаяся на носу в момент взрыва, была сметена огненным вихрем. Само судно стало постепенно оседать носом.

«Вспыхнула паника. Стали спускать шлюпки, а некоторые бойцы, совершенно обезумев, прыгали за борт. На корабле царила дикая, неописуемая паника. К турбоэлектроходу, насколько возможно, подошел эсминец, приближались тральщики, катера, и люди прыгали на эти суда. Но места всем не хватало, палубы были забиты полностью, люди на бортах и надстройках висели гроздьями… Слышим, как по рупору объявили: “Товарищи, внимание! Спасайтесь, кто как может!” И вот началась паника. Люди с дракой поднимались из нижних трюмов на палубу и пробивались ближе к бортам. А солдат на палубе – палец между ними не просунешь! Некоторые командиры из наганов, а рядовые из винтовок покончили жизнь самоубийством. Другие бойцы, да и командиры, прорываясь к леерам, сбрасывали более слабых в воду, чтобы самим оказаться ближе к борту и успеть прыгнуть на подходящий катер» [498, с. 273].

К этому времени ветер достиг семи баллов, волнение на море усиливалось. Все это очень сильно мешало эвакуации. Подойти к турбоэлектроходу вплотную стало невозможно, и людей принимали из шлюпок и прямо с воды. В 4.45 капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов передал по радио: «Надо снимать команду, не будьте трусами». И хотя командир «Славного» заверил, что сейчас всех снимут, выполнить обещание из-за погоды оказалось нереально. Единственными, кто смогли подойти к тонущему судну, оказались тральщики Т-205 и Т-215. Они сняли 160 и 246 человек соответственно. В 7.05 они вместе с эсминцем «Славный» и тремя катерами ушли на о. Гогланд.

Возле турбоэлектрохода остались два тральщика. Они приняли с него более 600 человек и также ушли. Катера подобрали в общей сложности около 500 бойцов, краснофлотцев и командиров. В 9.00 капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов приказал им уходить на о. Гогланд. Сам он отказался покинуть борт «Иосифа Сталина», полагая, что вскоре прибудет новая спасательная партия. На судне оставалось еще не менее трех тысяч человек. Где находился в этот момент полковой комиссар Каганович достоверно не известно.

Однако прошел день 3 декабря, но никто не появился. Турбоэлектроход медленно дрейфовал к эстонскому берегу. Помощь не появилась и на следующий день – 4 декабря. Возможно, в штабе Балтийского флота считали, что судно уже затонуло, только «Иосиф Сталин», несмотря на все полученные повреждения, упрямо держался на плаву.

Днем к турбоэлектроходу с юга подошли два катера, один нес немецкий, другой – финский военно-морские флаги. По рупору объявили, чтобы никто не оказывал сопротивления, иначе судно будет потоплено. Вскоре к борту «Иосифа. Сталина» под белым флагом подошел маленький катер, на который пересели капитан турбоэлектрохода Н. С. Степанов, капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов и несколько других командиров. Оставшихся через некоторое время погрузили на три баржи, которые доставили их в Палдиски. Так для них начались годы плена.

Сам «Иосиф Сталин» продрейвовал еще несколько миль, пока не сел не мель у о. Суурон, где оставался до июля 1945 г., когда его подняли и порезали на металл. Капитан 1-го ранга П. А. Евдокимов сделал все от него зависящее для спасения судна и людей, он остался с ними, отказавшись от эвакуации, и не его вина, что турбоэлектроход дрейфовал в сторону вражеского берега, неподалеку от которого было суждено оказаться в плену.

Майор госбезопасности П. В. Чистов

В «Журнале боевых действий отдела Ic 3-й танковой дивизии за 3 сентября 1941 года говорится о захвате важного советского командира. «У Мутино 1-й разведывательный батальон взял в плен высокопоставленного офицера НКВД, который следовал без какого-либо сопровождения на своем служебном автомобиле по дороге западнее Глухова. Его допрос показал, что речь идет о члене Верховного совета обороны Советского Союза, который является офицером НКВД в звании генерала». Он прибыл несколько дней назад из Москвы, чтобы организовать строительство оборонительных сооружений по р. Десна. Разместился майор НКВД П. В. Чистов в г. Конотоп, откуда 3 сентября решил совершить ознакомительную поездку, которая закончилась пленением. Работник НКВД не подозревал о наличии немецких войск ы районе, который считался тыловым, и не предпринял никаких мер по самообороне. При нем оказалась карта запланированных к строительству оборонительных рубежей и еще ряд важных документов, которые попали в руки немецких солдат. После короткого опроса майор НКВД П. В. Чистова в 13.00 по берлинскому времени отправили в сопровождении переводчика от дивизии в штаб XXIV танкового корпуса [212, Fr. 779].

Бригврач И. А. Наумов

Возможно, что не повезло с местом приземления бригврачу И. А. Наумову. Именно на такую мысль наводит краткий пересказ его показаний в плену, содержащийся в документах 29-й моторизованной дивизии противника. Там сказано буквально следующее: «Ген.-майор (врач) Наумов был самолетом направлен в Смоленск (приказ штаба 16.7.41), чтобы организовать отправку раненых в Смоленске» [61, Fr. 65]. Здесь же уточняется, что пленный ранен, что в совокупности позволяет предположить, что самолет был обстрелян, и бригврач был взят в плен во время вынужденной посадки.

16. Судьбы раненых

Генералы И. А. Корнилов, М. Ф. Лукин, И. П. Прохоров, П. С. Иванов, комдив А. Д. Соколов, бригвоенюрист В. М. Челноков, полковники М. И. Голубев, К. А. Некрасов, Г. С. Гмыря, А. И. Вербицкий, В. А. Сержевский, П. В. Красовицкий, П. И. Казалетов, Ф. А. Цветков, А. С. Прудников, П. С. Киселев, И. А. Волков, А. И. Старунин, В. Л. Матвеенко, И. А. Истомин, военинженеры 1-го ранга Н. И. Кулаков

Известно, что часть генералов и полковников попала в плен, будучи ранеными. Они нуждались в соответствующей медицинской помощи, которую могли оказать либо наши советские врачи, также оказавшиеся в плену, или же врачи немецкие. Если противник брал в плен советского командира высокого ранга, и тот был ранен, с высокой долей вероятности, последнему оказывали медицинскую помощь и отправляли на лечение. Зачастую советских раненых командиров помещали в лазареты и госпиталя для немецких военнослужащих.

Военинженер 1-го ранга Н. И. Кулаков

Помощник командира 29-й танковой дивизии по технической части военный инженер 1-го ранга Н. И. Кулаков совместно с экипажами сопровождал состав с танками КВ-2. Еще 17 июня завод-изготовитель отгрузил их, но доставить их к месту назначения до начала войны так и не успели. Эшелон прибыл в г. Лида, расположенный в 100 км от г. Гродно, 22 июня. Решением начальника Бронетанкового управления Западного военного округа 20 танков были отправлены в 17-й механизированный корпус в г. Барановичи. Оставшиеся боевые машины самостоятельно стали разыскивать родную 29-ю дивизию, но, скорее всего, создавшаяся обстановка не позволила им сделать это.

Однако военному инженеру Н. И. Кулакову удалось прибыть в штаб своего соединения и даже принять участие в боях. В одном из них он получил ранение: осколок снаряда угодил в левую ногу и перебил берцовую кость. Раненого положили в кузов грузовика и отправили в медсанбат. Через несколько дней военинженер 1-го ранга оказался в плену. Там он скончался от гангрены [389, с. 94, 149]. Скорее всего, медицинскую помощь ему оказывали наши, а не немецкие врачи. Последние в подобных случаях практиковали немедленную ампутацию, а с Н. И. Кулаковым такого не произошло.

Полковник М. И. Голубев

Командир немецкой 217-й пехотной дивизии в особом приказе 30 июня 1941 г. подвел итоги участия своего соединения в боях в Литве. По его мнению, они были впечатляющими: захвачено или подбито 51 танк и бронемашина, 36 орудия крупных калибров, а также взяты в плен около 300 советских военнослужащих, среди которых командир дивизии и два командира полка [184, Fr. 400].

Короткий поиск позволил установить имя неизвестного комдива. Им оказался полковник М. И. Голубев, возглавлявший 90-ю стрелковую дивизию. Известно, что его захватили раненым, судя по всему – тяжело. Будучи доставленным в штаб XXVI корпуса, он во время опроса дал показания относительно состава 10-го корпуса и своего соединения. В боях под Курзенай советские войска потерпели серьезное поражение, южнее города тела убитых громоздились «кучами». Сам полковник взят в плен 217-й дивизией вермахта в группе из 60 человек [116, Fr. 29]. Больше никакой информации про полковника М. И. Голубева в имеющихся документах противника не содержится. Вероятно, вскоре после описываемых событий он умер от ран.

Генерал И. А. Корнилов

Получил ранение в своем последнем бою бывший командир 49-го корпуса генерал И. А. Корнилов. Покинув ранее группу С. Я. Огурцова, утром 10 августа 1941 года он вышел к с. Небелевка, где наткнулся на немецких саперов из 125-й пехотной дивизии, которые вели разминирование местности, и вступил с ними в перестрелку. В бою генерал был ранен в щиколотку и попал в плен [44, Fr. 102].

Генерал И. А. Корнилов во дворе школы с. Небелевка, август 1941 года

Его отправили в «лазарет для военнопленных» [171, Fr. 833]. Видимо, там ему оказали достаточно квалифицированную помощь, поскольку генерал вполне благополучно пережил плен и вернулся затем на Родину.

Бригвоенюрист В. М. Челноков

В попытке прорыва из осажденной Либавы помимо прочих участвовали сотрудники военной прокуратуры во главе с бригвоенюристом В. М. Челноковым. Они следовали в головном отряде моряков ВМБ и наравне с ними вступили в бой с немцами, когда это стало необходимо. После гибели командиров, военный прокурор возглавил остатки отряда и повел его в последний бой.

«В бою Челноков был тяжело ранен, в таком виде он и был подобран и отправлен в лагерь военнопленных. Там врачи ампутировали ему ногу выше колена». Когда прокурор немного поправился и окреп, немцы его перевели в лагерь военнопленных у г. Рига. Здесь он находился в течение почти двух лет [484, с. 15–16].

В наградном листе на бригвоенюриста В. М. Челнокова события представлены в несколько ином свете. Якобы, еще 25 июня он «был серьезно ранен, но не покинул боевого поста и продолжал руководить отражением немецких атак, используя свой богатый опыт Гражданской войны.

С уходом наших войск из Либавы т. Челноков шел в колонне санитарных машин с простреленной в паху ногой. Он мог двигаться, только держась за борт машины, и это его поведение служило личным примером высокого мужества и выдержки отступающим под огнем немецких штурмовиков бойцам Либавского гарнизона. В расположение 8 армии тов.Челноков … не прибыл».

Известно, что бригвоенюрист погиб в плену в 1943 г.: его расстреляли за организацию побегов.

Полковник А. И. Вербицкий

При выходе из окружения под ст. Вырица начальник штаба 41-го корпуса полковник А. И. Вербицкий был ранен. Днем 17 сентября его подобрали солдаты немецкой 96-й пехотной дивизии из состава XXVIII корпуса. Немцы поместили его в лазарет для военнопленных, расположенный в д. Малая Выра, и начальник оперативного отдела немецкого корпуса дал начальнику лазарета строгое предупреждение насчет русского пленного: его «не разрешается отпускать из лазарета без согласия 18-й армии, так как его допрос еще не был проведен. Если понадобится особая охрана, вопрос пусть решается по докладу врачей» [58, Fr. 13]. Начальник лазарета в точности выполнил указания, и допрос состоялся уже на следующий день, 20 сентября 1941 г. [94, Fr. 584].

Полковник В. А. Сержевский

Его сослуживцу по 41-му корпусу полковнику В. А. Сержевскому долгое время удавалось ускользать от внимания немецких войск и фельджандармерии. С большим упорством и настойчивостью он пробирался к линии фронта, однако при попытке переправы через р. Волхов 29 сентября 1941 г. немцы его все-таки обнаружили. Еще на западном берегу его задержали солдаты 126-й пехотной дивизии противника, входившей в состав I армейского корпуса. Поскольку полковник не имел ранений, его допросили в тот же день.

Выяснилось, что полковник В. А. Сержевский в колонне штаба 41-го корпуса с 7 по 10 сентября 1941 года отходил от г. Луга, пока не оказался в районе ст. Вырица. Здесь стало ясно, что советские войска оказались в окружении, и теперь предстоит решить задачу, как пробиться из него к Ленинграду. Организованные попытки закончились неудачей: в ходе последней атаки 15 сентября части корпуса наткнулись на немецкие моторизованные части и были ими рассеяны. Ни штаба корпуса, никакого иного общего руководства более не существовало, командиры и красноармейцы самоорганизовывались для самостоятельных действий.

Так же поступил и полковник В. А. Сержевский. Вместе с отрядом из 300 бойцов и командиров (в основном, саперов) он предпринял попытку уйти на восток. Внутренне кольцо окружения миновали без особых проблем, поскольку сплошной фронт в лесистой и болотистой местности немцы создать не смогли. Выбравшись из леса, несколько дней шли по дороге Чудово – Ленинград. Сохранить командование над отрядом полковник не сумел, да, видимо, и не пытался, и большая часть красноармейцев разбилась на маленькие группы и разбрелась по сторонам.

При полковнике к концу сентября остались полковой комиссар И. А. Семагин, еще четыре командира и один красноармеец. К 26 сентября они добрались до д. Орловка, где решился задержаться на несколько дней и отдохнуть. Однако, когда командиры на следующий день попытались нарыть себе на поле картофеля, их заметили немецкие солдаты и обстреляли. Пришлось спасаться бегством. В результате полковник В. А. Сержевский растерял всех своих спутников и оказался в полном одиночестве. Через два дня при попытке переправиться через р. Волхов немцы его обнаружили, и он сдался в плен [93, Fr. 632].

Полковник К. А. Некрасов

Во время прорыва из Уманского окружения в ночь с 6 на 7 августа 1941 года единого командования уже не существовало. Поэтому некоторые части, штабы, а также командиры и бойцы действовали самостоятельно, никак не координируя с остальными. В частности, вместе с саперным батальоном попытался выйти из «кольца» полковник К. А. Некрасов.

Когда они приблизились к с. Копенковатое, из услышали немцы и открыли по ним огонь из минометов. Осколки разорвавшейся поблизости от полковника мины попали ему в правое предплечье и в паховую область правой ноги с контузией. Истекая кровью, тот отполз в лес, где в полном одиночестве и без медицинской помощи оставался до утра 8 августа. В этот день егеря 4-й горно-егерской дивизии проводили прочесывание леса и обнаружили полковника, находившегося к тому времени в полубессознательном состоянии. Они оказали ему первую помощь, перевязали и на грузовике отправили в лазарет лагеря военнопленных в город Винница. Полковник не только отправился от ран, но и дожил до окончания войны [263].

Полковник Г. С. Гмыря

Начальник штаба полковник Г. С. Гмыря во время прорыва или во время боя под Голованевском был ранен и отправлен в медсанбат своей дивизии. Здесь ему сделали операцию и извлекли из плеча осколок снаряда. Вечером медсанбат захватили немцы, и полковник оказался в плену вместе с остальными бойцами и медперсоналом [452, с. 59–62].

Информации о подготовке побегов из лагерей военнопленных извне немного, поэтому утверждать однозначно, правда ли такие намерения или вымысел, не представляется возможным. Бывший командир взвода конной разведки 100-го разведбата 80-й дивизии С. А. Коржов рассказывал, что группа красноармейцев и командиров из 80-й стрелковой дивизии предприняла попытку освободить из лагеря командира соединения генерала В. И. Прохорова и его начальника штаба полковника Г. С. Гмырю. Под прикрытием дождя они пристроились к колонне военнопленных и вместе с ней проникли за колючую проволоку. Однако генерал там уже не оказалось, а тяжело раненого полковника Г. С. Гмырю вывести было невозможно. Группа, прихватив с собой несколько десятков бойцов и командиров, проделала дыру в заграждении и выбралась на волю [298, Л. 119]. А начальник штаба дивизии, скрывавшийся под именем лейтенанта Попова, остался в лагере и вскоре там умер.

Трудно утверждать, насколько приведенные выше воспоминания соответствуют действительности. Одно можно сказать с уверенностью: какой-то крупный побег военнопленных из Уманского лагеря все-таки планировался. Причем, о его подготовке стало известно командованию немецкого XXXXIX корпуса, которые 12 августа 1941 года издало распоряжение 4-й горно-егерской дивизии следующего содержания: «В лагере военнопленных находится в наст[оящее] вр[емя] 60 000 пленных при совершенно неудовлетворительной охране. Из рядов пленных стало известно, что нынешней ночью планируется попытка прорыва из лагеря. 4-я горн[о-егерская] див[изия] поднимается по тревоге и немедленно направляет две противотанковые роты, усиленные пулеметами, в распоряжение коменданта лагеря» [20, Fr. 891]. Видимо, предпринятые меры возымели свой успех: какие-либо массовые побеги из Уманского лагеря так и не состоялись.

Комдив А. Д. Соколов

О судьбе комдива А. Д. Соколова долгие годы не имелось достоверных сведений. Из рассказа командира связи А. А. Каменцева следовало, что его группа в ходе прорыва из Уманского окружения 6 августа 1941 года, действуя через с. Йосиповка, прорвалась к р. Синюха в районе южнее с. Ольшанка. Через реку удалось переправиться не более чем ста красноармейцам и командирам. Но за Синюхой они сразу попали под удар пехоты 9-й танковой дивизии противника. В этой ситуации комдив А. Д. Соколов принял решение разбить группу на три части в надежде, что хоть какая-то из них прорвется через заслон. Одну из них, под руководством военкома бригадного комиссара В. Ф. Сергеева он направил вдоль русла реки на север, другую, под командованием начальника штаба генерала М. К. Ноздрунова[8]– на юг. Сам с остатками штаба и несколькими десятками бойцов принял бой на берегу реки.

В этом последнем бою группа А. Д. Соколова, по словам А. А. Каменцева, была немцами уничтожена. Сам комдив в атаке получил ранение в живот. Бойцы укрыли его на берегу Синюхи, но поздним вечером, в ходе прочесывания места боя, немцы обнаружили укрытие комдива и взяли его в плен [293, Л. 63]. О группе бригадного комиссара В. Ф. Сергеева не известно ничего. Вероятнее всего, что она тоже была перехвачена противником, уничтожена или пленена. Сам военком 16-го мехкорпуса числится пропавшим без вести.

На сегодняшний день в рассказанную А. А. Каменцевым историю можно внести существенные уточнения. Из документов штаба 17-й армии можно сделать вывод, что за р. Синюха остаткам группы комдива пробиться все-таки удалось. Несколько дней она продвигалась на восток, пока 17 августа не подошли к г. Новоукраинка. Здесь их обнаружила какая-то часть СД и, видимо, попыталась взять в плен. Танкисты вступили в бой, в ходе которого пять сопровождавших комдива А. Д. Соколова командира оказались убиты, а сам он тяжелораненым попал в плен. Немцы сразу же отметили, что ранение командира 16-го мехкорпуса, которого они называли генерал-лейтенантом, опасно для жизни [117, Fr. 806].

Долгое время комдив А. Д. Соколов числился пропавшим без вести, пока после освобождения г. Новоукраинка от немецкой оккупации весной 1944 г. не обнаружилась его могила. Кировоградский областной военный комиссариат провел расследование, позволившее установить некоторые обстоятельства последних дней жизни комдива. В нем участвовали начальник 3-й части военкомата майор З. Ш. Шагиахметов, 1-й секретарь Новоукраинского РК КП(б)У И. Р. Романов и председатель райисполкома И. И. Оснач.

По указанию комиссии было проведено вскрытие могилы и опрошены местные жители Е. П. Грязнова, А. Н. Михальская и Е. П. Гломазина. С их слов выяснилось, что в первых числах августа 1941 г., вскоре после занятия села, туда немцы привезли раненого комдива А. Д. Соколова. Его поместили в немецкий госпиталь, который разместился в здании бывшего ветеринарного техникума. Его поместили в отдельную палату, куда не допускали никого из местных. Однако гр. Е. П. Гломазиной, «случайно зашедшая в помещение госпиталя, попала в палату, где находился раненый (характер ранения в точности установить не удалось), генерал-лейтенант А. Соколов, разговаривала с ним и описывает его наружность следующим образом: красивый мужчина с русым цветом волос, выглядел бодро, лежал на кровати одетый в нижнее белье. Вскоре подошедший к нему санитар прогнал из госпиталя гр. Гломазину».

Пришедший в эти же дни к Е. П. Гломазиной красноармеец рассказал, что он лежал в одной палате с комдивом А. Д. Соколовым и заявил, что немцы над ними издеваются, плохо кормят и не дают пить (что при ранении в живот не удивительно – О.Н.). Примерно 11 августа немецкий солдат заявил, что генерал А. Д. Соколов «очень плохой человек, убил четырех немецких офицеров и его завтра будут вешать». Но 12 августа комдив А. Д. Соколов умер, и немцы похоронили его во дворе госпиталя, поставив на могиле соответствующую табличку. Вскоре местные пионеры А. М. Шалыгин и Ю. П. Михальский установили вместо нее красную звезду и поверх положили каску. В таком виде могила комдива простояла всю оккупацию [250, Л. 404], и немцы ничего менять не стали, хотя захоронение постоянно находилось у них на виду.

Из рассказа местных жителей можно сделать вывод, что комдив А. Д. Соколов скончался 12 августа, что противоречит немецким документам, согласно которым он попал в плен только 17 августа 1941 г. Очевидно, что Е. П. Гломазина и другие свидетели ошиблись с датами, и смерть командира 16-го мехкорпуса следует отнести на более позднее время. Можно предположить, что, сломав установленную немцами табличку, пионеры запомнили звание и фамилию похороненного, – они были простые и понятные, – но перепутали цифры в дате смерти. Если это предположение верно, то комдив А. Д. Соколов скончался не 12, а 21 августа 1941 года.

Полковник П. В. Красовицкий

Примерно в это же время, но на противоположном участке фронта в плен попал полковник П. В. Красовицкий, начальник оперативного отдела штаба 11-й армии. Его 6 августа 1941 г. захватили солдаты 126-й пехотной дивизии Х корпуса противника, по всей видимости, в бою, поскольку полковник оказался тяжелораненым. При нем обнаружились карты, с нанесенной обстановкой и системой обороны 11-й армии в районе г. Старая Русса. В ходе предварительного опроса полковник П. В. Красовицкий «отказался давать какие-либо показания, ссылаясь на свое положение офицера».

Несмотря на это, раненого по распоряжению командира корпуса доставили в полевой лазарет, размещенный на ст. Дно, а его бумаги отправили в корпусный разведывательный отдел [218, Fr. 371; 370, C. 216]. Спасти тяжелораненого полковника немецкие медики не смогли, и он вскоре скончался.

Полковник П. И. Казалетов

В наградном листе полковника П. И. Казалетова сказано, что в бою 19 сентября 1941 года у с. Лихвица[9] Полтавской области был ранен в ноги, причем правая нога оказалась сломана. Через несколько часов полковник получил новые ранения – в шею, в висок, а также перелом ключицы и общую контузию тела. В крайне тяжелом состоянии его оставили не поле боя, и только через сутки местные жители подобрали полковника. Еле живого начарта 97-й дивизии доставили в с. Лихвица и поместили в госпиталь для военнопленных. После продолжительного лечения пошел на поправку, после чего немцы оформили его как пленного и отправили в Германию.

Приведенный рассказ, скорее всего, составленный со слов самого полковника П. И. Казалетова, содержит в себе много противоречий. Дело в том, что 97-я дивизия входила в состав 26-й армии и вместе со всеми остальными соединениями была остановлена немцами на рубеже р. Оржица. В указанный день – 19 сентября – она вела бой на прорыв у пгт Оржица. Следовательно, полковник П. И. Казалетов, если он оставался в составе своей дивизии, никак не мог оказаться за несколько десятков километров к северо-востоку у Лохвицы.

Да и упомянутые местные жители отнесли бы раненого в близлежащую Оржицу. Вероятно, полковник сначала действительно попал в один из госпиталей этого населенного пункта, а уже потом, когда он стал транспортабельным, немцы его переправили в одно из лечебных учреждений Лохвицы. Поскольку начарт был тяжело ранен, он вполне мог не запомнить порядок смены госпиталей, в которых лечился от своих многочисленных ранений. Оказанная ему медицинская помощь позволила полковнику выздороветь, пережить плен и в 1945 году вернуться на Родину.

Полковник Ф. А. Цветков

В начале ноября 1941 года передовые немецкие части подошли к окраинам г. Алушта. Город приготовились защищать батальоны 1327-го полка 421-й дивизии, работники НКВД, бойцы истребительного батальона и пограничники. К ним присоединились части кавалерийского полка 48-й дивизии во главе с полковником Ф. А. Цветковым, в то время как основные силы этого соединения во главе с генералом Д. И. Аверкиным находились западнее, направляясь в сторону г. Судак. Город немцам пришлось брать с боем: схватки шли чуть ли не за каждый дом. К 17.00 Алушта оказалась в руках противника, а командир 1327-го полка подполковник И. С. Трушин попал в плен.

В ночь на 5 ноября генерал Д. И. Аверкин решил выбить немцев из Алушты. Для этой операции он выделил полк полковника Ф. А. Цветкова, усилив его морскими артиллеристами и пограничниками. Но брошенных в бой войск оказалось слишком мало, противник отразил все атаки, и 48-я кавдивизия отступила. В одной из схваток полковник Ф. А. Цветков был тяжело ранен в грудь, и его пришлось оставить на попечении начальника медицинской службы полкового врача и военкома полка. Начальник штаба соединения полковник М. Т. Лобовым распорядился распределить раненых по домам местных жителей, а остальным пробиваться в горы к партизанам.

По свидетельствам выживших, 7 ноября на рассвете немцы провели обход всех домов в городе, в ходе которой они обнаружили и взяли в плен много бойцов и командиров Приморской армии, а в их числе начальника медслужбы 48-й кавдивизии военврача М. М. Брейслера. Полковник Ф. А. Цветков, по одним сведениям, также попал в плен, а по другим – пропал без вести [276, с. 55]. Впрочем, обе версии не противоречат друг другу в главном: после 7 ноября следы полковника окончательно потерялись.

Полковники А. С. Прудников и П. С. Киселев

Раненые, попавшие в плен в ходе оборонительных боев под Смоленском, содержались в двух корпусах городской больницы г. Рославля. Каждый корпус представлял собой двухэтажное строение, верхние и нижние помещения которого, включая служебные, немцы оборудовали под палаты. Там установили двухуровневые нары, после чего в одну такую палату могли поместить сразу до 160–180 человек. Лечением их занимались русские врачи.

В 1-м корпусе в отдельной палате содержались два полковника – А. С. Прудников и некто по фамилии Киселев. Про первого известно, что он служил командиром стрелкового полка 149-я дивизии, тогда как второй был начальником артиллерии. Вместе с ним содержался раненый адъютант в звании капитана. Оба они находились в подавленном состоянии и почти ни с кем не разговаривали [305, с. 44]. Можно предположить, что в Рославльском госпитале содержался бывший начальник артиллерии 132-й дивизии полковник П. С. Киселев. Однако он же, как ни странно, числится похороненным в братской могиле в г. Климовичи, с датой смерти 14 августа 1941 года.

А у полковника А. С. Прудникова впереди были почти четыре года плена. Дважды он бежал: один из могилевского лагеря, второй – из Кальварии, но всякий раз неудачно, за что был отправлен в Бухенвальд. Третий побег он совершил 2 мая 1945 года из эшелона во время этапирования заключенных. С двумя товарищами полковник пробрался в Чехословакию, где их укрыли местные жители. До подхода частей Красной Армии А. С. Прудников даже успел повоевать в партизанском отряде.

Генералы М. Ф. Лукин, И. П. Прохоров, полковник И. А. Волков

Обращение немцев с советскими высокопоставленными военнопленными – генералами и полковниками, – было разным, но, как правило, им старались обеспечить необходимый медицинский уход. В качестве примера можно привести воспоминания генерала М. Ф. Лукина, которому после своего пленения пришлось пройти через несколько медицинских учреждений противника. Сначала его доставили в немецкий лазарет в д. Семлево, размещенный в школе. Здесь оказали первую медицинскую помощь и провели первичный опрос. Бывший командующий 19-й армией на вопросы военного характера – о составе и численности дивизий, маршрутах выхода комсостава из окружения, – отвечать отказался. Обращаясь к одному из допрашивающих, он сказал: ««Господин полковник, а если бы вы были на моем месте, вы рассказали бы все и предали свою родину?» Он говорит: «Нет». «А почему же вы тогда меня спрашиваете? Я вам больше ничего не скажу. То, что меня касается, вы меня, пожалуйста, спрашивайте, а про это я говорить не буду» [467, с. 13].

Несмотря на отказ давать показания, неоднократные попытки сорвать повязки, немцы предприняли все необходимое, чтобы сохранить пленному генералу жизнь. Они даже приставили к нему унтер-офицера, австрийца, чтобы тот постоянно следил за его состоянием. Благодаря усилиям персонала немецкого госпиталя М. Ф. Лукин, несмотря на его тяжелое состояние, выздоровел. Хотя в своем интервью К. М. Симонову командарм именовал медиков противника не иначе как «зверьми» [467, с. 13].

По воспоминаниям генерала М. Ф. Лукина, еще в лазарете его попытались завербовать немецкие разведчики, но он решительно отказался. После чего от немцев последовало предложение улучшить условия его содержания. Состоялся такой разговор: «Мы знаем ваше тяжелое положение, нам известно, что вы очень храбрый генерал, храбрых генералов мы уважаем. Мы хотим создать для вас более приличные условия». Сразу насторожился я. «Какие условия вы мне хотите создать?» – «Мы ничего вам не предлагаем, вы не беспокойтесь, пожалуйста. Мы только хотим вас перевести в более хорошие условия, в немецкий госпиталь». Я говорю: «Я один не пойду. Вот если возьмете артиллерийского генерала (бывшего моего начальника артиллерии), я тогда пойду» [466, с. 14]. М. Ф. Лукин имел в виду генерала И. П. Прохорова, старясь добиться для него хороших условий содержания. И немцы на такого рода «ультиматум» согласились.

Через несколько дней обоих генералов перевели в немецкий госпиталь. В нем, «условия, конечно, были уже лучше. Там у них и солдаты, и офицеры – все вместе были. Это тоже был передовой какой-то госпиталь. Кормили там довольно сносно. Там санитарками работали наши женщины из Смоленска», – рассказывал после войны генерал М. Ф. Лукин К. М. Симонову [466, с. 14].

В книге В. В. Муратова и Ю. М. Городецкой, которая написана на материалах воспоминаний генерала М. Ф. Лукина, можно отыскать ряд важных подробностей. Так, из семлевского лазарета его на грузовой машине доставили на станцию, откуда в пульмановском вагоне (опять этот пульман!) вместе с немецкими солдатами привезли в Вязьму, а уже оттуда вновь на грузовой машине – в Смоленск, где поместили в госпиталь. Он находился в здании бывшего медицинского техникума и предназначался для советских пленных.

Здесь М. Ф. Лукина поместили в одну палату с начальником артиллерии 20-й армии генералом И. П. Прохоровым. Тот рассказал, как остатки его объединения пытались выйти из немецкого «кольца». В последнем бою 12 октября 1941 года, как сказано в наградном листе, «был тяжело ранен в поясницу, голень левой ноги и грудь, и в таком состоянии был пленен».

Если сравнить между собой интервью К. М. Симонову о пребывании в госпитале, с книгой В. В. Муратова и Ю. М. Городецкой, может сложится впечатление, что речь идет о разных лечебных учреждениях. В первом случае – немецком госпитале со сносным уходом и питанием, во втором – о госпитале для советских пленных с ужасными условиями, от которых «ежедневно умирало 300–400 человек».

В этом же госпитале оказались раненые полковник-пехотинец И. А. Волков и полковник-артиллерист Е. Н. Мягков. У последнего началась гангрена, и врачи без наркоза ампутировали ему ногу выше колена. В начале февраля 1942 г. генералов М. Ф. Лукина и И. П. Прохорова, а также полковника И. А. Волкова в купейном вагоне отправили в Германию, в лагерь Луккенвальде [401, с. 228, 229].

Полковник А. И. Старунин

В начале 1942 года стали предприниматься первые попытки деблокады Ленинграда. В них важную, но трагическую роль довелось сыграть печально известной 2-й Ударной армии. В январе ее частям удалось пробить брешь в немецкой обороне, в которую устремился 13-й кавалерийский корпус и 191-я стрелковая дивизия. Стоял сильнейший мороз, достигавший 42 градусов, передвигаться приходилось по глубокому снегу, через болота и густой лес. Местность мало населенная, деревни редки, и ночевать бойцам, как правило, приходилось под открытым небом. Неудивительно, что за две недели боев 546-й полк смог продвинуться всего на 2,5 км.

В начале февраля начались бои за ст. Померанье. Приказ о захвате станции поставил командующий оперативной группой генерал П. Ф. Привалов. Через своего адъютанта-подполковника он требовал от дивизии занять шоссе и перехватить железнодорожную ветку Чудово – Любань.

Командир 191-й дивизии полковник А. И. Старунин пытался возражать, указывая в разговоре 17 февраля, что в ротах насчитывается всего по 30–50 человек, у которых имеется продовольствия 3–5 сухарей, а боеприпасов – 5–7 патронов на винтовку, станковых пулеметов нет, имеется несколько 82-мм минометов с 10–15 минами к ним. Артиллерии вообще нет никакой – ни полковой, ни дивизионной. Полковник полагал, что такое состояние частей дивизии с очевидностью указывает любому командующему на невозможность наступления. Но передавший приказ подполковник «успокоил», сказав, что генерал П. Ф. Привалов все знает и «все учтено».

По партийной линии попытался обосновать абсурдность данного приказа и военком 191-й дивизии старший батальонный комиссар С. А. Алексеев. Но безрезультатно. Тогда он проговорил: «Хорошо, мы пойдем, но за последствия и нашу гибель Родина спросит с вас». Сказал и бросил трубку. Обернувшись к оторопевшему телефонисту, приказал обрезать провод.

Командир 546-го полка П. В. Богатырев получил приказ захватить железнодорожную станцию Померанье, организовать вокруг него круговую оборону и ждать прибытия основных сил дивизии. Утром полк прорвал немецкую оборону и вошел в прорыв. Колонна двигалась мимо дорог, через лес напрямую по глубокому снегу. Впереди – разведчики на лыжах, за ними – основные силы 546-го полка, следом – штаб дивизии. На исходе вторых суток марша колонну обнаружила «рама» и вызвала огонь артиллерии. Начался обстрел тремя орудиями, во время которого погибло до 50 бойцов, был убит радист и уничтожена единственная рация.

На следующий день подошли к узкоколейной железной дороге. Ее беспрепятственно успела миновать 4-я рота, а остальные силы полка оказались отсечены огнем противника. Немцы, узнав о прорыве, успели поставить на пути движения 191-й дивизии заслон. Все попытки перебраться через насыпь оказались безуспешными и привели только к новым жертвам. Потери с нашей стороны составили около 100 человек убитыми и ранеными. От уничтожающего огня пришлось отойти в лес. К исходу дня бойцы окончательно выбились из сил, вымотались физически и морально. Боевой дух, и так не очень высокий, упал до минимума. В бесплодных атаках прошла неделя. До цели наступления – станции Померанье осталось еще 15 км, но узкоколейка оказалась непреодолимым препятствием.

Осознав бесперспективность атак, полковник А. И. Старунин решил созвать совещание. Собравшиеся командиры в один голос утверждали, что наступать в такой ситуации невозможно. Военком С. А. Алексеев оборвал их, сказав, что «нам поставлена задача и мы ее должны выполнить. Не выполним – пойдем под трибунал» [265, с. 246–248].

Однако полковник А. И. Старунин не согласился с мнением комиссара. Он приказал выбираться к своим, разбившись на малые группы. На вопрос командира 546-го полка П. В. Богатырева, где и как будет выходить штаб соединения, грубовато ответил, что это не его дело. Следует отметить, что командиры всех трех стрелковых полков смогли выбраться. Но, по словам бывшего командира комендантской роты И. С. Осипова, эти командиры и комиссары «поступили не лучшим образом», оставив «свои полки на попечение начштабов, а сами со своими ординарцами ушли самостоятельно».

На следующее утро после ухода полков группа штаба дивизии вышла к линии фронта на участке 559-го полка и расположилась на отдых в брошенных немецких окопах. В этот момент ее накрыли залпом «катюши» и батарея 76-мм орудий, видимо, приняв за немецкую войсковую часть. Пришлось уйти в лес на северо-восток. Началось блуждание по лесам в поисках выхода из окружения. Голод, холод, постоянный страх перед опасностью окончательно вымотали людей. Некоторые просто падали в снег, не в силах идти дальше, иные сходили с ума.

Через шесть–семь дней полковник А. И. Старунин вызвал к себе командира комендантской роты штаба старшего лейтенанта И. С. Осипова и попросил его отобрать группу, вырваться через линию фронта и сообщить, где находится штаб дивизии. Через несколько дней, уже в начале марта, они вышли в расположении своей дивизии, и старлей И. С. Осипов смог доложить о случившемся. Однако никто ничего предпринимать не стал. Через пару дней в 191-ю дивизию назначили нового командира, а про старого уже не вспоминали.

В окружении остались: полковник А. И. Старунин, комиссар С. А. Алексеев, начштаба майор С. Д. Крупичев, начальник разведки майор Е. Д. Сидоренко, начальник связи подполковник И. А. Зинченко, старший уполномоченный Особого отдела и некоторые другие. Всего с командиром дивизии находилось около 80–100 человек [422, с. 252–254, 256, 258, 266–267].

Группу полковника А. И. Старунина 7 марта 1942 года обнаружили солдаты 254-й пехотной дивизии противника. Немецкая разведка, прочесывая лес, захватила в плен трех командиров, политрука и шесть красноармейцев. От них узнали, что неподалеку на лесной прогалине находится командир 191-й дивизии с остатками своего штаба. Тогда командир разведгруппы решил взять его в плен.

Появление немцев полковник А. И. Старунин заметил вовремя, достал пистолет и сделал несколько выстрелов. Ответным огнем он был легко ранен. В последний момент оружие отказало, и полковник оказался беспомощным перед приближавшимся противником. Через несколько минут немцы взяли его в плен.

На вопрос, почему он не вышел из окружения, полковник А. И. Старунин ответил, что в одиночку он легко бы выбрался, так как за несколько дней хорошо изучил систему немецкой обороны и патрулирования, но он не хотел бросать в лесу раненого военкома. А когда тот от полученных ран скончался, стало уже поздно. Огорчало полковника лишь то, что он не смог погибнуть в бою.

Остается только сказать, что полковник А. И. Старунин из плена уже не вернулся.

Полковник В. Л. Матвеенко

В статье А. Д. Немцева, аспиранта КГУ, посвященной действиям кавалерийских частей в начале 1942 г., есть такие строки: «Наибольшие потери при отражении вражеского наступления понесли части 32-й кавдивизии. В журнале боевых действий дивизии сделана запись: «c 27.01.42 г. из района Вышне-Ольховатое противник 8 танками атаковал 86-й, 121-й кавполки и штаб дивизии. В результате атаки пропало без вести и ранено 16 человек комсостава, в том числе полковник Матвиенко…» [411, с. 58–59].

Противником нашей 32-й кавалерийской дивизии в этом бою оказалась опытная 9-я танковая дивизия. Она нанесла существенные потери советским войскам, и те оставили на поле боя многочисленных убитых и раненых. Среди них оказался полковник В. Л. Матвеенко, занимавший должность заместителя командира соединения. В ночь на 28 января 1942 г. он был допрошен офицерами отдела Ic.

Когда немцы стали сравнивать показания полковника с только что переведенными обнаруженными документами, то обнаружились противоречия. Недолго думая, немцы подвергли пленного повторному допросу, указав на несоответствия. Полковник В. Л. Матвеенко был вынужден изменить свой рассказ. Доставленный с обмороженными руками на допрос начальник связи 32-й дивизии майор Невский подтвердил показания своего командира. На этом допрашивавшие командиров немецкие офицеры удовлетворились [17, Fr. 1067].

В немецких документах ничего не говорится о ранении полковника В. Л. Матвеенко, как ничего не сказано о том, применялась ли по отношению к нему сила в ходе допросов. Из плена полковник не вернулся.

Полковник И. А. Истомин

Нередко немецкие документы задают больше вопросов, чем предоставляют ответов на них. Это в полной мере применимо к истории командира 244-й дивизии полковника И. А. Истомина. Считается, что его соединение попало в окружение 13 июня 1942 г., вело тяжелые бои с численно превосходящим противником, стараясь пробиться из «кольца». Когда все надежды на благополучный исход растаяли, полковник И. А. Истомин покончил жизнь самоубийством. Произошло это или 13 или 19 июня 1943 г. [283, с. 80].

Сегодня известно, что непосредственно против советской 244-й действовали части немецкой 297-й пехотной дивизии. Захваченные ею 13 июня 1942 г. пленные рассказали на допросах о последних часах существования своего соединения и судьбах его командования.

В условиях наметившегося охвата полковник И. А. Истомин принял решение отводить войска в направлении с. Малый Бурлюк. После продолжительного изнуряющего ночного марша штаб соединения разместился в с. Москалевка. Неожиданно с севера, откуда не ждали опасности, в село ворвались немецкие танки. Штаб, не успев организовать оборону, рассыпался. Некоторые бросились по домам, надеясь найти там хотя бы временное укрытие, другие, отстреливаясь, бросились бежать к околице.

Среди последних оказался командир дивизии полковник И. А. Истомин со своим адъютантом лейтенантом Д. В. Бородай. Им не повезло: оба получили тяжелые ранения и были вынуждены сдаться (ergeben sich). Военком соединения полковой комиссар Б. С. Давидович также был ранен и вместе с начальником артиллерии полковником С. Г. Князятовым укрылся в домике штаба. Когда к ним приблизились немцы, оба командира застрелились, чтобы не попасть в плен. Начальник штаба подполковник А. Т. Соколов погиб в бою [97, Fr. 341; 107, Fr. 348]. Однако в сводных документах о военнопленных, захваченных 297-й пехотной дивизией, полковник И. А. Истомин не фигурирует. Конечно, можно предположить, что его ранение было настолько тяжелым, что он вскоре скончался, но подтверждений этому не обнаружено. Нельзя исключить также ошибку со стороны пленных красноармейцев.

Генерал П. С. Иванов

«Журнал боевых действий» отдела Ic группы армий «Центр» дает возможность прояснить судьбу еще одного генерала Красной Армии, а именно командира 18-й кавалерийской дивизии П. С. Иванова. В записи от 22 июля 1942 г. говорится: «При попытке прорыва севернее Ивановки противник потерял 439 убитыми и 137 пленными, среди которых ген.-майор Иванов (ком. 18-й к. д.), который тяжелораненым попал в плен и между тем умер» [118, Лю 141]. Из показаний подполковника М. Корнишева стало известно, что во время прорыва он был ранен в ногу, также была ранена его дочь Тамара, находившаяся при нем неотлучно [36, Fr. 570]. С. А. Герасимова, автор книги по Ржевским сражениям 1942– 1943 гг., указывала, что немцы оказали раненому генералу необходимую медицинскую помощь прямо на поле боя, однако ранение оказалось слишком серьезным, и спасти ему жизнь не удалось. В этот же день его похоронили с воинскими почестями [304, с. 98].

17. Комиссары

Дивизионный комиссар Е. П. Рыков, бригадные комиссары Г. Н. Жиленков, К. В. Герасименко, полковые комиссары Е. М. Фомин, А. К. Фоминов, А. Г. Артамонов, Н. В. Руденко, М. Л. Одишария, П. И. Ларькин, П. С. Николаев, С. Ш. Прейс, Д. Д. Малиевский, Т. Г. Попов

Разведывательные отделы IX армейского корпуса вермахта и подчиненных соединений 21 июня 1941 года, накануне нападения на Советский Союз, получили устное указание от начальника корпусного штаба, видимо, исходящее от армейского командования, следующего содержания: «Политические комиссары, в случае, если они как организационные структуры войск противника не будут уничтожены в ходе боевых действий нашими войсками, должны быть – изолированно от остальных пленных, – переведены на дивизионные сборные пункты и там, при посредстве фельджандармерии, – ликвидированы (beseitigt werden). Предварительный допрос органами Ic имеет смысл лишь в том случае, если имеется перспектива получить таким образом важные показания военного характера» [237, Fr. 960].

Комиссары, в званиях от политруков до полковых и даже корпусных, также оказывались в немецком плену, прекрасно понимая, что их там может ожидать. Многие из них заблаговременно старались скрыть свою принадлежность к политическому составу, срезая комиссарские звезды с рукавов и, снимая знаки различия из петлиц. Иные, на всякий случай, переодевались в красноармейские гимнастерки, выдавая себя за рядовой состав, а во время допросов называли фальшивые имена и фамилии. Вот почему процент пропавших без вести среди политического состава столь несоизмеримо высок.

Очутившись в лагерях вместе с рядовыми красноармейцами, они попадали в несравненно более тяжелые условия существования, нежели те, к каким привыкли. К тому же, среди пленных зачастую были сослуживцы, знавшие их в лицо. В таком случае, оставалось только надеяться, что эти люди не выдадут их лагерному начальству. Зачастую, такие надежды оставались несбыточными.

Неизвестный полковой комиссар перед расстрелом, район г. Киев, август 1941 года

Свою роль, к сожалению, сыграла и собственная пропаганда, распространителями которой были сами же политработники. Одним из самых распространенных аргументов против сдачи в плен использовалось утверждение, что комиссаров, а особенно комиссаров-евреев, в плену ждут издевательства, пытки и неминуемая гибель. Поэтому многие политработники, не желая оказаться в таком положении, предпочитали смерть плену.

Немцы, в свою очередь, отмечали, что в определенных случаях советские командиры и комиссары совершали самоубийство во избежание попадания в плен. Причем так поступали не только те, кто занимал не самые высокие должности, но и представители высшего звена – генералы. В частности, в донесении за 15 сентября 1941 года говорится, что соединения L армейского корпуса прорвали позиции советских войск у д. Лукаши, которые оборонял 173-й полк 90-й дивизии. При зачистке позиции немецкие солдаты наткнулись на так называемый бункер, – землянку или блиндаж, – где, по их сведениям, находились крупные начальники. Однако захватить их не получилось: «командующий красной 42-й армией и комиссар армии избежали пленения самоубийством, в бункере они были обнаружены мертвыми» [119, Fr. 595].

Важное уточнение нашлось в «Журнале боевых действий» 6-й танковой дивизии. В нем сказано, что 15 сентября ее части проводили зачистку оборонительной системы, подрывая те блиндажи, в которых находящиеся там красноармейцы не желали сдаваться. Тем же занимались и солдаты соседней 269-й пехотной дивизии. Именно на ее участке покончил с собой командующий 42-й армией [149, Fr. 234].

Немцы не потрудились назвать фамилии погибших, поэтому нам остается только попробовать угадать, кого же именно они имели в виду. Генералом, как представляется, мог быть начальник штаба 42-й армии генерал Г. А. Ларионов. В настоящее время он числится пропавшим без вести. Один из документов, касающихся его судьбы, относится к 19 июня 1942 года. В нем начальник отдела укомплектования 42-й армии подполковник Чернышев записал, что генерал Г. А. Ларионов приказом по войскам Ленинградского фронта № 0295 от 16.9.1941 года был освобожден от должности начальника штаба армии и переведен в резерв фронта. Фронт на него никаких документов не оформил, видимо, туда он так и не прибыл, и поэтому отдел укомплектования 42-й армии задним числом оформил генерала пропавшим без вести с 18 сентября 1941 года [406, Л. 115]. Кто же был тем комиссаром, что покончил жизнь самоубийством вместе с ним, – до сих пор остается загадкой.

Изменение отношения к комиссарам прослеживалось в ходе военных действий. Уже 5 июля начальник штаба 2-й танковой группы отправил в части указание: «В связи с изменением распоряжения танковой группы относительно распоряжения фюрера II (№ 273/41), абзац 2, приказываю, чтобы все политические комиссары отправлялись дивизионными штабами наверх в танковую группу» [238, Fr. 297].

Летом 1942 года, а точнее 14 августа, в 11-й танковой дивизии появился новый приказ, разосланный во все части и подразделения. Он категорически запрещал с момента получения расстреливать комиссаров [75, Fr. 373]. Через два дня приказ особо повторили для 11-й панцер-гренадерской бригады, указав, что комиссары должны быть направлены в отдел Ic как особые пленные [81, Fr. 353]. Но в 1941-м все было иначе.

Полковой комиссар Е. М. Фомин

Самым известным комиссаром начала Великой Отечественной войны стал полковой комиссар Е. М. Фомин, занимавший должность заместителя командира 84-го стрелкового полка по политической части. Про него написано достаточно много, а его сын Ю. Е. Фомин даже опубликовал в Киеве целую книгу, посвященную своему отцу. Мы же остановимся на единственном сюжете из биографии полкового комиссара – последнем бое, пленении и гибели.

Об обстоятельствах, при которых комиссар Е. М. Фомин попал в плен оставили воспоминания сразу несколько бывших участников обороны Брестской крепости. Одним из первых это сделал писарь штаба 84-го полка А. М. Филь. За ним последовали рассказы П. П. Кошкарова и других, причем все они существенно отличались друг от друга в главном: попал ли полковой комиссар в плен в бессознательном состоянии или же сдался. А. М. Филь, который сам не был очевидцем и писал сыну Е. М. Фомина с чужих слов, утверждал, что полковой комиссар «был без сознания, когда немцы ворвались в занимаемое нами здание», «взрывом он был оглушен и контужен, но скоро пришел в память». Следовательно, Е. М. Фомин, по его версии, находился в беспомощном состоянии, сопротивления оказать не мог, и был захвачен в плен, а не сдался. В тот же день комиссар был расстрелян «у первого форта на пути через деревянный мост от крепости к г. Тирасполю. Там был своего рода “сборный пункт”, и подлая часть, самая малая из числа проходивших 45-дневный сбор “западников” … указала на Вашего отца и его звание» [275, с. 312–313].

Из воспоминаний П. П. Кошкарова следовало, что «несколько бомб прямым попаданием ударили в здание казармы инженерного полка, как раз туда, где размещался штаб. Рухнули перекрытия второго, третьего этажей, и нас, то есть капитана Зубачева, полкового комиссара Фомина, меня и нескольких красноармейцев засыпало с руками. В бессознательном состоянии мы попали в плен» [262, с. 297].

А вот другой очевидец и участник тех событий, красноармеец Д. А. Алексеев, рассказывал об этом совсем иначе. После восьми суток обороны в живых осталось несколько человек, закончились боеприпасы. Немцы, зная о безвыходном положении защитников, ожидали их сдачи. В этот момент полковой комиссар попросил, чтобы ему остригли волосы под машинку так, чтобы походить на красноармейца. Его просьбу выполнили, нашли форму рядового состава, переодели. «Тогда комиссар тов. Фомин … приказал положить пулеметы и все оружие, чтобы не осталось немцам, вытащил из кармана документы и говорит нам: “Ну, товарищи, пришел конец нашей защите крепости, жгите документы”». В течение нескольких минут оставшиеся в живых уничтожили все бумаги – сожгли или порвали в клочья.

Теперь нужно было выходить. Полковой комиссар Е. М. Фомин опасался, что кто-нибудь выдаст, что он политработник, но все убеждали его, что с ним такого не случится. Однако, как только вышли из помещения и сдались, «тут же комиссар был продан, от нас его сразу взяли, и вели нас по разбитой, неузнаваемой крепости, а комиссара вели совсем отдельно и говорили всем, что комиссар». За деревянным мостом через р. Буг у каменного склада полкового комиссара Е. М. Фомина расстреляли [253, с. 320–321].

В конечном счете в качестве официальной версией из всех прочих, видимо, по идеологическим соображениям, приняли первую, более героическую. Однако, как справедливо указывает В. В. Бешанов, несмотря на это комиссар Е. М. Фомин так и не удостоился звания Героя Советского Союза [262, с. 297].

Признанным памятным местом, отмеченным мемориальной доской, возле которого был расстрелян полковой комиссар, стала стена возле Холмских ворот. Почему же именно здесь, а не за Бугом, решили увековечить память Е. М. Фомина? Ведь несколько очевидцев уверенно указывали, что казнь комиссара состоялась за деревянным мостом по дороге на Тересполь. Ответ может оказаться простым: за Бугом уже начиналась территория Польши, а место почитания Героя Брестской крепости должно было остаться на территории Родины.

Полковой комиссар А. К. Фоминов

В самом начале войны оказался в плену заместитель командира 48-й стрелковой дивизии полковой комиссар А. К. Фоминов. Во главе со своим командиром генералом П. В. Богдановым соединение приняло первый бой уже 22 июня 1941 г. в районе с. Эржвилки. Уже на следующий день в полосе обороны назрел кризис. «Журнал боевых действий» 11-го стрелкового корпуса, в состав которого входила 48-я дивизия, так описал этот момент. «Ночью на штаб 125 сд … произведено нападение немцев. В результате нападения почти полностью разбит ОБС, уничтожены и захвачены средства связи. Убиты и пропали без вести ряд командиров штаба… Потеряно было управление отходящими полками. Появилась некоторая растерянность в управлении.

… С утра на фронте 48 сд противник при поддержке авиации и танков перешел в решительное наступление за овладение Рос-сиенами. В дивизии также без вести пропали (предположительно были подожжены на КП) – командир дивизии генерал-майор Богданов, начштаба дивизии и представитель штакора батальонный комиссар Серебряков… Имея превосходство наступающих сил пр-ка, потерю связи управления, батальоны 48 сд стали панически отходить в напр. Шауляй. Попытка задержать их в р-оне м. Лиоляй не удалась» [349, Л. 6–6 об.].

Через два дня, к 24 июня, дивизия, противостоявшая немецкой 6-й танковой дивизии, оказалась на грани уничтожения, ее остатки на следующий день разбрелись по лесам у г. Расейняй. Командир соединения генерал П. В. Богданов вместе с небольшой группой бойцов и командиров после нескольких дней блужданий по немецким тылам 7 июля 1941 г. сдался в плен у с. Новосвенцяны.

Будучи переведен в лагерь в г. Сувалки, бывший командир 48-й дивизии увидел среди военнопленных полкового комиссара А. К. Фоминова и 26 июля на одном из построений выдал его немцам. Комиссара вывели из строя, в лагерь он больше не вернулся и, скорее всего, был расстрелян [454, с. 31].

Свой проступок генерал П. В. Богданов впоследствии объяснял так: «Мною руководило тогда и теперь руководит мое политическое сознание на базе непримиримой злобы к преступному руководству советского правительства с его интернациональной политикой и подлинно жидовской “диктатурой пролетариата”, чуждой интересам русского народа» [348а, с. 141]. Как видим, комиссаров, как носителей большевистской идеологии, могли выдать не только простые красноармейцы, но даже командиры соединений в звании генерала. Политработники ни с кем и нигде не могли чувствовать себя в безопасности.

Полковой комиссар А. Г. Артамонов

Среди комиссаров, оказавшихся в плену, был и заместитель командира 4-й бригады ПВО по политчасти полковой комиссар А. Г. Артамонов. Уже в лагере военнопленных его выдал охранник из числа белоэмигрантов, по фамилии Попов. Он вообще «прославился» умением выискивать среди красноармейцев командиров и политработников. Его стараниями были выявлены майор Павловский (помощник начальника Каунасского пехотного училища), военюрист 3-го ранга К. В. Антонов (прокурор 113-й дивизии) и другие [389, с. 127–128].

Полковой комиссар Н. В. Руденко

К 6 августа 1941 года части 16-й танковой дивизии оказались отрезаны от остальных соединений 2-го мехкорпуса. Не дождавшись помощи, командир соединения полковник М. И. Мындро принял решение выводить подчиненные войска. Как и многие другие старшие командиры в таких случаях, он отправился на прорыв в танке. Немецкие артиллеристы вскоре подбили танк, его экипаж погиб, а полковник получил ранение в живот. По одной из версий, полковник М. И. Мындро погиб через несколько минут, пытаясь выбраться из горящей машины. «Когда Мындро погиб, Руденко гневно вскипел, вырвал из головы клок волос, до крови закусил губы и сказал: “Ребята, будем выполнять задачу, поставленную нашим командиром, и мы ее выполним!”» [451, с. 44] (другую версию гибели полковника М. И. Мындро см. ниже).

Командование оставшимися бойцами принял на себя военком соединения полковой комиссар Н. В. Руденко. Однако новая попытка прорыва также закончилась неудачей, как и последующие. В боях погибло много красноармейцев и командиров, 16-я танковая дивизия перестала существовать как соединение. Ее остатки предприняли последнюю попытку в ночь на 8 августа. Полковой комиссар Н. В. Руденко и сопровождавшие его семеро красноармейцев в сгущавшихся сумерках добрались до речки и укрылись в прибрежных зарослях.

Во время переправы их заметили немцы и открыли огонь. Группа комиссара уже через несколько минут боя была уничтожена: часть погибла, остальные попали в плен. Среди последних оказался и полковой комиссар Н. В. Руденко. По рассказам тех, кому посчастливилось выйти из Уманского окружения, комиссара вскоре опознали, и немцы расстреляли его в Умани [311, с. 33, 34].

Судьбы комиссаров А. Г. Артамонова и Н. В. Руденко подтверждают выполнение немцами приказа, предписывавшего уничтожение советских политработников. Между тем следует иметь в виду, что отношение противника к комиссарам не всегда было одинаковым. Многое зависело от конкретного командира части, ситуации, наконец, от звания военнопленного. Чем оно было выше, тем более имелось у политработника шансов избежать расстрела.

Бригадный комиссар Г. Н. Жиленков

Примером такого отношения можно считать судьбу члена Военного совета 32-й армии бригадного комиссара Г. Н. Жиленкова. Об обстоятельствах своего пленения он поведал следующее. Командующий Западным фронтом И. С. Конев 5 октября 1941 года приказал генералу С. В. Вишневскому, командующему войсками 32-й армии, передать все дивизии в 19-ю армию, а самому с управлением перейти в г. Можайск к 10 октября. К этому времени армия уже находилась в окружении, и выполнить приказ оказалось невозможным. И бригадный комиссар 8 октября 1941 года стал выбираться из Вяземского «котла» в группе из нескольких командиров.

С 8 по 14 октября они несколько раз пытались пробиться через боевые порядки противника в районе д. Семлево и д. Волоста-Пятница, но всякий раз неудачно. Наконец, 14 октября группу комиссара Г. Н. Жиленкова в районе к северу от д. Волоста-Пятница захватили в плен немецкие солдаты. Никто сопротивления при этом не оказал. В составе группы на тот момент, кроме самого Г. Н. Жиленкова, оставались адъютант члена Военного совета Л. Т. Веселовский, секретарь Военного совета политрук Минаев, начальник 1-го отделения оперативного отдела штаба 32-й армии майор Н. И. Коровин и др [301, Т. 2. Кн. 1, с. 750].

Бывший член Военного совета армии Г. Н. Жиленков заблаговременно успел зарыть в лесу имевшиеся документы, как то: удостоверение личности, партийный билет, орденскую книжку. Он снял с себя командирское обмундирование и переоделся в красноармейскую форму. Всех доставили в 252-ю пехотную дивизию, где пленные изъявили желание стать «хиви» (Hilfswilliger – добровольный помощник), и в тот же день их направили в транспортную колонну немецкого соединения. Комиссар устроился служить шофером под фамилией Максимов.

На допросе 1 мая 1946 года арестованный Г. Н. Жиленков утверждал, что из числа пленных он сформировал диверсионную группу, которая до мая 1942 г. успела произвести подрывы и поджоги нескольких военных объектов. Однако в мае 1942 года комиссара Г. Н. Жиленкова выдал лесник Гжатского лесничества Павел Черников. На основании его заявления 23 мая комиссар был арестован и отправлен в отдел Ic 252-й дивизии. Здесь «во избежание расстрела и с тем, чтобы и в дальнейшем приносить пользу своей Родине, я решил пойти на откровенность, заявив, что я являюсь членом Военного совета 32-й армии, фамилия моя Жиленков. После такого рода заявления я немедленно был доставлен в штаб немецкого Центрального фронта в г. Смоленск», – рассказывал в 1946 году советскому следователю бывший бригадный комиссар [301, Т. 2. Кн. 1, с. 737–738].

Слова комиссара Г. Н. Жиленкова находят свое подтверждение в КТВ IX армейского корпуса вермахта. В нем за 23 мая можно найти следующую запись: «В 252-й пд был выявлен командующий русск. 32-й армией, которая была разгромлена в октябре 1941 в сражении под Вязьмой, в качестве шофера в одной из автоколонн. Подробности содержатся в «Отчете по деятельности Ic» [158, Fr. 1383].

Полковые комиссары М. Л. Одишария и П. И. Ларькин

В сети легко можно обнаружить фото неизвестного полкового комиссара, автор которого доктор Герман Тюрк. Пленный сфотографирован 2 августа 1941 года в полосе 1-го батальона 394-го полка в р-не д. Звенчатка Климовичского р-на Могилевской обл. Принимая во внимание дату съемки, место и расположение части, можно предположить, что на фото военком 148-й дивизии полковой комиссар М. Л. Одишария, взятый немцами в плен именно 2 августа.

Утром 1 августа части немецкой 3-й танковой дивизии вышли к штабу 148-й дивизии, расположенному в д. Микуличи неподалеку от г. Кричев. Несмотря на полную неожиданность нападения, командованию соединения удалось быстро организовать круговую оборону. Для этого были созданы три группы, которые возглавили начальник артиллерии полковник Воронин, начальник оперативного отдела майор С. А. Бобрук и секретарь партийной комиссии старший политрук А. Г. Архипов. Командир дивизии полковник Ф. М. Черокманов вместе с военкомом полковым комиссаром М. Л. Одишария оборонялись на западной окраине деревни, начальник политотдела полковой комиссар П. И. Ларькин принял командование бойцами в тылу.

Сдержать немцев не удалось, и они ворвались в деревню. В бою на окраине у Паломского моста через р. Остёр, полковника Ф. М. Черокманова и комиссара М. Л. Одишарию накрыло близкими взрывами. Полковник получил ранение и отполз в камыши, где прятался от прочесывавших местность немцев до вечера. Ночью он добрался (или, по другим сведениям, его туда донесли на своих плечах – или ординарец, или шофер) до д. Локотец, где его приютили и оказали медицинскую помощь местные крестьяне. Почти три недели полковник лечился, после чего в одиночку отправился к линии фронта. После десяти дней скитаний по немецким тылам он вышел к своим в районе г. Трубчевск. Сумели пробиться из кольца майор С. А. Бобрук и полковник Воронин.

Полковые комиссары М. Л. Одишария и П. И. Ларькин вырваться из окружения не смогли. Первый был оглушен взрывом, и находившийся рядом полковник Ф. М. Черокманов решил, что М. Л. Одишария убит. В действительности комиссар был только оглушен, и вскоре немецкие солдаты взяли его в плен. Комиссар П. И. Ларькин с группой политработников попытался вырваться из села на автомашине. Но на дороге он попал под обстрел, был ранен, захвачен в плен и убит [286, с. 16].

Полковой комиссар М. Л. Одишария на допросе в штабе 3-й танковой дивизии, август 1941 года

Остатки дивизии 15–16 августа были сосредоточены в районе г. Сураж. Командование ими было возложено на полковника Воронина. В конце августа они были переданы в резерв 45-го корпуса, где прошли доукомплектование и в дальнейшем приняли участие в Московской битве.

Полкового комиссара М. Л. Одишария взяли в плен солдаты 3-й танковой дивизии, сохранились его фото и сам его текст допроса. Есть сведения, что его направили в пересыльный лагерь, но дальнейшие следы теряются. Видимо, в одном из лагерей его все-таки опознали как комиссара и расстреляли.

Полковой комиссар П. С. Николаев

В ходе Уманского окружения отдел Ic 97-й дивизии запросил штаб 17-й армии: как следует обращаться с взятыми в плен политработниками. Разведчики исходили из практических соображений, их, в частности, интересовал вопрос, можно ли давать советским политработникам обещание, что они смогут избежать расстрела, если сдадутся в плен. Из армии немедленно отправили разъяснение, что такие заверения давать вполне допустимо, однако после допроса всех пленных комиссаров надлежало передавать в СД.

Случай вскоре представился: приданный 4-й горно-егерской дивизии передовой отряд 97-й дивизии осуществлял прочесывание леса от с. Подвысокое на юг до с. Владимировка. В ходе операции 7 августа 1941 года немецкие солдаты взяли в плен 1 066 человек, и среди них – 32 командиров и двух комиссаров, один из которых – из управления корпуса. возможно, полковой комиссар П. С. Николаев из 49-го корпуса). Если предположение верно, то, несмотря на передачу его в СД, он сумел выжить и по окончании войны вернулся на Родину.

Бригадный комиссар К. В. Герасименко

В ходе Уманского сражения в августе 1941 года в немецкий плен попало значительное количество крупных политработников дивизионного, корпусного и армейского уровня. Это бригадные комиссары С. М. Липпа, П. Н. Якимов, М. Д. Аверин, И. П. Куликов, полковые комиссары Н. В. Руденко, А. Л. Парамонов, Н. Е. Карталов и др. Среди неудачников оказался и начальник политотдела 6-й армии бригадный комиссар К. В. Герасименко. При прорыве из окружения 6 августа он получил тяжелое ранение в ногу. Его успели переправить в госпиталь, размещенный в с. Подвысокое, и там 7 августа он вместе со всем персоналом и остальными ранеными оказался в плену.

Бригадный комиссар назвался (а, может, так его представил немцам медицинский персонал) красноармейцем по фамилии Саладаш. Это позволило ему затеряться в общей массе рядового состава, размещенного в лагере военнопленных под названием «Уманская яма». Из плена комиссар К. В. Герасименко сумел бежать, но как именно – не ясно. Е. А. Долматовский рассказывал, что того вынесли за пределы лагеря под видом мертвеца.

Сам батальонный комиссар Е. А. Долматовский попал в неволю во время разгрома группы генерала С. Я. Огурцова. Находясь в одном из лагерей, скорее всего, в той же Уманской яме, он встретил там некоего полкового комиссара, грузина по национальности, по имени Николай [317, с. 154]. Его сопровождал его командир в звании полковника. Е. А. Долматовский почему-то не назвал ни того, ни другого ни по фамилии, ни по должности.

Тем не менее, мы имеем возможность с высокой долей вероятности идентифицировать и того, и другого. Николай-грузин – это, скорее всего, Николай Иванович Каладзе, а полковник – командир 190-й дивизии полковник Г. А. Зверев. Примечательно, что никто в течение короткого пребывания в плену их не выдал, и всем им удалось, в конечном счете, бежать и благополучно выйти к своим.

Полковой комиссар С. Ш. Прейс

Многие комиссары сдаваться в плен не собирались, и примером тому судьба военкома 80-й дивизии полкового комиссара С. Ш. Прейса. Как вспоминал батальонный комиссар Д. С. Липецкий, при прорыве из Уманского окружения их отряд попал под артиллерийско-минометный обстрел. Военком соединения был ранен в ногу, причем настолько сильно, что уже не мог передвигаться самостоятельно. Все попытки бойцов вынести его с поля и укрыть в лесопосадках ни к чему не привели. А вскоре в 15–20 м показались немецкие солдаты, и тогда полковой комиссар С. Ш. Прейс передал Д. С. Липецкому свои часы и партбилет и заявил, что будет отстреливаться, а последний патрон оставит для себя. Батальонный комиссар Д. С. Липецкий ушел, оставив С. Ш. Прейса, и с тех пор про военкома 80-й дивизии ничего неизвестно [330, Л. 40]. Можно предположить, что он выполнил свое обещание, принял бой, а потом застрелился, как поступали многие политработники, чтобы не оказаться в плену. Не исключено также, что он погиб в перестрелке с немецкими солдатами. Когда закончилась война, выяснилось, что полкового комиссара нет среди вернувшихся, никто не видел его в плену.

Об этом же бое оставил короткую записку бывший помощник начальника 5-го отделения штаба 141-й дивизии Н. А. Голтвяницкий. Описывая утрату партийного билета в 1941 году, он в своем заявлении в партбюро Арсенала № 22 указал, что он участвовал в прорыве из окружения в районе с. Подвысокое. Прорывавшиеся понесли большие потери, и к 7 августа группой, в которую входил Н. А. Голтвяницкий, возглавлял уже начальник артиллерии 37-го корпуса (полковник В. Я. Кабатчиков), а его военкомом был полковой комиссар из 80-й дивизии (очевидно, С. Ш. Прейс), комиссаром штаба стал батальонный комиссар Д. С. Липецкий.

Во время одной из атак получили тяжелые ранения командир группы и полковой комиссар. В ситуации, когда приближался противник, и создалась угроза плена, по предложению комиссара Д. С. Липецкого стали уничтожать партбилеты. В дальнейшем некоторые из этой группы смогли прорваться к своим, в том числе и сам Н. А. Голтвяницкий. О судьбе остальных он ничего не сказал, упомянув только, что в тяжелых боях у Новой Одессы погибли командир дивизии и начальник штаба [443]. Не совсем понятно, кого именно он имел виду – командиров своей 141-й дивизии, или 80-й, к которой примкнул в ходе прорыва. В любом случае он ошибся, так как командиры этих дивизий остались живы и попали в плен, как и начальники их штабов – полковники И. М. Бондаренко и Г. С. Гмыря.

Дивизионный комиссар Е. П. Рыков

Отношение немцев к комиссарам было хорошо известно в войсках благодаря пропаганде и опыту войны. Поэтому одни в случае опасности стремились немедленно снять с себя знаки различия, указывающие на принадлежность к политическому составу, а многие, чтобы не попасть в плен, кончали жизнь самоубийством.

Как уже говорилось выше, немцы не всегда сразу расстреливали взятых в плен политработников. В зависимости от звания им оказывалось даже некое подобие уважения, в частности, медицинская помощь. Известно, что взятый в плен в урочище Шумейково тяжело раненым член Военного совета Юго-Западного фронта дивизионный комиссар Е. П. Рыков был помещен в госпиталь. Там он скончался спустя некоторое время, о чем свидетельствовал некто Мизерный в своем донесении от 26 декабря 1941 года [331, Л. 163]. Об этом же писал в своих воспоминаниях Н. С. Хрущев, в 1941 г. член Военного совета Юго-Западного направления. «Мне доложили, что … Рыков был ранен и попал в госпиталь, который остался на территории, занятой противником. Но туда можно проникнуть, потому что там работают советские врачи и медсестры. Я хотел выручить Рыкова, но понимал, что, если кто-нибудь проговорится насчет него, он будет врагом уничтожен. И я послал людей выкрасть Рыкова и переправить его на территорию, занятую советскими войсками. Они ушли, однако скоро вернулись, сказав, что Рыков скончался в госпитале и был похоронен» [495, с. 339]. Из двух приведенных выше свидетельств следует, что дивизионный комиссар Е. П. Рыков скончался от полученных им в бою ранений.

Полковой комиссар Д. Д. Малиевский

В ходе боев за Ростов-на-Дону был захвачен немцами и убит областной военком полковой комиссар Д. Д. Малиевский. Случилось это утром 20 ноября 1941 года, когда немецкие войска неожиданно ворвались в город. Их части легко прорвали слабую оборону, которую держали бойцы народного ополчения, комендантская рота, работники милиции и органов НКВД, а также 230-го конвойного полка. Отступающиеся советские части, беженцы и жители города, спасаясь бросились к переправам через Дон, внеся полную дезорганизацию. Отсутствием власти немедленно воспользовались горожане, и начались погромы магазинов.

По одной из версий комиссар Д. Д. Малиевский ехал на машине, когда на одном из уличных перекрестков неожиданно встретил группу немцев, в перестрелке облвоенком и его водитель были убиты. По другой – поспешил в военкомат, как только пошли слухи, что немцы ворвались в город.

Военкомат стал одним из немногих очагов обороны города. Но успел ли добраться туда полковой комиссар Д. Д. Малиевский или нет – остается неясным. Со слов его заместителя С. Шевченко, события в городе после немецкого прорыва развивались стремительно. «Стычки происходили то в одном месте, то в другом. На Большой Садовой был убит начальник Северо-Кавказской железной дороги Алексей Нецветай. А на пересечении 6-й улицы (ныне – ул. Варфоломеева) и пер. Братского одна из таких групп 20 ноября расправилась с первым военным комиссаром области Денисом Малиевским. Нам удалось восстановить хронологию тех событий. Малиевский был ранен во время нападения диверсантов на военкомат, который тогда располагался на углу Малюгиной и Доломановского. Он уходил, пока были силы, в сторону Буденновского. Вероятно, остановился возле аптеки на Братском, чтобы перевязать рану. Там все и произошло» [409].

Непосредственным свидетелем гибели облвоенкома стал М. Вдовин, возвращавшийся тем утром домой: «…На крыльце углового дома, где как раз жила заведующая аптекой, сидит полковой комиссар. Около него четыре немца и мужчина в штатском. Немецкий офицер с пистолетом спрашивает у нашего: «Капитан? Майор? Полковник?». Человек в штатском объясняет: «Это полковой комиссар, у него в петлицах четыре шпалы, а на рукаве звездочка». Немец тотчас же поднял пистолет и выстрелил ему в висок. Тот упал, а они повернулись и пошли вниз по Братскому по направлению к 5-й улице. Там в то время находился областной военкомат. Все сотрудники военкомата немцами были расстреляны. Трупы валялись и в здании, и около него. Потом мы, мальчишки, ходили в это здание. Но вот загадка, как областной военком полковой комиссар Денис Денисович Малиевский (я позже узнал, как его звали) сумел выйти из этого здания и попал в аптеку? Как его немцы там нашли?» [468, с. 30].

Этот рассказ очень похож на правду и прекрасно вписывается в общую ситуацию неразберихи, вызванной неожиданным появлением немцев на улицах Ростова-на-Дону.

Полковой комиссар Т. Г. Попов

Еще одного полкового комиссара захватили солдаты 59-го мотоциклетного батальона 9-й танковой дивизии немецкого LIII корпуса 14 августа 1942 года. Им оказался военком 346-й дивизии Т. Г. Попов, назвавшийся при пленении командиром соединения. Но немцы быстро установили его звание и должность. После допроса в отделе Ic дивизии его 15 августа отправили в соответствующий отдел корпуса [77, Fr. 1248–1251; 209, Fr. 1206]. О том, что с ним стало в дальнейшем, обнаружить информацию не удалось, однако на Родину после войны он не вернулся, что дает все основания предполагать, что комиссар погиб в плену.

Полковой комиссар П. М. Кириллов

Полковой П. М. Кириллов осенью 1941 года занимал должность военкома 4-й стрелковой дивизии. В середине октября ей противостояла подвижная словацкая дивизия, которая совместно с немецкими соединениями рвалась в сторону Азовского моря. Рота 2-го батальона 20-го мотопехотного полка с 14 по 15 октября 1941 г. захватил в плен более 200 красноармейцев, большинство из которых были грузинской национальности. Среди них оказался и полковой комиссар П. М. Кириллов.

Полковой комиссар П. М. Кириллов: «шпалы» в петлицах и нарукавная звезда уже сняты, октябрь 1941 года

По его словам, он сдался в плен потому, что перестал верить «цыганским романсам Сталина» [168, C. 228, 230]. При нем находилась карта с весьма полезной информацией. Полковой комиссар стал самым высокопоставленным советским командиров, захваченным в плен словаками. Они его отправили на пересыльный пункт, а потом – во Владимир-Волынский лагерь. Здесь полковой комиссар погиб.

18. Убийства пленных

Комбриг С. А. Харитонов, бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, полковники И. М. Прокофьев, М. И. Мындро, Ф. Ф. Гроссман, М. Ф. Старостин, М. А. Кудрявцев, В. Я. Голяшкин, К. М. Сильверстов, Н. М. Лавров, А. П. Бабушкин, М. Д. Шилькрот, интенданты 1-го ранга Д. Ф. Лукьянов, Я. М. Зингер, военинженер 1-го ранга И. В. Саенко

Комбриг С. А. Харитонов

После неудачного боя у д. Новые Чемоданы разрозненные остатки 53-й дивизии отходили в восточном и южном направлениях. Во время блужданий по лесам группа в составе майора А. Н. Крымского, полковника Г. Д. Пласкова, майора П. П. Семинихина и еще четырех бойцов наткнулась на немецкий обоз. С удивлением, они увидели, как на подводе немецкие солдаты везли захваченного в плен начальника передового пункта управления Западного фронта комбрига С. А. Харитонова. Быстро посовещавшись, командиры решили отбить несчастного. Однако попытка окончилась неудачей: как только был открыт огонь, обозники бросились врассыпную, беспорядочно стреляя по сторонам. Один из них очередью из автомата ранил комбрига в живот: ранение оказалось смертельным [436, с. 148–149]. Попытка выручить комбрига из плена потерпела полное фиаско.

Полковник И. М. Прокофьев

В первой половине дня 7 августа 1941 года немцы приступили к зачисткам в районе боевых действий вокруг сел Копенковатое, Троянка и Сухой Тышлык. В это время со стороны с. Степановка появилась колонна из двух тысяч или трех тясяч военнопленных, двигавшаяся в южном направлении. Повстречавшиеся по пути солдаты 101-й дивизии направили ее сначала в с. Сухой Ташлык, где располагался командный пункт их соединения. Уже оттуда колонна должна была отправиться на корпусный сборный пункт, находившийся в Голованевске. Для ее сопровождения были приданы несколько солдат 228-го полка, а также офицер, унтер-офицер и девять солдат из 101-го батальона снабжения. Командовал всеми обер-лейтенант Метцерот.

Неожиданно Ib дивизии обратил внимание на двух советских полковников, шествовавших в колонне военнопленных. По его приказанию их отделили от колонны и привели на допрос. Одним из них задержанных оказался полковник И. М. Прокофьев, начарт 58-й дивизии, фамилия второго в немецких документах не называлась. Когда допрос завершился, Ib дивизии отправил обоих, а также одного задержанного в штатском красноармейца в с. Пушково. Пленных погрузили в кузов грузовика, их сопровождали фельдфебель, унтер-офицер и один охранник.

В 1,5 км от Сухого Тышлыка машина попала под обстрел: по ней из нескольких винтовок и пулемета вела огонь группа красноармейцев. Немцы, оказавшись под огнем, попробовали развернуться посреди дороги, и в этот момент одна из пуль угодила в унтер-офицера, тяжело ранив его, а мотор заглох. Увидев, что к дороге бегут 35 красноармейцев, немецкий фельдфебель запаниковал и расстрелял обоих полковников и красноармейца, а сам бросился наутёк. Однако скрыться ему не удалось, и через несколько шагов его уложила на землю пулеметная очередь. Водитель и охранник добрались до Сухого Ташлыка и подняли тревогу [243, Fr. 158– 159]. Так погиб полковник И. М. Прокофьев. О месте его погребения ничего не известно, возможно его похоронили там же, возле дороги на с. Пушково.

Полковник М. И. Мындро

Немцы выделяли в особо опасную категорию военнослужащих, которые переодевались в гражданскую одежду, но сохраняли при себе оружие. Они именовали их, как уже говорилось, «Freischärler» (бандиты), а в случае задержания таковым полагался расстрел на месте.

В подобном положении по своему неведению оказалась группа командиров 16-й танковой дивизии. В ночном бою 7 августа они смогли прорваться за пределы внутреннего кольца окружения, и теперь они искали пути на восток, в сторону линии фронта. В этой группе оказались командир дивизии полковник М. И. Мындро, начальник оперативного отделения майор М. А. Минасян, командир 16-го мотополка подполковник К. И. Окропиридзе и еще двое командиров. Они сменили военную форму на крестьянскую одежду и направились на северо-восток к Днепру. По пути их захватили солдаты немецкой 24-й пехотной дивизии. При задержании они, по словам местных жителей, закололи двух немецких солдат, которые наткнулись на их группу.

Всех пятерых 9 августа 1941 г. доставили в с. Павловка-Первая и допросили. Один из них, назвавшийся подполковником И. К. Окропиридзе, рассказал, что к началу прорыва в их группе было 250 бойцов и командиров, но после ночного боя насчитали всего 60, остальные или погибли, или рассеялись. К утру 9 августа в группе осталось только пятеро. После допроса охрана штаба расстреляла всех пятерых как «бандитов и саботажников» [200, S. 37–38].

В своей книге «Зеленая брама» на эту историю обратил внимание Е. А. Долматовский. В одном из ранних ее изданий своей книги он поместил рассказ о том, как в селе Павловка-Первая обнаружилась могила с телами пятерых расстрелянных командиров. Среди них опознали командира 16-й танковой дивизии полковника М. И. Мындро, майора М. А. Миносяна, а также еще двух подполковников и еще одного майора [318, с. 294].

Бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, военинженер 1-го ранга И. В. Саенко,

После захвата Севастополя немцы установили там оккупационный режим более строгий, чем в иных городах. Во-первых, перед ними лежала база Черноморского флота, во-вторых, вокруг нее более полугода шли бои, которые к началу июля 1942 года еще не полностью завершились. В-третьих, противник всерьез опасался, что город наводнен диверсантами, а также бывшими красноармейцами и краснофлотцами, не пожелавшими сдаться в плен. Поэтому за передвижениями населения особо тщательно следили работники «Абвера» 11-й армии и 647-й группы тайной полевой полиции.

В своем отчете за июль 1942 года они сообщили, что ими арестованы и расстреляны некоторые советские военнослужащие. Среди них, в частности, упоминался майор Г. А. Александер, командир 30-й батареи береговой обороны. По словам полицейских, он «пытался скрыться, перед тем переодевшись в заранее припасенное гражданское платье. Так как Александер уже долгое время скрывался в гражданском платье и было опасение, что он намеревался пробиться к партизанам, то он был расстрелян как бандит по распоряжению 1-ц отдела Абвера при армейском командовании 11-й армии».

Сходная судьба ожидала военного инженера 1-го ранга И. В. Саенко. Он, видимо, пытался пройти под скалами от м. Херсонес к Балаклаве, но в районе м. Фиолент был обнаружен и схвачен немецкими саперами. «При себе он имел оружие для самозащиты и имел намерение пробраться к партизанам. По распоряжению Ic при армейском командовании 11-й армии он был расстрелян» [178, S. 1231]. Оба командира были одеты в гражданскую одежду, что дало немцам формальное основание считать их не военнопленными, а бандитами. Таковые, как правило, подлежали расстрелу.

В СД передали не названного по имени комиссара дивизии. Основанием для этого послужила его национальность – еврей [178, S. 1232]. Это был, безусловно, военком 109-й дивизии бригадный комиссар А. Д. Хацкевич, оказавшийся в плену во время неудачной попытки эвакуации. Как вспоминал после войны бывший капитан 2-го ранга И. А. Заруба, в ялтинском госпитале всем раненым пленным командирам, в том числе и А. Д. Хацкевичу, немцы сделали операции и перевязки. Разместили всех по палатам, причем генерал П. Г. Новиков очутился в одной со своим комиссаром. На второй день плена капитана 2-го ранга И. А. Зарубу и генерала П. Г. Новикова отправили в Симферополь, а комиссар остался в госпитале в Ялте. Как объяснил впоследствии сам командир 109-й, тот «был тяжело ранен и оставлен в палате» [505, с. 213]. Видимо, А. Д. Хацкевича, несмотря на его ранение, вскоре расстреляли.

Полковник Ф. Ф. Гроссман

Схожая судьба постигла и начальника артиллерии 25-й дивизии Ф. Ф. Гроссмана. Он вместе с многими другими укрывался под скалами в районе 35-й батареи, отвергая все предложения противника о сдаче. В ночь на 6 июля он вместе с военинженером 2-го ранга А. И. Лощенко попробовал построить плот, чтобы на нем уйти к кавказским или турецким берегам. Из этой затеи ничего не вышло, так как использованные ими автомобильные шины совершенно не держали воздух.

С утра 9 июля противник, используя катера, начал проводить зачистку берега в районе 35-й батареи. Полковник Ф. Ф. Гроссман и воениженер А. И. Лощенко стали свидетелями сдачи полковников В. Н. Солоутина и Н. А. Васильева и, видимо, других командиров. Однако сами сдаваться пока не собирались и укрылись от солдат противника среди скал. Военинженер спрятал в нише грота свои документы и 3 тыс. рублей, а полковник – свой орден Красного Знамени. Условились, что, когда закончится война, они вернутся на это место и разыщут свои ценности.

На следующий день, 10 июля, немцы обнаружили прятавшихся и стали бросать под обрыв гранаты. Осколки одной из них ранили полковника Ф. Ф. Гроссмана. Через несколько минут, когда стихли разрывы, под обрыв спустились несколько военнопленных и донесли предложение немцев сдаваться. Оба раненых командира решили прекратить сопротивление и сдаться, поскольку «потеряли много крови, были истощены голодом, не могли двигаться» [505, с. 310]. Вскоре бойцы на руках вынесли начарта 25-й и военинженера А. И. Лощенко на поверхность.

Немцы отправили раненых в городок 35-й батареи. Красноармейцы на руках отнесли полковника Ф. Ф. Гроссмана в один из ее корпусов. Через несколько дней его вместе с другими командирами этапировали в Бахчисарай. Здесь, как докладывал майор Попов из 110-го полка связи, полковник был расстрелян [391, с. 198–199].

Полковники М. Ф. Старостин, М. А. Кудрявцев, В. Я. Голяшкин, К. М. Сильверстов, Н. М. Лавров, интендант 1-го ранга Д. Ф. Лукьянов

Вполне законным для себя методом расправы немцы считали убийства или показательные казни военнопленных в случае совершения ими побега или даже при неудачной попытке вырваться из неволи. Побеги были достаточно частым явлением для красноармейцев и младших командиров и более редким – для полковников и генералов.

Причина тому проста – у последних для совершения побега было существенно меньше возможностей. Их как важных с точки зрения звания пленных не только лучше кормили, но и охраняли тщательнее. Генералов и полковников, особенно в начале войны, почти не выводили за территорию лагеря, в том числе их не направляли ни на какие работы. В таких условиях им было трудно наладить контакты с местным населением, ознакомиться с местностью, составить план побега. А скрыться с территории лагеря представлялось делом труднореализуемым. Поэтому желавшие сбежать из плена старались использовать любую представившуюся им возможность.

Одним из лагерей, где содержался старший комначсостав, был Владимир-Волынский. Уже весной 1942 года оттуда побег совершили 27 командиров во главе с майором Мартыновым. Их немцы сумели поймать и расстреляли.

К новому побегу заключенные готовились более тщательно. В лагере существовала постоянная бригада, занятая на рытье могил. Насчитывала она 40–60 человек. Сначала это были случайные люди, но потом, когда ею решили воспользоваться как возможностью для выхода за колючую проволоку, в нее стали включать проверенных людей, готовых на побег. Возглавил бригаду полковник М. Ф. Старостин.

План состоял в том, чтобы однажды, когда их выведут за пределы лагеря, напасть на охрану, разоружить и связать ее, отобрать оружие и скрыться в ближайшем лесу.

Руководителем группы стал бывший старший переводчик штаба Юго-Западного фронта капитан В. З. Власов. В состав группы вошли полковники М. А. Кудрявцев (командир 253-й дивизии) [373, с. 141], М. Ф. Старостин (начальник штаба 67-го корпуса), В. Я. Голяшкин (начальник артиллерии 64-го корпуса), К. М. Сильверстов, Н. М. Лавров (преподаватель тактики Днепропетровского училища), интендант 1-го ранга Д. Ф. Лукьянов (начальник ОК 12-й армии), несколько подполковников, майоров и политработников. В побег, состоявшийся 1 июня 1942 года, также ушли два капитана, укравшие лагерную картотеку, всего – около 30 человек.

Однако при реализации задуманного случилось непредвиденное. Один из конвоиров оказал сопротивление и его убили. Остальных трех связали и оставили. Но тут в рядах беглецов произошел раскол, двое отказались от участия в побеге, передумали, вернулись и развязали конвоиров. Те немедленно подняли тревогу, и охранники лагеря на автомашине начали преследование.

Полковник М. Ф. Старостин, майор М. П. Неверов и еще двое с винтовками остались прикрывать отход остальных. Когда кончились патроны они бросились в рукопашную и были немцами убиты. Около 11.00 поймали полковника М. Ф. Старостина. Его доставили в лагерь где-то в 15–16 часов. Стихийно собралась толпа. Полковник что-то пытался сказать, но донеслось только: «Прощайте товарищи!». В этот момент прозвучали выстрелы, полковник опустился на колени, а потом завалился набок. Впрочем, бывший заключенный лагеря военюрист В. П. Колмаков утверждал, что всех четверых привезли уже мертвыми [315, с. 329–330].

Подполковник П. Ф. Найдис погиб в перестрелке, а полковника В. Я. Голяшкина взяли живым и расстреляли на лагерном плацу. Последним 18 июля 1942 г. привезли капитана В. З. Власова. Его задержали полицейские около Киева. На плацу построили весь состав лагеря, беглеца поставили у стены бывшего клуба. Капитан В. З. Власов успел прокричать: «Я не бандит, я воин Красной Армии! Долой Гитлера! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует товарищ Сталин!». Подбежавшие комендант лагеря Сталер и переводчик Максимишин, а также подоспевшие солдаты расстреляли беглеца [315, с. 330; 373, с. 141].

В воспоминаниях В. А. Новобранца побегу 1 июня 1942 года отведено совсем немного места, хотя, казалось бы, событие неординарное и должно было привлечь внимание автора своим героизмом, стать примером организованного сопротивления врагу. Но тот, наоборот, придал ему совсем иную окраску. По мнению В. А. Новобранца, никакого организованного побега просто не было, поскольку во время следования к месту расстрела на конвоиров напали приговоренные к расстрелу подпольщики, они убили около 30 немцев. Значительную часть из них потом поймали и убили, но около десятка командиров успели скрыться.

Среди совершивших побег находился некий политработник, которого В. А. Новобранец назвал «генерал Воробьев» [413, с. 261]. Звание такое никак не соответствует званиям политсостава Красной Армии 1941–1942 гг., поэтому, очевидно, «Воробьев» носил нашивки, соответствующие от бригадного комиссара и выше. На Юго-Западном фронте служил всего один, соответствующий приведенному выше описанию – военком 36-го корпуса. Только в плену он не находился и благополучно прошел всю войну.

Определенный интерес представляет выяснение личностей тех, кто не ушел в побег, а остался и предупредил немцев. Ни в одном из доступных воспоминаний найти их фамилии (а таковых было двое или даже трое) не удалось. Среди участников побега обращает на себя внимание одна фигура – полковник М. А. Кудрявцев. Из всех известных он единственный, кто остался в живых после событий 1 июня 1942 года. В ноябре 1946 года после всех проверок его уволили в запас. О пребывании во Владимир-Волынском лагере полковник М. А. Кудрявцев не упоминал, из его карточки следует, что его после пленения сразу направили в Хаммельбургский лагерь XIII-D.

В настоящее время известно, что в августе 1941 г. полковник М. А. Кудрявцев возглавил 253-ю стрелковую дивизию, но провоевал в ее составе недолго. Уже около полудня 14 августа он вместе со своим адъютантом сдался солдатам 33-го танкового полка немецкой 9-й танковой дивизии. На допросе свой поступок он объяснил тем, что рассматривал создавшееся положение как «безнадежное» [196, Fr. 178–179; 199. S. 12].

Полковник А. П. Бабушкин

Убийства пленных происходили также при их транспортировках в глубокий тыл, в некоторых случаях они были спровоцированы самими пленными. Так, при переезде в эшелоне из Днепропетровской тюрьмы в Германию в январе 1943 г. группа командиров попыталась совершить побег. Они начали подпиливать доски в стене вагона, однако не успели закончить работу. Во время остановки на станции немцы осмотрели вагоны и обнаружили подпил. Вагон отцепили, а находившихся в нем избили и распределили по всему эшелону.

«После этого случая режим – если можно назвать режимом бесчеловечное обращение, – еще ухудшился… Без всяких поводов охрана то и дело открывала стрельбу по вагонам. Так были убиты севастополец командир артиллерийского полка Бабушкин и один лейтенант, фамилии которого я не знаю. Гитлеровцы ударили по вагону из автоматов. Пуля попала Бабушкину в висок, по щеке потекла кровь. Бабушкин весь обвис, но упасть смог только тогда, когда люди потеснились» [491, с. 65]. В воспоминаниях И. Ф. Хомича речь шла о командире 404-го артполка 109-й дивизии полковнике А. П. Бабушкине. Он в числе многих попал в плен в последних боех на полуострове Херсонес в начале июля 1942 года.

Полковник М. Д. Шилькрот, интендант 1-го ранга Я. М. Зингер

О расстрелах командиров рассказывал после войны полковник В. А. Пшеницын. Он особенно сконцентрировал внимание на уничтожении военнослужащих-евреев, которых было достаточно много в Красной Армии. Так, по его словам, в выявлении евреев активно участвовали немцы Поволжья и «изменники, украинско-немецкие националисты». Подобная «селекция» осуществлялась на каждом этапе, начиная от момента пленения и далее на всех этапах нахождения в лагерях. Как правило, обнаруженных евреев ждало существенное ухудшение положение и, в конечном счете, расстрел. В частности, 2 марта 1942 года администрация Владимир-Волынского лагеря военнопленных распорядилась расстрелять большую группу – около 220 человек, – политработников и евреев. В их числе оказался врач Гринберг, командиры Шилькрот и Зингер [497, с. 466].

Видимо, здесь упомянуты как расстрелянные полковник М. Д. Шилькрот и интендант 1-го ранга Я. М. Зингер. О пленении первого ничего не известно, и можно только предположить, что это произошло вследствие разгрома 2-го механизированного корпуса в начале августа 1941 года. Интенданта Я. М. Зингера упомянул в своих воспоминаниях Е. А. Долматовский, но назвал иную причину его смерти. По версии поэта, тот не был расстрелян, а сам себя уморил голодом [317, с. 157].

19. Дважды попавшие

Генерал А. В. Бондовский, полковники Мальцев, Г. А. Зверев, Ф. И. Зиновьев, полковой комиссар И. Г. Чепиженко

Это особая, немногочисленная, категория военнопленных, которые за войну попали в плен два или даже три раза. Чтобы такое стало возможным они должны были прежде совершить побег из плена, пробраться через тылы противника к своим, пройти соответствующие проверки и вернуться на фронт. И уже там вновь оказаться в безвыходной ситуации. Такое случалось изредка, но все-таки было…

Генерал А. В. Бондовский

Генерал-майор А. В. Бондовский в начале войны командовал 85-й дивизией 4-го корпуса. В течение первой недели боев вверенные ему части потерпели поражение и вместе с многими другими соединениями Западного фронта оказалась в окружении. Остатки дивизии с 5 июля стали пробиваться в направлении Осиповичи – Смык – Дубно. К 21 июля они достигли района д. Миляевка, и здесь генерал А. В. Бондовский попал в плен. Кто и как взял комдива остается неясным. Найти немецкие документы на этот счет пока не удалось.

Через пять дней вместе с группой бойцов генерал совершил побег и 16 сентября перешел через линию фронта. Но уже через несколько дней он вновь оказался в окружении, из которого опять пришлось выбираться по тылам противника. Во время переправы 21 сентября через р. Десна у д. Коломыя генерал А. В. Бондовский вновь оказался в плену. В эту же ночь он совершил побег и в одиночку пошел к линии фронта. Только в ночь на 24 декабря к югу от ст. Долгая у д. Крюково ему удалось выбраться к своим. Это произошло на участке 333-го полка 6-й дивизии. До апреля 1942 года генерал проходил спецпроверку в Особом отделе этой дивизии, после чего его направили для дальнейшего прохождения службы в качестве преподавателя тактики на Высших стрелково-тактических курсах усовершенствования комсостава пехоты «Выстрел» [402, с. 510]. На фронт генерал вернулся лишь в конце 1943 года, когда исход войны был уже предрешен.

Как видно, о необычной военной судьбе генерала А. В. Бондовского известно исключительно мало: всего лишь набор из нескольких фактов. В немецких документах найти что-либо уточняющее вышесказанное пока также не удалось.

Впрочем, имеется один сюжет, который, возможно, имеет отношение к генералу А. В. Бондовскому. В расположение 84-й хлебопекарни 4-й танковой дивизии 10 августа 1941 года явилась некая девушка, которая шла к своим родителям в Рославль через д. Петровичи. В этой деревне в доме одного из крестьян скрывался советский генерал с семью командирами своего штаба. Еще 7 августа она видела его еще в форме, но потом он переоделся. Необычную фамилию генерала девушка в точности запомнить не смогла, и с ее слов немцы записали ее как Budbolgonik. О случившемся доложили в отдел Ic 4-й танковой дивизии, а оттуда информация пошла в XXIV танковый корпус [21, Fr. 342; 26, Fr. 343].

Предпринимались ли немцами какие-либо действия по поимке этого генерала по имеющимся на сегодняшний день данным установить нельзя. Да и сходство фамилии командира, укрывавшегося в д. Петровичи, с фамилией «Бондовский» весьма относительное. Однако сама история с «бдительной» девушкой позволяет понять, почему советские командиры и простые красноармейцы зачастую стремились переодеться в гражданское.

Полковник Мальцев

Удивительная судьба выпала на долю полковника Мальцева. К сожалению, на настоящий момент установить его имя и звание не представляется возможным. Немногочисленная информация о нем сохранилась только в воспоминаниях некоторых военнопленных. Возможно, им был подполковник Василий Алексеевич Мальцев, до войны занимавший должность военкома Латвийской ССР.

Известно, что в первый раз он попал в плен в 1941 году. Немцы решили переправить его вместе с другими в Германию на барже, но в море ее потопил английский эсминец. Мальцев сумел выбраться с тонувшего судна, и был подобран английскими моряками. Через несколько дней его доставили в Англию, а оттуда – обратно в Советский Союз. После обычной в таких случаях проверки Мальцев попал на фронт и в 1943 году вновь оказался в плену. Соотечественники относились к нему плохо. Причиной тому оказалась его фамилия – Мальцев, точно такая же, как у одного из лидеров власовского движения полковника В. И. Мальцева. За это тождество фамилий он подвергался неоднократным избиениям со стороны советских военнопленных [410, с. 50]. Дальнейшую судьбу полковника установить не удалось.

Полковой комиссар И. Г. Чепиженко

Война застала полкового комиссара И. Г. Чепиженко в должности заместителя начальника 62-го Брестского укрепленного района по политической части. В первые же часы 22 июня он попал под обстрел и, получив ранение, оказался в плену. Подлечившись, совершил побег и пробрался в Беловежскую Пущу. Здесь в течение некоторого времени воевал в составе партизанского отряда С. С. Шиканова. Встреча командира и комиссара выглядела так:

«В последних числах октября 1941 года наша разведка задержала пять человек. Оборванные, заросшие, изможденные, они едва держались на ногах. Знакомлюсь. Старший из них называет себя:

– Полковой комиссар Чепиженко, начальник политотдела Брестского укрепрайона.

Гляжу на него и думаю, что слышал такую фамилию до войны.

Но так ли, нет ли – еще не все ясно. Видимо, Чепиженко прочел в моем взгляде сомнение или недоверие, и он сказал:

– Что так смотришь, лейтенант? Не верится? – Он вперил в меня свой острый взгляд, словно сам хотел вначале удостовериться – можно ли мне рассказать все, что думает, что волнует его. – Да, брат, такие дела. Вот какая она, война! Враг жесток и неумолим. И каждый, кто способен носить оружие, должен встать в строй бойцов. Я, к сожалению, в первый же день был тяжело ранен и попал в плен. Четыре месяца пропало. 25 октября мы, тринадцать человек, бежали из лагеря по теплофикационной сети в Южном городке. До тебя добрался. Отдохнем и на восток, к фронту. Буду бороться, пока в груди бьется сердце» [277, с. 49. Прим. 1; С. 273. Прим. 1].

Отдохнув, полковой комиссар по какой-то причине отправился в д. Старое Село. Когда он еще находился деревне, туда неожиданно нагрянула полиция и арестовала И. Г. Чепиженко. Связные немедленно сообщили о случившемся в отряд, и С. С. Шиканов приказал освободить комиссара. Выследить телегу, на которой везли политработника удалось комсомольцу Н. Алексиевичу.

Во второй половине ноября с небольшой группой бывших военнопленных И. Г. Чепиженко решил попытаться пробраться через линию фронта. Дальнейшая судьба полкового комиссара неизвестна [277, с. 49. Прим. 1; С. 273. Прим. 1; С. 277]. Утверждать можно только одно: после войны на Родину он не вернулся и, судя по всему, погиб в плену.

В сохранившейся немецкой карте указано, что «полковник» Иван Чепиженко поступил в 292-й дивизионный полевой лазарет, размещенный в Столпце, 7 июля 1941 года. Прибывший имел ранения обеих рук и лица и спустя два дня, 9 июля, был переведен в 582-й лазарет. А через такой же промежуток времени «полковника» переправили уже в резервный лазарет. Видимо, полковой комиссар, будучи раненым, был взят в плен солдатами 292-й пехотной дивизии. В ходе опроса он назвался не комиссаром, а полковником, и был отправлен на лечение. Из немецкого лечебного учреждения ему впоследствии удалось совершить побег.

Полковник Г. А. Зверев

Еще одним командиром, умудрившимся дважды оказаться в немецком плену, стал полковник Г. А. Зверев. Первый раз это случилось во время Уманского окружения.

Неудачный бой 6–7 августа 1941 года дорого обошелся 190-й дивизии: в ее рядах осталось не более 120 бойцов, однако их по-прежнему возглавляли командир соединения полковник Г. А. Зверев и военком полковой комиссар Н. И. Каладзе. К вечеру стало очевидно, что прорыв на юг не удался, и организованное сопротивление фактически прекратилось. Теперь остался только один выход: постараться выбраться из «кольца» самостоятельно.

Полковник Г. А. Зверев собрал короткое совещание командиров и политработников. Он предложил выбираться мелкими группами по два–три человека, так как немцам их будет труднее обнаружить. В разгоревшемся обсуждении победило предложение начальника штаба артиллерии дивизии капитана В. Н. Литвинова. Он считал более правильным н момент прорыва сохранить командную группу в полном составе, ее безопасность обеспечивал отряд из 80 бойцов.

В качестве направления для выхода из окружения избрали северо-западное. Следуя ему, вскоре вышли к с. Доброводы, где отряд обнаружили немцы. В последовавшем бою отряд полковник Г. А. Зверева был разгромлен. Сам командир дивизии получил ранение и 11 августа вместе с военкомом оказался в плену. Бывший военком дивизии Н. И. Каладзе в очень кратких послевоенных воспоминаниях утверждал, что ему самому в последних боях «едва удалось избежать плена» [285, с. 26].

В своей объяснительной записке начальнику Главного управления кадров Красной Армии 26 ноября 1941 года полковник Г. А. Зверев описывал события иначе: «Отходил на Подвысокое по хлебам, мы отстреливались от преследующего нас противника и не обращали достаточного внимания на свои тылы, так как считали, что Подвысокое в наших руках. Такое недостаточное наблюдение привело к тому, что во время перезарядки пистолета я получил сильный удар в спину, был свален двумя немцами и забран в плен. Одновременно забрали и военкома… Пленен в районе Покотилова. В плену у немцев пробыл 11 суток – с 11 по 22 августа».

На следствии в июле 1945 года полковник Г. А. Зверев рассказ о своем пленении несколько иначе, более пространно, что, впрочем, не изменило сути его повествования. «Во время боев с противником моя дивизия несла беспрерывные потери и примерно к 5–6 августа 1941 г. в районе с. Доброводы у меня осталось примерно 120 активных штыков. Ком. корпуса Огурцов приказал мне оборонять это село, что я и делал в течение дня и ночи. Во время боев погибли или были пленены еще человек 70. Я получил задачу оборонять одну высоту. В боях за эту высоту я потерял оставшихся 50 человек». От командира 49-го корпуса генерала С. Я. Огурцова полковник получил приказ собрать отдельных бойцов и командиров и сформировать из него отряд.

Во главе его Г. А. Зверев вел бои еще в течение четырех дней, до 11 августа. «На исходе этих боев, когда я с комиссаром шли по высоким хлебам, наткнулись на немецких солдат, я был повален ими и пленен. Комиссара также взяли в плен». В отличие от многих командиров, оказавшихся в окружении, полковник Г. А. Зверев оставался в форме командира Красной Армии со знаками различия и медалью «ХХ лет РККА» на груди. При нем находились удостоверение личности и партийный билет [301, Т. 2. Кн. 1, с. 125–126].

Командир 190-й дивизии по какой-то причине полагал, что был схвачен немецкими егерями 1-й дивизии 11 августа, хотя описываемые им события и его собственные действия могли относиться только к 7 августа. Остается только гадать, что он вспомнил правильно – количество дней, проведенных в плену, или день, когда его отпустили из лагеря. Да, полковник Г. А. Зверев не совершил побег, а был отпущен самими немцами.

Вот как это произошло. На первом допросе никаких важных сведений бывший командир 190-й дивизии не сообщил, после чего его направили на сборно-пересыльный пункт, а оттуда этапировали в лагерь под городом Винница. Здесь полковник встретил командира полка по фамилии Штанько, который посоветовал записаться в список раненых (у Г. А. Зверева на шее имелся фурункул) под именем рядового Шевченко Григория Александровича. Вскоре и он, и Штанько были освобождены как украинцы и вместе отправились к линии фронта. У хут. Дегтярный они присоединились к отряду генерала П. А. Александрова, который вел бой в окружении, и уже в его составе 6 сентября 1941 г. у станции Верховье под г. Орел пересекли линию фронта. Проверку полковник Г. А. Зверев прошел сначала в УНКВД г. Орла, потом в Особом отделе Брянского фронта. О факте своего пребывания в плену бывший командир 190-й дивизии счел нужным умолчать [301, Т. 2. Кн. 1, с. 130].

Вторично, теперь уже гвардии полковник, Г. А. Зверев оказался в плену в марте 1943 г. уже во время Харьковского окружения. К 20-м числам марта под его командованием оказались остатки 350-й дивизии и разрозненные части 4-й стрелковой бригады и бригады войск НКВД. Вместе с ними он отходил на восток, когда в районе сел Хорошево и Безлюдовка 22 марта попал под обстрел и, с его слов, «был контужен, адъютант убит, части отошли, я был пленен. После моего пленения я примерно 5 суток не знал о случившемся, и только все стало известно, когда находился в Днепропетровской тюрьме» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 96].

На следующий день полковник Г. А. Зверев внес небольшие уточнения в свой предшествующий рассказ. Он показал: «23 марта 1943 г. 350-я СД, которой я командовал в районе Безлюдовка – Хорошево Харьковской обл., была в числе других соединений окружена немецкими войсками. Дивизия пыталась выйти из окружения. Ночью, перебегая со своим адъютантом, я был контужен от разрыва снаряда, а адъютант убит. Находясь в бессознательном состоянии, я был плен[ен] немцами и отвезен в лагерь в/пленных г. Днепропетровска…» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 101].

Свое расследование пропажи командира 350-й дивизии провел отдел кадров 1-го Украинского фронта в мае 1944 г. По его результатам был составлен рапорт, в котором обстоятельства исчезновения гвардии полковника описывались так: «попав в окружение,… Зверев, несмотря на то, что он отдал приказание своим полкам на организацию прорыв кольца, сам лично занялся пьянством, что, конечно, тормозило выполнение поставленной задачи… Полковник Зверев был в сильно опьяненном состоянии и почти не мог руководить своими полками, а на приставание к нему подчиненных командиров с советами по организации прорыва обороны противника и выхода из окружения, полковник Зверев ругал этих командиров нецензурными словами и приказывал, чтобы его никто не донимал, по сути дела полковник Зверев оторвался от своих полков и ими не руководил.

С рассветом 16 марта 1943 г. полки дивизии начали прорыв обороны противника и, несмотря на сильное воздействие авиации и артиллерии со стороны противника, все же кольцо окружения было прорвано, и подразделения дивизии стали выходить к своим войскам. Полковник Зверев был сильно пьян и вместо выхода из окружения почему-то сел на свою лошадь и поехал в противоположную сторону от места прорыва, после этого его никто не видал» [450а. Л. 95].

Полковник Ф. И. Зиновьев

Самым примечательным по длительности и упорству можно считать выход из окружения полковника Ф. И. Зиновьева. Соединения 26-й армии, в которой служил полковник, оказались в окружении на р. Оржица. Несколько дней они старались прорвать «кольцо», но немцы прочно удерживали свои позиции.

Тогда 21 сентября 1941 года генерал Ф. Я. Костенко приказал уничтожить все оперативные документы, имущество штаба, личные дела командиров и политработников и разрешил действовать самостоятельно, разбившись на группы. Отряд полковника Ф. И. Зиновьева с 21 сентября предпринял несколько безуспешных попыток перебраться через р. Сула восточнее Оржицы. В перестрелках и стычках полковник получил ранение и контузию, однако, в конце концов, удалось найти не занятый немцами участок и ускользнуть от преследования.

В течение 16 месяцев полковник Ф. И. Зиновьев пробирался к линии фронта по территории Киевской, Полтавской, Сумской, Курской и Воронежской областей. Его дважды задерживали патрули фельджандармерии и украинцев-полицаев и столько же раз он бежал из-под охраны. В феврале 1942 года полковник добрался до с. Рикитино Курской области. К этому времени он уже сильно болел, от длительных переходов ноги у него распухли так, что он уже не мог идти дальше.

Жена главного агронома района, к которой он обратился за помощью, поместила его в больницу сахарного завода, где работала главврачом. Для конспирации больного зарегистрировали как местного жителя под фамилией Смирнов. Поправившись, в марте 1942 г. полковник Ф. И. Зиновьев продолжил свой путь. По дороге, в совхозе «Грязное» Краснопольского района на Сумщине ему повстречался бывший сослуживец по фамилии Новохатский, и они решили идти вместе.

В августе 1942 года они достигли р. Дон, но подойти к берегу и переправиться никак не получалось: повсюду натыкались на минные поля. В итоге, в с. Верхний Карабуз они сумели выйти к реке и даже доплыли почти до середины, как с советской стороны по ним ударил пулемет и заставил повернуть обратно. Пришлось вновь искать обходной путь.

В последних числах ноября командиры оказались в с. Лизиновка и здесь попали в облаву. Их задержали, обыскали и допросили. В Новохатском заподозрили еврея и расстреляли, а полковника Ф. И. Зиновьева в группе из 50 человек отправили в Миллерово на разгрузку товарных составов. В середине декабря полковник попал под колеса автомобиля, которым управлял пьяный немец и угодил в больницу с сотрясением мозга.

Лечение затянулось, и длилось до 16 января 1943 года, когда в Миллерово ворвались советские войска. Освобожденный из плена, полковник Ф. И. Зиновьев прибыл в штаб 1-й гвардейской армии и прошел проверку. Ему повезло, ведь он миновал столько опасностей, сколько вряд ли выпадало кому-то другому: он мог утонуть, умереть от болезни или быть задавленный автомашиной. Но полковник все выдержал, наградой чему стало возвращение в ряды Красной Армии, звание генерала и звание Героя Советского Союза.

20. Совершившие побег

Генералы П. В. Сысоев, П. Ф. Алферьев, С. Я. Огурцов, Ф. А. Астахов, комбриг А. Ф. Марушев, майор государственной безопасности А. П. Можин, полковники Л. Г. Басанец, И. А. Ласкин, И. А. Фирсов, Н. Н. Григорьев, П. Н. Тищенко, К. Ф. Васильев, И. Н. Медведев, В. В. Ливанский, А. М. Соколов, А. К. Соколов, С. Н. Руденко, К. Н. Самборский, М. Л. Кагарманов, А. Т. Макаренко, И. И. Петров, К. В. Кирюшин, И. Д. Андрюков, В. Д. Бунин, И. П. Еремин, А. Г. Сердюков, И. А. Шевченко, полковые комиссары Н. И. Каладзе, Т. Н. Конобевцев

Генерал П. В. Сысоев, полковник Л. Г. Басанец

В составе Юго-Западного фронта в июле 1941 года вел борьбу с наступающими частями вермахта 36-й стрелковый корпус, в который входили 140-я, 141-я и 146-я дивизии. Командовал им генерал П. В. Сысоев.

В 11.00 7 июля дивизии XXXXVIII моторизованного и LII армейского корпусов противника стремительно атаковали части 36-го корпуса, только накануне успевших занять оборону. Сравнительно быстро немцы прорвались через передний край, поставив под удар тылы и штабы соединений.

Одним из первых ими был разгромлен штаб 140-й дивизии. В плену оказался начальник штаба полковник М. Д. Дидиков, заместитель по строевой части полковник С. А. Раппопорт погиб в бою в 9 км от г. Дубно. Сам командир соединения Л. Г. Басанец сумел скрыться и пытался выйти по немецким тылам к линии фронта. Дорога заняла у него несколько месяцев и закончилась неудачей: его задержал немецкий патруль и 1 ноября 1941 г. отправил в лагерь военнопленных в г. Конотопе.

Немного придя в себя, полковник Л. Г. Басанец через 15 дней совершил побег из лагеря и около двух месяцев долечивался, скрываясь у местных жителей на окраине г. Конотоп. Выздоровев, вновь пошел к линии фронта. В районе ст. Касторное Курской области в январе 1943 года смог перейти линию фронта. После проверки в спецлагере НКВД № 178 получил назначение командиром 380-й стрелковой дивизии и вернулся на фронт. Закончил войну в звании генерал-майора [281, с. 194–195].

Смяв 140-ю дивизию, противник атаковал штаб 36-го корпуса. Группа немецких мотоциклистов уничтожила охрану и обстреляла штабных работников [361. C. 91]. Нападение стало полной неожиданностью для командиров, которые все еще не подозревали о прорыве противником обороны. Немногие попытались отстреливаться, значительная часть разбежалась. После боя оказался в плену начальник штаба полковник П. В. Соколов, пропали без вести начальники отделов штаба полковник Д. А. Яковенко, подполковники Г. Х. Козловский и А. П. Иванов, военврач 1-го ранга Г. Л. Бромберг.

Не совсем обычным способом попал в плен командир корпуса – генерал П. В. Сысоев. Он около двух лет находился в лагере на положении рядового бойца, пока в 1943 года не представилась возможность совершить побег. Вместе с несколькими другими красноармейцами он сбежал из лагеря военнопленных, но во время следования к линии фронта их задержали украинские националисты-«бульбовцы». Видимо, не разобравшись, кто такие эти «партизаны», генерал присоединился к ним и некоторое время воевал в составе их отрада. Вскоре по какой-то причине С. В. Сысоев ушел от «бульбовцев» и вступил в партизанский отряд Николаенко [485, с. 778]. Наверное, П. В. Сысоев стал единственным советским генералом, умудрившимся повоевать на стороне украинских националистических формирований.

В воспоминаниях известного руководителя партизанского движения на Украине А. Ф. Федорова сохранился диалог между ним и генералом П. В. Сысоевым относительно обстоятельств пленения командира 36-го корпуса.

« – Да, я советский генерал, и вы это, конечно, можете проверить. До войны работал на кафедре тактики Академии имени Фрунзе. Вскоре после начала войны получил под командование корпус. Осенью в боях под Шепетовкой мой корпус разбили. Пришлось отступать мелкими разрозненными группами. Той группе, с которой я шел, не удалось пробиться к своим. Ее отсекли, обрушили на нее минометный огонь. Помню грохот и слепящий огонь разрыва совсем рядом… Затем провал, темнота… – Сысоев взял стакан и залпом выпил воду. Вздохнув, продолжал: – Очнулся уже в плену. Лежу среди раненых в каком-то сарае. Сам-то был не ранен, а только контужен… Смотрю, на мне красноармейские гимнастерка и брюки. Оказывается, когда я потерял сознание, бойцы переодели меня на случай, если попаду в плен… И вот пригодилась генералу солдатская забота! В плену я смог выдавать себя за рядового Скирду Петра Павловича…» [487, с. 30].

К сказанному генералом можно добавить, что в плен он попал 23 июля 1941 года у г. Житомир, содержался в лагерях г. Житомир, Ровно, Дрогобыч, Товкев, Грубежей. Совершил побег в августе 1943 года и до октября 1943 года воевал в партизанском отряде А. Ф. Федорова в должности помощника начальника штаба. Когда стало известно, что среди партизан появился бывший командир корпуса, его отозвали в Москву, где он с апреля 1944 года по январь 1946 года проходил спецпроверку. На фронт генерал уже больше не вернулся, однако ареста смог избежать [284, Т. 1, с. 552].

Полковники И. А. Ласкин, И. А. Фирсов, полковой комиссар Т. Н. Конобевцев

К исходу 6 августа 2-й механизированный корпус, вместе с другими соединениями 6-й и 12-й армий оказавшийся в окружении под Уманью, представлял собой внушительную силу: его потрепанные дивизии все еще сохраняли боеспособность, командиры и красноармейцы были готовы к решительным действиям. Однако противник – 24-я и 125-я дивизии, – заметил приготовления к прорыву и открыл по опушке леса, где изготовились к атаке советские войска. Те понесли очень большие потери, и об организованном прорыве речи уже не шло. Генерал Ю. В. Новосельский приказал разбиться на группы и выходить самостоятельно.

В одну из таких групп возглавили полковник И. А. Ласкин и военком дивизии полковой комиссар Т. Н. Конобевцев. После ночного боя под их командованием оказалось не более сорока человек. До наступления утра им не удалось уйти на безопасное расстояние, они все еще оставались очень близко к линии фронта. Путь на север им преградила дорога, по которой двигались немецкие войска. Как только образовался разрыв между колоннами, группа полковника И. А. Ласкина попыталась перебежать на противоположную сторону. Немцы их заметили и открыли по ним огонь. Под обстрелом погибли 12 человек, а остальные успели спрятаться во ржи. Преследовать немцы не стали.

Оставшиеся двинулись на северо-восток, избегая населенных пунктов, где могли располагаться немецкие солдаты. Через два дня в с. Добрянка им повстречалась группа генерала Ю. В. Новосельского и военкома корпуса бригадного комиссара С. П. Семенова.

Комкор собрал новое совещание командиров и политработников: требовалось решить, что делать дальше. Из рассказов местных жителей следовало, что линия фронта проходит примерно в 250 км, и шансы добраться до нее через немецкие тылы – невелики. Кто-то предложил создать партизанский отряд, но от этого отказались, так как никто не знал местность, отсутствовали продовольствие и боеприпасы. В конце концов решили переодеться в гражданскую одежду, спрятали документы и оружие и разбились на мелкие группы.

Вместе с полковником И. А. Ласкиным оказались полковой комиссар Т. Н. Конобевцев и майор М. Н. Бондарев. Спустя некоторое время к ним присоединился полковник И. А. Фирсов. Торопясь выйти к своим, группа шла и ночью, и днем, заходя в села только в поисках продовольствия. Но местная украинская полиция 20 августа на дороге Умань – Кременчуг задержала четверых подозрительных мужчин.

Их допросили, и они объявили себя рядовыми красноармейцами, которые из окружения пробираются к себе домой. Никаких документов или оружия при задержанных не нашлось. Но двое вызвали у полицейских подозрение, и они объявили, что Т. Н. Конобевцева и И. А. Фирсова они отпустят, а вот И. А. Ласкина и М. Н. Бондарева расстреляют, поскольку они походят на комиссаров. Общими усилиями удалось убедить полицейских в ошибке, и они всех отпустили [460, с. 69].

После произошедшего между командирами начались споры. Майор М. Н. Бондарев, считая дальнейшую дорогу слишком опасной, предложил остаться на оккупированной территории и укрыться у его родственников, проживавших в Кировограде. Полковники и военком отказались, и майор ушел домой один. Удалось ли ему дойти до Кировограда, или он погиб в пути осталось не известным. Официально майор М. Н. Бондарев числится среди пропавших без вести.

К 25 августа полковник И. А. Ласкин со своими спутниками дошел до с. Подорожное. До г. Смела оставалось немного – всего сорок километров, а оттуда можно было выйти к Днепру, по которому проходил фронт. Однако попытка расспросить дорогу завершилась неудачей: местный староста заподозрил в них красноармейцев, задержал и препроводил в немецкую комендатуру. На допросе все трое объявили себя бывшими заключенными уманской тюрьмы, арестованными за хозяйственные преступления. Сам полковник И. А. Ласкин выдал себя за бухгалтера по фамилии Макаров, которого осудили за растрату казенных денег.

Но, видимо, бывшие командиры плохо походили на проворовавшихся хозяйственников, и немцы продолжили допросы. Вскоре они забрали полковника И. А. Фирсова, а полковника И. А. Ласки-на и комиссара Т. Н. Конобевцева под конвоем отправили в с. Три-лесы. По дороге, когда охрана немного зазевалась, они сбежали.

По пути на восток оставшиеся вдвоем И. А. Ласкин и Т. Н. Конобевцев встретили группу, которая выходила из уманского окружения под командованием генерала Б. И. Арушаняна. Они попросили генерала взять их к себе, но тот отказал: большой отряд немцы легко обнаружат и разгромят. Только в начале сентября полковник И. А. Ласкин и комиссар Т. Н. Конобевцев вышли к Днепру у с. Колиберда. Найдя не занятый противником участок, они переправились на противоположный берег южнее г. Кременчуг.

Никаких советских частей здесь не оказалось, и по совету местных жителей полковник и комиссар пошли в с. Добиновка. По дороге их встретил патруль 14-й кавалерийской дивизии и направил в свой штаб. Там, на их удачу, встретился только что вышедший из окружения генерал Б. И. Арушанян. Он подтвердил личности и историю И. А. Ласкина и Т. Н. Конобевцева, что облегчило им прохождение проверки. О кратком нахождении в плену оба предпочли умолчать [460, с. 70].

Однако уже в 1943 г. этот факт все-таки всплыл, и ставший к тому времени генерал-лейтенантом И. М. Ласкин был арестован и встретил Победу, находясь в тюрьме [469, с. 67].

Полковник Н. Н. Григорьев

В партизанском отряде после побега из плена воевал еще один командир Красной Армии, прошедший через плен. Это бывший командир 543-го корпусного артиллерийского полка полковник Н. Н. Григорьев. Из окружения он выходил вместе с группой секретаря Черниговского обкома ВКП (б) А. Ф. Федорова. В районе сел Куреньки и Харьковцы решили попробовать перебраться через дорогу, и полковник отправился на разведку. Однако назад он так и не вернулся.

С его слов, разведка окончилась неудачей, и он нарвался на немецких мотоциклистов. «Назад, к вам, ходу нет, – рассказывал он через два года. – Я попробовал бежать в другую сторону. Заметили. Окружили. Автомат дал осечку. Все. Плен». Как можно сделать вывод из соответствующего эпизода воспоминаний А. Ф. Федорова, полковник сдался в плен примерно 19–20 сентября 1941 года. В дальнейшем его, как и многих других командиров РККА, захваченных в боях на Украине, поместили во Владимир-Волынский лагерь, откуда он совершил в марте 1943 года побег и некоторое время скрывался среди местного населения и даже работал в пекарне в Любомле. Когда Красная Армия подошла к городу, полковник ушел к партизанам [486, с. 32, 33, 600, 601; 504, с. 88].

Полковник П. Н. Тищенко

Одним из немногих полковников, оказавшихся в плену в ходе Великолукского окружения, стал начальник штаба 29-го корпуса полковник П. Н. Тищенко. При попытке выхода из окружения он получил тяжелое ранение, и красноармейцы оставили его на поле боя. Здесь полковника при прочесывании обнаружили и подобрали немцы. Его лечение они доверили бывшим советским гражданским врачам, и начштаба корпуса сначала отвезли в больницу г. Велиж.

Когда он немного поправился, немцы произвели первый допрос. В литературе времен СССР он отображен следующим образом: «Однажды в больницу пришли два гитлеровца и прямо в палате начали допрос:

– Какие боевые задачи выполнял корпус? – спросил один из них.

Раненый полковник П. Н. Тищенко после неудачного прорыва из Великолукского окружения, конец августа 1941 года

– Как офицер Красной Армии, отвечать на такие вопросы не могу, – отрезал Тищенко.

– Какую роль выполняют политотделы и комиссары в Красной Армии? – не отступали любопытные гитлеровцы.

Вместо ответа на интересовавшие фашистов вопросы советский полковник говорил о неизбежности поражения фашистской Германии, о лживости геббельсовской пропаганды и подтвердил это конкретными примерами из сообщений Советского информбюро. Ошарашенные стойкостью командира Советской Армии, гитлеровцы ушли не солоно хлебавши» [426, с. 74–75]. Повторный допрос состоялся 19 марта 1942 г. и с тем же результатом.

Оставим на совести авторов приписываемый ими немцам идиотский вопрос о комиссарах, и примеры из Совинформбюро, разоблачавшие пропаганду противника. Сохранившийся протокол допроса полковника П. Н. Тищенко позволяет нам узнать, чем конкретно интересовались немцы, и какие ответы дал начштаба 29-го корпуса.

Допрос состоялся 9 сентября 1941 года. Полковник отказался давать какие-либо ответы по военным вопросам, причем «разъяснил, что он о том, чего не знает, не может давать показания, и он ожидает, что немецкий офицер имеет представление о том, что он о том, чего не знает, не может дать показания» [230, Л. 120]. Немного путанно, но вполне достаточно для понимания того, что полковник П. Н. Тищенко отказался давать ответы, сославшись на свою, якобы, неосведомленность. А немцы, в свою очередь, не стали настаивать.

Лечение полковника затягивалось, но вместо того, чтобы отправить его в лагерь военнопленных, немцы терпеливо ждали его выздоровления. Весной 1942 года линия фронта стала приближаться к г. Велиж, возникла вероятность его освобождения из немецкой оккупации войсками Красной Армии. По этой причине немцы 12 марта 1942 года эвакуировали раненых, размещенных в больнице, в Витебск.

Там их долго возили по городу, в поисках места, так как все лечебные учреждения оказались переполненными ранеными, видимо, немцами. В конечном счете, пленных доставили в 1-ю городскую больницу, расположенную на ул. Лабазная. Вскоре полковник П. Н. Тищенко завел знакомство с главврачом больницы Н. И. Чертковым, намереваясь с его помощью выбраться из больницы и уйти к своим. Поскольку русский медицинский персонал прямой ответственности за раненых военнопленных не нес, главврач согласился посодействовать.

Через несколько дней с помощью подпольщиков полковницу изготовили паспорт на имя некоего Терехова, а также справку на русском и немецком языках о том, что он направляется в свою родную деревню Тетерки после лечения в госпитале. Аналогичные документы были изготовлены и для нескольких других военнопленных.

Утром 16 апреля 1942 года в больницу прибыл партизанский разведчик В. Э. Трестер. Он произвел фиктивный арест полковника П. Н. Тищенко и военврача Л. Я. Посвянского и под этим предлогом вывел их за пределы Витебска. Во второй половине этого же дня Тамара Бигус забрала из больницы летчика А. Г. Шатиришвили и сержанта-артиллериста А. Н. Куклина. Из 2-й городской больницы подпольщики помогли бежать еще одной группе военнопленных. Вечером 16 апреля все они благополучно прибыли в партизанский отряд Д. Ф. Райцева. Через несколько дней полковника П. Н. Тищенко и его товарищей переправили за линию фронта [426, с. 75–77]. Заканчивал войну полковник в должности старшего преподавателя тактики курсов «Выстрел».

Полковники К. Ф. Васильев, И. Н. Медведев

Тем, кто бежал из плена в 1941 и 1942 годах, по возвращении на Родину «везло» не очень. Некоторым после выматывающих нервы проверок удалось вернуться в строй, однако на фронт они уже не попали. Такая судьба ожидала, например, генерала А. В. Бондовского и полковника П. Н. Тищенко. Хотя против них не имелось никаких улик, груз недоверия, вызванный фактом нахождения в плену, оставлял сомнения у проверяющих инстанций в их честности.

Многие из возвратившихся получили срок, кто-то за свое поведение в плену, кто-то за свои высказывания после плена, кто-то за сокрытие факта нахождения в плену. В последнем случае не брали в расчет ни боевые заслуги, ни полученные после возвращения звания и награды. Именно так обошлись с дослужившимся до генерал-лейтенанта И. А. Ласкиным, человеком, героически воевавшим в Севастополе и Сталинграде, бравшим в плен фельдмаршала Ф. Паулюса.

Получил лагерный срок, несмотря на побег, бывший командир 49-й дивизии полковник К. Ф. Васильев. После напряженных боев первых дней войны соединение, за исключением 222-го полка, к утру 28 июня вышло к г. Волковыск. Эта часть, возглавляемая полковником И. М. Яшиным, воевала немного севернее от основных сил, пытаясь выбраться из окружения в районе д. Попилево. В бою 29 июня 1941 года комполка получил тяжелое ранение и в последующих стычках с противником был убит. Как отметили немцы, «его гибель, а также уничтожающее наступление наших войск, особенно удары артиллерии, полностью деморализовали противника в течение 29.6.41» [62, Fr. 22]. В ходе этой операции 215-й полк 78-й пехотной дивизии взял в плен какого-то генерала (как это нередко бывало, немцы не назвали ни фамилию плененного, ни его должность), о чем вечером 1 июля сообщил в отдел Ic XIII армейского корпуса [6, Fr. 524]. Нам остается только гадать, кого именно они имели в виду, так как никакой советский генерал в данном районе в названное время в плен не попадал.

Прибыв к Волковыску, полковник К. Ф. Васильев отправил к р. Зельвянка разведку, которая подтвердила его опасения, доложив, что вдоль реки расположились немцы. Тогда комдив принял решение выставить 212-й полк в качестве прикрытия, а оставшимися силами прорвать заслон противника.

В 18.00 батальоны 15-го и остатки 222-го полков, при поддержке дивизионной артиллерии перешли в наступление и к 21.00 пробили брешь в немецкой обороне. Полковник К. Ф. Васильев взял с собой батальон связи и отправился на новый командный пункт, который предполагалось разместить в д. Рудня-Вулька. Оставшиеся силы дивизии возглавили начштаба майор С. И. Гуров и заместитель командира по политической части полковой комиссар Н. А. Зимогляд. Но, когда они через несколько часов достигли д. Рудня-Вулька, то ни батальона связи, ни командира дивизии там не обнаружили [435, Т. 1, с. 413].

Как выяснилось много позже, полковник оказался в плену 29 июня 1941 года, по его собственным словам, у г. Ружаны, бежал через два дня и 11 июля, пройдя по тылам десятки километров, с риском для жизни вышел через линию фронта в районе г. Полоцк. Его оставили в распоряжении ГУК РККА и прикомандировали к курсам «Выстрел», однако уже через несколько дней полковника арестовали и после непродолжительного следствия и суда приговорили к 10 годам ИТЛ за антисоветскую агитацию и преступную нераспорядительность по руководству боевой частью в военной обстановке. Вторично он был арестован 27 марта 1944 года оперативно-чекистским отделом Управления Котласского ИТЛ и 1 июля 1944 года приговорен к 10 годам ИТЛ за контрреволюционную агитацию среди заключенных. Новый срок полковник уже не пережил. К. Ф. Васильев скончался в заключении 11 октября 1944 года [402, с. 526–527].

Не «повезло» и полковнику И. Н. Медведеву. В начале Великой Отечественной войны он занимал должность начальника артиллерии 50-й стрелковой дивизии, входившей в состав Западного фронта. Как он сам рассказывал впоследствии, его соединение потерпело поражение и оказалось в окружении, а сам полковник «оставшись без поддержки и сил решил пробраться (в штатской форме) через линию фронта. Но в деревне Еросимовой Смоленской области Пречистенского р-на, по донесению местных жителей был арестован немцами (28 августа 1941 г.). Сорок один день пробыл в лагерях, 8 октября 1941 г. бежал из лагерей и скрывался в Белоруссии, Маслоковской обл., дер. Бася и Маслаки до освобождения РККА. С приходом Красной Армии я явился в органы НКВД, где произведено следствие». Бывший начальник артиллерии дивизии успешно прошел проверку и был направлен для дальнейшего прохождения службы в ряды Красной Армии в звании рядового [335, Л. 272].

Оказались под арестом бежавшие из плена генералы И. И. Алексеев, П. Г. Цирульников и Н. Д. Гольцев. Первые двое провели под арестом всю войну и вышли на свободу только в 1953 году. А генерала Н. Д. Гольцева и вовсе расстреляли 23 февраля 1942 года как добровольно сдавшегося в плен врагу. Все они попали в плен в конце лета – осенью 1941 года на Украине, все находились в плену сравнительно короткое время и совершили побег. После долгих мытарств по немецким тылам они пробились к своим, которые встретили их недоверием, заподозрив в самом страшном воинском преступлении – предательстве. Совершенные ими побеги в зачет не пошли.

Комбриг А. Ф. Марушев

Трагична и судьба начальника артиллерии 131-й дивизии комбрига А. Ф. Марушева. Известно, что ему удалось выбраться из Киевского окружения и некоторое время он пробирался по немецким тылам к линии фронта. Утром 15 ноября 1941 года он обратился (sich meldete) в комендатуру г. Славянск. На тот момент комбриг уже переоделся в гражданскую одежду, что нашло свое отражение в сообщении отдела Ic 295-й дивизии [169, Fr. 271].

Его допросили, причем протокол оказался в документах отделов Ic нескольких соединений, в том числе 11-й армии. После чего комбригу удалось совершить побег и выйти к своим. Последнее, что известно про него, так это то, что 20 марта 1942 года его арестовали, и Военным трибуналом Сталинградского фронта приговорили к ВМН. Приговор приведен в исполнение в г. Борисоглебск 12 августа 1942 года [324, Л. 61 об.; 408, с. 238].

Полковник М. Г. Кириллов

Столь же трагично сложилась судьба командира 38-й стрелковой дивизии полковника М. Г. Кириллова. После выхода из Вяземского окружения он подвергся аресту, и на одном из первых допросов рассказал, как утром 10 октября штаб его соединения атаковали 10 немецких танков. В сложившихся условиях «я отдал приказ подчиненным отойти в сторону леса, где после боя собрались остатки управления штаба и частей дивизии. Связь с войсками была потеряна. Распределив уцелевший личный состав на 5 групп, я поставил задачу на выход из окружения, и сам пошел с одной из групп. Пройти через боевые порядки противника не удалось и, чтобы оторваться от его преследования, я приказал подчиненным разделиться на мелкие группы по 2–3 человека и самостоятельно пробираться через лес…»

Только следствие более устроила совсем иная версия событий. В документах дела ее сформулировали так: «Во время боевых действий Кириллов бросил руководство соединением, несколько суток скрывался вместе с Орловой в блиндаже, а затем сдался в плен немцам. При этом Кириллов был вооружен, однако никакого сопротивления не оказал. После пленения находился с Орловой в немецком госпитале, откуда беспрепятственно ушел и в течение 3,5 месяцев проживал на оккупированной территории».

Даже участие в партизанских действиях полковнику поставили в вину. «Вступив по настоянию РК ВКП (б) в командование партизанской группой, бездействовал, пьянствовал, запрещал Орловой оказывать медицинскую помощь раненым и больным партизанам. В феврале 1942 года группа под командованием Кириллова провела неудачную операцию против немцев, при этом потери среди партизан составили около 120 человек». Все вышесказанное, по мнению следствия, однозначно доказывало вину полковника М. Г. Кириллова и его измену Родине. По ст. 58 п. 1«б» УК РСФСР Военный трибунал Западного фронта 14 июля 1942 г. приговорил бывшего командира 38-й дивизии к ВМН с конфискацией имущества, лишением наград и воинского звания «полковник» [354, с. 204–205]. Приговор привели в исполнение 5 сентября 1942 года в Бутырской тюрьме.

Майор государственной безопасности А. П. Можин

Как уже говорилось, вместе с командующим 19-й армией генералом М. Ф. Лукиным 14 октября 1941 года в плен попал начальник особого отдела НКВД 24-й армии майор государственной безопасности А. П. Можин. В боях при прорыве из окружения он получил ранение в ноги и около пяти суток находился в землянке. Ему удалось связаться с Большой землей, откуда пообещали направить самолет и вывезти его из окружения. Однако время шло, а никакого самолета так и не появилось.

Напротив, 14 октября прочесыванием местности занялись немцы, и им удалось обнаружить землянку. Большая часть находившихся в ней стали выходить наружу и сдаваться в плен. Загодя успели договориться, что майора госбезопасности А. П. Можина выдадут за бригадного интенданта, благо знаки различия – ромб в петлицах, – совпадают. Так А. П. Можин и оказался в плену.

Только в марте 1943 г. ему удалось совершить побег и вплоть до мая того же года он воевал в составе партизанского отряда. Оттуда его вызвали в Москву, где он прошел проверку и до декабря 1943 года находился в резерве ГУКР «СМЕРШ». Перед новым, 1944 годом его уволили с постановкой на общевоинский учет [470, с. 234]. Ни безупречное поведение в плену, ни побег, ни борьба в партизанском отряде бывшему майору госбезопасности А. П. Можину не зачлись.

Полковой комиссар Н. И. Каладзе

«Повезло» во всех смыслах этого слова и полковому комиссару Н. И. Каладзе, военкому 190-й дивизии. Вместе со своим командиром полковником Г. А. Зверевым он сдался в плен, но ни командир, ни рядовые бойцы его, политработника, не выдали. Будучи захваченным в плен 7 августа 1941 г., как он сам утверждал, раненым и контуженым (однако, в наградных листах указано, что ранений и контузий не имеет), он через Уманский лагерь был направлен в Винницу. Оттуда железнодорожным эшелоном его и еще нескольких командиров и политработников повезли в Германию. Проезжая в районе г. Казатин 26 августа 1941 года полковой комиссар с группой командиров бежал и стал по немецким тылам пробиваться на восток. Путь занял почти три месяца, и только 29 ноября в районе Каменска он пересек линию фронта и был направлен на спецпроверку в органы НКВД. Успешно пройдя ее, полковой комиссар был зачислен в резерв Политуправления Южного фронта, а в мае 1942 года получил назначение комиссаром 728-го полка 175-й дивизии [283, с. 104–105]. Дальнейшая военная судьба Н. И. Каладзе сложилась вполне благополучно, он дожил до Победы, стал генералом.

Генерал П. Ф. Алферьев

Бежать из плена удавалось далеко не всегда и не всем. В немецких документах присутствуют, правда, редкие упоминания об убитых при попытке к бегству. Из числа генералов удалось с высокой степенью вероятности отыскать одного, а именно до сих пор считающегося пропавшим без вести генерала П. Ф. Алферьева, заместителя командующего 2-й Ударной армией.

Теперь достоверно известно, что он все-таки находился какое-то непродолжительное время в плену, поскольку в донесении о деятельности отдела Ic 215-й пехотной дивизии совершенно четко указано, что в период до 18 июля 1942 года взяты в плен 238 человек, среди которых 50 офицеров, в том числе: батальонный комиссар Петр Ганзин, майор Иван Евстифеев и «генерал-майор Петр Федорович Алферьев, генерал для особых поручений при 2-й Ударной армии» [207, Fr. 168].

Изучение документов отдела Ic I армейского корпуса 18-й армии, в частности, дневных сводок, несколько поколебало уверенность в том, что генерал был убит при попытке к бегству. Так, за 13 июля 1942 года в одной из них сообщалось, что «3. Генерал-майор Алферьев, заместитель командующего 2-й Ударной армии, сегодня умер от своего ранения (heute seiner Verletzung erlegen)» [137, Fr. 89]. Где и когда он получил ранение, в документах не сообщалось. В сводке, где говорилось о взятии генерала П. Ф. Алферьева в плен, о его ранении также нет ни слова [136, Fr. 91].

В сохранившемся протоколе допроса генерала П. Ф. Алферьева сказано, что он захвачен 11 июля 1942 г. солдатами ветеринарной роты 215-й дивизии у д. Коломовка [95, Fr. 171]. Однако уже 14 июля 1942 г. в сводном списке взятых в плен или погибших командиров и комиссаров 2-й Ударной армии указано, что генерал-майор Алферьев «был убит при попытке к бегству» [395, с. 22]. Следовательно, в плену заместитель командарма провел всего несколько дней, прежде чем решился на отчаянный шаг – бегство. Но его попытка оказалась неудачной, и генерал получил смертельное ранение, от которого вскоре скончался. Теперь можно считать судьбу генерала П. Ф. Алферьева установленной, а его имя вычеркнуть из списка пропавших без вести.

Полковники В. В. Ливанский и А. М. Соколов

Полковник Д. К. Романовский, начальник артиллерии 220-й моторизованной дивизии, на одном из допросов сказал, что в Смоленске видел двух полковников – начальника артиллерии и начальника штаба 1-го стрелкового корпуса В. В. Ливанского и А. М. Соколова, которые попали в плен под г. Белосток, но сумели бежать и благополучно перебрались через линию фронта.

С неким полковником Соколовым мы вновь встречаемся в июле 1942 года, листая протоколы допросов, проведенных отделом Ic ХХХХ танкового корпуса. Состоя в должности помощника начальника оперативного отдела штаба 51-й армии, он направился вместе с пятью командирами в Большую Мартыновку в качестве передовой группы управления. С утра 28 июля они попытались установить связь с левофланговыми дивизиями своей армии – 91-й, 302-й и 156-й, но тщетно. Пришлось полковнику А. М. Соколову лично на бронемашине отправиться в штаб 302-й дивизии, расположенный в с. Копани. Во время этой поездки он наткнулся на передовые части 23-й танковой дивизии и попал в плен [232, Fr. 1291].

О каком же полковнике с фамилией Соколов идет речь в данном случае? Как всегда, в первую очередь обращаемся к данным «ОБД-Мемориал», где быстро обнаруживаем сразу две подходящие кандидатуры: Соколова Михаила Степановича и Соколова Александра Мироновича, занимавших должность заместителя начальника штаба 51-й армии. Один пропал без вести 29 июля 1942 г., второй – 28 июля 1942 г. [327, Л. 220; 447, Л. 124]. Так который же из них?

Тот полковник Соколов, который оказался в немецком плену, на допросе указал, что новым начальником оперативного отдела 51-й армии стал полковник с такой же фамилией – Соколов, следовательно, в документах ЦАМО содержится ошибка: один из Соколовых занимал должность начальника отдела, а второй – его помощника. Разгадка обнаружилась в самом конце протокола допроса пленного, где приводятся его послужной список: «в 1938–1940 – в Военной Академии им. Фрунзе, потом Ia I стрелкового корпуса в Белостоке, после расформирования штаба корпуса в конце июля 1941 помощник Ia в штабе 13-й армии на Брянском фронте, после ранения в декабре – в штабе 51-й армии» [232, Fr. 1292]. Все это дает основания утверждать, что в плен угодил помощник начальника оперативного отдела штаба 51-й армии полковник А. М. Соколов, тот самый, который упоминался полковником Д. К. Романовским как однажды уже бежавший из немецкого плена в 1941 года.

Что же случилось с другим Соколовым – Михаилом Степановичем? Он также должен был приехать в Большую Мартыновку для организации контрудара и, скорее всего, погиб в бою 28 июля 1942 года. В этот день части немецкой 23-й танковой дивизии атаковали село, где по имевшимся у немецких командиров сведениям, разместился штаб кавалерийского корпуса. Там же находились оперативная группа штаба 51-й армии, которой командовал полковник В. П. Назарюк, и разведывательная группа штаба Южного фронта во главе с полковым комиссаром Я. А. Мухиным. Ожесточенный бой завершился не в нашу пользу: штабы кавкорпуса и 51-й армии понесли большие потери убитыми и попавшими в плен. В Большой Мартыновке погибли командир корпуса генерал Б. А. Погребов, полковники В. П. Назарюк [462, с. 78] и М. С. Соколов.

Генерал С. Я. Огурцов

Из числа удачных побегов из плена, совершенных генералами, стал, конечно же, побег, совершенный генерал-майором С. Я. Огурцовым.

Версия 1, рассказанная Е. Г. Решиным .

В марте 1942 года пленных начали отправлять из Замостья в глубь Германии. Среди пленных ходили слухи, что пунктом назначения служит офлаг XIII-Д, но что это такое, никто толком не знал. Генералов и старших командиров, среди которых Е. Г. Ре-шин называет Д. М. Карбышева, отправили вторым эшелоном. Им выдали около 2 кг хлеба на каждого и предупредили, что этот паек на пять дней.

Командиров выводили из лагеря Замостье группами, строили в колонну по 500–600 человек и под конвоем направляли на вокзал. Прибытия поезда ожидали на пристанционном дворе до наступления сумерек. Уже в темноте подали состав, состоявший из 35 товарных вагонов и одного классного. Посадку проводили сразу во все вагоны.

Каждый вагон был разделен барьером из колючей проволоки на две части. В той, что без нар, размещались 90 человек военнопленных, в другой – три немца-конвоира.

Генерал С. Я. Огурцов совершил побег около г. Краков. Он сумел разобрать дощатый пол, проделал в нем дыру и через нее бежал. Охрана спохватилась слишком поздно, чтобы начинать поиски.

Автором этой версии был П. П. Кашкаров, и, как следует из рассказа, сам генерал Д. М. Карбышев свидетелем побега не был, поскольку ему о нем сообщили другие [453, с. 146].

Версия 2, рассказанная Н. А. Прокопюком .

В апреле 1972 года газета «Красная звезда» опубликовала ряд материалов, присланных членом Советского комитета ветеранов войны полковником в отставке Н. А. Прокопюком. В них приводилась совершенно иная версия событий. В частности, автор утверждал, что генерал С. Я. Огурцов бежал не из эшелона, следовавшего из г. Замостье в г. Хаммельбург, а из барака для тифозных больных лагеря военнопленных г. Холм. Побег подготовили советские врачи-военнопленные. В дальнейшем генерал С. Я. Огурцов воевал в партизанском отряде и погиб в одном из боев с карателями. Это произошло 28 октября 1942 года у с. Зелоне Томашевского повета.

Версия 3, рассказанная Е. А. Долматовским .

Е. А. Долматовский был знаком с рассказом Н. А. Прокопюка, но ему показался более близким к истине иной вариант этой истории.

«Но теперь точно известно, что Огурцова содержали в неволе вместе с другими советскими генералами – Музыченко, Понеделиным, Снеговым, Абрамидзе, Тонконоговым. Там же был Карбышев, там же прославленный летчик Тхор. С Абрамидзе и Тонконоговым мне удалось связаться (один живет в Тбилиси, другой – в Киеве). По их утверждениям, Огурцов совершил свой побег из поезда, когда его и других наших генералов везли в Германию.

В пассажирском вагоне – это был западный “пульман”, с дверями наружу из каждого купе – оказались вместе Карбышев, Тхор, Тонконогов и Огурцов. Экстренное торможение резко остановило поезд. Дверь купе приоткрылась, соскочить с поезда успел лишь Огурцов» [319, с. 132].

В подтверждение своей версии Е. А. Долматовский привел рассказ офицера запаса В. П. Скалкина: «30 апреля из Замостья отправлен эшелон – 1700 ходячих скелетов. В этом же эшелоне увозили генерал-полковника Огурцова». Эшелон вместе с немцами охраняли лагерные полицаи, восемь из них сбежали, а пока их ловили, поезд остановили.

«Это произошло близ г. Островца (Польша). Генерал Огурцов воспользовался беспорядочной беготней немцев, с помощью находившихся с ним узников оторвал решетку на люке, сделанную из колючей проволоки и закрепленную обыкновенными гвоздями. Товарищи помогли ему вылезть из вагона. С большой выдержкой, не спеша, он перешел железнодорожные пути, сел в один из вагонов стоявшего в тупике пригородного поезда и наблюдал за эшелоном, из которого только что сбежал. Немцы кричали, ругались, проклинали себя за то, что увлеклись поимкой сбежавших полицаев и упустили советского генерала» [319, с. 133].

Впрочем, Е. А. Долматовский, чтобы примирить свою версию и версию полковника Н. А. Прокопюка, допускал, что генерал С. Я. Огурцов мог быть вновь схвачен, отправлен в лагерь г. Холм, чтобы оттуда совершить новый побег [319, с. 132–133].

Все три версии роднит одно: генерал С. Я. Огурцов совершил побег из поезда на территории Польши. Сбежал он в одиночку, за ним, в силу неясных обстоятельств, так никто не последовал. В остальном версии очень сильно отличаются друг от друга, в частности, был или не был генерал Д. М. Карбышев свидетелем побега, и в каком именно вагоне следовали к месту назначения пленные советские генералы – в товарном или пульмановском.

Чтобы хоть немного разобраться, поищем для начала, кто такой В. П. Скалкин. Е. А. Долматовский не назвал ни его имени-отчества, ни звания. Ищем наобум через картотеку пропавших без вести и, далее, через Хаммельбург. В первой же строке ОБД после набирания «Скалкин, лейтенант» попадается Скалкин Валерий Павлович, 1920 года рождения, пропал без вести в сентябре 1941 г. Командир пулеметного взвода 201-го пулеметного батальона 9-го укрепленного района Юго-Западного фронта. Он? Не похоже.

Ищем дальше. На второй странице под № 24 и № 30 лейтенант Скалкин Валерий Павлович, лейтенант 237-го пулеметного батальона Остропольского укрепленного района, попал в плен 14 июля 1941 года. Под № 30 карточка военнопленного с фотографией молодого парня в похожем на морском кителе. На обороте карточки есть сведения о прохождении им лагерей. Их немного: Шталаг 380 H. Kreuz, Шталаг 359 Островец (3.6.42), Шталаг XIII D (11.8.42) Хаммельбург и Шталаг XIII C Хаммельбург (14.9.42). Началась одиссея, видимо, со Шталага 325, где он получил номер 03840. Наконец, номер в Хаммельбурге – 13396. Очевидно, это и есть тот самый офицер, который описал Е. А. Долматовскому побег генерала С. Я. Огурцова.

Однако никаких отметок об отъезде из лагеря Замостье (лагерь № 325) именно 30 апреля нет. Поэтому утверждать, что лейтенант В. П. Скалкин следовал в одном эшелоне с генералом С. Я. Огурцовым и был прямым или косвенным свидетелем его побега оснований нет.

Для начала попробуем поискать предполагаемых попутчиков комкора-49. Грюне-карте дала возможность установить передвижения генералов Я. И. Тонконогова и Д. М. Карбышева: они прибыли из шталага-325 (Замостье) в Офлаг-62 12 апреля, зачислены в Офлаг XIII-D 15 июня 1942 года, лагерные номера генералов – 5727 и 5730 соответственно. Поиск по лагерным номерам дал следующую картину: генерал М. Г. Снегов – 5725, генерал И. А. Корнилов – 5729, генерал И. П. Бикжанов – 5723, комбриг Н. Г. Лазутин – 5724. Все они прибыли из шталага-325 в Офлаг-62 в то же время, что и генерал Я. И. Тонконогов. Из других источников удалось установить лагерный номер генерала П. И. Абрамидзе – 5728. Теперь можно утверждать, что перечисленные генералы и комбриг следовали в одном эшелоне, правда, не 30 апреля, как утверждал лейтенант В. П. Скалкин, а двумя неделями ранее.

Часть полученных данных согласуется с персональной картой генерала С. Я. Огурцова, где есть пометка «Während der Transport entflohen» (т.е. «бежал при транспортировке»), но без указания даты. Однако номер комкора – 2379 – дает основания утверждать, что никто из вышеназванных генералов не мог следовать с ним в одном эшелоне и не был свидетелем его побега.

С именем Григорий, отчеством Илларионович и званием «генерал» нашлась грюне-карте Г. И. Тхора. Трудность в поиске заключалась в том, что переводчик записал его фамилию с немецкого буквально – Чор (Tschor), от чего и возникла неразбериха. Его номер – 7466, прибыл в Офлаг-62 7 июня 1942 г., зачислен в Офлаг XIII-D – 17 июля 1942 г. Поэтому нет оснований утверждать, что он ехал в одном эшелоне с генералами С. Я. Огурцовым и Д. М. Карбышевым.

Следовательно, очевидцами побега могли быть только те командиры, чьи лагерные номера располагались в пределах 2300– 2400. Из генералов по-прежнему представляет интерес Я. И. Тонконогов, с которым, как утверждал сам Е. А. Долматовский, он разговаривал о побеге генерала С. Я. Огурцова. Но, скорее всего, бывший командир 141-й дивизии не поведал писателю ничего конкретного об этом событии, и тому пришлось ссылаться на рассказ совсем другого человека – лейтенанта В. П. Скалкина, который сам тоже ничего не видел.

Полковник А. К. Соколов

Окончательно не решенным в исторической литературе все еще остается вопрос, надо ли считать кратковременное задержание немецким патрулем или служащими фельджандармерии пленением или нет. Можно привести примеры таких случаев.

Одним из подобным образом задержанных оказался полковник А. К. Соколов. Уже на второй день войны он вдруг осознал, что находится в окружении и на некоторое время укрылся от немцев в д. Пустоселье у директора смолокуренного завода. Наконец, приняв решение выбираться к линии фронта, полковник оставил ему военную форму, партийный билет, документы, личное оружие переоделся в гражданское и отправился в путь. По дороге его немецкий остановил патруль, допросил, и полковник А. К. Соколов каким-то образом сумел убедить немцев, что он не командир Красной Армии. Более того, ему выдали справку следующего содержания: «Отпущен, так как не принадлежит к русской армии, и никаких подозрений к его освобождению нет».

Благополучно миновав все опасности блужданий по тылам противника полковник А. К. Соколов 6 августа 1941 г. перешел линию фронта. Вскоре он был арестован по подозрению в шпионаже в пользу немецкой армии [420, Т. 2. Кн. 1, с. 557]. Судя по всему, в его деле разобрались, и полковник, в действительности, никаким шпионажем или диверсиями не занимался, и уже в 1943 г. он вернулся на фронт.

Генерал Ф. А. Астахов

Подобным же образом был задержан, а потом отпущен начальник ВВС Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф. А. Астахов. Когда немцы предприняли атаку на с. Вороньки, он с несколькими работниками штаба и красноармейцами успел укрыться в небольшом лесу возле села. Завершая операцию на местности, немцы окружили лесок и предложили находившимся там сдаться. Получив отказ, начали обстрел из орудий и минометов. Вскоре многие стали выходить на опушку с поднятыми руками, но некоторые, в том числе генерал Ф. А. Астахов, решили затаиться. Еще в течение трех суток немецкие солдаты прочесывали окрестности с. Вороньки: лес и прилегающие к нему овраги, и, повторно, хаты и погреба в селе.

Под покровом темноты генерал Ф. А. Астахов с группой из шести бойцов сумел выскользнуть из кольца, и все они двинулись в северном направлении. По пути к фронту, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, большинство из них переоделось в гражданскую одежду. Генерал последовал их примеру и избавился от своего приметного кожаного пальто. Не желая «погибать просто ни за что, по легкомыслию», как объяснял впоследствии свои поступки Ф. А. Астахов, он уничтожил все документы, в том числе и партийный билет.

Через три дня, 24 сентября 1941 года, группа вышла к хут. Сухая Лохвица, в окрестностях которого находилось множество окруженцев, как бойцов, так и командиров. Здесь группе Ф. А. Астахова пришлось разделиться. Большинство решило остаться на хуторе, и только двое – младший лейтенант Н. Н. Коузов и младший воентехник А. А. Королев согласились вместе с генералом идти дальше на восток.

Они передвигались осторожно, избегая встреч с немцами и полицаями, и некоторое время им это удавалось. Спустя три недели, 18 октября в 16 часов около хут. Падалка группу генерала Ф. А. Астахова задержал патруль из двух солдат: немца и поляка. «Бежать в ровном поле было бесполезно, оружия у нас не имелось», оправдывался в докладе генерал. Патруль их обыскал, отобрал все продовольствие и некоторые носильные вещи. После этого всех задержанных вдруг отпустили. Причина? Генерал Ф. А. Астахов считал, что из-за того, что «они удовлетворились награбленным …, наступала темнота, и, если бы нас повели дальше мы бы, безусловно, сбежали». Так неожиданно для себя генерал и его спутники обрели свободу.

Поскольку линия фронта еще не была сплошной, группа не заметила, как пересекла ее и 4 ноября оказалась на железнодорожной станции Черемисиново. Все три командира спокойно сели на поезд, добрались до Касторного, а 6 ноября сошли на перроне в Воронеже. Выйдя из вагона, генерал Ф. А. Астахов и два его спутника обратились к начальнику гарнизона города полковнику Реутову и доложили и своем прибытии. Через три часа генерал Ф. А. Астахов уже разговаривал с членом Военного совета Юго-Западного направления Н. С. Хрущевым [313, с. 389–390].

Полковник С. Н. Руденко

Полк, которым командовал С. Н. Руденко, воевал в составе 58-й дивизии генерала Н. И. Прошкина. В тяжелых боях 4 августа 1941 года его остатки во главе с командиром были окружены частями 9-й танковой дивизии противника и отрезаны от переправ через р. Синюха. При попытке прорыва полковник С. Н. Руденко попал в плен, но на шестой день (т. е. 9 или 10 августа) совершил побег из Уманского лагеря. Полковник решил не прибираться к линии фронта, а остался на занятой немцами территории. Вплоть до прихода Красной Армии он работал у крестьян под Васильковым [282, с. 233–234].

Полковник К. Н. Самборский

Полковник К. Н. Самборский – начальник артиллерии 44-й дивизии, – оказался в окружении 3 августа 1941 года под Новоархангельском. После разгрома штаба соединения и пленения генерала С. А. Ткаченко, полковник переоделся в гражданский костюм, зарыл свои документы и награды в землю и направился на восток, к линии фронта. Во время одной из стычек с противником 5 августа он получил ранение, а 9 августа оказался в плену. На сегодняшний день сведений о том, был ли он опознан как командир в звании полковника не имеется. При этапировании в лагерь он совершил побег и 28 сентября 1941 года вышел к своим. Некоторое время полковник К. Н. Самборский находился на излечении в госпитале, после чего получил назначение на должность начальника штаба артиллерии 21-й армии, избежав преследования за краткое пребывание в плену [280, с. 516–517].

Полковники М. Л. Кагарманов, А. Т. Макаренко,

И. И. Петров, военинженер 1-го ранга М. Г. Файнштейн

Некоторые полковники совершали побеги не только при следовании по этапу или из лагерей, расположенных на территории СССР. Немцы сами создавали условия для этого. Пока генералы и полковники находились в лагерях, у них почти не имелось шансов совершить побег. Но со второй половины 1942 года немцы стали привлекать старших командиров к разного вида работам за их пределами. Ослабление охраны предоставляло больше возможностей для совершения побега, в том числе и на территории Рейха. В таких случаях немцы привлекали к поиску беглецов силы полиции и даже местных жителей. Информацию немцы размещали в специальных бюллетенях криминальной полиции, иногда даже снабжая описания фотографиями.

Так, 23 июля в одном из выпусков сообщалось, что «в ночь на 22.7.43 из рабочего лагеря Нюрнберга бежали 3 советско-русских офицера. Направление побега в северо-восточном направлении. Одежда: советская униформа без особых обозначений, в шинелях.

Кагарманов Мухарам, полковник, 22.1.01, Исякаева, номер военнопленного 10640, XIII-D; 1,64 м, черные волосы; Макаренко (А)фанасий, полковник, 17.1.01, Успенка, номер военнопленного 170893, IIID; 1,63 м, темно-русые волосы, карие глаза; Фонштейн Макс, полковник, 13.1.06, Череповец, номер военнопленного 170278, IIID» [186, Л. 201].

Известно, что данный побег закончился неудачей, и уже 9 сентября 1943 г. полковники М. Л. Кагарманов и А. Т. Макаренко были пойманы в районе Ригель, о чем сообщили в бюллетене криминальной полиции за 22 сентября того же года [187, Л. 203]. Оба полковника, тем не менее, дожили до Победы и после войны вернулись на Родину.

Вполне вероятно, что также был пойман и направлен в лагерь Флоссенбург военинженер 1-го ранга М. Г. Файнштейн (именно так правильно звучит его фамилия, а форму Фонштейн он, похоже, избрал из-за ее созвучия с немецкими дворянскими фамилиями, начинавшимися с приставки «фон»). Если предположение верно, тогда именно его упоминал Н. А. Исаев на допросе 28 декабря 1945 года, когда рассказал, что старшим цеха по тесанию камня немцы назначили подполковника авиации Файнштейна, который «очень жестоко поступал с военнопленными», лично их избивал и доносил на них в гестапо [255, Л. 14 об.]. Совпадают род войск – авиация, звание (подполковник соответствует военному инженеру 1-го ранга), и год рождения – Н. А. Исаев назвал 1907-й, в действительности – 1906-й. В конечном счете, М. Г. Файнштейн также сумел пережить плен и после войны вернулся на Родину.

В середине июля 1943 года из рабочей команды решились на побег полковник И. Петров и капитан П. Докукин. О них сообщалось следующее: «19 июля 1943 из рабочей команды Моозбоден сбежали 2 советских офицера. Направление побега Kärnten, одежда: советско-русская униформа.

Петров Иван, полковник, 26.11.02, номер военнопленного 31713, 1,62 м, темно-русые волосы, карие глаза; Докукин Павел, капитан, 25.8.17» [187. Л. 203]. Выяснить судьбу капитана П. Докукина не удалось, а вот полковник И. И. Петров выжил и по окончании войны вернулся в строй.

Как видим, весьма значительное количество старших советских командиров решились на побег и смогли его осуществить. Некоторым из них удалось преодолеть все трудности, перейти через линию фронта и вернуться в строй. Многим не посчастливилось. Особенно трудно пришлось тем, кто совершал побеги с территории Рейха. Пробраться по местности с враждебным населением, без языка, без карты и продовольствия было делом практически невозможным. Поэтому неудивительно, что большинство таких побегов завершилось неудачей.

Не так давно изданный справочник «Комдивы» приводит еще несколько случаев побега полковников из немецкого плена. Не имея возможности подтвердить их соответствующими документами со стороны противника, приведем их в том виде, как они приведены в данном издании с тем, чтобы сделать общую картину более полной.

Полковник К. В. Кирюшин

После разгрома 113-й дивизии в ходе Приграничного сражения и пленения командира, ее остатки группами пробирались на восток, в поисках линии фронта. Одну из них вел начштаба соединения полковник К. В. Кирюшин. У р. Сож, в районе с. Александровка Кричевского района, 12 сентября 1941 года они вступили в бой за переправу. В перестрелке полковник был ранен, и красноармейцы оставили его в селе. Двенадцать дней он поправлял здоровье и как только почувствовал себя лучше вновь пошел на восток.

Однако 3 октября 1941 года его задержали и отправили в лагерь военнопленных в г. Могилев, а уже оттуда – в Ченстохов. В этом лагере полковник находился до лета 1942 года, пока не сколотил группу, согласную совершить побег. В ночь на 6 июня они сбежали из лагеря, и поймать их не смогли. В январе 1943 г. полковник К. В. Кирюшин перешел фронт на участке обороны 267-й дивизии. Спецпроверку прошел удачно, и уже осенью получил назначение заместителем командира дивизии [283, с. 202–203].

Полковник И. Д. Андрюков

Возглавляя дивизию, полковник в составе 26-й армии оказался в окружении. Вырвавшись из «кольца», он с небольшим отрядом около полутора недель пробирался по тылам к линии фронта. Вскоре под его командованием осталось всего шесть человек. В 12 км от г. Ахтырка их задержали немцы и взяли в плен. Сначала всех отправили в с. Куликовка, а оттуда – в г. Ахтырка. По дороге полковник И. Д. Андрюков сбежал и вновь двинулся к линии фронта через Сумскую, Курскую и Орловскую области.

Но на территории последней полковнику вновь не повезло: 19 декабря 1941 года в с. Губановка Должанского р-на его вновь задержали. Он представился местным жителем и назвался Николаем Ивановичем Петровым, и как гражданского его отправили на принудительные работы. После нескольких безуспешных попыток полковник И. Д. Андрюков смог осуществить побег и выйти к своим. Произошло это 18 мая 1942 года на участке 143-й дивизии. После соответствующей проверки полковник вернулся на действительную службу [281, с. 89].

Полковник В. Д. Бунин

В Вяземском окружении в октябре 1941 года дивизия, которой командовал полковник В. Д. Бунин, потерпела полное поражение. Несколько раз с малочисленными остатками своего соединения он пытался прорваться через «кольцо» севернее г. Гжатск, но тщетно. В одном из боев его ранили, и полковника пришлось оставить на попечение местных жителей. Только в январе 1942 года В. Д. Бунин поправился настолько, чтобы самостоятельно пойти на восток с небольшой группой бойцов.

Когда в конце февраля 1942 года они оказались в д. Соседова Сычевского р-на, местный староста правильно заподозрил в них военнослужащих Красной Армии и сообщил немцам. Всю группу вместе с полковником задержали и отправили в лагерь военнопленных. Почти полгода В. Д. Бунин находился там, пока ему не представилась возможность совершить побег. В ночь на 12 августа 1942 г. он вместе еще с несколькими бойцами бежал. Уже 24 августа они смогли перебраться через линию фронта и выйти в расположение 5-й армии. До марта следующего года полковник проходил проверку, по окончании которой ему доверили должность заместителя командира дивизии [281, с. 349].

Полковник И. П. Еремин

Еще одним комдивом, оказавшимся в плену в ходе Вяземского окружения, стал полковник И. П. Еремин. Возглавляемое им соединение оказалось в «кольце» в районе д. Брасово. Комдив прорывался вместе со своим штабом под прикрытием 870-го полка. В бою 11 октября 1941 года у д. Крапивня полковник получил ранение осколком мины.

Через несколько дней в одном из населенных пунктов И. П. Еремин наткнулся на немецкий разъезд и был вынужден сдаться. Под небольшим конвоем его с группой военнопленных отправили на сборный пункт. Однако по пути полковник вместе с еще одним красноармейцев убежал с дороги в лес и скрылся. Через сутки он вновь встретился с группой из состава своей дивизии и вместе с ней 17 ноября вышел к своим. Короткий плен не вызвал особенного подозрения, и полковника отправили в тыл руководить переформированием своего соединения [281, с. 932–933].

Полковник А. Г. Сердюков

На южном фланге Великой Отечественной войны полковники также попадали в плен, как и на центральном участке, некоторые из них использовали предоставлявшиеся им возможности для побега. Одним из них стал полковник А. Г. Сердюков.

Его 130-я дивизия 9 сентября 1941 года вела бой у с. Конки Куйбышевского района Запорожья. Полковник А. Г. Сердюков, как говорится в справочнике, «был тяжело ранен и в шоковом состоянии попал в плен». Однако уже 16 сентября, т. е. через неделю, начарт оказался в состоянии совершить побег и после четырнадцатидневного перехода по немецким тылам уже 30 сентября вышел из окружения на участке 74-й дивизии у с. Горловка. Успешно пройдя проверку в особом отделе 12-й армии, он получил назначение на аналогичную должность в 4-ю дивизию [282, с. 377].

Полковник И. А. Шевченко

Полковник И. А. Шевченко летом 1942 года занимал должность командира 335-й дивизии, которая в составе 24-й армии под давлением противника отступала на восток. К 13 июля ее потрепанные полки заняли позиции под г. Миллерово. В бою юго-западнее города, полковник И. А. Шевченко был контужен, а 14 июля у с. Верхняя Тарасовка попал в плен. Спустя четыре дня, 18 июля, он прибыл в с. Верхняя Таловка, откуда сбежал. Почти полтора месяца полковник плутал по тылам противника, прежде чем смог выйти к своим у д. Кумовка на участке 102-й дивизии. Почти без проверки, видимо, из-за тяжелого положения на фронте, его отправили на передовую исполняющим должность командира 417-й дивизии [282, с. 995–996].

21. Отпущенные из плена

Генералы С. А. Ткаченко и Т. Ю. Ротберг, бригадный комиссар И. П. Куликов, полковники И. М. Бондаренко, М. П. Лебедев, И. А. Цыдзик, А. И. Гребнев, военврач 1-го ранга И. В. Асеев

Особую группу военнослужащих, причем весьма многочисленную, составили те, кого немцы сами отпустили из плена по тем или иным основаниям. Одной из наиболее распространенных причин в начале войны стала украинская национальность. Напомним, что именно таким образом, назвавшись украинцем Шевченко, сумел покинуть лагерь военнопленных полковник Г. А. Зверев. Некоторых командиров по пути к линии фронта задерживала фельджандармерия. Ей было известно, что многие пробираются по немецким тылам, скрывая свою принадлежность к комсоставу Красной Армии и старалась определить, кто именно из гражданских является в действительности командиром.

Бригадный комиссар И. П. Куликов, полковник И. М. Бондаренко

В ходе прорыва из Уманского окружения попал в плен бригадный комиссар И. П. Куликов. В ночь на 7 августа он выехал на танке из с. Подвысокое вслед за своим командующим генералом П. Г. Понеделиным. Вскоре немецкие артиллеристы подбили танк, комиссар получил ранение в ключицу и, по его словам, был контужен и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в небольшой рощице, будучи уже переодетым в обмундирование рядового красноармейца, но без каких-либо документов. Комиссар задним числом предположил, что его переодел адъютант, а сам ушел в неизвестном направлении. Оставшись один, И. П. Куликов стал искать выход из окружения, но наткнулся на группу немецких солдат, занятых прочесыванием местности и сдался им. Немцы приняли его за рядового и отправили с этапом в лагерь. Находясь там, комиссар И. П. Куликов выдал себя за украинца, и был отпущен из лагеря [432, с. 1–2].

Полковник И. М. Бондаренко, по всей видимости, оказался в плену в одно время со своим комдивом в самом начале второй недели августа 1941 года. Вполне себе украинская фамилия и наличие родственников на оккупированной территории помогли начштаба 141-й дивизии выбраться из лагеря уже в октябре. С этого времени и по январь 1944 года он проживал у родни, не предпринимая попыток перебраться за линию фронта.

Военврач 1-го ранга И. В. Асеев

Военврач 1-го ранга И. В. Асеев, занимавший в мае 1942 года должность начальника 170-го полевого госпиталя Крымского фронта, попал в плен в Аджимушкайских каменоломнях во время газовой атаки. Несколько месяцев он находился в лагере военнопленных, пока 10 сентября 1942 г. его не взял на поруки староста д. Мама-Русская. После освобождения И. В. Асеев стал работать в Керченской больнице, где дождался освобождения частями Красной Армии [247, с. 233].

Полковник М. П. Лебедев

В начале августа 1941 года 777-й полк 227-й дивизии был придан 199-й дивизии и в ее составе 12 августа вел бои за овладение лесом юго-восточнее с. Масловка. Однако все предпринятые им атаки к успеху не привели. Около 15.00 до двух батальонов противника при поддержке 20–25 танков провели энергичное контрнаступление, и вскоре полк оказался в окружении. В 17.00 командир полка полковник М. П. Лебедев повел его на прорыв. Бой сопровождался огромными для советских войск потерями: из состава 2-го и 3-го батальонов осталось всего по 20–30 бойцов, в 1-м – чуть больше – до 200. Фактически сам полк был разгромлен, а про его командира было известно только, что он ранен [266, Л. 90].

Как выяснилось, раненый комполка в тот же день оказался в руках немцев. О своем пребывании в плену и освобождении рассказал бывший командир 777-го полка полковник М. П. Лебедев. С его слов обстоятельства были записаны так: «В р-не южнее села Степанцы Каневского р-на Киевской обл. дивизия вела бои. Ведя бой и отражая атаки пехоты, полк понес потери личного состава на 50 %, к тому же к вступлению в бой один стр. б-н был непосредственно в распоряжении к-ра дивизии. В этом р-не полком была занята оборона, с 5–12 августа 1941 г. полк отражал атаки пехоты пр-ка. 12.8.41 г. немцы пошли в атаку с танками до 100 штук, полк был окружен. 12.8.41 г. тяжело ранен и контужен. С уцелевшим личным составом полка судьбу не знает, сам был подобран на поле боя немецкими танкистами и направлен в лазарет при лагере в/ пленных (рядового состава). В гор. Бердичев из лагеря выпущен с пропуском красноармейца. 6.10.41 г. ушел и находился по населенным пунктам, часть в гор. Славянске и гор. Харькове. В июле 1942 г., прибыв в Миргородский р-н Полтавской обл., здесь остановился и устроился на работу [в] совхоз “Глубокое” чернорабочим до занятия р-на частями Красной Армии» [339, Л. 11]. Член комиссии 52-й армии полковник П. Б. Банник и начальник отдела кадров подполковник Кабаков рекомендовали отправить полковника М. П. Лебедева в лагерь НКВД для дальнейшей, более тщательной проверки.

Полковник И. А. Цыдзик

Оказался после пленения на свободе и полковник И. А. Цыдзик. В сентябре 1941 года он занимал должность начальника окружного интендантского склада № 80 Юго-Западного фронта, располагавшегося в районе сел Вороньки и Погребище. Когда началось отступление советских войск в связи с наметившимся окружением, через этот район пролегла дорога колонны штаба фронта во главе с командующим генералом М. П. Кирпоносом. По приказу полковник И. А. Цыдзик свой склад взорвал, а сам, видимо, присоединился к отступавшим.

Вместе с ними он добрался до ур. Шумейково возле хут. Дрюковщина. В перестрелках 20 и 21 сентября был дважды ранен и в бессознательном состоянии взят немцами в плен. В течение пяти месяцев он находился в лагере военнопленных в г. Хорол, и весной 1942 г. был оттуда отпущен «как инвалид-старик». Вплоть до прихода частей Красной Армии проживал в г. Хорол, нигде не работая. Сам полковник утверждал, что имел связь с местной подпольной организацией [339, Л. 9]. Комиссия 52-й армии, рассмотрев дело полковника, решила вернуть его в строй, минуя дополнительные проверки.

Генерал С. А. Ткаченко

Свою роль сыграла принадлежность к украинской национальности в судьбе генерала С. А. Ткаченко. Командуя 44-й горнострелковой дивизией, он в боях под Новоархангельском 3 августа 1941 года получил серьезное ранение и на некоторое время оказался без сознания. Что с ним произошло в дальнейшем, из протокола допроса его у немцев не очень понятно, ясно только, что генерал был кем-то перевязан, но в свою дивизию, которая продолжала бои в окружении, он уже не вернулся.

После войны бывший начальник химического отдела 12-й армии полковник И. Ф. Карташев рассказывал, что видел командира 44-й дивизии на сборном пункте военнопленных в с. Подвысокое. Генерал был одет в брезентовую плац-накидку и старался, чтобы его не опознали как командира. Находясь уже в лагере г. Гайсин, он встал на учет как украинец, и вскоре по этой причине был отпущен немцами домой [310, с. 186].

Через Умань и Белую Церковь генерал добрался до с. Узин Белоцерковского района, и здесь устроился на работу. С 15 августа по 2 сентября 1941 года он благополучно трудился на мирном поприще, пока его не опознал кто-то из полицейских, «милиционер», как назвал его сам генерал. Он задержал бывшего командира дивизии и препроводил к немецкому коменданту, который уже официально взял его в плен [221, Л. 22]. Украинская национальность здесь не помогла.

Генерал Т. Ю. Ротберг

Генерал Т. Ю. Ротберг после своего пленения попал в лагерь военнопленных. По одной из версий, там его разыскал его родной сын и упросил начальника отпустить отца домой как эстонца и местного жителя. Подписав расписку никогда больше не воевать с германской армией, в июле 1942 года генерал Т. Ю. Ротберг отправился на место жительства в Таллин.

Полковник А. И. Гребнев

Полковник А. И. Гребнев перед войной служил в 128-й стрелковой дивизии в должности командира 374-го полка. К началу июля 1941 года его дивизия потерпела поражение в приграничных боях, и под командованием полковника остался сводный батальон в количестве 300 бойцов и командиров. Двигаясь на восток, утром 5 июля они пересекли границу Литвы и Белоруссии у г. Ораны. Здесь, в небольшом леске, батальон наткнулся на войсковую часть противника, отдыхавшую неподалеку от небольшого аэродрома.

Несмотря на все попытки полковника А. И. Гребнева избегать боя, сделать этого не удалось. Преследуемый противником батальон рассыпался по лесу и, пользуясь густым туманом, стал отходить через болото. Сам полковник вскоре выбился из сил и упал на землю в полном изнеможении. Оставшиеся при нем два красноармейцы укрыли командира валежником и сами попрятались тем же образом. Под ветками пролежали весь день.

С наступлением утра следующего дня – 6 июля, – отправились втроем по пути спешного отхода батальона. Повсюду попадались брошенное вооружение – винтовки, пулеметы, но никого из бойцов найти не удалось. Как стало известно позднее, оставшийся без своего командира полка батальон разбился на группы по пять человек, возглавляемые соответствующим командиром и ушел на восток.

Полковник А. И. Гребнев некоторое время шел в сопровождении двух красноармейцев. Однако при попытке перейти через шоссе Ошмяны – Трабы их заметили немцы и открыли огонь. Полковник успел проскочить, а вот бойцы были ранены и взяты в плен. В одном из хуторов А. И. Гребнев взял у местного поляка гражданскую одежду, спрятал документы и оружие и продолжил свой путь. Через несколько дней его задержала немецкая фельджандармерия, и так как при полковнике не оказалось документов, его отправили сначала в г. Вилейка, потом в лагерь г. Молодечно, а уже оттуда в колонне военнопленных – в г. Лида.

На всех опросах полковник А. И. Гребнев скрыл свою принадлежность к командному составу РККА, и проходил у немцев, видимо, просто как пожилой гражданский. По этой причине 25 июля 1941 года в группе из 21 человека он был «в числе других стариков выпущен как не имеющий никакого отношения к военной службе старик… Всем дали пропуска “для следования на Родину” на немецком языке». С этим пропуском и старой топографической картой полковник А. И. Гребнев все-таки сумел выйти через линию фронта 23 октября 1941 года в районе г. Тула [435, Т. 1, с. 240–241].

Подводя итог, можно сказать, что в первые месяцы войны у части комсостава сохранялась возможность получить освобождение из лагерей военнопленных. Этому способствовал ряд факторов, таких, как например, украинская национальность, тяжелое ранение и инвалидность, преклонный возраст и близко расположенное место жительства.

22. Дмитрий Михайлович Карбышев

Самым известным советским генералом, попавшим в немецкий плен, можно считать генерал-лейтенанта Д. М. Карбышева, старшего преподавателя кафедры тактики высших соединений Военной академии им. К. Е. Ворошилова. Именно его образ стал идеалом командира-коммуниста, несгибаемого патриота, принявшего мученическую смерть, но не предавшего Родину. Большую роль в формировании такого представления сыграл Е. Г. Решин, автор книги о жизни и подвиге генерала, много лет собиравший материалы по пребыванию его в плену. Поэтому имеет смысл остановиться на судьбе этого генерала подробнее.

Генерал Д. М. Карбышев, полковники И. П. Калюжный, П. Ф. Сухаревич

Вообще, генерал Д. М. Карбышев никак не должен был оказаться в плену. Накануне войны он находился в Западном военном округе в составе комиссии по обследованию укрепленных районов. С началом военных действий 22 июня 1941 года большая часть членов комиссии уехала в Москву, но двое – генералы Д. М. Карбышев и И. П. Михайлин, – остались. Последний, направился 23 июня на автомашине в Минск, но погиб в десяти километрах от КП 10-й армии. А генерал Д. М. Карбышев явился к начальнику штаба 10-й армии, но просить транспорт для эвакуации в тыл не стал. Только во второй половине дня генерал П. И. Ляпин дал ему полуторку, и тот около 20.00 23 июня уехал в Москву [435, Т. 1, с. 487].

В описании Е. Г. Решина первые дни пребывания генерала Д. М. Карбышева на фронте оказались неразрывно связаны с судьбой 10-й армии. В штаб этого объединения генерал Д. М. Карбышев приехал около полудня 24 июня. Вечером командующий войсками армии генерал-майор К. Д. Голубев собрал совещание начальников отделов армии, чтобы обсудить с ними необходимость отвода войск. Взяв слово, генерал Д. М. Карбышев предложил вывести войска на промежуточный рубеж по рекам Бобжа и Нарев, с тем, чтобы на р. Щара создать полноценный оборонительный рубеж.

На следующий день поступил приказ Ставки, который санкционировал отвод войск на линию Лида – Слоним – Пинск, т. е. примерно на тот рубеж, о котором говорил генерал Д. М. Карбышев. Только приказ запоздал, и к этому времени части 3-й и 10-й армий оказались в полуокружении. Для выхода из него остался коридор шириной всего 60 км между г. Скидель и Волковыск.

Штаб 10-й армии начал переезд на новое место в ночь на 25 июля. На рассвете он расположился южнее станции Валилы в 35 км от г. Белосток. Но уже с утра он подвергся налетам вражеской авиации, которая преследовала части 36-й кавалерийской дивизии.

Как вспоминал генерал П. И. Ляпин, рано утром на КП вновь появился генерал Д. М. Карбышев. В разговоре с начальником штаба армии он объяснил: «не уехал я потому,… что не мог переехать переправу у м. Зельва. Мост на реке Зельвянка приведен в непроезжее состояние, а с восточного берега ведется огонь по мосту, стреляют пулеметы и даже одно орудие». На основе его сведений решили сформировать два отряда – один, под командованием самого генерала Д. М. Карбышева, для захвата и удержания моста через р. Зельвянка, и второй – для сбора автотранспорта. Первый отряд вместе с его командиром вернулся вечером 25 июня, не сумев выбить противника с восточного берега [435, Т. 1, с. 487–488].

На рассвете 26 июня штаб армии был атакован немцами. Это заставило К. Д. Голубева спешно искать новое место, и колонна штаба вновь отправилась в путь. Вскоре она вышла к г. Волковыск и расположилась на юго-западной опушке леса северо-восточнее города. Однако и здесь его обнаружила авиация противника, за бомбежкой последовала атака пехоты противника при поддержке танков. Место расположения штаба пришлось спешно менять: он перешел поближе к г. Волковыск и остановился в районе кирпичного завода. К вечеру ситуация еще более обострилась: части противника ворвались на западную окраину города.

Утром 27 июня из подчиненных частей поступили тревожные доклады. Из них следовало, что войска и штаб 10-й армии уже находится в окружении. К этому времени в самом Волковыске уже вовсю шли бои, и штаб армии ежеминутно мог стать жертвой атаки противника, поэтому командарм принял решение на отход в восточном направлении. Примерно в 18 часов по берлинскому времени в Волковыск ворвались передовые части немецкой 137-й пехотной дивизии. Они очень расстроились тем, что не удалось захватить штаб армии, а повар и адъютант командующего, как и груда приказов, показались не самой достойной их усилий добычей.

Днем 28 июня генерал К. Д. Голубев вызвал на свой КП командиров корпусов. Однако прибыли только двое – генералы А. В. Гарнов и Ф. Д. Рубцов. От 6-го мехкорпуса приехал полковник Д. Г. Кононович, от 6-го кавкорпуса – подполковник Н. Д. Новодаров, а от 13-го мехкорпуса не появился никто. Они получили приказы по организации прорыва через р. Зельвянка и разъехались в 18.00.

Вечером 28 июня штаб 10-й армии стал готовиться к переезду в район Деречина. Высланная вперед группа командиров штаба пропала без вести. Основные силы штаба прибыли к р. Зельвянка у м. Зельва. Переправой командовал полковник А. В. Смоляков, в распоряжении которого находились несколько рот 86-й дивизии, две или три артиллерийские батареи и около десятка танков. Но командарм К. Д. Голубев приказал переправляться в новом месте – у д. Пяски, севернее м. Зельвы.

В одной автомашине с генералом П. И. Ляпиным ехали генерал Д. М. Карбышев, полковник Д. Е. Лубоцкий, за ними следовал на легковушке командарм, за ним на Т-34 – маршал Г. И. Кулик. На рассвете удалось переправиться на восточный берег, откуда через Деречин решили отправиться в Слоним. Но в Деречине разведка обнаружила немецкие войска, и генерал К. Д. Голубев в 19.30 29 июня приказал отходить к р. Щара.

В наступивших сумерках переправились через р. Зельвянка и двинулись в сторону д. Деречин. Проведенная утром 30 июня разведка выяснила, что все переправы через р. Щара заняты противником. Однако начальник инженерного отдела армии полковник П. Ф. Сухаревич вспомнил про старый полусгнивший мост, по которому удалось перебраться на восточный берег р. Щара.

Вечером 30 июня прошли ст. Выгода и к рассвету оказались у д. Соловичи. Впереди лежала рокадная дорога Столбцы – Несвиж, заполненная колоннами немецких войск. К этому времени движение колонны осуществлялось следующим порядком. Впереди шла разведка под командованием начальника штаба генерала П. И. Ляпина и начальника оперативного отдела подполковника С. А. Маркушевича. Следом шли работники штаба в количестве 45 человек, за ними на автомашинах ехали генералы К. Д. Голубев, Д. М. Карбышев, М. М. Барсуков, полковник П. Ф. Сухаревич и некоторые другие командиры и политработники. Замыкали колонну медсанбат, хозяйственная команда и другие части. В длину колонна достигала полутора – двух километров.

При переходе рокадной дороги колонну обнаружили немцы. Часть командиров, следовавших на автомашинах, в их числе генералы К. Д. Голубев, П. И. Ляпин и подполковник С. А. Маркушевич, прорвалась через нее. Остальные это сделать не смогли: они попали под артиллерийский и минометный обстрел, а потом были атакованы противником. Бой длился несколько часов, и вскоре подошли к концу боеприпасы. Тогда генерал М. М. Барсуков, на которого командарм возложил оборону штаба, приказал генералу Д. М. Карбышеву найти выход из леса, минуя опасный участок дороги.

Совместно с полковником П. Ф. Сухаревичем генерал Д. М. Карбышев разыскал обходную дорогу, по которой и стала выходить часть штабной колонны. Другая часть ночью вновь попытались преодолеть рокаду Столбцы – Несвиж, перебегая дорогу группами по два–три человека. Несмотря на обстрел со стороны немцев, большей части командиров и красноармейцев удалось благополучно ее проскочить. Однако единая колонна перестала существовать.

Во время перехода дороги в перестрелке получил ранение полковник И. П. Калюжный. Даже оставленный своими бойцами, он не потерял присутствия духа и продолжил пробираться на восток. Зайдя в одну из деревень, полковник переоделся в гражданскую одежду, чтобы скрыть свою принадлежность к командному составу и к Красной Армии. Однако немцы, уже знавшие о подобном поведении советских командиров, расставили дозоры на дорогах и останавливали всех, казавшихся им подозрительными.

В их число попал и полковник И. П. Калюжный. У м. Старый Шклов у р. Днепр его задержал патруль и отправил в г. Шклов. Через два дня в колонне пленных красноармейцев полковника отправили в г. Орша. В дороге он совершил побег и в начале августа пересек линию фронта. Оказавшись среди своих, полковник заявил о себе в военкомате г. Шумячи, откуда его откомандировали в штаб 13-й армии [280, с. 160].

Группа генерала К. Д. Голубева после прорыва через шоссе остановилась в д. Крутой Берег, поджидая остальных. Они хорошо слышали звуки боя, но вмешиваться в его течение не стали. Уже перед рассветом к деревне вышли бригадный комиссар А. С. Иванов, инструктор политотдела старший батальонный комиссар Ухарев и капитан Трофимук. Впоследствии присоединились еще несколько групп красноармейцев и командиров, пробивавшихся через шоссе самостоятельно. Среди них была и группа генерала М. М. Барсукова, остававшаяся прикрывать прорыв.

Оторвавшиеся от основных сил генерал Д. М. Карбышев и полковник П. Ф. Сухаревич 30 июня вышли к д. Низок, расположенной в семи километрах от райцентра Узда. Между 5 и 10 июля на одном из хуторов ок. Узды они вновь встретились с группой генерала К. Д. Голубева, а вскоре к ним присоединился отряд пограничников в 500 человек под командованием майора Г. К. Здорного.

Майор Г. К. Здорный предложил генералу К. Д. Голубеву возглавить сводную группу, но тот был категорически против. Коман-дарм-10 полагал, что после присоединения пограничников отряд стал слишком большим для скрытного продвижения по тылам противника и предложил разбить его на три группы. В результате майор Г. К. Здорный, генералы К. Д. Голубев и Д. М. Карбышев, а также полковник П. Ф. Сухаревич оказались вместе. К линии фронта подошли 16 или 17 июля, и потребовалось обсудить план ее перехода. Мнения разделились: большая часть выступала за движение на г. Гомель, а генерал Д. М. Карбышев настаивал, что нужно идти на Могилев. Это предложение принято не было, и тогда Д. М. Карбышев, который считал себя правым, вместе с полковником П. Ф. Сухаревичем пошли самостоятельно в направлении Слуцка. Майор Г. К. Здорный в качестве сопровождения и охраны предложил им нескольких своих пограничников, но те отказались. По версии Е. Г. Решина, в начале августа при попытке переправиться через Днепр генерала и полковника обнаружили немцы и взяли в плен [453, с. 133–134].

Е. Г. Решин взял дату пленения генерала Д. М. Карбышева и П. Ф. Сухаревича – первые числа августа – из воспоминаний пленных, и вскоре ее вскоре приняли за истину другие историки. Так, в частности, В. С. Познанский в своей книге о Д. М. Карбышеве подтвердил основные обстоятельства, при которых генерал и сопровождавший его полковник оказались в плену: во время неудачной попытки переправиться через р. Днепр 8 августа 1941 года К моменту появления немцев Д. М. Карбышев был контужен и находился без сознания [440, с. 265, 271–272].

В одном из писем, адресованных Е. Г. Решину, П. М. Дудка поведал совсем иную версию о пленении генерала Д. М. Карбышева: «Что мне лично рассказывал генерал-лейтенант Карбышев как он попал в плен? Будучи начальником технических войска РККА приехал он в укрепрайон на западной границе в июне месяце 1941 года, и внезапное нападение Германии на СССР застало его на западной границе, и он свою судьбу разделил с теми частями РККА, которые он проверял, попал в окружение за окружением, когда противник превосходящими силами разбил наши части на мелкие отдельные группы и оставил нас в окружении. Мне удалось у гражданского населения достать гражданскую одежду, и он пробирался по занятой немцами территории ближе к восточному фронту в направлении реки Донец к нашим войскам. Пробирался недели три и был схвачен местными предателями-полицаями недалеко от намеченной цели реки Донец (я район не запомнил). Полицаи начали меня избивать палками, он начал проситься, что не избивайте меня, может, у вас есть человеческая совесть и вспомнить свою родину. Я есть генерал-лейтенант и доктор технических наук Карбышев, помогите мне пробраться к своим, отпустите меня. Но это было напрасно, полицаи засмеялись, видно было, что им обещана нагорода за задержку лиц, выходящих из окружения и стремящихся перейти по-за линию фронта к своим частям. Немецкая нагорода, видно, составляла пачку сигарет, полицаи отвели меня в немецкую комендатуру, и от немцы меня доставили в этот лагерь, где мы сейчас находимся – Замостье» [434, с. 2–3].

Похожую историю рассказывал после войны полковник М. А. Шамшеев: «Дмитрию Михайловичу с Сухаревичем все-таки удалось переправиться на другой берег Днепра в районе города Могилева. Гитлеровцы встретили их миномётным и пулемётным огнём. Карбышева контузило. Сухаревич и один из красноармейцев подняли его и отнесли на руках в колосившееся ржаное поле. Но патруль полицейского отряда заметил их. Отряд прочёсывал местность, искал отставших бойцов Красной Армии, охотился на коммунистов и комсомольцев. Полицаи обнаружили Карбышева, Сухаревича и других воинов, окружили и отправили в гестапо» [453, с. 134]. Видимо, действительно, пленение генерала Д. М. Карбышева и полковника П. Ф. Сухаревича лежит на совести полицаев из числа местных жителей.

Сведения о деятельности немецких соединений сведения дают основания усомниться в правильности предложенной Е. Г. Решиным и В. С. Познанским датировки. Так, согласно документам немецкого XII армейского корпуса, генерал-лейтенант Д. М. Карбышев оказался в плену существенно раньше даты 8 августа 1941 года. Отчеты отдела Iс прямо указывают: «Показания пленных во время боев вновь подтверждают, что кроме красноармейцев особенно много офицеров, сняв свою форму, просачиваются через немецкие линии в гражданской одежде. Выражение “пополнение для Красной Армии марширует в тылу немцев” было подтверждено показаниями плененного 18.7.41 генерал-лейтенанта Карбышева» [28, Fr. 748].

На основании приведенных выше свидетельств можно вполне определенно утверждать, что генерал Д. М. Карбышев и сопровождавший его полковник П. Ф. Сухаревич попали в плен, судя по всему, в районе между г. Старый Быхов и д. Дашковка. Лес, в котором они укрывались вместе с другими красноармейцами, прочесывали солдаты 31-й пехотной дивизии, которым, по всей видимости, помогали местные полицаи [30, Fr. 773].

Хотелось бы обратить внимание на два любопытных факта, связанных с обстоятельствами пленения генерала Д. М. Карбышева. Первое: из рассказа П. М. Дудки следует, что в плен его взяли не немцы, а полицаи из числа местного населения, они же передали его в руки немецких властей. И второе: фраза из того же письма «пробирался недели три», относит дату пленения генерала к середине июля, а совсем не к началу августа 1941 года, как было принято считать ранее. Тем самым находим еще одно подтверждение того, что приводимая исследователями прежде дата – 8 августа 1941, –ошибочна, а правильной следует считать 18 июля 1941 года.

23. Перебежчики

Генералы Т. Ю. Ротберг, А. Е. Будыхо, комбриг Б. М. Дворкин, полковники И. Я. Бартенев, В. Г. Киселев, Б. П. Костюченко, П. С. Козлов, В. И. Мальцев, Н. С. Шатов, М. М. Шаповалов, военинженер 1-го ранга «И. И. Иванов»

Таких было немного, но все они были, как это ни прискорбно сознавать. Из числа генералов с некоторой долей условности к числу перебежчиков можно отнести только эстонца по национальности генерала Т. Ю. Ротберга, но вот полковников нашлось несколько. Вот их имена:

– И. Я. Бартенев, командир 53-й дивизии,

– И. М. Васильев, начальник связи 44-й армии,

– В. Г. Киселев, начальник штаба 20-й дивизии НКВД,

– Б. П. Костюченко, командир Тендровской маневренной военно-морской базы,

– П. С. Козлов, бывший командир 17-й дивизии

– Н. С. Шатов, начальник артиллерийского снабжения Северокавказского военного округа

– М. М. Шаповалов, командир 1-го Кавказского стрелкового корпуса.

Среди перебежчиков оказался также один комбриг – Б. М. Дворкин, начальник штаба 773-го полка 388-й стрелковой дивизии, перебежал около 20.00 30 июня 1942 года в 3 км севернее д. Николаевка под Севастополем.

Уже говорилось, что к перебежчикам немцы относили тех военнослужащих, которые перешли через линию фронта с намерением сдаться в плен. Командиров и политработников, сдавшихся в плен в условиях окружения, к перебежчикам в прямом смысле слова причислять нельзя, даже если они совершили свой проступок исключительно добровольно и вне конкретной боевой обстановки.

Полковник И. Я. Бартенев

Единственным перебежчиком в должности командира дивизии стал полковник И. Я. Бартенев. Во главе 53-й дивизии он прибыл на фронт в июле 1941 года. Еще в середине июня его соединение, входившее тогда в состав 63-го корпуса, получило приказ взять все необходимое для боя и направиться в г. Гомель. Оттуда с началом войны перебросили под Оршу, где включили в состав 20-й армии. После дивизию еще неоднократно переподчиняли разным армиям и корпусам, пока она не оказалась в подчинении 13-й армии.

С утра 11 июля у Шклова и Копыси начали переправу соединения немецкого XXXXVI-го танкового корпуса. И хотя 110-й дивизии удалось удержать свой рубеж, но противник, развивая наступление в восточном направлении, у д. Копысь смог расчленить 53-ю дивизию. Последняя в течение дня отражала атаки противника, но после того, как его авиация уничтожила прикрывавшую пехоту артиллерию, красноармейцы не выдержали и стали отступать с позиций.

Как и многие другие части 53-й дивизии, пытавшиеся удержать противника на р. Днепр, 12-й стрелковый полк понес большие потери в ходе немецких атак. В плен попадали как красноармейцы, так и их командиры.

Бывший начальник связи 18-й стрелковой дивизии, воевавшей неподалеку, подполковник В. Ю. Казанцев, рассказывал, что «Спустя неделю после днепровских боев, при самых прискорбных обстоятельствах, во вражеском плену, я встретился с командиром одного из полков 53-й стрелковой дивизии полковником М. А. Жук. Он поведал мне печальную историю своего полка, находившегося на самом правом фланге и по соседству с нашим 316-м полком оборонявшего Шклов. Один из батальонов полка был выделен в передовой отряд на реку Друть. Этот батальон в свой полк так и не возвратился. Другой батальон в отрыве от основных сил части оборонял непосредственно г. Шклов, находящийся на западном берегу Днепра, и почти полностью погиб в первый же день боев 10 июля. Третий батальон, растянутый в ниточку вдоль восточного берега Днепра на фронте, отведенном целому полку, еще 10 июля отчаянно сопротивлялся неприятельскому наступлению. Но батальон этот был ничто против несметной силы врага, рвавшегося через Днепр в районе Шклова» [365, с. 34]. Видимо, именно в этих боях, полковник М. А. Жук оказался в плену.

К 17.00 11 июля штаб 53-й дивизии утратил связь с 223-м и 12-м полками. Вскоре выяснилось, что противник вышел в тыл, и был отдан приказ на отход на рубеж Окуневка – Городище. По приказу полковника И. Я. Бартенева все штабные документы и имущество под пулеметным огнем противника успели вывезти прежде, чем кольцо окончательно захлопнулось. Около 21.00 немцы отрезали штаб дивизии от остальных частей. Командир дивизии со штабом, отделом политпропаганды и ротой охраны остался в окружении.

Для прорыва была создана специальная группа, с помощью которой удалось выскользнуть из кольца. Однако при переходе через автостраду Могилев – Орша, в районе д. Новые Чемоданы штаб наткнулся на немецкий заслон и оказался под обстрелом. Огонь пулеметов противника рассек группу штабных работников и командиров на две части. Одна из них закрепилась в сельской школе, а вторая – в сарае на окраине деревни.

Первой группе во главе с начальником политотдела дивизии батальонным комиссаром Д. А. Старлычановым вскоре удалось вырваться, но сам комиссар вскоре погиб, как считал начарт соединения полковник Г. Д. Пласков, от рук диверсантов, переодетых в форму красноармейцев. На переправе через реку их остановила группа бойцов, которая потребовала предъявить документы. Ехавшие в машине комиссар Д. А. Старлычанов, командир 36-го артполка майор И. Д. Буров и военврач Левченко, не подозревая подвоха, подчинились. Отобрав у командиров документы, красноармейцы вдруг обступили машину и столкнули ее с моста. Выплыть сумел только майор И. Д. Буров, остальные – утонули [436, с. 159].

Вторая группа работников штаба оказалась блокированной более плотно. Вырваться через дверь оказалось невозможно, т. к. немцы держали ее под обстрелом. Поэтому было решено сделать подкоп под стену сарая. Через некоторое время дыра была готова, и через нее смогли незамеченными выползти наружу и спастись военком дивизии полковой комиссар К. А. Зыков и редактор дивизионной газеты Кузнецов. Однако большинству командиров воспользоваться подкопом не удалось. Устав ждать, немцы подожгли сарай. Среди других командиров штаба погибли начальник ОО НКВД А. Фомин и начальник химической службы капитан М. А. Андреев [312, с. 30–31].

Разрозненные остатки дивизии отходили в восточном и южном направлениях, пробиваясь к линии фронта. В полосе 28-й армии вывели свои группы полковник Ф. П. Коновалов, начальник штаба А. Н. Крымский, комиссар К. А. Зыков и майор И. И. Ло-пасов. Всего – до тысячи человек: все, что осталось от дивизии. Полковника И. Я. Бартенева среди вышедших не оказалось.

Фото полковника И. Я. Бартенева на допросе, опубликованное в газете «Мюнхенская иллюстрированная пресса» за 14 августа 1941 года

Вся эта неразбериха, а также критическое положение на фронте, к которому привело стремительное продвижение немецких войск вплоть до Днепра, породили в полковнике «осознание безнадежности военного положения» Советского Союза. Поэтому 12 июля он покинул свою дивизию и направился в сторону фронта с твердым намерением сдаться немцам в плен. По пути он видел еще многих красноармейцев и командиров, как ему показалось, также желающих сдаться, что еще больше укрепило полковника И. Я. Бартенева в правильности своего решения. В районе г. Шклов он сдался солдатам 10-й танковой дивизии противника [229, S. 129–131].

Уже находясь в офицерском лагере в Хаммельбурге, он хвастался, что немцы разрешили ему пролететь на самолете над позициями 53-й дивизии и сбросить листовки с призывом сдаваться в плен. Также предметом его гордости стало разрешение немецкого командования возглавить роту в одной из антипартизанских акций [255, Л. 11 об.].

О том, что командир 53-й дивизии сам сдался в плен, стало известно из донесения командира взвода 12-го полка 53-й дивизии лейтенанта Пыжова, вышедшего из окружения [329, Л. 409], а еще ранее от командира соединения полковника Ф. П. Коновалова, его военкома полкового комиссара К. А. Зыкова и начальника штаба майора А. Н. Крымского. Они 8 сентября 1941 г. доложили в Генеральный штаб РККА, что «Бартенев после боев под Шкловом отошел вместе со штабом. Из боев под д. Чемоданы он не вышел. Данные о нем штаб не имел. 5-го сентября 1941 года нашей разведкой были захвачены у немцев некоторые документы, в том числе журналы (так в тексте – О.Н.). В журнале «Мюнхенская иллюстрированная пресса» от 14 августа с/г. помещена фотография допроса пленного полковника – командира дивизии. На снимке полковник Бартенев. Из этого нахожу, что полковник Бартенев сдался в плен врагу. Фотографию прикладываю» [405, Л. 107а].

Полковник В. Г. Киселев

Совсем мало, фактически – ничего, – не известно о переходе на сторону противника полковника В. Г. Киселева. Приказом Ленинградского фронта № 0539 от 27 октября 1941 года он был назначен на должность начальника штаба 20-й дивизии НКВД. «Пробыв в дивизии несколько дней, полковник Киселев В. Г. пропал без вести. Есть предположения, что Киселев В. Г. перешел на сторону противника. Сообщить что-либо определенное о полковнике Киселеве В. Г. штаб 92 стр. дивизии не может» [326, Л. 137]. Вот так получилось: прибыл человек для прохождения службы, поработал недолго в штабе и исчез. А спохватились всерьез только спустя год, а до этого, получается, никого не интересовало, где тот и что с ним.

Напротив, противник уделил перебежчику самое пристальное внимание. На аэродроме Пустошь 7 ноября 1941 года полковника встречали риттермайстер фрайхерр фон Рихтгофен и зондерфюрер Зайберт чтобы доставить его в штаб 16-й армии. Они же сняли первый допрос, подробно расспросив о состоянии обороны Ленинграда, намерениях руководства на продолжение обороны, положении со снабжением. В последующие дни – 8 и 17 ноября допросы продолжились, и полковник сообщил все, чем интересовались немцы [206, S. 219–220].

Полковник Б. П. Костюченко

О полковнике Б. П. Костюченко сказать почти нечего, объяснений его проступку найти практически невозможно. Подсказку дают дневниковые записи адмирала Ф. С. Октябрьского, в начале войны занимавшего должность командующего Черноморским флотом. Так 27 сентября 1941 года он сделал следующую запись: «Принял прибывших с Тендры тов. Меньшикова А. А., командира БТК «Очаков» и генерала Кузьмичева, который командовал в последнее время нашими силами ТБУ. Они рассказали о позорном случае. Полковник Костюченко, которого отстранили от командования силами ТБУ, сбежал к немцам» [363, с. 87]. В понимании командующего флотом факт снятия полковника Б. П. Костюченко с должности и факт его бегства к противнику оказались рядом, причем одно как будто объясняло другое, находясь с ним в причинно-следственной связи. Действительно ли это так, сказать сложно, но адмирал Ф. С. Октябрьский, по-видимому, допускал такую вероятность.

Первый допрос полковника состоялся в отделе Iс штаба 50-й пехотной дивизии 1 октября 1941 г. [92, Fr. 206]. В отчете о деятельности отдела Ic за 16–30 сентября 1941 г. четко сказано: «А. Путем допросов военнопленных установлено, что Тендровский полуостров занят 3000 человек – на допросе перебежавшего украинского полковника и командира Тендровского полуострова, Костюченко. Пленный передан армейскому командованию» [210, Fr. 27, 29].

Немецкие документы вполне однозначно утверждают, что полковник Б. П. Костюченко стал перебежчиком. Дата совершения им своего проступка пока остается открытой, случилось это где-то 25–26 сентября 1941 года.

Полковник П. С. Козлов

Самые необычные обстоятельства, в результате которых в плен попал не просто полковник, а командир дивизии, сопутствовали П. С. Козлову. С июля 1941 года он занимал должность командира 17-й дивизии народного ополчения г. Москвы. И полковник П. С. Козлов и военком соединенияодабригадный комиссар С. И. Яковлев за неудачи на фронте были приговорены к расстрелу.

Командующий 43-й армией генерал К. Д. Голубев 31 октября 1941 г. доложил командующему Западным фронтом генералу Г. К. Жукову о невозможности выполнить приказ о расстреле командира 17-й стрелковой дивизии. «Сегодня на месте установил, – сообщал командарм, – что бывший командир … дивизии Козлов не был расстрелян перед строем, а бежал. Обстоятельства дела таковы. Получив Ваш приказ арестовать и расстрелять командира 17 сд перед строем, я поручил это выполнить выезжавшим в дивизию члену Военного совета Серюкову и генерал-лейтенанту Акимову. По непонятным причинам они этого не сделали и направили командира дивизии ко мне. Я под конвоем, организованным начальником особого отдела армии, отправил его обратно с категорическим указанием, что приказ командарма должен быть выполнен. Мне доложили, что он был расстрелян, а сегодня я узнал, что не расстрелян, а бежал от конвоя. Назначаю следствие» [Цит. по: 400, с. 64].

Командарм покривил душой: доклад начальника особого отдела армии капитана госбезопасности П. П. Василькова лег ему на стол уже 26 октября и несколько дней оставался без движения. Можно сделать предположение, что в течение четырех дней оба заинтересованных лица – командарм и начальник особого отдела, – пытались выправить ситуацию собственными силами, но успеха не добились. Пришлось докладывать «наверх», но только так, чтобы по возможности, никто не пострадал.

Приговор в отношении полковника П. С. Козлова был вынесен в 4.45 22 октября. Но генерал С.Д, Акимов и комиссар А. Д. Серюков исполнить его не смогли по причинам, от них не зависящим. Дело в том, что в 14.00 на следующий день 22 самолета противника нанесли бомбоштурмовой удар по частям 17-й и 53-й дивизии, которые вели наступление на Тарутино. Измотанные в предшествующих боях, бойцы дивизий не выдержали и «в панике бежали». Генералу С. Д. Акимову и комиссару Серюкову пришлось «лично с оружием в руках задерживать бегущих» [475, C. 132]. В этих боях генерал С. Д. Акимов был тяжело ранен и в 15.00 был вынужден передать командование остатками дивизий полковнику А. Ф. Наумову.

Чем закончилось следствие, осталось невыясненным, известно, что на момент его начала бригадный комиссар А. Д. Серюков был ранен и эвакуирован в тыл (23 октября), а генерал А. Д. Акимов погиб в авиакатастрофе 29 октября 1941 года. Спросить с них было уже нельзя, как и с полковника П. С. Козлова, который исчез, и стал числиться пропавшим без вести.

Сохранились воспоминания бывшего военного прокурора 43-й армии Б. И. Алексеева, которые не столько проливают свет на данный сюжету, сколько еще более их запутывают. Так, военюрист рассказывал о событиях октября 1941 года следующее. В ночь на 11 октября прокурора вызвал к себе генерал А. Д. Акимов и предъявил ему телеграмму, подписанную генералом Г. К. Жуковым. В ней говорилось: «За отступление без моего приказа из района Угодского завода в район Тарутино командира 17-й стрелковой дивизии полковника Козлова и комиссара дивизии Яковлева завтра утром 11 октября 1941 года расстрелять перед строем. Об исполнении донесите» [484, с. 185–186].

Военный прокурор считал, что выполнение приказа в таком виде, без следствия и трибунала, противоправно, однако в действиях обвиняемых просматривался состав преступления. Он предложил командарму провести необходимые процессуальные действия силами армейской прокуратуры. Полковник П. С. Козлов был задержан, допрошен, и к утру следующего дня следствие было завершено. Но передать дело в трибунал не удалось: бывший командир дивизии сумел ночью бежать. Чтобы не допустить подобного в дальнейшем, бригадный комиссар С. И. Яковлев был взят под стражу.

Из воспоминаний Б. И. Алексеева следовало, что арест и побег полковника П. С. Козлова состоялся 12 октября, и, следовательно, беглец скитался до своего пленения почти две недели.

К сожалению, в настоящий момент нет каких-либо документов, позволяющих уточнить, что произошло в действительности, и как полковнику П. С. Козлову удалось убежать от конвоя. Может быть, он воспользовался общей неразберихой или тем, что конвой поддался общей панике и разбежался сам. Так или иначе, но бывшему командиру 17-й дивизии расстрела удалось миновать. Но беглец оказался в сложной ситуации, практически не оставлявшей ему выбора. Вернуться назад казалось невозможным, так как по прежнему приговору, да еще и с учетом побега, рассчитывать на снисхождение не приходилось, да и просить было некого.

Сейчас, благодаря публикации немецких документов, а также работе энтузиастов-исследователей [464], стало возможно проследить судьбу бывшего командира 17-й дивизии. Через день после ареста, а именно 22 октября 1941 года, полковник, вновь оказавшись на свободе, пошел к линии фронта, туда, где находились солдаты противника. Причины своего проступка он объяснил в письме, переданном добровольно сдавшимся агентом немецкой разведки 22 декабря 1942 года. В нем бывший командир 17-й дивизии написал, что «был безразличен в первый день ареста, но поскольку не последовало расстрела, то временная апатия миновала» [464].

Исследователи Е. Макарова и А. Милютин выявили ряд странностей, связанных с арестом полковника П. С. Козлова. Так, в частности, акт об изъятии вещей арестованного подписан сотрудником ОО НКВД 93-й стрелковой дивизии Ивановым, однако данное соединение появилось на фронте уже после 24 октября 1941 года. Уполномоченный по кадрам ОО НКВД 43-й армии Губин 2 ноября докладывал, что полковник П. С. Козлов сбежал из штаба объединения при конвоировании его работниками ОО НКВД 17-й дивизии Апанасовым и Осадчим в ночь с 22 на 23 октября. Однако соответствующие рапорты и спецсообщения, которые бы отражали факт побега из-под стражи, отсутствуют. Кроме того, Апанасов, как утверждается, никогда не служил в особом отделе 17-й дивизии, а Осадчий поступил туда на службу только в ноябре. И в розыск беглого полковника никто не объявлял, что, впрочем, можно списать на неразбериху осени 1941 года. Все вышесказанное дало основание Е. Макаровой и А. Милютину утверждать, что «ни ареста, ни “побега из-под конвоя” в действительности не было» [389а, с. 62, 63].

Полковник П. С. Козлов, как теперь известно, оказался в плену 24 октября 1941 года, и с его слов, немцы теперь были в курсе, что его приговорил к смертной казни командующий 43-й армией за несанкционированный отход с позиций на Протве [55, Л. 91]. Какие именно действия полковник П. С. Козлов предпринял в той ситуации, чтобы избежать расстрела, осталось неизвестным. Только уже 24 октября в вечерней разведывательной сводке противника появилась лаконичная запись: «В плен взят командир 17-й стр. див.» [121, Л. 72].

Сдался полковник П. С. Козлов в плен, выйдя к немецким позициям, или же был захвачен при прочесывании местности однозначно утверждать нет оснований. Оружия при нем, наверное, уже не имелось, поэтому ни оказать сопротивление, ни даже покончить с собой он также не имел никакой возможности.

Из документов 34-й пехотной дивизии противника можно сделать вывод, что полковник П. С. Козлов был захвачен ее солдатами в районе д. Клиновское и Покровское и р. Чернышка к 20.40 (по берлинскому времени) 24 октября. Сотрудники отдела Ic 34-й пехотной дивизии зафиксировали его как «перебежчика» [205, Fr. 524], то есть как добровольно перешедшего на их сторону.

Предполагалось, что дальнейшем полковник П. С. Козлов стал преподавателем в Варшавской и Полтавской разведывательных школах, где он, якобы, работал под псевдонимом «Быков» [421, с. 427. Прим. 3], однако эти данные не нашли подтверждения.

Полковник В. И. Мальцев

С некоторой долей условности к перебежчикам можно отнести полковника запаса В. И. Мальцева. К началу Великой Отечественной войны он не состоял на действительной военной службе, а занимал должность начальника санатория Аэрофлота в г. Ялта. Когда немцы ворвались в Крым, полковник, вполне вероятно, должен был эвакуироваться на печально известной «Армении», погибшей в море 7 ноября 1941 года. Но он от этого уклонился, и разыскивать его никто по понятным причинам не стал. Вполне возможно, что в суматохе тех дней отсутствия полковника В. И. Мальцева никто не заметил.

После прихода немцев бывший начальник санатория 8 ноября 1941 года явился в их штаб, где заявил офицеру, что «остался в городе со специальным намерением перейти к ним на службу. После этого … на несколько дней был помещен в лагерь военнопленных, где заболел. После выздоровления … было предложено явиться к шефу СС г. Ялта». В качестве причины своего проступка полковник В. И. Мальцев назвал ненависть к Советской власти за арест в 1938 году и назначение на должность начальника санатория, хотя он имел высокое воинское звание и в свое время занимал должность начальника ВВС Сибирского военного округа [301, Т. 2. Кн. 1, с. 469]. А получилось так, что во время войны места в рядах Вооруженных сил ему так и не нашлось.

Еще в годы войны полковник запаса В. И. Мальцев объяснял причины своего поступка несколько иначе, в более резких словах и выражениях, как ему казалось, более соответствующих тому моменту. После своего освобождения из-под ареста полковник рассчитывал вернуться на действительную военную службу и получить соответствующее назначение. Однако его ждало горькое разочарование, В. И. Мальцева уволили в запас и для поправки здоровья отправили в Крым на должность директора санатория. По мнению полковника, это значило «почетную сдачу … в архив». После захвата немцами Крыма перед полковником встал вопрос: «Что делать?.. Идти было некуда. Там по форме свои, а внутренне совсем далекие, чужие и враждебно настроенные к тебе политработники, сотрудники НКВД и жиды. Здесь ждет тебя тоже неизвестная Германская армия, о зверствах которой так много писали газеты. Но ведь не даром я сидел в тюрьме, чтобы снова наивно верить гнусной лжи, печатаемой советской прессой. Решил твердо остаться в Ялте и вверить свою жизнь Германскому командованию» [390, с. 45, 47].

Генералы Т. Ю. Ротберг и А. Е. Будыхо

Генерал Т. Ю. Ротберг встретил войну в составе 22-го стрелкового корпуса, готовясь к обороне родной Эстонии. Однако в первых числах июля 1941 года части корпуса сняли с охраны побережья и стали железной дорогой, автотранспортом и пешим порядком перебрасывать в Россию – в район г. Порхов. К такому повороту событий генерал оказался не готов: одно дело защищать родину, пусть и ставшую против его воли советской, а другое – чужую, как ему казалось, землю.

Еще на марше части 22-го корпуса понесли первые потери от ударов немецкой авиации, что еще больше деморализовало личный состав, значительную часть которого составляли эстонцы. Началось массовое дезертирство, охватившее не только рядовой, но и командный состав. С 5 июля 1941 года части корпуса приступили к оборудованию позиций, 7 июля начались столкновения с немецкой разведкой, на следующий день завязались первые серьезные бои. И именно в этот день, 8 июля, командиру 22-го корпуса генералу А. С. Ксенофонтову поступил доклад, что «начальник тыла корпуса генерал-майор (эстонец) сбежал. Это было актом предательства» [435, Т. 1, с. 315]. Когда и каким образом генерал Т. Ю. Ротберг попал в плен к немцам, в настоящее время сказать сложно за неимением точных данных.

Объяснение проступку генерала Т. Ю. Ротберга можно найти в объяснениях другого советского командира – А. Е. Будыхо. Будучи раненым, он сдал командование соединением и со своим адъютантом, переодевшись в гражданское, пошел на восток. При входе в г. Белгород его, а также лейтенанта Вакулинко, задержали немецкие солдаты и отвели в комендатуру. Оттуда их направили в лагерь военнопленных в г. Полтава [301, Т. 1, с. 519].

Факт пленения генерала А. Е. Будыхо нашел свое отражение в немецких документах. В частности, в «Журнале боевых действий» 168-й пехотной дивизии за 29 октября 1941 года есть запись, что «красноармейцы дезертируют, как только узнают, что их родина занята немецкими войсками. Комиссары, якобы, по большей части сбегают. Это впечатление позднее подтвердил русс. генерал Будихов, который дал о себе знать (sich gemeldet hat) в дивизии после взятия Ростова» [152, Fr. 1178].

В том же «Журнале» уже под 23 ноября 1941 года записано, что «генерал Будихов, ком. 171 стр. див., раненый в боях восточнее Киева, проживавший в Ростове, после взятия Ростова немецкими войсками вчера дал о себе знать в городскую комендатуру Белгорода, был доставлен в дивизию и допрошен Ic». В то время командный пункт 168-й пехотной дивизии размещался как раз в Белгороде [152, Fr. 1198].

В конечном счете, идя по цепочке документов, разыскал отчет отдела Ic 168-й пехотной дивизии за 26 октября-8 декабря 1941 года: «исчерпывающие показания о 171 стр. див., полностью разгромленной в конце сентября 1941 года под Барышевкой, дал ее прежний командир генерал-майор Будихов, который 22.11.41 со своим адъютантом сдался (begeben hatte) в немецкий плен» [198, Fr. 460].

Представляется, что фраза генерала А. Е. Будыхо, что красноармейцы дезертируют в случае, если их родина оккупирована немецкими войсками, не носила характер абстрактных рассуждений, а служила объяснением его собственного проступка. Генерал некоторое время, видимо, проживал в Белгороде, не заявляя о себе оккупационным властям, но как только до него дошли сведения, что его родной город Ростов-на-Дону пал, он решил сдаться. В таком случае, его последующее объяснение, что его задержали немцы и направили в комендатуру, не полностью соответствует действительности.

Военинженер 1-го ранга «И. И. Иванов»

Наверное, самый уникальный случай перехода на сторону противника, который мог повлечь за собой весьма крупные последствия для всего хода войны, произошел под Ленинградом зимой 1941/1942 года. Он нем рассказал главный редактор О. А. Красовский в 1986 г. на страницах альманаха «Вече». По его сведениям, в январе 1942 года на одном из участков Ленинградского фронта в сопровождении двух командиров в звании капитана перешел военный, назвавшийся военинженером 1-го ранга Иваном Ивановичем Ивановым. На первом же допросе в отделе Ic немецкой дивизии перебежчик потребовал доставить его в штаб армии и представить ее командующему, так как он обладает сведениями чрезвычайной важности. Вскоре прибыл офицер из группы армий «Север», заявивший, что имеет полномочия вести разговор. Тогда военный инженер 1-го ранга сказал, что направлен к немецкому командованию из Ленинграда от имени группы заговорщиков. В ее составе находятся представители командования РККА и Балтийского флота. Назвать конкретные фамилии или должности перебежчик отказался.

Анонимные заговорщики предложили немецкому командованию заключить сделку: противник должен отказаться от штурма Ленинграда, приостановить все военные действия на этом участке фронта, а взамен давалось обещание провести в Ленинграде военный переворот. Однако для этого требовалось содействие со стороны немцев: от них требовалось предоставить возможность нескольким командирам свободно перейти линию фронта и дать им право навербовать в лагерях военнопленных до 5 тыс. бойцов-добровольцев. Этот отряд должен был получить от немцев трофейное оружие, зимнюю форму и под командованием переброшенный командиров вернуться назад в город. На их вербовку и подготовку к действиям отводилось 20–25 дней.

Отряд добровольцев, вернувшись в Ленинград, при содействии группы заговорщиков мог захватить все стратегически важные объекты, блокировать штабы фронта и соединений, лишив их возможности к оказанию сопротивления. Особое внимание уделялось нейтрализации партийных органов и НКВД.

На этом военная часть плана заканчивалась и начиналась политическая. Военный инженер И. И. Иванов от имени своих отправителей изложил следующую программу. В случае успеха предприятия немцы снимут осаду с Ленинграда, отведут войска на границу 1939 года и представят возможность сформировать новое русское правительство на оккупированных территориях. Военнопленные должны быть отпущены. В конечном счете война между новой Россией и Германией будет прекращена, и стороны заключат между собой мир. Предварительные условия договора военинженер 1-го ранга представил немецкому командованию.

Немцы были обескуражены таким поворотом дела и не знали, насколько можно доверять этому предложению. В их присутствии И. И. Иванов несколько раз по своей рации связывался с заговорщиками в Ленинграде и получил от них новые инструкции. Обсуждение предложения вскоре ушло в высшие инстанции и закончилось ничем. Самого И. И. Иванова отправили в Берлин, потом в лагерь в Вульхайде. Уже после окончания Второй Мировой войны военный инженер остался в Западной Германии. В беседах с О. К. Красовским он не раз выражал обеспокоенность за свою жизнь, утверждая, что его бывшие соратники теперь занимают очень высокие посты в армии и в новых условиях могут попытаться заставить его замолчать. Действительно, вскоре в 1947 г. военный инженер 1-го ранга И. И. Иванов был кем-то убит, так и не выдав никому своей тайны.

Написавший о нем в своей книге А. Н. Колесник полагал, что достоверность всей этой истории вызывает у него большое сомнение [376, с. 55–56]. На сегодняшний день подтверждения ей обнаружить не удалось.

Полковник Н. С. Шатов

К числу перебежчиков можно отнести также и полковника[10] Н. С. Шатова. Спрошенный о непосредственных причинах, побудивших его совершить такие действия, он рассказал: «в октябре месяце 1941 г. в связи с подходом немцев к Таганрогу в штаб СКВО прислал зам. наркома обороны маршал Кулик. Не помню точно, 19 или 20 октября 1941 г. вечером он вызвал меня на доклад в кабинет командующего (в то время округом командовал генерал-майор Ремизов). При моем докладе были следующие лица: генерал-майор Ремизов, член В[оенного] совета округа корпусный комиссар Николаев, секретарь Ростовского областного комитета партии, он же второй член В[оенного] совета округа Двинский и начальник штаба округа полковник Бармин». Полковник Н. С. Шатов доложил о ходе снабжения артиллерийскими боеприпасами вновь прибывших дивизий и эвакуации артиллерийских складов из Новочеркасска и Ростова-на Дону. Не дослушав, маршал Г. И. Кулик «с бранью встал со своего места, вытащил пистолет из кармана шинели и направился ко мне с целью пристрелить. В этот момент я успел произнести следующую фразу: «Тов. маршал! Я 22 года честно прослужил в армии, прошу пощадить», и вместо выстрела последовало несколько ударов мне по лицу. Выходя после этого из кабинета командующего войсками, я зашел к себе в комнату и почти сразу же уехал на своей машине с комиссаром штаба (не помню фамилию) к месту разгрузки прибывшего оружия. С места разгрузки я в штаб не возвратился, а пошел на квартиру работавшей в то время у нас в отделе бухгалтерии гражданке Нестеренко и попросил ее посодействовать мне в подыскании квартиры, где бы я мог скрыться» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 507, 508].

Гражданка Ф. М. Нестеренко просьбу выполнила, подыскав полковнику новое место жительство у хозяйки по имени Анна Ивановна. У ней тот скрывался до прихода немцев. «При этом мною руководило только, как я считал, незаслуженное оскорбление от маршала, не но политические убеждения» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 511]. С приходом немцев, который случился через месяц, полковник Н. С. Шатов, переодевшись в гражданскую одежду, явился в комендатуру, но та не работала. На следующий день вместе с отступавшими немецкими частями он ушел из города и пешком добрался до Таганрога 28 или 29 ноября 1941 г. и встал на учет в полиции как бывший подполковник Красной Армии. Утром 12 или 13 января за Н. С. Шатовым на автомашине заехал немецкий офицер и отвез его в какой-то штаб, размещавшийся в селе между Таганрогом и Мариуполем, а оттуда после допроса в лагерь [301, Т. 2. Кн. 1, с. 512]. Так для полковника началось пребывание в плену.

Полковник М. М. Шаповалов

Этот персонаж советской военной истории примечателен тем, что будучи единственным полковником, кто перебежал к немцам, находясь в должности командира корпуса, уже в плену, получил звание генерал-майора Красной Армии.

Сохранилось пространное донесение военкома 1-го корпуса бригадного комиссара Н. И. Привалова, в котором изложены некоторые обстоятельства перехода полковника М. М. Шаповалова на сторону противника и, правда, задним числом, дана нелицеприятная характеристика его личных качеств.

Корпус вечером 10 августа 1942 года получил приказ из штаба 12-й армии о передаче 139-й стрелковой бригады в подчинение 338-й дивизии. Всем остальным приказывалось отходить на р. Белая в район хут. Привольный. К этому времени корпус как боевая часть существовать фактически перестал, так как со 113-й бригадой связи не было уже несколько дней, и в подчинении комкора оставались лишь его штаб, немногочисленные связисты, да красноармейцы охраны.

Колонна штаба в районе с. Школьный попала под обстрел и распалась. Водитель военкома, едва поблизости раздались выстрелы, поспешил уехать, оставив бригадного комиссара и начальника штаба на произвол судьбы. Им пришлось до наступления темноты отлеживаться, «замаскировавшись» в пшенице, заняв с 20 красноармейцами круговую оборону. Выйти из окружения они смогли только 24 августа, и здесь узнали о судьбе полковника М. М. Шаповалова.

Со слов начальника политотдела следовало, что командир корпуса «бросил в лесхозе штаб и без адъютанта с женой куда-то уехал». Его ожидали в лесу около суток, но он так и не возвратился. Посланные на его поиски пешие и конные разведчики также вернулись ни с чем. И комиссар Н. И. Привалов сделал вывод, что полковник М. М. Шаповалов перебежал на сторону противника, что, впрочем, оказалось правдой.

Уже, оправдывая самого себя, военком корпуса подробно рассказал своем бывшем командире. «Шаповалова я узнал только после го назначения на должность командира корпуса в начале июня 1942 г. Я интересовался им и спрашивал командиров, которые его знали. Бывший командир корпуса генерал-майор Труфанов знал его еще будучи курсантом Симферопольской школы, где Шаповалов был помощником командира эскадрона. Вице-адмирал Октябрьский знал Шаповалова еще по Дальнему Востоку, а в Севастополе Шаповалов был начартшколы береговой артиллерии, находился в подчинении Октябрьского. В разговоре у Октябрьского на КП в Новороссийске Октябрьский смеялся над Шаповаловым, что у него пусто на груди, если бы не ушел из флота, теперь имел бы награды».

Прежде все, знавшие Шаповалова, отзывались о нем положительно как о хорошем командире. Сам комиссар, за время продолжительной работы заметил только «излишнюю вспыльчивость и грубость в отношении подчиненных, иногда доходившей до оскорбления». И он, якобы, потребовал от полковника больше такого тона не допускать.

В боевой обстановке в августе 1942 года, по версии комиссара Н. И. Привалова, командир корпуса стал проявлять трусость, чего прежде за ним не наблюдалось. Так, например, 8 августа в ст. Дундуковская, «когда штаб стали бомбить около 5 самолетов, он проявил растерянность, бгал по кукурузе и потерял шифровку, которую нашли минут через пять.

8 августа, когда я уехал в 139 бр., во время следования штаба в Унарокова они были обстреляны танком, танкеткой и подверглись бомбежке до 17 самолетов. Шаповалов здесь проявил еще большую растерянность, залез в грязный ручей (по уши), сбросил с себя снаряжение в грязь, схватил автомат и сидел до тех пор, пока улетели все самолеты».

В конце своего доклада комиссар Н. И. Привалов сделал вывод: «считаю, что он проявил трусость перед немцами, думая только о своей подлой шкуре, перешел к ним добровольно, оказался подлым, ничтожным предателем. Зам. нач. ОО т. Лимберг не принял мер для предотвращения перехода Шаповалова, имея в своем распоряжении до 40 бойцов и других оперативных работников». Также виноват и начальник политотдела, не спросивший, куда поехал полковник М. М. Шаповалов [314, Л. 73–74].

К сюжетам, заслуживающим включения в данную главу, наверное, можно отнести случай, когда имелось намерение перейти на сторону противника, но оно, судя по всему, так и не было реализовано на практике. В 20-х числах августа 1941 года немцы, действовавшие на великолукском направлении, обнаружили дневник некоего советского командира или, как они полагали, даже генерала. Его содержание содержало достаточно недвусмысленные намеки на намерение его автора сдаться в плен. В отличие от того, как они поступали с другими дневниками, попавшими к ним в руки, немцы привели в приложениях только отрывки из него. Вот, как автор описал свои намерения: «Сегодня я принял окончательное решение сложить с себя командование моим корпусом, чтобы перейти к немцам («um zu den Deutschen überzugehen»). Комиссаров вновь атакует своими потрепанными силами, и немцы, естественно, вновь начали охватывать наши фланги. Сам я отправился под предлогом проконтролировать работу радистов, которые были откомандированы с группой отдела связи в один из полков. Со мной пойдет мой резервный шофер и Д. А. Сопранов. Основание для ухода: у меня попросту уже нет желания играть роль куклы в марионеточном корпусе, М. Люмошенко называет его мифом «Miev». Генерал Иванов (16 стр. корпус) думает, что мы хотим на костях его дивизий заработать себе политический капитал. В великой борьбе за свою родины такие намерения невозможны. Своим уходом я надеюсь сослужить своей родине хорошую службу.

Мы удалились на 10 км от штаба и переночевали на передовой линии наших частей, которые действовали вдоль дороги (1 ½ км юго-зап. деревни Батотина).

1.8. Весь день провели в лесу. Утром и вечером мы продвигались на юго-запад. Мы встретили группу солдат, примерно 15 человек, которые отходили с передовой. Они сказали, что у них закончились патроны, и что немцы «разгромили» их пулеметами. Они были из 117 стр. полка 23 стр. див., как раз эта дивизия была отведена из резерва армии на переформирование. Днем мы разожгли огонь, вечером мы хотели выйти к дороге. Уже стемнело. Ночи тихие, под ногами хрустят сучья, тропинки нет. В лесу полно комаров, от которых особенно страдает Сопранов…» [32, Fr. 61].

На этом выдержка из дневника заканчивается.

Данные записи содержится в документах отдела I-с штаба немецкой 20-й танковой дивизии. Его обнаружили 24 августа 1941 года после боев в районе д. Абляпуши, Николино, Трошково и Угицы (в каком именно месте, установить невозможно). В списке захваченных трофеев он первоначально значился просто как «дневник русского офицера» [39, Fr. 11].

Имя автора нигде не приводится, видимо, в самом документе оно не значилось. Известно, что 20-я танковая дивизия 24 августа воевала с войсками 22-й армии, в частности ей противостояли 62-й и 29-й корпуса. Ими командовали, соответственно, генералы И. П. Карманов и А. Г. Самохин. Первый числится пропавшим без вести в августовских боях, второй благополучно вышел из окружения. Генерал И. П. Карманов, несмотря на неясность его судьбы, не может считаться автором дневника, поскольку в конце июля и начале августа, в т. ч. И 1 августа, продолжал командовать своим корпусом, никуда не отлучался и по лесам не бродил. Третьим из корпусов 22-й армии командовал полковник К. И. Сазонов. Он также вышел из окружения и впоследствии попал под суд, но не за попытку перейти на сторону противника, а за развал управления подчиненными войсками. Сказанное позволяет сделать заключение, что цитированный дневник мог принадлежать генералу И. П. Карманову.

Попытаемся определить авторство, опираясь на те данные, которые приводятся в самом дневнике. Упоминаемый в тесте Комиссаров, «атакующий потрепанными силами», скорее всего – генерал-майор К. В. Комиссаров, командир 65-го стрелкового корпуса. Как раз в составе последнего воевала 23-я дивизия, с красноармейцами которой встретился в лесу автор дневника.

Все это дает основания полагать, что автор служил именно в 65-й корпусе, в отделе связи, чье расположение которого покинул в конце июля – начале августа 1941 года. Если предположение верно, то наиболее подходящей кандидатурой можно считать капитана И. А. Тетерина, занимавшего должность помощника начальника связи корпуса. В донесении о потерях про него сказано, что он пропал без вести 2 августа 1941 года в районе г. Холм Калининской обл. [321, Л. 29]. Поэтому, немецкие разведчики явно совершили ошибку, приписав одному из советских генералов 22-й или 27-й армий намерение перейти на свою сторону.

А что же известно о самом генерале И. П. Карманове, попавшем в злосчастное августовское окружение? К сожалению, сказать что-либо определенное его судьбе нельзя, можно только строить предположения. Очевидно одно, что под стандартной фразой «пропал без вести» следует понимать гибель, поскольку в плен комкор не попал.

Показания его бывшего шофера дают основание сделать достаточно определенный вывод, что в последние дни генерал был сильно подавлен, особенно после того, как долго планировавшееся наступление войск 22-й армии в 20-х числах августа закончилось полным провалом. По словам шофера, генерал И. П. Карманов утратил какую бы то ни было надежду на благополучный исход войны и конечную победу Красной Армии. Он часто жаловался на исключительные сложности со снабжением и, вообще, на невезение для советских войск [86, Fr. 855]. Можно предположить, что очередное окружение окончательно подорвало его душевные силы и даже могло стать причиной для самоубийства.

24. Первые дни в плену для генералов и полковников

Плен начинался с унизительного обыска, сопровождавшегося изъятием личных документов, фотографий и писем. Потом нередко следовало распоряжение снять знаки различия (шпалы и нарукавные шевроны) и звездочки с головных уборов. Генералам зачастую разрешали оставить звезды в петлицах, и некоторые из них попадали в лагеря военнопленных по-прежнему в полном обмундировании, разительно отличаясь от основной массы военнопленных сравнительно ухоженным внешним видом.

Для многих генералов и полковников плен начинался с допросов. Первые из них, которые правильнее было бы назвать опросами, зачастую проводились прямо на поле боя, чтобы понять, что в данный момент происходит и какие действие предпринимают советские войска.

После их отправляли в ближний тыл. Как правило, командиры в звании от подполковника и ниже следовали в составе колонн военнопленных в самых первых рядах. Полковников и генералов, а также летчиков и орденоносцев, доставляли автотранспортом. Так поступали не только из соображений комфорта для старшего и высшего комначсостава, но и по причинам безопасности. При таком способе транспортировки возможностей для побега и генералов и полковников было существенно меньше.

Правда, у немцев не всегда получалось следовать своему неписанному правилу. Иногда ситуация складывалась так, что недавно плененных командиров направляли вместе с рядовыми красноармейцами.

Можно привести два примера, когда немцы пренебрегли такой практикой – в ходе Уманского окружения августа 1941 года и при захвате полуострова Херсонес в первых числах июля 1942-го.

В первом случае, скорее всего, количество старшего комначсостава оказалось настолько велико, что предоставлять им автотранспорт было невозможно: он требовался для нужд войск. Иногда это способствовало побегам, на который, например, решился полковник П. П. Опякин, оказавшийся в одной колонне с начальником штаба 197-го полка майором Р. Ф. Жевнировым и полковым комиссаром П. С. Ильиным. Во время перехода из Новоархангельска в Умань (по словам К. И. Чернявского – из Уманской ямы в Умань) утром 11 или 12 августа 1941 года они совершили побег. В отместку конвоиры расстреляли около сотни красноармейцев [499, с. 82]. Беглецы, переодевшись в гражданское, уже 19 августа выбрались за линию фронта у г. Золотоноша на участке обороны войск 26-й армии.

Генерал С. Я. Огурцов во главе колонны военнопленных, август 1941 года

Полковника отправили в особый отдел Южного фронта для проверки и, видимо, не удовлетворившись результатами, арестовали 26 августа 1941 года и посадили в тюрьму в г. Прилуки. Оттуда 2 сентября его доставили в Москву. Только 19 марта 1942 года полковник П. П. Опякин был освобожден из-под стражи и поступил в распоряжение Главного управления кадров Красной Армии [283, с. 1044; 476, с. 136].

Севастопольским пленным командирам отказали в транспортировке, очевидно, по соображениям мести, а именно в качестве наказания за длительное сопротивление и отказ сдаваться. Их, в том числе полковников, от района 35-й батареи гнали мимо Севастополя, через Инкерман и Дуванкой в Бахчисарай. Уже оттуда после небольшого отдыха направляли в Симферополь в городскую тюрьму, которая стала местом сбора для всех старших и высших командиров, плененных в Крыму. Для некоторых такой пеший переход стал последним в жизни. Известно, что в с. Дуванкой 5 июля немцами был расстрелян полковник В. А. Матвеев [371a, с. 324], из-за ранения лишившийся последних сил.

После марша на сборных пунктах с пленных снимали допрос, во время которого, наряду со стандартными вопросами, касающимися их собственной военной карьеры, состава вверенных частей и подробностей боевых действий, интересовались перспективами войны и политикой в целом. Пленные предоставляли весьма разнообразную, порой противоречивую информацию, которую немцы пытались привести к общему знаменателю.

Полковник и майор на сборном пункте под Белостоком, июль 1941 года

Так, полковник Ф. А. Пименов, отвечая на вопрос об экономическом потенциале Советского Союза, сказал, что даже в 1942 году он все еще значительный. Из районов, которые в дальнейшем были оккупированы немецкими войсками, своевременно была проведена эвакуация промышленных предприятий, в том числе и военных. По оценке полковника, в текущем году они вряд ли смогут выйти на полную мощность, поэтому без английской и американской помощи будет не обойтись. Очень велики людские потери.

По мнению полковника Ф. А. Пименова, несмотря ни на что, между СССР и Германией остаются возможности для примирения. Более того, он считает «возможным внутреннее изменение большевистской системы, и она, возможно, уже началась. Сама система непоколебима в своих прочно выстроенной организации. Под влиянием военного положения началось преобразование интернационального мышления к патриотическим чувствам» [245, Fr. 1381–1382]. Речь, по всей вероятности, идет об отказе советской пропаганды от ориентации только на интернационализм и классовую солидарность и переход ее к формированию национальных чувств и национального самосознания, что, в дальнейшем, привело к развалу Советского Союза.

Оценивая перспективы войны, полковник Ф. А. Пименов сослался на мнения сослуживцев. Они, как оказалось, делились на две группы: одни полагались на помощь союзников, без которых было не обойтись, вторые рассчитывали на многократно доказанные историей жизненные силы русского народа. «Сам он не верит, что когда-нибудь Россия исчезнет с карты мира, но ввиду огромного превосходства немецкой техники не имеет твердой веры в победу».[11]

Полковник М. М. Шаповалов на допросе рассказывал, что народ уже устал от войны, и только террор не позволяет его недовольству вырваться наружу. Комиссары, по-прежнему боятся попасть в плен, полагая, что там они будут расстреляны. Но, благодаря немецкой пропаганде, рядовой состав в безвыходных ситуациях прекращает сопротивление, и никакие угрозы и наказания, в том числе расстрелы, не способны этому помешать.[12]

Ошибкой немецкой пропаганды, по мнению полковника, является ее ориентация на, в первую очередь, красноармейскую массу. Это ошибка, ведь, учитывая специфику самосознания советского человека, правильнее было обращаться к командному составу, в таком случае она оказалась бы гораздо эффективнее. Вернувшиеся из немецкого плена бойцы, порой, рассказывали об отношении к ним немцев, но в зачет шли только негативные оценки. Как только красноармеец осмеливался говорить о хорошем обращении с собой и другими со стороны германских войск, он в скором времени «исчезал». Поэтому об истинном положении в немецком плену мало кто имеет представление. Поэтому, как и в начале войны, командиры пребывают в уверенности, что их в случае плена расстреляют [88, Fr. 1214].

Немцы неоднократно отмечали, что в политическом отношении большинство советских командиров «полностью индифферентно» [481, Л. 78]. И они были правы, поскольку советская система старалась не допускать военных, представлявших организованную вооруженную силу, до активного участия в политической жизни. Советские командиры на фронте, а некоторые потом и в плену, как правило, не имели каких-либо сформировавшихся взглядов. У них имелось общее представление о положении дел в стране, в значительной степени негативное, и желание его изменить, но как именно, большинство из них себе не представляло. Формирование представлений о будущем политическом и экономическом устройстве России шло уже в условиях плена, когда, как это ни парадоксально, командный состав получил возможность открыто выражать свои мысли и свободно обмениваться мнениями.

Полковник В. И. Вепрэ, попавший в плен в Вяземском окружении, не сомневался, что Москва будет захвачена немцами. В городе, по его подсчетам, остаются порядка 2–3 млн жителей, для снабжения которых уже практически не осталось продовольствия. Население будет встречать немцев как освободителей от большевистского террора [226, Л. 198]. Однако русскому населению следует через средства пропаганды разъяснять, какие цели преследует Германия. А тот факт, что «каждая семья понесла свои жертвы в тюрьмах 1937/38, следует использовать».

Полковник указал на теракт, произошедший в Sychabjawka и заявил, что требуется более тщательная проверка лагерей на предмет обнаружения агентов НКВД и особого отдела, потому что именно они подстрекают военнопленных. Здесь можно увидеть одно из объяснений, почему немцы так настойчиво разыскивали комиссаров и особистов, поскольку видели в них потенциальных подстрекателей беспорядков в лагерях военнопленных.

Полковник В. И. Вепрэ очень опасался, что советское правительство запросит перемирия, по условиям которого, по меньшей мере, всех пленных командиров могут отправить назад, в Советскую Россию. В настоящее же время существующая в СССР власть пойдет на любые условия и согласится с любым диктатом, лишь бы сохранить существующую систему и свою партию. Полковник интересовался, есть ли у немцев намерение объединить силы, способные и желающие вести борьбу за новую, лучшую Россию. Ему ответили, что такое вполне возможно, но время для этого еще не настало. Тогда бывший начштаба попросил, чтобы его привлекли к такой работе, когда она начнется [226, Л. 199]. О необходимости сформировать русскую армию для борьбы против большевиков на допросе в Пирятине говорил немцам комбриг А. Н. Севастьянов [234, Л. 40].

Полковник П. И. Чижик полагал, что взятие немцами Москвы окажет большие влияние на продолжение войны. Из этого можно сделать вывод, что, по его мнению, падение столицы автоматически не приведет к прекращению военных действий. Когда именно будет сломлена воля к сопротивлению, он ответить не смог, поскольку не был осведомлен об индустриальных возможностях Советского Союза. Однако он обращал внимание, что население оккупированных областей СССР «в подавляющем большинстве не испытывает симпатий к Советской России отвергает любое сотрудничество с партизанами». На вопрос о подготовке СССР к войне с Германией, ответил, что каждый командир понимал, что война неизбежна, и Россия к этому готовилась. Но время нанесения удара (Zuschlagen) ему было неизвестно [225, Л. 127].

На одном из первых допросов полковник Н. Л. Логинов высказался о будущем России так. По его мнению, красноармейцы не желают воевать, а продолжают сопротивление из страха быть расстрелянными в плену. В таком исходе дела для себя особенно убеждены высокопоставленные командиры и комиссары. Со стороны немцев требуются более четкие разъяснения по данному вопросу, чтобы они осознали бесполезность дальнейшего сопротивления. Сам полковник придерживался мнения, что русский народ желает мира, однако немцы должны дать конкретные предложения по условиям мира. Если же Россия не будет находиться в приниженном положении по отношению к Германии, то многие высокопоставленные командиры такие условия примут.

Кроме того, русский народ согласится принять требование Германии по свержению большевистского правительства. Но он должен заранее знать, «что Германия хочет сделать из России». В существующих условиях, по мнению полковника Н. Л. Логинова, Красная Армия будет драться до последнего. И. В. Сталин и его правительство уйдут за Урал, но не прекратят борьбу. В качестве меры по предотвращению партизанской борьбы полковник предлагал немцам проводить благоразумную политику по отношению к населению оккупированных областей. Это позволит лишить партизан поддержки со стороны местных жителей [90. Fr. 864].

Работников отделов Ic не интересовало практическое решение вопросов о будущем России, которое они оставляли на усмотрение вышестоящего начальства. В большей степени их занимала проблема вероятности государственного переворота и свержения большевистского правительства.

Генерал В. Н. Сотенский, отвечая на соответствующий вопрос, заявил вскользь, что «армия уверена, что однажды, после достижения победы, она получит перевес над политическим руководством» [10, S. 4]. Фраза прозвучала в контексте разговора о заговоре маршала М. Н. Тухачевского и отношения к нему армии. Со слов генерала В. Н. Сотенского выходило, с одной стороны, что таковой заговор существовал и преследовал цель военного переворота, а с другой – что генералитет Красной Армии относился к такой перспективе вполне благосклонно. По этой логике, Великая Отечественная война предоставляла советскому генералитету прекрасную возможность взять реванш над штатскими политиками, сменить большевистское руководство и начать строительство новой России. И для того были два пути: военный переворот изнутри или свержение сталинского правительства извне. В обоих случаях генералитет мог бы рассчитывать на кардинальное изменение своего места в обществе и государстве.

Поскольку И. В. Сталин и его окружение никогда не уйдут добровольно, единственным выходом остается государственный переворот. Решиться на него способен только высший комсостав Красной Армии. Как уточнял полковник Д. К. Романовский, «изменение может произойти только от военных; так как без армии со Сталиным и в Свердловске покончить не удастся» [18, S. 226]. Теми же категориями мыслил и полковник И. Я. Бартенев. Он заявил: «Восстание против правительства и партии тогда будет успешным, если будет организовано. Это в состоянии сделать только армия, или же часть армии (военный путч)».

Также цитированные выше полковники отмечали, что в среде военных ведутся разговоры о необходимости смены правительства, но пока нет очевидного лидера, а есть только более или менее авторитетные в военных кругах и у гражданского населения генералы. К таковым полковник Д. К. Романовский относил маршалов Г. И. Кулика и С. К. Тимошенко, а также генерала Г. И. Савченко из Артиллерийского управления.[13] По его мнению, эти люди могли бы организовать переворот и возглавить новое правительство. Оставалось неясным, готовы ли были сами маршалы и генералы совершить переворот, хотя тот же полковник Д. К. Романовский утверждал, что разговоры о смене формы правления в России к командирской среде ведутся. Себя он предлагал в роли посредника, готового перейти с немецкой помощью через линию фронта, чтобы разъяснить высшему комсоставу истинные намерения Германии [18, S. 226].

Напротив, генерал К. Е. Куликов в качестве возможного правителя России в случае, если смена режима все-таки произойдет, называл маршала Б. М. Шапошникова, так как его искренне любят в армии, и он сможет сформировать правительство.

Но для перемен существовали весьма серьезные внутренние препятствия. Полковник А. Г. Нерянин назвал следующие особенности советского информационного поля: постороннему человеку, не выросшему и не жившему в СССР, нужно иметь в виду, «что везде – в школе, в школе командиров, в Академии, в прессе, на собраниях и на часах политинформации – во всей публичной жизни присутствует только официальная точка зрения. Народ, или лучше сказать, наше поколение, не знает ничего иного. Мы воспитаны в духе грядущего противостояния с капиталистическим и, что равнозначно, националистическим миром» [31, S. 1]. Иными словами, наиболее развитая часть советского командного состава понимала ограниченность своего политического кругозора, незнание реалий не только зарубежной, но и внутрироссийской жизни. Отмеченное не могло не сказываться на уровне политического сознания командного состава.

Некоторые из пленных отмечали изменение вектора советской пропаганды к осени 1941 г. Так, полковник М. А. Грачев указывал, что такой важный элемент русского обыденного сознания – любовь к Родине – советская власть теперь пыталась использовать в своих интересах. Правящий режим постарался связать это чувство с необходимостью защиты строя. По мнению полковника, особенно такой призыв подействовал на молодежь [29, Fr. 3]. Но даже после изменений пропаганда пока мало подействовала на крестьянство, оно по-прежнему не желает воевать. Как считал полковник А. С. Ковалев, оно ожидало от революции свободы и собственности на землю, но не получило ни того, ни другого [47, S. 5].

Среди комсостава господствовало представление, что основная проблема в политической сфере заключается в господстве коммунистической партии, а в экономике – в колхозной системе. Полковник М. И. Чуриков считал массовое раскулачивание в годы проведения коллективизации «большой ошибкой» молодой Советской России, которая страдает «детскими болезнями» [85, S. 2]. В этой связи полковник А. Л. Фейгин подчеркивал, что партизанское движение потому обречено на неудачу, что «советский режим не понимает, чем привлечь на свою сторону крестьянство» [52, S. 2]. Оно вызывает резкую антипатию к советскому режиму со стороны народов Советского Союза.

Комбриг Б. М. Дворкин, считавший себя большим специалистом по Кавказу, даже смог вывести процентное соотношение сторонников и противников советской власти в этом регионе. По его мнению, дагестанцы настроены антисоветски и не будут воевать с немцами, азербайджанцы вообще против любой «чужой» власти над собой, грузины на 60–70 % против большевиков. Особую группу населения составляют донские, кубанские и терские казаки. Комбриг Б. М. Дворкин полагал, что донские казаки на 30 % за советскую власть и на 70 % – против; кубанские делятся примерно пополам: 50 % – за и столько же – против; и, наконец, терские казаки поголовно против большевиков [84, Fr. 107].

Достаточно категорично о возможности государственного переворота высказался полковой комиссар Г. К. Филев. Он оценивал его вероятность как ничтожную, считая, что он попросту невозможен. Комиссар считал, что в России «отсутствуют предпосылки для революции против существующей коммунистической системы. Красная Армия не повернет оружие против Москвы или Советского правительства. Рабочий класс настроен прокоммунистически, крестьянство бессильно, других слоев, которые могут образовать политическое объединение, в Советском Союзе нет. Любая контрреволюционная деятельность подавляется драконовскими средствами. Нет ни одной области организационного рода, за которой бы не следило бы НКВД (ГПУ). За самой Красной Армией также следит НКВД» [112, S. 70].

С мнением комиссара совпадает позиция полковника М. А. Грачева, который считал, что в настоящее время русский народ не готов следовать в борьбе с Германией ни за каким правительством, кроме существующего. Система крепка как никогда, и никакой внутренний переворот невозможен. Иная государственная система может быть установлена только военным путем и только извне. В истории России уже был случай, когда внутренний кризис на фоне войны привел к смене правительства, и это оказалось для страны катастрофой. Каждый «любящий отчизну русский отныне, полностью независимо от своей внутренний позиции, а только на основании долга защищать родину, отвергнет любую мысль о смене системы» [29, Fr. 3].

Полковым комиссаром Г. К. Филевым была определена, пожалуй, главная проблема для антисталинской борьбы, а именно – отсутствие силы, которая могла вызвать и возглавить освободительное движение. Тотальная слежка, доносительство, недоверие людей друг другу не позволяли создать хоть какое-то объединение людей с политическими целями так, чтобы это осталось неизвестным правоохранительным органам. Советская система исключала политическую конкуренцию, любая оппозиция немедленно подавлялась. В таких условиях не мог появиться вождь, способный организовать вокруг себя людей против существующего строя. Лидером не мог стать и выходец из эмигрантской среды, поскольку она утеряла связь с родиной, и у нее не было доступа в советское информационное поле. Эмиграции нечего было противопоставить пропагандисткой машине советской власти. Кроме того, большинством советских людей после Гражданской войны эмигранты воспринимались, скорее, как враги, чем как союзники.

Достаточно красноречиво выразил свое отношение к эмигрантам полковник М. А. Грачев. Он заявил, что тот факт, что президент США Рузвельт принял у себя А. Ф. Керенского, в России может быть расценено не иначе как свидетельство исключительной глупости со стороны американского руководства [29, Fr. 3].

Любопытным представляется мнение полковника о месте и роли Церкви. Он был уверен, что в самом ближайшем будущем, «завтра», она приобретет большое влияние на русский народ. Но это будет возможно в том случае, если она получит свободу. Поддержку возрождающейся Церкви окажет крестьянство, которое всеми силами сопротивляется атеистическим нападкам. А вот среди рабочих и интеллигенции большой поддержкой она не пользуется [29, Fr. 3–4].

Многие пленные командиры всерьез считали, что Россия сможет качественно измениться, только если свергнет советскую политическую и экономическую систему. Война с Германией поставила, по их мнению, под угрозу существование Советской власти. Поражения на фронте вызвали кризис, которым можно было воспользоваться для осуществления переворота. Разумеется, правительство И. В. Сталина осознавало такую угрозу, поэтому естественным выходом для него было своевременное заключение с Германией сепаратного мира. В этом случае, оно могло сохранить за собой власть и остатки территории.

Чтобы падение сталинского режима стало необратимым, генерал Д. Е. Закутный предлагал создание альтернативного русского правительства на оккупированных немцами территориях. Оно могло выступить политическим конкурентом Советского Союза, и должно было спровоцировать его внутренние изменения. Но даже в таких тяжелых условиях правительство И. В. Сталина добровольно власть не отдаст, а будет сопротивляться до последнего.

Одновременно военные поражения Красной Армии возродили националистические настроения в среде комсостава. В частности, с идеей получения от немцев суверенитета выступали командиры-грузины. Полковник А. М. Гогоберидзе представлял себя немцам как «убежденного националиста». Его чувства окрепли после процесса М. Н. Тухачевского и провала попытки путча в Грузии, после которого, по его словам, автономия грузинской армии была ликвидирована. При этом грузинское национальное самосознание не было полностью подавлено: грузины ненавидят сталинскую колхозную систему. Но только с помощью немецкой армии они смогут обрести независимость. Сам А. М. Гогобердзе выражал готовность продолжить службу в армии новой Грузии [481, Л. 78]. Немцы отмечали также наличие украинского национализма, особенно в крестьянской среде, а вот различия между русскими и белорусами казались им незначительными. Но основания для белорусского сепаратизма были, так как культурный уровень белорусов находился выше общероссийского. У остальных народов Советского Союза национальное самосознание оставалось неразвитым.

У самих советских командиров не было единства мнения по этому вопросу. Полковник М. А. Грачев весьма скептически оценивал перспективы украинского национализма. Опасность создания самостоятельного украинского или какого-либо иного национального государства он считал незначительной, а если таковое и случится, то оно неизбежно приведет к утрате им суверенитета [29, Fr. 3].

Несмотря на это обстоятельство, некоторые советские командиры считали возможным использовать национальное движение для обеспечения поддержки немецкого наступления. Комбриг Б. М. Дворкин предлагал как можно скорее сформировать летом 1942 года национальные части для захвата Кавказа. Общее руководство ими должны осуществлять немцы, но командовать – только кавказцы. Также он указывал, что начинать наступление на Кавказ с севера, от Ростова, нецелесообразно, захватить Кавказ таким способом будет невозможно [84, S. 107]. Как оказалось, он был прав.

Полковника М. А. Грачева спросили, каким видится немецкий народ советским командирам и населению. Тот ответил, что по отношению к немцам нет никакой внутренней враждебности, они воспринимаются, скорее, как друзья, чем как враги. Перспективы панславянского объединения полковник оценивал как весьма туманные. Оно возможно только вне сферы влияние Германии, но вне ее славян немного. Отношения с Польшей Сикорского таковы, что достигнуто соглашение с правительством, которое не имеет ни одного полка в своем распоряжении [29, Fr. 4].

Любопытно, что некоторые командиры вермахта хорошо знали о готовности советских командиров и населения бороться на стороне немцев за свою свободу и независимость и положительно отзывались об этом их желании. В частности, командир 97-й дивизии генерал М. Фреттер-Пико докладывал о подобных настроениях командующему 17-й армией генералу фон Штюльпнагелю, а тот – вышестоящему командованию. Но там поддержки такая идея не встретила [80, S. 49].

Таким образом, начало войны выявило две тенденции в политических настроениях старшего и высшего командного состава Красной Армии. Первая сводилась к необходимости совершения государственного переворота или путча как единственного способа свержения большевистского режима с переходом власти в руки военных. Вторая тенденция, развившаяся на фоне ошибок Советской власти в национальном вопросе, выражалась в стремлении к созданию новых независимых от России государств, таких как Белоруссия, Украина, Грузия.

Можно выделить и еще одну особенность политических взглядов советских командиров. Они хорошо представляли себе, что именно в Советской России нуждается в устранении (власть коммунистической партии, засилье НКВД, колхозная система), но они не представляли себе, что должно было прийти им на смену. Все вышеназванные проблемы явственно обозначились в ходе формирования антисталинской оппозиции командирами РККА, оказавшимися в немецком плену.

25. Генералы и полковники в лагерях военнопленных

Офицерский лагерь в Хаммельбурге XIII-D

К исходу 1941 года находившиеся в плену советские генералы и полковники оказались разбросанными по нескольким лагерям, однако основную их часть немцы сконцентрировали в четырех–пяти. Некоторых командиров, в первую очередь захваченных в самом начале войны, до наступления холодов немцы успели перебросить на территорию Рейха, где они попали в офлаг XIII-D Хаммельбург. остальная часть генералов и полковников содержались в лагерях Замостье, Кальвария, Владимир-Волынский и некоторых других.

Хаммельбург XIII D представлял собой особый офицерский лагерь, в котором содержался почти исключительно военнопленный командный и начальствующий состав Красной Армии (от лейтенанта до генерал-лейтенанта включительно). Первых пленных командиров Красной Армии доставили в Хаммельбург во второй половине июля 1941-го, в конце лета и осенью того же года эшелоны прибывали достаточно регулярно, так что количество заключенных постоянно возрастало. Уже к 10 августа в Хаммельбурге находилось 4753 командира, а к 1 декабря – уже 5140 [251, № 7, с. 163]. С самого начала немецкая администрация проводила селекцию по национальному принципу. Вследствие такого разделения русские, украинские и белорусские пленные содержались в разных бараках, изолированно друг от друга, что существенно затрудняло их общение между собой. Также отдельно расселили военнопленных иных национальностей – татар, уроженцев Средней Азии и Кавказа. Для проживания старших командиров и генералов немцы выделили двухэтажное здание.

Первым советским генералом, прибывшим в лагерь Хаммельбург, стал Ф. И. Трухин. Его привезли 19 июля и при регистрации дали номер из первой сотни – 49. В начале августа немцы привезли еще трех генералов – И. С. Никитина, Е. А. Егорова и И. Х. Алавердова. Точная дата и присвоенные номера (кроме И. С. Никитина) остаются неизвестными, можно только предположить, что они находились в интервале 1630–1650 (как у других командиров, прибывших в это время). Возможно, что в этом же месяце в лагере появился и генерал И. А. Благовещенский.

Осенью список хаммельбургских генералов пополнился Д. Е. Закутным и Е. С. Зыбиным (27 сентября), С. А. Ткаченко (22 октября), М. Т. Романовым и В. Н. Сотенским (19 ноября). С одним из эшелонов сюда прибыли генерал А. Е. Будыхо и дивизионный комиссар С. П. Николаев. Из полковников 19 августа привезли В. И. Сабилло (впоследствии – командир роты старшего комсостава), Г. А. Щипанова и А. С. Левьева, 16 сентября – Д. Н. Травкина, где-то в этих же числах – полковников Г. Е. Муравьева, В. А. Гаврилова и И. Я. Бартенева.

Пленный генерал с группой командиров: первый обед в лагере военнопленных Хаммельбурга, 1941 год

Уже в первой половине 1941 года в Хаммельбурге была проведена «чистка» от «нежелательных» элементов. Про участие последних в каком-либо движении Сопротивления ничего не говорится, его, как правило, связывают только с фигурами генералов И. С. Никитина и И. Х. Алавердова. Но всех нижеперечисленных также передали гестапо: комиссара С. П. Николаева – 20 сентября, полковника Г. Е. Муравьева – 5 ноября. Тем самым была создана благоприятная почва для доминирования антисоветски настроенных военнопленных командиров.

Поначалу в постоянно завязывавшихся беседах пленные командиры вне зависимости от звания делились воспоминаниями о боевых действиях, заканчивая, как правило, рассказом о том, как они сами оказались в неволе.

Генерал В. Ф. Малышкин, в частности, делился воспоминаниями о последних боях в Вяземском окружении, разгроме 19-й армии и тяжелом ранении своего командарма генерала М. Ф. Лукина. После того, как общее руководство перестало существовать, каждый оказался предоставлен сам себе. Он, как и многие другие, он переоделся в гражданскую одежду и вместе с полковником-артиллеристом, прикомандированным от Главного артиллерийского управления, направился на восток. «В это время я уже был легко ранен в ногу, однако передвигаться имел возможность. Таким образом, я с полковником, главным образом в ночное время, двигались в направлении на г. Гжатск, и, находясь у костра, к нам подошли немецкие солдаты, и мы сдались в плен» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 689]. Это случилось 24 октября 1941 года.

Про полковника из Главного артиллерийского управления ничего определенного сказать нельзя: его фамилию не запомнил генерал В. Ф. Малышкин, не числится он и в базе данных ОБД-Мемориал.

В книге А. Ф. Лебедева, однако, упомянут некий полковник-артиллерист, оказавшийся в плену в октябре 1941 года в Вяземском окружении. Ему было около пятидесяти лет и звали Иваном Максимовичем. Как на грех, фамилию этого полковника А. Ф. Лебедев также запамятовал. Известно, что весной 1942 года тот совершил побег из лагеря в г. Франкфурт-на-Майне, был пойман уже на территории Польши и отправлен в тюрьму г. Моравска-Острава, где и умер [383, с. 7–8, 21, 23]. Конечно, можно предположить, что в данном случае речь идет об одном и том же человеке, базируясь на нескольких совпадениях, но уверенности нет. Остается добавить, что в базе ОБД-Мемориал никакого полковника артиллерии с именем и отчеством Иван Максимович среди пленных не значится.

Генерал Д. Е. Закутный в беседах с журналистом Б. В. Прянишниковым вспоминал как «попал под разрыв немецкого снаряда. Засыпанный землей и на короткое время потерявший сознание от удара по голове… не успел уйти в тыл, и был взят в плен… Когда он очнулся и увидел около себя немецкого солдата, то потянулся за револьвером, чтобы застрелиться, но немец успел его обезоружить» [252, с. 427. Прим. 33]. Впрочем, большинство пленных командиров старались показать своим собеседникам, что их пленение стало результатом трагического стечения обстоятельств, а не их собственной воли. Поэтому некоторые искали виноватых. В общем поражении РККА в начале войны винили вышестоящее военное начальство, правительство, лично И. В. Сталина и в целом советский строй и засилье большевиков, а также колхозную систему. В своем пленении обвиняли не только обстоятельства, но и конкретных людей. Генерал И. Н. Музыченко, как уже говорилось, считал, что его предало его окружение, штаб и Военный совет.

Генерал М. А. Белешев нашел конкретного виновника своей несчастливой судьбы в лице своего командующего, и при возможности высказал ему все это. Генерал А. А. Власов вспоминал: «В августе 1942 в Виннице … у меня была встреча с быв. командующим воздушными силами 2-й Ударной армии, генерал-майором авиации Белишевым. В разговорах Белишев высказывал мне претензии, что он попал в плен из-за меня, так как я не разрешил ему улететь из 2-й Ударной армии, когда она находилась в окружении, на самолете» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 41]. Сказанное еще раз подтверждает, что генерал М. А. Белешев попал в плен не в конце сентября 1942 года, а значительно раньше, и в его учетной карточке содержится ошибка.

Однако вскоре темы для разговоров стали меняться: от обсуждения подробностей трагических боев начала войны и обвинений в адрес отдельных командиров часть комначсостава перешла к критике советского и партийного руководства и строя в целом.

Так, проживавшие в одной комнате генералы Ф. И. Трухин и Е. А. Егоров не раз вели разговоры об обстоятельствах первых дней войны, причинах поражения Красной Армии и перспективах войны в целом. По словам Ф. И. Трухина, генерал Е. А. Егоров «заявлял, что в подготовке войны и ее ведении советское правительство показало себя бездарным, неспособным мобилизовать массы на защиту отечества. В этом свете, касаясь перспектив войны, Егоров заявлял, что победу одержат, безусловно, немцы, которые лучше вооружены и подготовлены» [301, Т. 2. Кн. 1, с. 211].

В беседах участвовали также их соседи по лагерному зданию генералы И. А. Благовещенский, Е. С. Зыбин и Д. Е. Закутный. Все они считали, что Советское правительство проводило политику, которая противоречила интересам народа, поэтому рабочие и крестьяне, когда началась война, отказывались защищать такой антинародный режим. Совместные беседы выявили сходство взглядов, что, в конечном счете привело к тому, что генералы «сблизились», а когда представилась возможность, решили открыто бороться с Советской властью [301, Т. 2. Кн. 1, с. 215–216].

Самые тесные отношения у генерала Ф. И. Трухина сложились с бывшим командиром 21-го корпуса Д. Е. Закутным, с которым он был знаком с 1936 г. по учебе в Академии Генерального штаба. Вместе они «наиболее часто и в особо резких формах» вели разговоры, в которых критиковался существовавший в СССР общественный строй. Оба генерала сходились во мнении, что советская власть закабалила русский народ, а «введение колхозного строя привело крестьян и рабочих к полному обнищанию и голоду». В подтверждение этой мысли генерал Д. Е. Закутный приводил в качестве примера казачий Дон. Цветущий край, где он родился, ныне доведен большевиками до полного разорения. Помимо того, для крестьян созданы такие условия, что они «не могут выехать в город и заработать себе и своей семье на пропитание, и поэтому обречены на голодную смерть». Немногим лучше положение рабочих, которые не имею права «распоряжаться собой».

Поддерживая своего собеседника, генерал Ф. И. Трухин утверждал, что проведенная в деревне коллективизация резко ухудшила благосостояние всех жителей страны. Оба обвиняли советское правительство в неграмотном проведении внешней политики, партийные лидеры, озабоченные вопросом сохранения власти, не предприняли нужных мер по предотвращению войны.

Более того, армия и народ оказались не готовы к новой войне. Вооруженные силы потерпели поражение, Германия уверенно продвигается на восток, а правительство, чтобы удержаться, гонит на убой миллионы людей. К этому утверждению генерал Д. Е. Закутный добавил, что советское правительство никогда не заботилось о жизни своих граждан, а наоборот, «заключало невинных людей в тюрьмы и расстреливало под видом заговорщиков». По мнению генералов, ни Тухачевский, ни Якир, ни другие репрессированные военачальники не были врагами советской власти, они не виновны в том, за что их осудили, и оставайся они в Красной Армии – катастрофы 41-го года не случилось бы.

В одном из разговоров генерал И. А. Благовещенский сказал, что в первые дни войны советское правительство растерялось, не сумело организовать военное руководство, потому большое количество бойцов погибло или попало в немецкий плен [301, Т. 2. Кн. 1, с. 259–260]. Видимо, генерал сожалел о том, что с ним случилось и считал, что его собственной вины в этом нет.

Так называемые «пораженческие настроения» высказывал комбриг М. В. Богданов. Под влиянием трагических событий лета 1941 года, разгрома 6-й и 12-й армий в Уманском окружении, и собственного пленения у него сложилось впечатление, что война проиграна, и население уже не будет поддерживать Советскую власть [301, Т. 2. Кн. 2, с. 216].

Что же считалось предосудительным, а что достойным в поведении пленных советских командиров по мнению их сослуживцев.

Уже цитировавшийся выше Н. А. Исаев еще до освобождения стал собирать сведения, чтобы потом передать их в соответствующие органы. По его мнению, правильным в условиях плена было быть настроенным патриотически и вести просоветскую агитацию, призывать к саботажу и побегам, защищать социалистическую систему хозяйства. Именно так поступал полковник (в показаниях Н. А. Исаева – подполковник) Г. И. Фисенко [255, Л. 6]. Пользовался у военнопленных большим авторитетом генерал С. В. Вишневский, – к нему часто обращались за советом. Бывший командующий армией стоял на патриотических позициях и призывал к саботажу [255, Л. 7 об.].

Генерал С. А. Ткаченко вел «патриотическую воспитательную работу среди военнопленных красноармейцев, направленную на воспитание и установление дисциплины, порядка и организованности, за изжитие антагонизма среди военнопленных» [255, Л. 8]. Генерал Я. И. Тонконогов, который характеризовался Н. А. Исаевым как «великий патриот», занимавшийся «пропагандой социалистической системы и коммунистических взглядов среди заключенных чехов» и пользовался у них большим авторитетом. Подобным образом поступал и генерал Н. Ф. Михайлов [255, Л. 8].

Следует отметить, что все приведенные выше характеристики относятся к 1943 года, когда исход войны был уже предрешен, и настроения в лагерях военнопленных существенно изменились. Иными словами, настроения конца 1941 года, когда немецкая армия одерживала одну победу за другой, и ее войска стояли под стенами столицы, существенно отличались от тех, которые господствовали, когда чаша весов склонилась уже в нашу пользу.

Однако не все высшие и старшие командиры оказались настроены столь патриотично. Так, по мнению Н. А. Исаева, генерал И. М. Скугарев ничем активно не занимался, а «одно время во Флоссенбурге имел паническое настроение относительно своей судьбы, но потом это у него прошло». Также неприметно вел себя генерал И. А. Корнилов, он был скромен, и даже замкнут [255, Л. 8 об.].

К однозначно предосудительным относилась антисоветская деятельность, в первую очередь создание политических партий, движений, проведение агитации и пропаганды среди военнопленных против СССР, существующего строя, за поддержку Германии и сотрудничество с ней. Всем военнопленным Хаммельбурга запомнилась деятельность военюриста 3-го ранга С. А. Мальцева. Н. А. Исаев во второй части своих показаний показал, что тот в ноябре 1941 года создал из числа пленных 1-го (русского) блока Русскую трудовую рабочую партию. Ее члены именовали себя строителями новой России.

В октябре 1941 года среди пленных распространился слух, что сформирована какая-то антисоветская организация. Ее «презентация» состоялась в первый четверг ноября 1941 г. в 18.00 в одном из бараков. Ее представители провели первую ознакомительную беседу с собравшимися командирами. Всего присутствовало около 100 человек. Они рассказали о сущности своей организации и ее основной цели – борьбе с Советской Россией. Первым выступил военюрист 3-го ранга С. А. Мальцев. Тема его доклада называлась «Борьба против Советской России и построение новой России». Она длилась около двух часов и завершилась призывом присоединяться к организации.

На следующей неделе, также в четверг, военюрист С. А. Мальцев рассказал о существовании Русской трудовой народной партии, сформированной из военнопленных командиров. Также он разъяснил, что организация существует с согласия немецкой администрации и вновь призвал вступать в ее ряды. Желающим записаться следовало обратить к секретарю партии, бывшему артисту МХАТа, лейтенанту РККА С. Н. Сверчкову.[14] Такие же собрания регулярно проводились в каждый четверг в течение ноября и декабря 1941 года. Их пришлось прервать в январе 1942 года в связи с начавшейся в лагере эпидемией тифа [301, Т. 2. Кн. 2, с. 112].

Как уже говорилось, инициатором создания РТНП стал бывший военюрист 3-го ранга С. А. Мальцев, попавший в плен 28 июня 1941 г. Вскоре после своего прибытия в лагерь Хаммельбург он образовал вокруг себя группу пленных, «главным образом из числа тех, кто в прошлом был репрессирован органами советской власти, раскулачен или вообще по тем или иным причинам недоволен существующим в СССР государственным строем» [301, Т. 2. Кн. 2, с. 90]. Заручившись поддержкой лагерной администрации, группа развернула работу по привлечению в ряды РТПН новых членов, проводила беседы, читая доклады и лекции. Основной целью своей деятельности они декларировали мобилизацию всех сил для свержения Советской власти. Своими потенциальными союзниками они считали немцев и русских из числа белоэмигрантов. Активную помощь деятельности РТНП оказывало подразделение Абвера, в частности, курировал партию его сотрудник Крайнер [301, Т. 2. Кн. 2, с. 90].

В руководство РТНП вошли сам С. А. Мальцев (руководитель), майор Ф. И. Князев (заместитель по партийному руководству), артист С. Н. Сверчков, подполковник В. М. Орлов (комендант 1-го блока), а также генералы И. А. Благовещенский, Е. А. Егоров, Е. С. Зыбин, полковники И. Я. Бартенев (комендант 2-го блока) и В. А. Гаврилов, военветврач 1-го ранга В. П. Помрясинский.

Управление партией имело следующую структуру:

– Военный отдел во главе с генералом И. А. Благовещенским и начальником штаба генералом Е. А. Егоровым. В него входил так называемый «Исторический кабинет», сформированный в январе 1942 года. С апреля 1942 года его возглавил полковник В. А. Гаврилов. В нем работали над составлением истории своих частей и соединений генералы И. А. Благовещенский, Е. А. Егоров, Е. С. Зыбин, В. Ф. Малышкин, военветврач 1-го ранга В. П. Помрясинский, полковник В. Г. Боярский, комбриг Б. М. Дворкин, бригадный комиссар Г. Н. Жиленков и др. Всего – до 120 человек.

– Политический отдел во главе сначала с майором А. П. Филипповым, которого впоследствии сменил военинженер 2-го ранга Цветков. Данная структура занималась, скорее, охранительными, чем политическими функциями – выявляла неблагонадежных среди членов партии.

Кроме вышеперечисленных существовали:

– Отдел пропаганды и агитации.

– Молодежный отдел во главе с Борисом Боровиком, который разработал и издал программу и устав «Союза молодежи».

Программа партии сводилась к борьбе в союзе с Германией за свержение советской власти и создание нового буржуазного государства без большевиков. В дальнейшем предполагалась ликвидация колхозов, восстановление частной собственности и частной торговли [255, Л. 10–10 об.].

Создание РТНП стало реакцией на катастрофические события лета – осени 1941 года. На настроения командного состава, содержащегося в Хаммельбурге, определяющее влияние оказывали как собственный опыт понесенных поражений, так и развитие общей ситуации на советско-германском фронте. Поскольку многие полагали, что Красная Армия разгромлена, а Москва падет в скором времени, то вместе с ней обречено большевистское правление. И пленные пытались представить себе будущее России и свое место в ней. Голоса тех, кто не верил в поражение Советского Союза летом – осенью 41-го в Хаммельбурге были практически не слышны. Они зазвучали только зимой 1941–1942 года, – после получения новостей о поражении немецких войск под Москвой. А пока бал правили «пораженцы».

По словам полковника В. А. Гаврилова, первое время члены РТНП действовали конспиративно, стараясь не афишировать свою принадлежность к организации. Первым стал выступать публично ее комитет. Начальной формой деятельности стало чтение лекций: в конце 1942 года один из членов РТНП, доцент сельскохозяйственных наук, прочел перед пленными лекцию с названием «Неизбежный крах экономики Советского Союза». Помимо этого среди пленных распространяли литературу антисоветского содержания и вели вербовку командиров в добровольческие отряды, которые привлекались немцами для антипартизанской борьбы, а также служили в вермахте [301, Т. 2. Кн. 2, с. 129].

Весной – летом 1942 года немецкий Генеральный штаб заинтересовался сведениями по ведению и тактике оборонительных боев 1941 года. Как предположил комбриг М. В. Богданов, их интересовали причины отступления Красной Армии. «Поскольку на этот вопрос могли дать ответ только генералы и офицеры Красной Армии, представитель германского командования обратился к находившимся в Хаммельбурге генералам с предложением сообщить такие сведения немцам, пообещав улучшить … материальные условия».

И как уже говорилось, для этого был образован «Исторический кабинет», который возглавил полковник В. А. Гаврилов. Бывший комбриг А. Н. Севастьянов также признал, что руководителем стал именно бывший начальник разведывательного отдела штаба 21-го корпуса, а не мифический полковник Захаров. Занимался кабинет сбором информации о Красной Армии, в частности, предлагал командирам и генералам составлять обзоры боевых действий своих соединений и объединений, в которых они проходили службу до своего попадания в немецкий плен [301, Т. 2. Кн. 2, с. 261].

В числе первых изъявили желание вести подобную работу комбриги М. В. Богданов и А. Н. Севастьянов и генерал А. З. Наумов. Ряд пленных, получив такое предложение, наотрез отказались анализировать боевые действия своих частей и соединений, считая такие сведения секретными.

Комбриг М. В. Богданов дал описание боевых действий своего 8-го корпуса с начала войны до Уманского окружения. В дальнейшем, по просьбе полковника В. А. Гаврилова, обобщил собранные сведения по Юго-Западному фронту, включая Киевскую оборонительную операцию.

В 1941 году помимо упомянутых выше генералов в Хаммельбурге находилось сравнительно немного полковников. Среди них можно назвать Д. Н. Травкина, Г. Е. Муравьева, А. С. Левьева, Г. А. Щипанова, И. Я. Бартенева. С весны 42-го в Хаммельбург стали прибывать пленные генералы и полковники из других лагерей – Замостья, Владимир-Волынского и других. Так, 2 июля 1942 года доставили группу командиров из 359-го лагеря, 5 июля – из 365-го, 7 июля – из 336-го лагеря.

Среди них оказались как те, кто пережил суровую зиму 1941– 42 года, сопровождавшуюся многочисленными смертями, так и те, кто попал в окружения и плен уже в 42-м, в том числе пленные из Севастополя.

Это были люди с несколько иной психологией, чем те пленные, кто находился в Хаммельбурге с 1941 года: многие из них познали радость побед над противником, и те, кто уже осознал, что война, хотя и затянется еще на неопределенное время, уже не будет проиграна.

В лагере вновь разгорелись ожесточенные споры. Однако позиции командиров, придерживавшихся антигерманской и просоветской ориентации, существенно усилились, особенно если учесть, что среди прибывших оказалось довольно много комиссаров. Среди последних следует назвать Б. И. Шефера, В. В. Орлова, С. А. Сницера, П. С. Николаева.

Несмотря на возросшее сопротивление, антисоветски настроенные командиры приступили к формированию новых политических организаций. Так, интендант 1-го ранга В. В. Минаев объявил о формировании «Всероссийской национальной партии», в которую вошли, преимущественно, пленные представители интеллигенции и профессура. При этом военные из этих новых организаций ратовали за более решительные методы борьбы с большевизмом, в том числе на фронте и в тылу Советского Союза.

Выразитель подобных настроений комбриг И. Г. Бессонов в июле 1942 года приступил к созданию боевой организации, получившей название «Политический центр борьбы с большевизмом» (ПЦБ). Новая организация, став конкурентом малочисленной (всего около сотни активных членов) РТНП, призвана была развернуть борьбу против советского режима и – в идеале – способствовать заключению почетного мира между Германией и Россией.

Действия комбрига И. Г. Бессонова поддержала активная часть членов РТНП и вновь прибывших в Хаммельбург командиров. Однако теперь требовалось заручиться поддержкой немецкой администрации. Предварительные переговоры с сотрудником лагерной службы безопасности хауптштурмфюрером Шмидтом закончились удачно, и тот разрешил комбригу поездку в Берлин для проведения переговоров об оформлении новой организации. В конце июля 1942 г. необходимое одобрение было получено.

Тогда комбриг И. Г. Бессонов, генерал А. Е. Будыхо, полковник А. Г. Петров и еще семь командиров выехали в Бухенвальд. Через две недели за ними последовали полковники М. А. Меандров и Н. Н. Любимов, подполковник В. В. Бродников, еще через некоторое время приехали полковники С. Н. Голиков и В. Г. Киселев. В Бухенвальде в особом блоке лагеря началось формирование организации. Целью ее провозгласили свержение существующего в СССР строя путем вооруженной партизанской борьбы в тылу с последующим созданием новой России без большевиков. Возглавил ПЦБ сам комбриг И. Г. Бессонов, его заместителем стал полковник Н. Н. Любимов, начальником штаба назначили подполковника В. В. Бродникова, начальником разведки стал генерал А. Е. Будыхо. К деятельности в ПЦБ присоединились также полковники Н. Н. Бухарев и А. Ф. Гайдук. Последний использовал возможности, предоставленные членством в ПЦБ, своеобразным образом. Летом 1943 г. он отпросился у немцев домой под Киев, чтобы навестить семью, и обратно в лагерь уже не вернулся.

После планируемого свержения режима И. В. Сталина предполагалось сосредоточение тяжелой промышленности, транспорта, связи в руках государства. Допускались частная средняя и мелкая промышленность и торговля, колхозная система подлежала ликвидации, и частные крестьянские хозяйства восстанавливались. Внешняя торговля оставалась в руках государства. Для развития экономики – в первую очередь промышленности – должны были привлекаться иностранные инвестиции [301, Т. 2. Кн. 1, с. 613–618].

На другом фланге находились те, кто выступал против сближения с Германией и ее спецслужбами. Лидерами Сопротивления в лагере Хаммельбург еще с советских времен считались генералы И. С. Никитин и Х. Н. Алавердов. Им приписывали инициативу создания лагерного подполья, и они стали чуть ли не первыми жертвами гестапо. Только вот остается не до конца выясненным, за что именно их арестовали и почему казнили.

Среди причин, по традиции, называют антинемецкие агитацию и пропаганду среди военнопленных. Однако в данном случае степень их вины и примененная немцами мера наказания – расстрел, – кажутся непропорциональными. Например, в 1942 году за ту же провинность – просоветскую и антинемецкую агитацию, а также подготовку к побегу, – остальные деятели лагерного Сопротивления Хаммельбурга поплатились арестом, заключением в Нюрнбергскую тюрьму с последующим лишением статуса военнопленного и отправкой в другие лагеря. Никого из них по завершении следствия немедленно не расстреляли.

Несколько по-иному причины ареста генералов изложил бывший командир кавдивизии Е. С. Зыбин. По его словам, в декабре 1941 года он вместе с И. А. Благовещенским составил обращение к немецкому командованию, в котором предлагал сотрудничество с ним и намерение сформировать добровольческие отряды для борьбы с советским режимом. Когда оно было составлено, его предложили подписать находившимся в Хаммельбурге генералам. Большинство сделать это отказались. Тогда «генералы Никитин, Ткаченко, Прохоров, Алавердов и Сотенский после отказа их от подписи обращения к немецкому командованию в разное время были отправлены в концлагеря, где подвергались избиениям и издевательствам со стороны немцев, в результате чего некоторые из них умерли, а некоторые были расстреляны» [301, Т. 2. Кн. 2, с. 239].

Рассказ генерала Е. С. Зыбина кое-что проясняет. В частности, почему за одну и ту же провинность двоих арестовали почти сразу – 5 января 1942 года, а остальных только через год, и почему первые по окончании следствия были сразу же расстреляны, тогда как остальные лишены статуса военнопленных и отправлены в концлагеря.

Уже упоминавшийся Н. И. Масленников отмечал, что у немцев фактически ничего не было ни на И. С. Никитина, ни на Х. Н. Алавердова. «Гестаповские ищейки в своих поисках … не имели конкретных данных для обвинения Никитина и Алавердова. Они могли только предполагать, что заслуженные генералы имеют влияние на военнопленных» [392, с. 75]. Немцы так и не смогли найти предателя, который смог бы проникнуть в подпольную организацию. Несмотря на это 5 января 1942 года оба генерала были арестованы, отправлены в Нюрнбергскую тюрьму и в апреле 42-го – расстреляны.

Имеются, однако, сведения иного характера, менее многочисленные, но дающие совсем иную оценку деятельности этих двух генералов и рисующие другой исход их жизненного пути.

Так, И. И. Воронец вспоминает жаркие споры Карбышева с генералами Артеменко, Трухиным, Музыченко, Ершаковым, Никитиным, Алавардовым в Хаммельбурге. «Никогда не забыть суть этих споров, … смешных положений, на которых стояли эти генералы, что, мол, там видно будет или что наше теперь дело телячье или что, мол, больше как о еде и думать ни о чем не охота. Дмитрий Михайлович подсказал генералу Трухину, что за твои разговоры не миновать петли или пули, что впоследствии так и вышло» [292]. И, далее И. И. Воронец указывал, что на Хаммельбургском кладбище похоронено около 10 тыс. человек, и среди них «лежат и генералы, которые пассивно относились и ударились в панику: Ершаков, Никитин, Алавердов» [292].

В своих более пространных воспоминаниях, существующих в рукописном виде в сборнике воспоминаний о Брестской крепости, И. И. Воронец еще раз указал, что могила генерала И. С. Никитина находилась на хаммельбургском кладбище рядом с могилой генерала Ф. А. Ершакова. Только на ней после фамилии не была указана дата смерти [291, с. 223].

Слова И. И. Воронца вполне можно трактовать как свидетельство того, что ни Х. Н. Алавердов, ни И. С. Никитин в антифашистском Сопротивлении не состояли. Более того, их взгляды радикально расходились с точкой зрения генерала Д. М. Карбышева, которая однозначно была антинацистской. Следовательно, у немцев не было веских причин для их ареста и расстрела по этой причине. Но окончательный вывод делать было еще рано.

В воспоминаниях И. И. Воронца смущает одно: в версии 1964 года первоначально была записана фамилия «Лукин», впоследствии от руки исправленная на «Никитин». На самом деле генерал М. Ф. Лукин не умер, находясь в немецком лагере и, следовательно, не мог быть похоронен на хаммельбургском кладбище. Наличие такой ошибки позволяет усомниться в правильности всей трактовки смерти генералов И. С. Никитина и Х. Н. Алавердова, предложенной И. И. Воронцом. Можно допустить, что он, запамятовав фамилию умершего генерала, по каким-то своим причинам связал ее с именем генерала И. С. Никитина. По данным Книги памяти лагеря Хаммельбург, кроме генерала Ф. А. Ершакова там похоронен всего один советский генерал – М. Т. Романов [372, с. 27, 108].

Сходной версии придерживался и подполковник В. В. Поздняков, который со ссылкой на Михаила Куренева отметил, что генералы Х. Н. Алавердов и Г. И. Тхор погибли за то, что и И. В. Сталина, и А. Гитлера считали для русского народа врагами № 1 [439, с. 17].

Тем не менее, сопротивление в Хаммельбурге существовало и летом 1942 года оно все больше набирало силу. Временем ее основания считается конец августа 41-го, хотя в начальный период вряд ли можно говорить именно об организации. Иное дело 42-й. Как полагал полковник Д. И. Пискунов, в лагере Хаммельбурга существовали четыре антифашистские группы под общим руководством подпольного комитета, создателем которого считают генерал И. С. Никитина. По предложению генерала С. А. Ткаченко полковник Д. И. Пискунов включился в борьбу, сформировав пятую группу из восьми человек, преимущественно севастопольцев [430, с. 147–149]. К этому времени личный состав лагеря был уже распропагандирован и был настроен просоветски.

Считается, что массовые аресты в лагере Хаммельбурга спровоцировали действия полковника Н. С. Шатова и генерала А. З. Наумова. В сентябре 1942 г. первый из них заявил, что проводить работу среди военнопленных по вовлечению в антисоветские формирования мешают генералы Я. И. Тонконогов, Г. И. Тхор и И. М. Шепетов, полковники Продимов и Н. Д. Новодаров. Полковник Н. С. Шатов добавил, что он уже неоднократно жаловался на это лагерному начальству, в первую очередь немецкому коменданту лагеря полковнику СС Пелету, но ничего с его стороны предпринято не было.

Тогда генерал А. З. Наумов предложил написать записку от своего имени, полагая, что на нее непременно обратят внимание, ведь он все-таки был генералом Красной Армии. В записке, составленной 24 сентября, он указал, что названные командиры занимаются агитацией против вступления пленных на немецкую службу и в ряды РТНП: «Доношу, что среди русских военнопленных лагеря ведется сильная советская агитация против тех людей, которые с оружием в руках хотят помогать немецкому командованию в деле освобождения нашей родины от большевистского ига. Эта агитация исходит главным образом от лиц, принадлежащих к генералам и со стороны русской комендатуры. Последняя стремится всеми средствами дискредитировать тех военнопленных, которые поступают на службу к немцам в качестве добровольцев, употребляя по отношению к ним слова “Эти добровольцы всего-навсего продажные души”. Тех, которые работают в историческом кабинете, также игнорируют и оскорбляют такими словами, как: “Вы продались за чечевичную похлебку”. При таком положении дел русская комендатура вместо оказания помощи этим людям в поднятии производительности труда совершает обратное. Она находится под влиянием генералов и всячески старается препятствовать работе. Активное участие в этой агитации принимают генералы Шепетов, Тхор, Тонконогов, полковник Продимов, подполковник Новодаров. Все вышеприведенное соответствует действительности, и я надеюсь, что комендатура лагеря благодаря принятию соответствующих мер обеспечит успешное выполнение порученных ей задач». Полковник Пелет вскоре вызвал к себе генерала А. З. Наумова и еще раз выслушал его жалобы. После разговора полковника Н. С. Шатова и генерала А. З. Наумова отправили в Берлин [301, Т. 2. Кн. 2, с. 259, 260].

Но существует ли действительная связь между доносом А. З. Наумова и арестом генералов Я. И. Тонконогова, Г. И. Тхора и И. М. Шепетова? Сомнительно. По содержанию записка больше похожа на жалобу обиженных, чем на полноценный донос о подпольной деятельности. Соответствующей оказалась и реакция коменданта лагеря Пелета к действиям просоветских лагерных агитаторов. Он не увидел в них угрозы лагерному порядку и никаких действий по отношению к ним не предпринял. Для него показалось более простым и правильным удалить из лагеря самих «жалобщиков», чем разобраться с так называемыми агитаторами.

Но аресты действительно начались, но существенно позднее, спустя почти два месяца, и, видимо, по совсем иным основаниям. Одним из первых 18 ноября лагерное гестапо схватило полковника И. И. Григорьева, под именем которого скрывался бригадный комиссар Б. И. Шефер. В дальнейшем состоялось еще несколько арестов:

– полковых комиссаров С. А. Сницера, П. С. Николаева и В. В. Орлова – 3 декабря 1942 года направили в Нюрнбергскую тюрьму;

– генералов А. Д. Кулешова, И. М. Скугарева, И. М. Шепетова, Г. И. Тхора, В. И. Прохорова, полковников П. С. Козлова и Г. И. Фисенко – 18 декабря 1942 года;

– из лагеря Кальвария 3 января 1943 года доставили генералов С. Е. Данилова, И. А. Преснякова и комбрига Н. И. Митрофанова;

– и, наконец, 12 февраля 1943 года вновь из Хаммельбурга в Нюрнбергскую тюрьму немцы привезли генералов С. В. Вишневского, Я. И. Тонконогова, С. А. Ткаченко, К. Е. Куликова, П. Г. Новикова и Т. Я. Новикова, полковника К. Ф. Швецова и еще двух подполковников.

Обращает на себя внимание, что генерал Я. И. Тонконогов, упомянутый среди «смутьянов» в записке А. З. Наумова, был арестован в последней группе спустя почти три с половиной месяца после ее подачи коменданту лагеря. Хотя если действительно тот донос стал причиной ареста, то бывший комдив-141 должен быть арестован одним из первых. И уж совсем странным выглядит появление в Нюрнбергской тюрьме командиров из лагеря Кальвария, никак не связанных с подпольем Хаммельбурга. Видимо, преследования в Хаммельбурге начались все-таки по другим причинам, и записка генерала А. З. Наумова и полковника Н. С. Шатова здесь не при чем.

Обратим внимание на следующие факты. В конце октября 1942 года из Хаммельбурга уехала большая группа активных антисоветчиков. После их убытия позиции антинемецки настроенных командиров и политработников среди военнопленных существенно окрепли, и они получили простор для просоветской агитации. Для противодействия ей немцы санкционировали создание внутри-лагерной полиции из числа пленных командиров. Последняя насчитывала около 30 человек, которым, что называется «изнутри», были хорошо известны настроения в лагере. И, видимо, не без ее участия начались аресты наиболее активной части политработников и командиров.

Еще одной причиной могла стать необходимость поддержания внутреннего порядка в самом лагере. Каким-то образом в Хаммельбург просочились сведения об окружении немецкой 6-й армии под Сталинградом, что резко усилило позиции тех, кто выступал за активизацию сопротивления. Возродились планы массового побега. Его предполагалось осуществить тремя группами. Одна, под командованием генерала Г. И. Тхора, должна была двигаться через Чехословакию на соединение или с партизанами, или с войсками Красной Армии. Вторая, возглавляемая генералом Н. Ф. Михайловым, предполагала направиться в Югославию и там примкнуть к партизанам. Наконец, третьей, ведомой капитаном А. Н. Погосовым, предстояло уйти в Швейцарию. Для побега подготовили карту, компасы, продукты, однако план сорвался из-за предательства. Кто именно совершил этот гнусный поступок, не известно [392, с. 73].

Старших и высших командиров и политработников, заподозренных в антигерманской агитации и пропаганде среди военнопленных, в конце 1942 – начале 1943 г. немцы стали собирать в Нюрнбергской тюрьме. Содержали в камерах по нескольку человек сразу, что давало заключенным возможность общаться друг с другом. По словам майора Р. Р. Эрусте, «жизнь протекала крайне однообразно, день был похож на другой как два медных пятака». Кормили командиров РККА существенно хуже, чем в Хаммельбургском лагере, тюремный паек им теперь казался «голодным». Хотя от истощения за все время пребывания в Нюрнбергской тюрьме из них никто не умер. По прибытии немцы изъяли все курево.

После ужина командиры собирались в камере, делились воспоминаниями и рассказами о военной и мирной жизни, пели. Каждый новоприбывший вызывал неподдельный интерес, он представлялся заключенным носителем свежей информации. Так, генерал С. Е. Данилов надолго оказался в центре внимания, повествуя о положении в лагере Кальвария, тамошних порядках, сопротивлении пленных командиров немецкому режиму.

Днем командиров через надзирателя по одному вызывали на допросы. Каждый такой вызов воспринимался сокамерниками тяжело и с большой настороженностью: выдержит тот или нет, назовет или нет кого-нибудь в качестве противника гитлеровцев, какие факты сообщит следователям. По возвращении в камеру командир «без вопросов и требований сам начинает говорить о ходе допроса – какие обвинения предъявляют, какими “приемами” пользуются, и лишь тогда, когда он кончит, все наперебой начинают уточнять детали, строить предположения и т. д.» [297, с. 28]. Судя по всему, к пыткам немецкие следователи не прибегали, максимальной мерой воздействия, упоминаемой майором Р. Р. Эрусте, были зуботычины.

Обвинения предъявлялись стандартные: подготовка или попытка побега, подготовка вооруженного восстания, агитация и подозрение в агитации, организация подпольных просоветских групп. От следователей стало известно, что по таким обвинениям могут лишить статуса военнопленного и отправить в концлагерь, что не только существенно ухудшит условия жизни, но и чревато смертью.

Первыми закончилось следственные действия в отношении генералов И. А. Преснякова и И. М. Шепетова, через несколько дней из тюрьмы отправили комиссаров – Б. И. Шефера, В. В. Орлова и С. А. Сницера. Перед отправкой всех переводили из общей камеры в отдельную. Следствие завершилось в 20-х числах, и уже 26 января 1943 г. оставшихся генералов вывели во двор тюрьмы. Всех во избежание побега сковали наручниками попарно, отвели на вокзал и посадили в вагоны. В дороге заболел генерал Н. Ф. Михайлов. Днем 27 января они прибыли в лагерь Флоссенбург. Так для генералов и полковников начался новый этап лагерного существования, пережить который многим было не суждено.

Белостокский лагерь

Брожения среди военнопленных происходили и в других лагерях. Невесть откуда взявшимися слухами, один невероятнее другого, питалась масса командиров Белостокского лагеря. Между 10 и 20 ноября 1941 года распространился слух о том, что в Москве якобы произошел переворот, М. И. Калинин сформировал новое правительство, которое придерживается прогерманских взглядов. Через Швейцарию оно вступило в переговоры о мире [496, с. 24].

Командиры обсуждали положение на фронтах, вспоминали причины поражения своих частей и соединений и Красной Армии в целом. Настроения были по большей части подавленные. Многие полагали, что если они оказались в плену у немцев, то рухнуло все – и армия, и государство. «Часть из них искренне желавшие и желающие этого, а часть – малодушных, неустойчивых элементов» [496, с. 25]. Далее майор Д. С. Цыганков с горечью записал в своем дневнике: «Досадно, стыдно и позорно, что в среде нашего брата, бывшего комсостава, да еще старшего, оказалось столько гнили и продажной дряни» [496, с. 27].

К концу зимы 1941–1942 года, уже после эпидемии тифа, когда смертность в Белостокском лагере достигала 100 человек в сутки, жизнь стала налаживаться. Немцы установили систему самоуправления, предложив ряд должностей пленным командирам. Старшими по баракам становились майоры, а в конце марта их сменил полковник М. А. Грачев, бывший командир 217-й стрелковой дивизии, который, как охарактеризовал его действия майор Д. С. Цыганков, «еще как ревностно исполняет свои обязанности» [496, с. 29]. Его ординарцем стал майор А. П. Нестеров из 129-й дивизии, что привело к резкому охлаждению отношений с автором дневника. Оппозицию немецким выдвиженцам составили полковники К. Я. Баулин, Петров и П. И. Иванилов.

По воспоминаниям бывшего командира 25-го полка 9-й дивизии народного ополчения подполковника С. А. Тазетдинова в лагере г. Кальвария весной 1942 г. содержались три генерала – И. А. Пресняков, С. Е. Данилов и некто Наумов. Когда в июле 1942 года в лагерь приехал немецкий генерал, командир корпуса, для него собрали всех высших и старших командиров, около тысячи человек, и построили во дворе. Когда дошел черед представляться прибывшему высокому чину, первым вперед выступил генерал Наумов и «совершенно неожиданно каким-то подхалимским голосом отрекомендовался:

– Бывший фельдфебель царской армии Наумов!, – что вызвало бурю негодования у остальных присутствовавших. Остальные генералы – И. А. Пресняков и С. Е. Данилов, – представились командирами дивизий Красной Армии [477]. Первые два генерала из списка подполковника С. А. Тазетдинова определяются довольно легко – это командир 113-й дивизии И. А. Пресняков и командир 280-й дивизии С. Е. Данилов. А вот личность третьего – Наумова, – представляет особый интерес.

По воспоминаниям С. А. Тазетдинова, пленные после описанного выше инцидента выяснили его биографию. Оказалось, что он также был командиром дивизии и в начале войны бросил свои войска и на автомашине уехал в Киев к своей жене. Когда немцы заняли столицу Советской Украины, он стал работать дворником, однако его «вычислили» и отправили в лагерь. В дальнейшем генерал Наумов ушел служить во власовскую армию [477].

Однако среди командиров дивизий Юго-Западного фронта нет ни одного генерала или полковника с фамилией Наумов, поэтому сведения о том, что он служил на Украине в начале войны, явно ошибочные. Тем более представить, что немцы отправили плененного в Киеве генерала в лагерь военнопленных в Кальварию, довольно сложно. Имелись подходящие лагеря и поближе – например, Винницкий или Владимир-Волынский.

Но на Западном фронте как раз можно найти подходящую кандидатуру – командира 13-й стрелковой дивизии А. З. Наумова. Про него, к сожалению, известно не очень много. В своей книге «Советские генералы в плену» Ф. Д. Свердлов утверждал, что генералу удалось вырваться из Минского окружения и он даже принял участие в Смоленском сражении. Здесь он и попал в плен в июле 1941 г. [463, с. 134–135].

Приведенные Ф. Д. Свердловым сведения требуют уточнения. Так, после разгрома своего соединения он переоделся в гражданское и направился на восток, видимо, рассчитывая где-нибудь перебраться через линию фронта. Во время нахождения на ст. Осиповичи 14 июля оказался в эпицентре немецкого штурма. Штаб немецкой 167-й пехотной дивизии получил сведения, что в районе станции в лесах укрывается значительное количество окруженцев из 17-й, 37-й и 121-й дивизий. Командир соединения противника принял решение атаковать их и уничтожить. Видимо, уже днем 14 июля генерал А. З. Наумов оказался в немецком плену. Из-за отсутствия формы его сочли за рядового красноармейца и отправили в лагерь г. Минска. Оттуда он вскоре был отпущен как местный житель, поскольку его семья проживала как раз в столице Белоруссии. И только 18 октября А. З. Наумов был вновь задержан, направлен в Минский лагерь, откуда в апреле 1942 года был переведен в лагерь г. Кальвария [283, с. 946]. Следовательно, можно определенно утверждать, что описанный подполковником С. А. Тазетдиновым генерал именно А. З. Наумов.

По воспоминаниям подполковника С. А. Тазетдинова во время пребывания его в Могилевском лагере там содержались полковники А. С. Прудников, Самойлов, Медведев и Плотников. С идентификацией первых двух никаких вопросов не возникает: А. С. Прудников был командиром 568-го полка 149-я дивизии, тогда как А. С. Самойлов возглавлял штаб 113-й стрелковой дивизии второго формирования. Полковник Медведев, по всей видимости, служил в должности начальника артиллерии 50-й дивизии, а вот кто такой полковник Плотников выяснить пока не удалось.

Лагерь военнопленных в Замостье (325)

Лагерь в польском городе Замостье начал пополняться пленными командирами и красноармейцами с осени 1941 года и к началу октября в нем содержалось уже около 8 000 человек, которые размещались в бывших кавалерийских казармах польской армии (15 бараков и четыре конюшни). К этому времени там уже находились генерал Д. М. Карбышев, еще один генерал-майор (С. В. Баранов) и семь полковников, из них можно назвать И. И. Вишневского, П. Ф. Сухаревича, П. В. Соколова, М. А. Меандрова.

К зиме немцы сконцентрировали в лагере до 12 000 пленных командиров, в том числе уже 11 генералов и 150–200 полковников и подполковников. В конце осени из-за большой скученности, плохого питания и антисанитарии разразились эпидемии тифа и дизентерии, которые в декабре дополнились голодом. От такого обращения, по разным сведениям, умерли до 10 тыс. человек. Бежать из лагеря было невозможно из-за хорошей охраны и общего истощения.

Генеральский барак с номером 11 имел ряд «удобств», в частности, электроосвещение и печку, топившуюся угольными брикетами. На каждого пленного полагались кровать с матрасом, набитым стружками. На весь барак полагался один адъютант в звании старшего лейтенанта. Старшим немцы назначили генерала И. Я. Тонконогова. В его обязанности входили общение с лагерной администрацией, соблюдение порядка и дисциплины, а также посещение кухни, где работал его знакомый повар по фамилии Чернецкий. От него он получал суп, сахар, картошку и маргарин на всех. Пленным генералам разрешались продолжительные прогулки по 5–6 часов вокруг барака.

Со слов красноармейца П. М. Дудки, генерал И. Я. Тонконогов был подавлен и замкнут, призывал пленных командиров выполнять указания лагерной администрации. В обращении друг к другу, чтобы не провоцировать немцев, он просил отказаться от слова «товарищ» и обращаться только словом «господин».

Большим авторитетом среди пленных пользовался генерал Д. М. Карбышев. Во время прогулок он часто вступал в беседы не только с генералами, но и с иными военнослужащими, разъясняя им сложившуюся ситуацию. Генерал не раз говорил, что война – большое несчастье, еще большее горе – оказаться в плену. Однако план молниеносной войны сорвался, и противоборство вновь, как и в Первую Мировую, приобрело затяжной характер. Теперь все зависит от ресурсов и людского потенциала, по которым СССР превосходит Германию. Но все равно война продлиться не менее трех лет.

Многих находившихся в лагере командиров удручало крайне негативное отношение советской власти к пленным. Генерал С. В. Баранов по этому поводу говорил, что войн без жертв не бывает, и пленные командиры также жертвы войны, про которых рано или поздно Родина все равно вспомнит. В конце 1941 года генерал С. В. Баранов заболел, и немцы перевели его в изоляционный лагерь, где тот и умер. Умерли некоторые другие генералы и полковники, среди которых следует упомянуть генерала Н. И. Прошкина. Чуть не умер от голода зимой 1941–42 гг. комбриг М. В. Богданов, заболел тифом и чудом выжил полковник М. А. Меандров. Последнее неудивительно, поскольку он был старшим барака тифозных и дизентерийных больных и отвечал за их содержание, уборку и раздачу пищи.

Весной оставшийся в живых старший и высший комначостсав из Замостья немцы стали переводить в Хаммельбург.

Владимир-Волынский офицерский лагерь (365)

Офицерский лагерь в г. Владимир-Волынский размещался в так называемых «казармах Пилсудского», как их называли между собой сами пленные. Перед самой войной в них размещались части одной из советских дивизий. Собирать там военнопленных немцы стали со второй половины сентября 1941 года, и вскоре в лагере собралось до 8 тыс. человек.

В рамках своей национальной политики немцы разбили всех содержавшихся командиров и политработников на четыре полка. В первый полк попадали украинцы, во второй и третий – русские, четвертый считался интернациональным, куда попадали все национальные меньшинства.

Смысл такого деления немцами не скрывался и, как отмечал Ю. Б. Соколовский, он состоял в умышленном отделении украинцев от русских [503, с. 331]. Во главе украинского полка встал подполковник И. Я. Поддубный. Командиром одной из русских рот стал полковник И. П. Гудков и занимал эту должность три месяца. Командиры остальных подразделений неизвестны. В каждом полку числилось до 4 тыс. человек, что подтверждает общую численность военнопленных в лагере – 8 тыс.

В первое время существования лагеря немцы пытались внедрить в нем самоуправление из самих пленных, предложив его формирование старшим и высшим командирам – полковникам и генералам. Но те отказались, объяснив сотоварищам свое решение нежеланием служить врагу. В итоге на должности попали люди, в той или иной степени лояльные немецкой администрации. Командиры батальонов и рот избирались самими пленными.

Во главе самоуправления военнопленными находился своеобразный «штаб». Его возглавил командир полка А. В. Матевосян, его помощником стал майор В. А. Шагинян. Лагерную полицию возглавил майор В. Н. Дзигасов. Кроме четырех полков в их распоряжении находился ревир для лечения больных и раненых, а также особый «генеральский» блок. Осенью 1941 года в нем содержались генералы И. Н. Музыченко и П. Г. Понеделин, всего до десяти человек. Есть свидетельства, что во Владимир-Волынском находился также генерал П. Д. Артеменко. Кроме собственно высших командиров в данном блоке проживали все те, кто занимал руководящие должности в самоуправлении. Всего, таким образом, набиралось до ста человек. В отдельном помещении обитали женщины, среди них находились как военнослужащие – медсестры, связистки, так и жены комсостава, по каким-то причинам не успевшие в эвакуацию. Их насчитывалось в лагере около пятидесяти.

Лагерное самоуправление и полиция оказались вполне эффективны для налаживания внутренней жизни и поддержания порядка, но было совершенно бессильно перед болезнями. За три первых месяца, прошедших после создания лагеря, не было проведено ни одного санитарного мероприятия, видимо, даже баня не работала как надо. Уже в конце октября появились первые признаки надвигающегося тифа – среди командного состава стали стремительно распространяться вши.

В декабре 1941 года во Владимире-Волынском разразилась эпидемии сыпного тифа и безбелкового поноса. Сначала заболевших пытались изолировать, размещая в отдельном лазарете. Но уже через короткое время он оказался переполнен, больных стали складывать просто на улице, и вскоре эпидемия стремительно охватила весь лагерь. Смертность в декабре – январе достигала нескольких сотен в сутки. В результате к марту 1942 года в лагере умерли около 3 тыс. человек.

Распорядок дня установлен такой: подъем в 6.00, уборка, умывание, приведение себя в порядок и с 7.00 до 9.00 – поверка на плацу. Ее проводил лично полковник А. В. Матевосян, докладывая результаты немецкому унтер-офицеру. В 9.00 – завтрак, в большинстве случаев – обычный кипяток. В 12.00 – раздача хлеба из расчета одна двухкилограммовая буханка хлеба на 10 человек. В 15.00 следовал обед, состоявший из овощного супа без мяса и жиров. Все питание осенью – зимой 1941–42 гг. было низкокалорийным и не препятствовало быстрому истощению.

Генералы и полковники, а также пленные украинского полка, пользовались лучшими, по сравнению с остальными, условиями проживания и питания. [413, с. 246–247, 258]. Среди последних велась особая агитация, призванная отколоть от остальной массы пленных. В частности, активно внедрялась идея создания после войны независимого от России украинского государства. Тем, кто не верил, что немцы согласятся на такой шаг, внушали мысль, что помощь в этом окажут американцы – как только русские и немцы ослабнут во взаимном уничтожении [413, с. 257].

В лагере существовала подпольная организация, точнее сказать, воссозданная партийная организация 6-й армии. Ее секретарем, как и до плена, оставался подполковник К. Ф. Трофименко, в чьи обязанности входили регистрация членов партии, проведение собраний и ведение протоколов. Среди вставших на учет числились генерал И. Н. Музыченко, полковники Я. А. Кобызев, В. Н. Дедов. О подобных организациях военнопленных 12-й или других армий сведений не имеется, хотя полностью исключить их существование нельзя.

Весной и летом 1942 года командиров и политработников лагеря, переживших зиму, стали эшелонами отправлять в Хаммельбург.

26. Неизвестные

Комбриг (комдив) Калинин, полковники Воронин, П. Назаров, Гаврилов, К. М. Гончаров

Особого разговора заслуживают старшие и высшие командиры, которые никак не пробиваются по базе дынных ОБД, но рассказ о них содержится либо в воспоминаниях военнопленных, либо в немецких документах. Все это позволяет полагать их реально существовавшими лицами, по каким-то причинам не учтенными соответствующими советскими органами.

Полковник Воронин

Первым из этого списка представляем некоего полковника Воронина. О нем в своих воспоминаниях упомянул В. И. Дегтярев. Во время своего пребывания в лагере Острув-Мазовецкий он встретил там многих командиров, оказавшихся в плену летом 41-го, преимущественно на западном направлении. Среди них В. И. Дегтярев назвал генерала Д. М. Карбышева, полковника Ф. М. Радзивилла, подполковника Д. М. Алексеева, майора Г. А. Собачинского, каждый из которых достаточно просто идентифицируется. Единственным, чья личность не поддается определению, остается полковник Воронин.

Вместе с капитаном Горбенко из 94-го кавалерийского полка, он приступил к формированию кавалерийской дивизии из военнопленных, чтобы «спасти Россию от еврейского ига и азиатского варварского коммунизма». Проект реализовать им не удалось: направляемые подполковником Алексеевым военнопленные одной ночью задушили обоих – и капитана Горбенко, и полковника Воронина [310. C. 37–38, 44].

О прошлом полковника Воронина ничего не говорится, его должность в РККА – не известна. По косвенным данным (автор воспоминаний В. И. Дегтярев общался, преимущественно, с кавалеристами, а сам полковник занимался формированием именно кавалерийской дивизии), можно предположить, что Воронин прежде служил в коннице. Вполне вероятно, что его служба связана с 6-м кавкорпусом, многие командиры которого оказались в плену летом 41-го.

Полковник П. Назаров

Фотография полковника П. Назарова была опубликована в одном из осенних номеров газеты «Зюддойче Цайтунг» в 1941 году. Перед нами пожилой, седовласый мужчина в форме командира РККА с отчетливо различимыми петлицами – на них четыре «шпалы» и скрещенные пушечки – полковник-артиллерист.

Полковник П. Назаров, октябрь 1941 года

Под снимком короткая надпись от первого лица: «Вы видите меня в недостойном, щекотливом положении. Я был царским офицером и во время Мировой воны подполковником. Во время Октябрьской революции я целый год скрывался в небольшой деревне под видом пасечника. Я ничего не умел, кроме как быть солдатом. И я снова стал солдатом. За 20 лет ни одного мгновения я не расставался с моим пистолетом. Незадолго до начала войны я стал полковником артиллерии. А сейчас у меня нет ни одного орудия. Мне 61 год и хочется закончить свою жизнь в покое… Я устал, господа, простите меня, пожалуйста» [55a. S. 94].

Иной информации в немецкой газете не содержится. Из приведенного выше можно заключить только то, что полковник П. Назаров родился около 1880 г. и попал или сдался в плен в Вяземском окружении.

Комбриг (комдив) Калинин

Еще одним загадочным военачальником предстает комбриг или, по иным сведениям, комдив, по фамилии Калинин. Ни должность, ни даже инициалы его никто из встречавших его в лагерях военнопленных назвать не смог. Известно, что весной 1942 года он находился во Владимир-Волынском лагере, потом, якобы, поступил на службу к немцам. Однако по каким-то причинам в новом качестве комбриг не утвердился и был возвращен обратно за колючую проволоку. Дальнейшая его судьба остается тайной, возможно, он так и умер в плену.

Полковник Гаврилов

О нем свидетельствуют документы 11-й полевой армии: «По сообщениям частей, не имеющих проводной связи, при занятии Кишинева пленен полковник Гаврилов. Немедленная отправка Г. в штаб 11-й армии, отдел 1-ц с целью допроса осуществляется» [82, Fr. 68]. И это – все. Иной информации о полковнике Гаврилове пока разыскать не удалось.

Полковник К. М. Гончаров

Об этом человеке практически ничего не известно, кроме короткой записи в немецком донесении. Никаких данных о нем в базе ОБД обнаружить не удалось.

Командующий тыловым районом группы армий «Центр» докладывал 15 октября 1941 года о предпринятых мерах по борьбе с партизанами и диверсантами и неприятиях по восстановлению железнодорожного сообщения. Одним из сюжетов стал рассказ о ситуации в районе г. Речица. Здесь усилиями команды тайной полиции во взаимодействии с разведывательными агентами (V– Männer) удалось арестовать 173 подозрительных гражданских и уничтожить 24 партизана. Среди последних оказался некий полковник Константин Михайлович Гончаров (звание, фамилия, имя и отчество приведены немцами полностью), который назвался командиром диверсионного отряда. При попытке бегства он был застрелен [48, Л. 33].

Заключение

Итак, книга закончена. Автор, насколько смог, собрал всю доступную ему информацию по проблеме военного плена в годы Великой Отечественной войны.

В ходе работы удалось сделать ряд наблюдений.

Так, выяснилось, насколько сведения об обстоятельствах пленения высшего командного состава может быть фрагментарной. В начале работы над темой казалось, что уж немцы-то точно отметят в своих документах все случаи пленения советских генералов. Подобное предположение оказалось ошибочным. Существовало заблуждение, что каждый такой случай должен быть описан, но так произошло только в отношении отдельный лиц: генералов И. Н. Музыченко, А. А. Власова, М. Ф. Лукина, про большинство информация уложилась в несколько строчек, а по некоторым остались только упоминания – взят в плен генерал или вообще нет никаких упоминаний.

Как показал опыт, информация из немецких источников не предстает стопроцентно достоверной и позволяющей ответить на все поставленные вопросы. В отличие от сформировавшегося стереотипа о немцах, как людях точных, аккуратных, педантичных, действительность демонстрирует нам совсем иных представителей данной национальности. В своих отчетных документах солдаты вермахта нещадно искажали фамилии, с ошибками фиксировали звания и должности, не утруждая себя их проверкой, и во многих случаях отмечали только звание пленного (генерал или полковник), что существенно затрудняет или делает невозможной их идентификацию. И что самое неожиданное – немцы нередко указывали неверные даты пленения. Поэтому результаты работы, даже опиравшейся на немецкие источники, все еще далеки от идеальных и, без сомнения, содержат в себе неточности и ошибки.

Всего удалось выявить порядка 485 командиров в звании полковника, около 20 командиров дивизионного и бригадного звена, столько же политработников от корпусного до бригадного комиссара, 46 полковых комиссаров, попавших в немецкий, финский, словацкий или иной плен.

Значительная их часть оказалась без существенных ранений способных повлиять на их сопротивление противнику, причем в плен сдавались даже политработники. Некоторое количество было взято в плен тяжело ранеными и вскоре скончалось от ран (таковых оказалось около десятка). Можно утверждать, что противник в случае, если в его руки попадал высокопоставленный командир – генерал или полковник – старались оказать ему посильную медицинскую помощь и некоторым тем самым спасли жизнь.

Обрадовало незначительное количество перебежчиков, их всего семь в звании полковника и ни одного генерала, если не считать эстонца Т. Ю. Ротберга, обстоятельства сдачи в плен которого, впрочем, до конца не ясны. Автор установил, что из плена совершили побеги семь генералов, комбриг, майор госбезопасности, не менее 23 полковников, два бригадных и три полковых комиссара. Некоторым из них удалось вернуться в ряды Действующей армии и закончить войну в победном 45-м.

Очень много генералов, полковников и им равных скончались в плену, в том числе от ран, голода и болезней, особенно в тяжелую зиму 1941/42 года. Часть за антинемецкую агитацию и пропаганду была передана в руки Гестапо, расстреляна или лишена статуса военнопленного с отправкой в концлагерь. Особенно трагичной оказалась судьба комиссаров. Хотя немцы не всегда с абсолютной точностью соблюдали соответствующий приказ, и часть политработников избежала расстрела на месте, но и в лагерях истребление их продолжилось. Поэтому очень малый процент даже высокопоставленных комиссаров пережил войну. Однако из полковников большая часть пережила годы плена и после войны вернулась на Родину.

Тем не менее работа еще далека от завершения. Еще очень много судеб остаются не установленными и все еще нуждаются в уточнении.

Протоколы допросов

Допрос командующего 2-й ударной армии ген.-лейт. В Л А С О В А

Жизненный путь: род. в 1901 в Нижнем Новгороде, отец – крестьянин, служил в царской армии, сейчас еще жив в возрасте 84 лет. Посещал школу и семинарию в Нижнем Новгороде, потом посещал сельскохозяйственный факультет тамошнего университета.

В 1920 вступил в Красную Армию как простой солдат. В 1940 – командир 99-й с.д. в Перемышле, незадолго до нынешней войны – командир 4-го мех. корпуса в Лемберге.[15] Потом командир 20-й армии. В середине марта прибыл на Волховский фронт в штаб Волховского фронта. 15.4 принял 2-ю ударную армию после того, как его предшественник по состоянию здоровья сдал командование.

Планы 2-й ударной армии: последний приказ для 2-й ударной армии гласил, попытаться прорваться на восток и вывести части армии на восточный и западный берег Волхова.

В течение месяца он не имел связи со штабом Волховского фронта, так что дальнейшие намерения Волховского фронта ему неизвестны. По его убеждению, волховский плацдарм будет удерживаться при любых обстоятельствах. Но он думает, что это имеющимися в наличии силами никак не возможно.

Оперативные планы Волховского фронта: поскольку он после прибытия в штаб Волховского фронта сразу был откомандирован для инспекции подчиненных войск, то планы ему неизвестны. Он слышал, что на данный участок прибыли новые войска и полагает, что после прибытия подкреплений последует наступление в направлении Чудово. (О 7-й армии ему ничего не известно).

Численность войск в «котле»: после того, как боевая группа Гусева покинула «котел», численность 2-й ударной армии составляла 25.000 человек. К этому нужно добавить максимум 1.500 человек саперов, тыловых служб и т.д. (включая части 52-й и 59-й армий, которые были подчинены 2-й ударной армии). Армейский интендант приводил боле высокую численность для снабжения, чем это было на самом деле.

Боевой дух 2-й ударной армии: вопрос: чем объясняется, что войска 2-й ударной армии в отличие в противовес имеющемуся опыту с другими фронтами, несмотря на полное закрытие «котла», не желают сдаваться или перебегать?

Ответ: 2-я ударная армия укомплектована почти исключительно кадровыми войсками, которые будут драться до последнего. В эту армию поступили лучшие силы, прежде всего из соображений престижа, поскольку армия имела задачу деблокировать Ленинград. Только среди пополнения, которое получала армия, и которое состояло из резервистов, намерение перебегать было выше.

Военнослужащие армии получили на 50% более высокое жалование.

Fr. 1272

Общее:

Благодаря массированным немецким ударам на южном участке восточного фронта оказалось сковано настолько много русск. сил, что в распоряжении Волховского фронта оставались только ограниченные силы. Чем дальше немцы продвинутся на юге, тем тяжелее будет положение на Волховском фронте.

Армейский комиссар Зуев во время попытки прорыва погиб от мин. огня примерно в 5 – 800 метрах позади передовой линии. Он был русским.

Никакого приказа о том, чтобы разбитые войска армии переходили к партизанским действиям, не было.

У В. нет никакой связи с какими бы то ни было разбитыми войсками. Пока разбитые войска находятся под влиянием команд. и комиссаров, они никогда не сдадутся, если голод не заставит их.

Из писем с родины В. знает, что снабжение в тылу плохое. В. регулярно получал почту, до закрытия «котла» с периодичностью в 14 дней.

Английское и американское вооружение на Волховском фронте не используется.

20-ю армию, командующим которой Власов был с конца нояб. – 7.3.42, он передал генерал-лейт. Рейтеру. Она была сформирована в ноябре 41 и не была разгромлена.

Генерал-майор Игнатьев лично В. не знаком. Он старый царский оф. и написал книгу «50 лет в строю», которую В. читал.

Источник: NARA. T. 314. Roll 905. Fr. 1271–1272.

Разведывательные данные

Допрос ген.-лейт. Власова

Самый младший призывной возраст 1922, это не в целом, а исключительно по военным округам, которые ближе всего расположены к линии фронта. Возможно, что также призывается 1924, но это известно В. не точно.

Самый старший призывной возраст 46–47 лет, используется в дорожно-строительных б-нах. Самый старший призывной возраст на передовой – 42 года. Эти данные относятся также к 20-й и 2-й ударной армиям.

По мнению пленного, нет ни одного военного округа, в котором бы не имелось годных к военной службе.

Не только на оборонных предприятиях, но также и на иных фабриках имеется некоторое количество людей, которые несмотря на свой возраст имеют бронь. Процентное соотношение неизвестно, как и соотношение мужск. и женской рабочей силы.

Номера вновь сформированных соединений В. неизвестны. В ориентировках, которые поступали командующему с февраля по май месяцы, говорилось о формировании многочисленных стр. дивизий и танк. бригад. Количество неизвестно.

В. известно, что пополнение для фронта состоит из пожилых людей, в то время как младшие призывные возраста, напротив, идут во вновь формируемые соединения.

Каждая армия располагает 1 или более запасными полками. Отправка пополнений осуществляется из московского центра. Оно, если див. понесли большие потери, поступает непосредственно в соединение. Обычно пополнение поступает в полевые запасные полки. Зимой эта система была почти полностью разрушена. Войска в большинстве случаев поступали со станций высадки в войска. Отдел комплектования штаба Волховского фронта занимался распределением пополнения.

Запасной полк 2-й ударной армии располагался в Будогощь.

Каждый военный округ располагает несколькими запасными бригадами. Имеются запасные стр. полки, артилл. полки, танк. бригады, кав. полки. Но также имеются запасные бриг., которые состоят из частей различных родов войск.

По мнению В., в настоящее время наиболее способным командиром советской армии является маршал Тимошенко. В свое время после Финской войны Т. добился, чтобы прекратилось влияние комиссаров на военн. руководство. Генерал В. считает, что было кардинальной ошибкой вновь восстановить комиссаров в их правах перед началом этой войны. Ворошилов, который, как и прежде, остается членом Государственного комитета обороны, в свое время не занимал должности выше, чем командир войсковой группы. О Буденном с сент. 41 ничего не слышно.

Волховским фронтом командует генерал армии Мерецков, Ленинградским фронтом – ген.-лейт. Хозин.

По мнению пленного, Советская Россия в состоянии выставить примерно 17–20 млн военнообязанных. В кругах высшего командного состава считают, что Советская Россия в одиночку Великую Германию не победит. Поэтому все их надежды связаны с решительной помощью Англии и Америки. Россия, будучи предоставлена сама себе, может вести войну еще примерно 10 лет, предпосылками чему является то, что большая часть оборонных предприятий переброшена в район от Урала до Средней Азии. В солдатах недостатка нет, не хватает командиров и сержантов.

Источник: NARA. T. 314. Roll 905. Fr. 1273.

Относительно: Допрос бывшего командира красной 171-й стр. див., генерал-майора Александра Будихова[16]

I. Военная карьера

Родился в 1893 в Смоленском округе. После 7-летнего посещения народной школы он изучил столярное ремесло.

В октябре 1914 он вступил в русск. армию в качестве сапера.

В 1915 произведен в младшие унтер-офицеры.

В 1916 участвовал в 4-х месячном обучении в школе прапорщиков.

В конце 1916 произведен в офицеры.

В начале 1917 – командир роты саперного батальона.

В 1918 – командир батальона.

В 1019 после вступления в коммунистическую партию – командир полка.

В 1921 участвовал в боях на польском фронте.

В 1924/25 проходил обучение на высших стрелковых курсах.

В 1938 – зам. командира 38-й стр. дивизии в Ростове.

В 1939 занимался формированием 171-й стр. див. в Ростовской области.

После окончания формирования назначен командиром див. В мае 1941 дивизия «отмобилизована» и переведена в Черкассы. Там она находилась до начала войны.

II. Боевые действия 171-й стр. див.

Вскоре после начала войны див. была направлена в Белую Церковь, а оттуда вместе с 28-й горн. див. через Киев маршем в направлении Мозырь. По пути див-зии были задержаны в Хоинки и повернуты в направлении Бородянки. В районе Бородянки от 27-го стр. корпуса (командир: генерал-майор Артеменко) они получили следующую задачу: наступление через железную дорогу Киев – Коростень и дорогу Киев – Житомир вплоть до района Брусилов. Одновременно другие див-зии должны были наступать до района Брусилов с юга, чтобы окружить немецкие войска по обе стороны дороги Киев – Житомир. В прорыве была также задействована 87-я стр. див., которая также входила в состав 27-го стр. корпуса.

(Fr. 48)

Штаб 171-й стр. див. находился сначала в Андреевке, потом в Каролиновке, Лудвиновке и Бородянке.

В конце августа див. маршем через Дымер на Днепр сев. Киева. Оборона железнодорожной линии Киев – Коростень, а прикрытие отхода основных сил 27-го стр. корпуса возложено на 144-й горностр. полк (28-й стр. див.), который был усилен некоторым количеством партизан. От Днепра дальнейший отход через Борисполь на Барышевку с задачей занять и удерживать железнодорожный мост в районе Яготина. В Барышевке почти все транспортные средства див. были уничтожены исключительно точным арт. огнем с северного направления. Там же вся див. из-за общей паники была полностью уничтожена. Там она насчитывала примерно 3 500 человек. В начале войны она имела численность 11 500 человек. Единственное пополнение за время с 16.7 – 22.9.41 получено в количестве 1500 человек. Пополнение состояло из необученных людей старше 40 лет.

III. Опыт боевых действий див.

Как ему помнится, див. с немецкой стороны противостояло сначала танковое соединение, которое потом сменили 2 или 3 пех. див-зии (111-я, 113-я и, может быть, 167-я пех. див. – имеется в виду, очевидно, 168-я). О боеспособности отдельных разных немецких соединений он решается дать определенное суждение. Как ему помнится, однажды 50-й пех. полк предпринял очень быстрое наступление на Андреевку. 171-я стр. див. за время с 16.7 – 22.9 захватила, может быть, в общей сложности 40 немецких пленных (включая раненых). Среди них не было офицеров и ни одного перебежчика. Пленные во время их допросов почти без исключений давали показания добровольно. Будихов отрицает, что в его дивизии с ними было противоправное обращение и их не расстреливали; что с ними происходило после транспортировки в лагерь военнопленных, ему неизвестно.

Воздействие немецкого оружия: весьма превосходны средние минометы: их применение оказывает на наши войска очень сильное деморализирующее воздействие. Как весьма хорошие он отмечает немецкие ст. пул. Он сам видел, как 3 ст. пул., чьи расчеты были очень маневренными (много запасных позиций, так что красная артилл. их никак не могла подавить) весь день держали 2 красных стр. б-на.

Как уже упоминалось, в Барышевке также исключительно хорошо применялся немецкий артилл. огонь. Также его войска очень опасались немецких пистолетов-пулеметов.

Fr. 49

О немецком военном искусстве он заявляет следующее: немецкая армия значительно превосходит Красную Армию с точки зрения гибкости. По этому поводу он говорит дословно: «С таким противником мы ничего не можем поделать».

По его мнению, немецкий солдат слаб в ночном бою. Он сам видел, как между Иванков и Дымно атаковавший немецкий полк в течение ночи удерживали 75 красноармейцев и 12 комсомольцев. Его солдаты были вооружены одним станковым пулеметом, 8 ручными пулеметами. Опасением перед ночными атаками, по его мнению, объясняется, что достигнутые немцами в дневное время успехи не были полностью использованы.

Б. считает нашу маскировку несовершенной. Из-за недостаточного внимания к необходимости маскировки особенно танковые соединения, которые поначалу противостояли его дивизии, временами несли большие потери.

Ошибочным по мнению Б. является то, что наши посты слишком часто пускают в небо осветительные ракеты. Таким способом противник очень легко распознавал начертание нашей обороны.

IV. На вопрос, верит ли он все еще в победу Советского Союза, Б. ответил, что уже с конца июля 1941 – нет. Немцы превосходят красных не только в тактике, но и в общей организации. Он считает возможным, что красное правительство после устранения комиссаров будет свергнуто высшими командирами. По его убеждению, не только в народе, но и среди большей части командного состава царит большое недовольство. Оно направлено против Сталина и большевистской системы. Его самого трижды исключали из коммунистической партии.

Источник: NARA. T. 315. Roll 1489. Fr. 47–49.

Показания пленного

Доставленный вчера вечером начальник артилл. 8-го корпуса комбриг – полковник Богданов 7.8 находился со штабом 8-го корпуса внутри окружения под Подвысокое, он отклонил предложение начальника штаба и военного комиссара спастись вместе в гражданской одежде, так как он это считал бессмысленным и решил выскользнуть в одиночку. Ему удалось выбраться из окружения и проскользнуть мимо деревень до Лезедзино. Здесь он был задержан хлебопекарной ротой. Во время пленения Б. был в униформе без знаков различия. Он сразу же представился как командир Красной Армии и предъявил документы начальника артилл. 8-го корпуса. Показаниями Богданова были проверены показания других ранее доставленных командиров и состав 8-го стр. корпуса. 8-й стр. корпус состоял из 60-й, 72-й и 173-й див. 60-я див. недолго входила в состав 8-го стр. корпуса. Потери 8-го стр. корпуса были относительно такими же как в остальных корпусах 6-й и 12-й армий. Потери артиллерии в 8-м стр. корпусе увеличивались в возрастающем масштабе во время отхода от Летичева. Приданные корпусу самолеты-корректировщики уже давно были уничтожены на земле. Пополнение было затребовано, но так и не поступило. Корпусная артиллерия состояла из 2 полков (1 артиллерийский полк с 122-мм орудиями и 1 гауб. полк с 15-см гаубицами) на тракторной тяге. О мощности тракторов Б. сказал, что они очень мощные, но вследствие потерь сильно перегружены; поэтому приходилось делать так, чтобы 2 орудия тянул один трактор, что приводило к тому, что одна машина тянула 8 т веса, что ограничивало скорость 4–6 км в час. В надежде спасти этот ценный материал для дальнейших боев, тяжелую артиллерию использовали редко и при получении задачи на занятие участка обороны, старались своевременно вывести, чтобы вовремя доставить на место. Из вычислительных средств, поскольку воздушная разведка стала невозможна, использовали то, что было под рукой. Из карт имелись в наличии карты 100.000 и 200.000. С немецкими пленными Б. лично не сталкивался; под Оратовым он, правда, видел эсэсовцев, которых немедленно отправили в тыл. Он полагает, что до 4.8 оставалась возможность отправлять пленных в тыл, так как в незаконченном окружении еще обставались бреши. О своей попытке спастись Б. говорит следующее: в надежде найти помощь у местного населения он и предпринял попытку просочиться из окружения. Однако такую помощь он, к своему сожалению, не получил. Этот опыт тем более горек, потому что разрушил устоявшийся шаблон: в деревне все совсем не так, как об этом думает правящий советский режим. Ни сам режим, ни Красная Армия, не находят у населения, по крайней мере на Украине, поддержки и симпатии, которые так необходимы для ведения войны. В деревнях и колхозах, через которые он проходил, выходя из окружения, он встречал если не отрицание, то, по крайней мере, полное безразличие к судьбам режима и Красной Армии; колхозная система повсюду воспринимается крестьянами как гнет, который они хотят устранить как можно скорее.

Fr. 141

Он ни мгновения не сомневается, что как только представители советского режима и Красной Армии покинут местность, как сразу же начнется восстановление укоренившегося в среде крестьян понятия частной собственности. Советский режим, если он переживет эту войну, должен будет иметь это в виду и должен предпринять коренные изменения в существующих отношениях собственности. Он также заметил, что с появлением групп немцев и даже в ожидании их появления в крестьянских домах вновь появляются припрятанные иконы. О будущем войны Богданов заявил, что потеря Москвы, Ленинграда и Киева само по себе не приведет к падению советского правительства, которое, предположительно, переберется на восток и оттуда будет руководить продолжением войны; на Красную Армию окажет большое впечатление особенно потеря столицы; сомнительно, можно ли будет отыскать этому какую-либо подходящую моральную замену в виду надвигающегося общего разгрома. По его мнению, судьба войны для советского правительства зависит от того, успеет ли оно подготовить резервы и поставить требуемое пополнение.

О значении комиссаров Б. придерживается мнения, что новые правила и восстановление их сверху не принесло радости. Восстановление комиссаров зачастую истолковывается как показатель недоверия советского правительства армейским командирам. Внутри 8-го корпуса он, тем не менее, не встречал трений между командиром и комиссаром. В оперативных вопросах перевес командира был настолько велик, что комиссар все подобные решения командира поддерживал без раздумий. При определенных обстоятельствах, правда, если комиссар хотел самоутвердиться, возникающие трения устранялись путем необходимых совещаний.

Относительно еврейского вопроса Б. заявил, что о собственно антисемитизме в Советском Союзе говорить нельзя. Русский и другие народы Сов. Союза недолюбливают евреев, но не занимают по отношению к ним определенной позиции. Количество евреев в командовании Красной Армии незначительно. В определенном процентном отношении они встречаются среди врачей, в управлении, в политическом руководстве Красной Армии, который, правда, превышает процентное соотношение евреев к остальным народам, но они не имеют определяющего влияния, как, например, в советской дипломатии, в прессе и в экономике.

Полковник Богданов – великоросс из Вязьмы. В Мировой войне он не участвовал. Ему чувствовалось, что в своем продвижении по службе он все еще не ген.-майор потому, что не является членом партии, как его сослуживцы, когда при интересных назначениях его обходили. По этому случаю Б. упомянул, что 8-й корпус принимал участие в войне против Финляндии и был за это отмечен.

Источник: NARA. T. 315. Roll 1973. Fr. 140–141.

Копия приложения 2 к развед. сводке 168/41 11-го армейского командования Ic/AO

Показания одного пленного русского бригадного командира[17]

Тяжелее всего после разгрома русс. армии вост. Киева был переход через немецкий фронт. Имелась только возможность ночного прохода, для чего требовались все меры предосторожности. Сказать по правде, я должен заметить, что немцы очень тщательно организовали охранение и караул ночью. Костры, как и ракеты, которые буквально превращающими ночь в день, очень мешали моему бегству, и я мог преодолевать только 2–4 км за ночь. Однажды дошло до того, что я был вынужден без еды и питься пролежать на свекловичном поле 2 ½ дня, чтобы не выдать себя. Если бы днем проводилось более тщательное прочесывание местности, то все эти ночные перемещения и попытки прохода через немецкий фронт стали бы невозможны. После того, как я преодолел фронт, передвижение происходило без особых сложностей и в силу следующих причин:

1). Во время своего продвижения немецкие части оказывают очень большое доверие случайным людям.

2). Люди, идущие навстречу, всегда ставят в известность своих товарищей о местах и районах, где располагается тот или иной контроль, и указывают им новые направления для обхода таких контрольных пунктов.

3). Крестьяне, несмотря на колоссальное количество беженцев, всегда им помогают, предоставляя им ночлег, а также продукты питания. Они предупреждают беженцев, если в районе действуют партизаны. (Крестьянство по большей части стоит в стороне от партизан).

Партизаны представляют реальную опасность для бойцов Красной Армии, покинувших линию фронта.

Попытаюсь разъяснить свои вышеприведенные соображения. Во время всего моего пути от Киева до Славянска я видел, как разрушенные мосты, как и железнодорожные линии и иные объекты, которые приводились в порядок, в большинстве случаев никем не охранялись, или охрана была очень незначительной. Это колоссально облегчает работу диверсантам, которые могут быть легко сформированы партизанскими группами. На многих станциях лежали большие запасы зерновых. Охрана и здесь или совсем отсутствовала или была малочислена – зерно, по большей части, растащило население. То, что население это зерно растащило, плохо только наполовину, но нет никакой гарантии, что это столь драгоценное зерно не столько будет испорчено, сколько достанется партизанам. Это обойдется как отдельным перемещающимся, так и расположенным поблизости немецким частям обозленностью со стороны населения. Тогда это станет двойной потерей.

Проверка документов перемещающихся не столь важен, но ее можно сравнительно легко организовать. Также следует предусмотреть, чтобы пункты контроля перемещающиеся не могли обойти. Немецкие части, которые размещаются у местного населения, следует строго предупредить, чтобы они также проверяли бумаги людей, которые спят вместе с ними в одном и том же доме.

Fr. 516.

Двусторонние отношения между населением и немецкими войсками являются нормальными. Однако могут произойти случаи, которые могут омрачить эти отношения: например, я часто наблюдал как проходящие войска реквизировали продукты питания, что осуществлялось полностью беспланово. Без всякой причины у одного крестьянина зачастую все реквизируется и часто без оплаты, в то время как у другого крестьянин не изымали почти ничего. Крестьянство сегодня плохо информировано о ценности денег по отношению к продуктам питания, точнее дезориентировано, и не может рассудить, мало, много или достаточно они получили за продукты питания от армии или от отдельных военнослужащих вермахта. Я думаю, было бы целесообразно, для укрепления нормальных отношений с населением, если бы все разъяснили в любой форме. Это приведет к стабилизации и быстрому распространению торговли.

При размещении на квартиры в деревнях военнослужащих вермахта, я был очень удивлен беспечностью этих военнослужащих вермахта. Очень часто они ложатся спать в одной комнате, тогда как оружие оставляют в другой комнате с абсолютно недостаточной охраной или даже вообще без какого-либо присмотра. Такая беспечность, особенно в районах, где имеются партизаны, легко может привести к нападениям на военнослужащих вермахта. Точно так же я не видел охраны линий связи, что при большом количестве перемещающихся и отсутствии доверия к немцам не дает никакой гарантии тому, что эти линии связи не будут повреждены. Можно легко организовать охрану линий связи с помощью местного населения. Я ни разу не видел, чтобы в отдельных деревнях осуществлялся персональный контроль за случайно оказавшимися чужаками, среди которых, по моему мнению, могут находиться люди, имеющие специальные задания, в т.ч. преступники. Было бы полезно, чтобы новые, назначенные в деревнях войсками старосты и служба порядка обращали внимание на то, чтобы таких людей рассматривать под лупой и регистрировать. В первую очередь тех людей, кто останавливается в деревне, может быть, всего на одну ночь.

Население Украины уже в течение долгого времени не видело газет, точно так не слушало радиоприемников о получало новости от перемещающихся людей, которые, по большей части, дают преувеличенные или, в лучшем случае, противоречивые сообщения. Это положение очень облегчает проведение какой-либо агитации среди населения.

Подпись: Шеер, обер-лейтенант

Источник: NARA. T. 315. Roll 932. Fr. 515–516.

Разведывательная сводка № 36

–

Допрос пленного командира русской 219-й (мот.) стрелковой дивизии[18]

Родился в 1895 г. Отец мелкий ремесленник-корзинщик из-под Петербурга. После посещения ремесленного училища в начале 1914 г. поступил добровольцем в гренадерский полк. В конце 1915 г. стал офицером, в конце 1917 г. произведен в штабс-капитаны. Во время Польской войны стал командиром батальона, потом – полка. После окончания войны вплоть до 1930 г. командир полка, с 1930 по 1937 г. полковник в штабе дивизии (заместитель командира дивизии). Сразу потом до августа 1938 г. преподаватель Интендантской академии в Харькове. С августа 1940 г. назначен командиром 160-й стрелковой дивизии в Горьком.

На фронте с 160-й стрелковой дивизией. Состав: стр. полки 443, 537, 636, а.п. 566, 633. Высадка с 10 июля в районе Чаусы. Подчинена 20-му стрелковому корпусу. Непосредственно после высадки кровопролитные бои южнее Чаусы, в то время как последние эшелоны еще находились в пути. Отход после боев под Кричевом. Потери до этого примерно 3 500 человек. Под Кричевом еще 3 000 человек потерь. Вошла в подчинение 45-го стрелкового корпуса. Дальнейшее отступление до района Родня. Здесь в середине августа остатки дивизии, примерно 2 500 человек, распределены по другим дивизиям. Переформирование дивизии проведено далеко в тылу. Чтобы было дальне – неизвестно, так как с 19.8 назначен на должность командира 219-й (мот.) стрелковой дивизии.

На момент вступления в должность 219-я стрелковая дивизия насчитывала примерно 3000 человек. Имела 36 орудий. Транспортные средства в небольшом количестве. К дивизии относились стр. полки 55-й и 710-й и а.п. 55-й (гауб.) и 673-й. Третьим стрелковым полком был 12-й. Этот уже в начале августа разгромлен. Бои при отступлении на Десну. Дивизия в составе 28-го стр. корпуса. Последние бои на железнодорожном мосту у Макошина. Остатки дивизии, 400 человек при одном орудии, получили задачу от корпуса атаковать мост (с юга) и уничтожить. Атака была отбита. Новое отступление в район Ивангорода. После атаки под Макошином связь с корпусом утеряна. Под Вел. Загоровкой (12 км юго-восточнее Борзна) ранен и попал в плен.

Командир 28-го стр. корпуса – генерал-лейтенант Корзун. До этого он был командиром 219-й (мот.) стрелковой дивизии. Отстранен от командования, так как дивизия не достигла своей цели наступления – Пропойска. Вскоре после этого назначен на командование 28-м стр. корпусом.

Fr. 500.

О положении в целом, только отрывочные, частью недостоверные сведения. Так, в начале сентября, слух, что Чаусы вновь взяты Красной Армией. Запрос о положении не подтвердился. Сверху часто давали знать, что вскоре начнется наше наступление. Немецкие трудности со снабжением сильно возрастут, в особенности в виду того, если партизаны перережут внутренние коммуникации. Сам с начала сентября убежден, что война Красной Армией проиграна, и продолжение ведет к бессмысленным потерям. Настроение войск примерно с этого же времени безнадежное; нельзя винтовками воевать с танками.

Немецкая листовочная пропаганда очень действенная. Нашей омерзительной пропаганде верить нельзя.

При штабе дивизии, также и в мирное время, отделение НКВД из примерно 25 человек. Начальник во время войны подчиняется непосредственно уполномоченному НКВД корпуса. Широкие полномочия по применению оружия, в том числе для немедленного расстрела отходящих солдат, чем до последнего времени очень много пользовались. Сотрудники этого отделения НКВД, по большей части, члены коммунистической партии. Набор командиром отделения из войск.

Обращение с немецкими пленными соответствует действующим инструкциям.

Источник: NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 499–500.

Допрос генерал-майора Благовещенского

В начале февраля 1941 г. назначен начальником вновь открытого Военно-морского училища в Либаве.[19] Курс обучения был 2-годичным. На заданные вопросы Б. дал следующие ответы:

1). Какие силы находились в Либаве 22.6?

Ответ: военно-морское училище (численность 300 человек), 2 бат-на 281-го с.п., 1 бат-н 56-го с.п., саперный бат-н, береговая оборона и многочисленные мелкие части.

2). Кто в это время являлся старшим начальником в Либаве?

Ответ: командир 67-й с.д. генерал-майор Дедаев. Собственно командующим был контр-адмирал Трайнин, который в настоящее время умчался в Ригу.

3). Кто нес ответственность за оборону в целом (армия и ВМС)?

Ответ: генерал-майор Дедаев.

4). Было ли у 67-й див. 22.6 другая задача, кроме Либавы?

Ответ: мне только известно, что 67-я див. должна была удерживать Либаву до тех пор, пока 8-я армия не прибудет из района Голдинген.

5). С какого времени и с какими силами располагала дивизия в Либаве?

Ответ: на момент моего прибытия (февраль 1941) все уже известные части находились в Либаве и той же численностью.

6). Когда в Либаве осознали непосредственную угрозу?

Ответ: с 26.6.

7). Во что оценивались атакующие силы?

Ответ: появление немецких частей под Либавой поначалу не оценивались как угроза. Думали, что речь идет только о парашютистах силой до батальона. Когда была установлена действительная численность войск, поступил приказ удерживать город, пока не окажет помощь 8-я армия.

8). Какую цель преследовала попытка прорыва 27.6?

Ответ: цель заключалась в том, чтобы прорвать «кольцо» и соединиться с 8-й армией.

9). Этим предполагался только разрыв кольца окружения или гарнизон Либавы предполагал сам прорваться?

Ответ: как 8.

10). Запрашивался ли прорыв из Либавы?

Ответ: 23 или 24.6 ком. див-зии запрашивал помощь. Несмотря на то, что Б. сам не видел документ, он точно знает, что были обещаны мотомеханизированные силы, которые были брошены в бой в 60 км севернее Либавы.

11). Если речь шла о том, чтобы прорваться, то из каких оснований исходил ответственный, чтобы оставить крепость?

Ответ: ком. див-зии получил приказ оставить Либаву; вследствие этого первый приказ – удерживать Либаву, – был отменен.

12). По собственному решению или приказу сверху?

Ответ: в ночь с 26 на 27.6 поступил приказ сверху. В 10 часов утра последовал прорыв. Так как к тому времени телефонная связь полностью вышла из строя, приказ был передан через делегатов, вследствие чего прорыв на разных участках последовал в разное время.

Fr. 691.

13). Как были сгруппированы силы для этого прорыва?

Ответ: на правом фланге находилось военно-морское училище (около 300 человек), вооруженное 2 ручн. пул. и винтовками. Ручных гранат не было.

14). Рядом находился 1 бат-н 281-го с.п. с пограничниками, за ними следовали экипажи эсминца «Ленин», экипажи некоторых подлодок и отряды затопленных кораблей (затоплены были эсминец «Ленин» и несколько подлодок) и береговой обороны. Левый фланг от побережья Б. неизвестен. Артиллерия располагалась непосредственно за передовыми линиями между восточной и центральной дорогами. Канал образовывал исходную позицию.

15). Какие силы были задействованы красными на дорогах? С какой целью?

Ответ: войска с прямой дороги на Гробиня и такие же с центральной дороги должны были объединиться под Ролавас и двигаться на Ригу.

16). Какие силы на северной дороге и с какой целью?

Ответ: на северной дороге находился 1 бат-н 56-го с.п. (второй – в Павилоста, третий – в Бернати), береговая оборона и сборные отряды. Общий приказ гласил: прорываться в северо-восточном направлении.

17). Что за силы и с какой задачей действовали на юг, в направлении Нисы?

Ответ: на юге находился 1 бат-н 56-го с.п. и полковая артиллерия. Южный фронт поначалу находился у Барты; после разгрома большей части, оставалось только прикрытие у Бернати с задачей остановить немецкое наступление с юга.

19). Какие именно силы прорвались между озером Тосмаре и побережьем?

Ответ: между озером Тосмаре и побережьем не были никаких сколоченных частей. Это были сборные отряды и, весьма вероятно, остатки бат-на 56-го с.п. Об этом Б. не может дать определенных показаний.

20). Описание личного впечатления во время прорыва 27.6.

Прорыв был полностью неподготовлен. Было указано только направление движения, более ничего. Артиллерийских боеприпасов хватало только для подготовки, особенно не хватало боеприпасов для гаубиц. Из стрелковых боеприпасов курсанты располагали каждый 60 патронами.

Центральная дорога оказалась запружена танками, грузовиками, орудиями и всем парком. Снаряд (прямое попадание) угодил в первый танк, тот взорвался и поджег остальные танки. Начался ужасный хаос, когда стали рваться боеприпасы. Двигавшиеся части предпринимали отчаянные попытки вырваться из заварушки. По мнению Б., значительная часть прорыва удалась, но в полном беспорядке. В объединение разгромленных частей Б. не верит, так как в русской армии командир имеет право отдавать приказы только своей части. Неизвестные солдаты не подчиняются чужому командиру.

Источник: NARA. T. 315. Roll 1906. Fr. 690–691.

Относительно: допрос пленного

Командования I а.к.

Отделение Ic

Сегодня на этом берегу Волхова был взят в плен полковник. Он показал следующее:

Мое имя Сергиевскин.[20] В 41-м стр. корпусе я был начальником химического отделения. В период с 7 – 10.9.41 наш корпус двигался из района севернее Луги в направлении Вырицы. Наш корпус намеревался предпринять попытку прорваться к Ленинграду. Прорыв не удался. Мы 15.9 наткнулись на немецкие танковые войска и были разгромлены. Примерно с 300 человек (саперов) я попытался отойти на восток и через несколько дней вышел к дороге Чудово – Ленинград. Но и там мы не прорвались и свернули поэтому на юг. Находившиеся при мне красноармейцы тем временем разбились на мелкие группы и хотели попытаться отойти на восток по-отдельности. Я пришел с военкомом 110-го стр. полка 111-й стр. див-зии полк. комиссаром Семагиным, еще 4 командирами и одним красноармейцем в Ольховку и оставался там 26 и 27.9.41. В этой деревне мы были атакованы немецкими солдатами, как только мы попытались накопать себе картофеля. Комиссар и другие мои сопровождающие откололись от меня, и я попытался прорваться на восток через Волхов в одиночку. Тут я попал в плен.

В Ольховке я видел группу окруженцев из 100 человек; также примерно в нескольких километрах (ок. 6) юго-западнее этого места находится лагерь примерно с 300 окруженцами под командованием 111-й див-зии.

По моим представлениям, в этой лесистой местности, ограниченной населенными пунктами: Луга – Новгород – Чудово, еще примерно 10 000 человек, сохраняющих дивизионную организацию. Эта организация по отдельным дивизиям началась 16 и 17.9. Сильнейшей группой является 177-я див-зия в 5–6 000 человек, которая после своего формирования уже в ходе боев сократилась и сейчас составляет не более 2–3 000 человек. 235-я див-зия насчитывает примерно 3 000 человек. Сколько еще красноармейцев насчитывают 111-я стр. див-зия и 24-я танк. див-зия, мне не известно. Точно также я не могу сказать, в каких направлениях эти отдельные дивизионные группы будут пытаться прорваться к русским войскам. В соответствии с обстоятельствами, я думаю, эти дивизионные группы будут распадаться на малые отряды численностью в сотню человек. Кроме того, также и из них отсеются многие красноармейцы, так как дисциплина упала невероятным образом, и красноармейцы будут сами пробиваться возможно более мелкими группами или же сдаваться немцам. Вооружение состоит исключительно из винтовок и нескольких пул. Продовольствие исключительно ограничено и состоит из конского мяса и нескольких картофелин.

Fr. 633.

Командирами в нашем корпусе были:

Командир корпуса: генерал Астанин Начальник оперативного отделения корпуса: полковник Абросиркин[21]

Командир 111-й див-зии: подполковник Рогинскин[22]

Командир 235-й див-зии: генерал Лебедев Командир 177-й див-зии: полковник Машошин Командир 24-й танк. див-зии: полковник – ?[23]

Где находится командир корпуса и остальные командиры, я сказать не могу.

По газовому вопросу полковник в див-зии не допрашивался. Приказы и одна книга по химической службе пересылаются в приложении.

Полковник, как кажется, очень подходит для допроса по этим специальным вопросам, так как он охотно дает показания.

Приписка от див-зии:

Показания пленного офицера представляются достоверными вследствие его манеры держаться, и вследствие определенных и точных сведений, какие он дал. Также показания, что в районе Луга – Новгород – Чудово находятся еще около 10 000 окруженцев, соответствует действительности, только самой див-зией за последнюю неделю взяты в плен уже более 1 000 окруженцев из Лужского «котла».

Источник: NARA. T. 315. Roll 1356. Fr. 632–633.

96-я п.д. 17.9.41 взяла в плен начальника штаба красного 41-го стр. корпуса Адама Ивановича Вирбицкого.[24]

Полковник Вирбицкий был вкратце опрошен в корпусе и, в соответствии с приказом, передан в 18-ю армию для дальнейшего допроса. Результаты допроса опубликован и передан к сведению в дивизии.

По показаниям полковника В. 41-й стр. корпус находился под Лугой для обороны позиций, расположенных вокруг города Луга. 41-й корпус имел приказ удерживать лужские позиции как ключевые позиции к Ленинграду при любых обстоятельствах.

После боев за Угороды и прорыва через лужские позиции под Волочек и Теребони и наступления в направлении Русыня во фланг красному 41-му стр. корпусу непробиваемый лужский фронт уже нельзя было долго удерживать. В результате наступления немецкого XXVIII А.К. и 8-й танк. див-зии на Оредеж в направлении Ям-Тесово красный 41-й корпус численностью 40 000 человек был окружен. Только небольшие части смогли прорваться через фронт у Ленинграда.

К 41-му корпусу принадлежали: 90-я стр. див-зия

235-я стр. див-зия

111-я стр. див-зия

177-я стр. див-зия

1-я ДНО

Командир, генерал Иванов, 5 командиров див-зий и сам полковник Вирбицкий с войсками численностью 50–250 человек попытались разными путями прорваться через немецкий фронт к Ленинграду. В. попал раненым в плен. О месте пребывания 5 командиров див-зий с тех пор ничего неизвестно.

Fr. 585.

Полковник Вирбицкий показал, что окруженный корпус находился на радиосвязи с Северо-Западным фронтом и импровизированным образом снабжался самолетами. По его мнению, 20 000 человек попали в немецкий плен, примерно 10 000 человек погибли в различных попытках прорыва, количество прорвавшихся к Ленинграду командиров и бойцов полковник оценивает в одну тысячу.

Источник: NARA. T. 314. Roll 785. Fr. 584–585.

–

Относительно: сообщение о допросе к-ра 167-го стр. полка русск. 16-й див-зии

Полковник Бабенков родился в семье мещан. Ему часто угрожало наказание со стороны Советов.

167-й полк до начала войны занимался охраной побережья под Ревелем.[25] В середине июля 2 бат-на вышли из состава полка. Один бат-н направлен на Даго и остался там. Местонахождение второго неизвестно. На Даго находится также бат-н 156-го полка 16-й див-зии.

В качестве пополнения 167-й полк получил 43-й и 48-й строительные бат-ны.

До начала войны они занимались оборонительными работами в балтийских портах.

В боях конца июля полку были приданы по одному дивизиону 224-го и 232-го арт. полков.

Путь полка от Ревеля – Коиги (22.7) – направлен для действий вост. озера Эндла.

Так как полк под Тирма (южн. озера Эндла) понес очень большие потери от огня артиллерии и минометов, и отсутствовала связь со штабом див-зии, командир приказал прорываться на северо-восток маленькими отрядами.

Прежний командир 16-й див-зии, генерал-майор Любовцев, назначен командующим 8-й армией.

Перед началом войны 16-я див-зия подчинялась 65-му терр. стр. корпусу. Так этот с началом войны был отведен из Эстонии вглубь России, 16-я див-зия была непосредственно подчинена 8-й армии.

Терр. 10-й стр. корпус, предположительно, имел задачу собрать и возглавить отходящие из Литвы разгромленные полки.

Командование XXVI А.К.

Ic

Источник: NARA. T. 314. Roll 756. Fr. 138.

Отдел Ic__________

Донесение Ic от 9.10.41

–

Допрос комиссара 176-й див-зии Филева

9-я армия состоит из стр. дивизий 30-й, 51-й, 74-й, 150-й, 176-й и 218-й. В состав 18-й армии входили 96-я и 130-я дивизии.

Штаб 18-й армии до 5.00 8.10 располагался в Токмачан. Штаб 9-й армии в это время двигался в направлении Маршикур и на северо-восток.

В последний момент дивизия располагалась в 3 км западнее Белоцерковки и должна была оттуда пробиваться на северо-восток. От артилл. огня она понесла большие потери в людях и технике. При этом начальник штаба див-зии[26] был ранен и взят в плен.

Уже сейчас русские формируют дивизии, которые по большей части оснащены американской техникой, прежде всего танками. Об использовании америк. самолетов ничего неизвестно, однако под Ленинградом используются англ. самолеты, которыми управляют пилоты. В составе 9-й и 18-й армий англ. самолеты не использовались. Но появился новый русск. тип. Подробности о нем неизвестны. Комиссар только знает, что машина быстрее и несет бортовую броню. Имеются ли в Крыму англ. войска, неизвестно. Речь также не идет об использовании англ. войск из Ирана, поскольку «Англия будет воевать до последнего русского солдата».

Спрошенный о русско-английских отношениях, комиссар показал, что армию не воодушевляет курс английского правительства. Она искренне приветствовала договоры в Рапалло (1922) и в Москве (1939). Под влиянием Молотова и Литвинова, чья англофильская позиция была известна, Россия все более и более сближалась с Англией. Поездка Молотова в Берлин является ложью.

Комиссар, якобы, ничего не знает, что Россия по заключению Московского договора укрепила новую границу и стала возводить оборонительную линию с бетонированными бункерами. Но он показал, что началось укрепление армии. В 1937–39 гг. были усилены стрелковые полки и стали формироваться новые стрелковые дивизии. С 1939 г. началось формирование танковых дивизий. Но перед войной отправка резервистов для укрепления обороны границы не состоялась. Они были призваны только с 22.6.41. Следует признать большие потери русской армии. Но они не настолько велики, чтобы армия не смогла реорганизоваться. Старшие командиры, включая командиров див-зий, имеются в достаточном количестве, однако ощущается определенная нехватка полковых и бат-нных командиров, из которых многие погибли. Но существует очевидная возможность покрыть необходимое за счет резервов, которые еще имеются на Кавказе, Поволжье и Сибири.

Россия за зиму не только реорганизует армию, но и сформирует новые соединения. Для этого будет принят во внимание опыт боевых действий. Новые формирования будут переброшены по эту сторону Волги. Ими руководит Военный совет, во главе которого стоит Сталин и в который входят Молотов, Ворошилов, Тимошенко, Буденный и Жданов. Последнего держат как деятельного члена.

Источник: NARA. T. 315. Roll 656. Fr. 1405–1406.

Касательно: допрос 16-й п.д. (мот.) от 14.8.42

Дополнительный допрос полковника Михаила Шаповалова, ком-ра 1-го Кавк. стр. корпуса

А/. Военная карьера и личные данные:

Ш. в звании лейтенанта посещал курсы Академии и в течение 9 лет находился на Дальнем Востоке, в последнее время – в должности начальника штаба укрепленного района на удалении примерно в 60 км от Владивостока. В рамках «акции Тухачевского» был арестован и брошен в тюрьму, где из него выбивали показания беспримерными пытками. После 3-х месячного заключения – новые пытки, чтобы выбить новые признания. После заключения в течение 8 месяцев и после смены руководителя НКВД Ш. был выпущен по прежней должности, но вскоре после этого был назначен начальников артилл. школы в Севастополе. В 1939–1941 – Военная академия им. Фрунзе в Москве. В августе 1941 назначен ком-ром 320-й с.д., которую он лично формировал в районе Феодосии. Вместе с див-зией воевал под Ишунью (Перекопский перешеек). Отход на Керчь с остатками див-зии. Потери див-зии 4000 ранеными и убитыми и 4000 перебежчиками и дезертирами. После переправы на Тамань остатки дивзии переформированы. Сам он прибыл в Армавир для формирования новой 320-й с.д. В январе назначен ком-ром подвижной группы (56-я танк. бриг., 13-й и 54-й мот. с.п., 72-я к.д.), во главе которой он находился в Керчи. Мот. части прибыли из Ирана, 72-я к.д. была сформирована на Кубани. Мот. группа потом была расформирована в Керчи (25.4), части распределены по армиям. Сам он отбыл на западное побережье Кавказа, в район Новороссийска и был назначен сначала зам. ком-ра, потом ком-ром 1-го Кавк. стр. корпуса. После Керченского сражения спаслись на западный берег Кавказа, по его данным, 45 000 человек, почти без исключения безоружных, а также 18 152-мм орудий и легкие ракетные установки. Из Севастополя вывезены только 6 000 человек, причем большинство – высокопоставленные командиры и примерно 12 000 раненых. Боевые действия в Крыму проводились, со стороны красных, силами Крымского фронта. Пополнения поставлялись из Северо-Кавказского военн. округа.

B/. Состав войск:

1/. В состав 1-го стр. корпуса входили: 113-я, 139-я стр. бриг., 40-я мот. стр. бриг., эту он лично сформировал из остатков 73-й к.д. (полностью мот., американский транспорт), 456-й гауб. арт. полк из 2 дивизионов по 6 укороченных 152-х мм орудий каждый. 1-й стр. корпус тактически занимал участок береговой обороны от Благовещенская до Лазоревская (искл.). Для этого ему в тактическом отношении были подчинены кроме морских опорных пунктов Анапа, Новороссийск и Туапсе, 142-й бат-н морской пехоты в районе Новороссийска (полностью вооруженный), 323-й бат-н морской пехоты в районе Геленджик – Джубга (вооруженный на 50%) и, наконец, еще 83-я стр. бриг., которая была сформирована из моряков в районе с-з Новороссийска. Див-зии[27] вследствие недостатка моряков с конца июля имеют численность 3 200 человек вместо положенных 4 800.

На его оборонительном участке были построены на бетонных основаниях 8 тяж. батарей (кал. 12–15 см), которые, как помнится Ш., располагались:

По обе стороны Туапсе по одной батарее, по обе стороны Геленджика 2 батареи, южнее Кабардинская 1 батарея, южнее Новороссийска 1 батарея, к з-ю-з от Новороссийска 2 батареи, которые состояли из орудий, которые были сняты с потопленного в гавани Новороссийска эсминцев «Ташкент»

Fr. 1209 и «Бодрый» и еще 2 батареи в районе сев. Анапы, соответственно с-з Благовещенская. Кроме того, смонтированные на бетонных основаниях орудия имеют сектор обстрела 360 градусов.

По словам Ш. 1-й стр. корпус был элитной частью Северо-Кавказского фронта, бригады, в особенности, состояли из хорошо подготовленных и полностью оснащенных частей, которые вновь были сформированы из кадрового состава.

30.7 корпус в составе 113-я и 139-й стр. бригад, 40-й мот. стр. бригады и 156-го гауб. а.п. был выведен с обороны побережья и в боях был разгромлен без остатка и рассеян.

2/. На участке обороны находились аэродромы для колесных самолетов в Анапе, Новороссийске, Геленджике и Туапсе. Кроме того, в Анапе база гидросамолетов. Еще аэродромы, кроме уже занятых немцами аэродромов на Кубанском фронте, ему неизвестны.

3/. Во время обороны побережья к 1-му стр. корпусу ю-в Лазоревская примыкала 20-я горн. с.д. (46-й армии), полностью оснащенная вооружением и личным составом, на 20% – кавказцы.

4/. К 20-й горн. с.д. далее на ю-в до мыса Пицунда примыкала 394-я с.д. на 70% из кавказцев. Другие дивизии в Закавказье ему неизвестны. Из названных дивизий, поскольку кавказцы во время боев в Крыму показали себя ненадежными, много личного состава русского происхождения было выведено и в качестве пополнения отправлено в крымские соединения. Самые старшие призывные возраста в 20-й горн. с.д. и 394-й с.д. были примерно 32–45 лет.

5/. В зоне ответственности Северо-Кавказского фронта, ком-щий Буденный, подчинен Военный совет из пяти членов, из которых ему известны Каганович и адмирал Исаков, последний очень деловитый.

Пленному, далее, известны следующие соединения: а/. 17-й кав.к., с командиром которого он дружен. b/. 51-я армия, командующий генерал Труфанов, который был его предшественником в командовании 1-м стр. корпусом и которого он 30.7 перед своим отъездом видел на командном пункте армии в Сальске в Краснодаре. Ш. с уверенностью заявляет, что 51-й армия все еще входит в состав Северо-Кавказского фронта. Эта армия вместе с оставшимися в ее составе остатками, определенно, располагается перед нашим LII A.K., а также перед северным флангом ХХХХ танк. корпуса. с/. Из состава 47-й армии, место дислокации Темрюк, ему известна 32-я гв. с.д., из которой 82-й гв. полк после убытия 1-го стр. корпуса занял небольшой участок корпуса ю-в Благовещенская, 77-я с.д. и 103-я стр. бриг., последняя прежде входила в состав 1-го стр. корпуса, и 66-я бриг. морской пех.; отмеченные по трофейным картам все еще в составе 47-й армии стр. бриг. с 1-й и 4-ю ему не известны. 1-я и 2-я стр. бриг. по другим трофейным картам установлены как задействованные на обороне Кубани между Кропоткином и Краснодаром. О 126-й танк. бриг., которая по трофейному приказу находится в составе 47-й армии, пленный с уверенностью может сказать, что ее больше нет в районе Кавказа; он предполагает, что она под Сталинградом.

Для поддержки стр. корпуса во время немецкого наступления были задействованы 40-я танк. бриг. и 24-й и 53-й бронепоезда. Части уже не находится в этом районе. 40-я танк. бриг. была в свое время разгромлена под Керчью. Пленному неизвестно и он очень сомневается, чтобы эта бриг. была переформирована. О местонахождении бронепоездов ему ничего не известно. d/. О таким же образом разгромленной на Керченском полуострове 224-й с.д. ему известно, что див-зия была переформирована /подтверждение показаний начальника штаба 156-й с.д./. Ш. считает вероятным, что дивизия находится в составе 47-й армии.

Fr. 1210/

e/. Об отступивших на Кавказ дивизиях противника ему известны 30-я, 31-я, 261-я и 318-я с.д., 30-я кав.д. и 9-я див-зия НКВД, последняя частью мот., все представляют собой бесполезные остатки без артилл., в лучшем случае, отдельные орудия. Например, 31-я с.д. имела всего 5 орудий и 4 мин-та. Также и штабы дивизий укомплектованы не полностью. 318-я с.д. после получения пополнения (без оружия) усилена примерно на 3000 человек.

f/. 14-й стр. корпус, командир генерал Камков, ему давно известен. Ш. полагает, что можно с уверенностью сказать, что корпус находится не на Кубани, но ему не известно, где он находится.

g/. На кубанском фронте обороны по излучине Кубани находятся фронтом на вост. – 1-й стр. корпус и 12-я армия, фронтом на сев. – 56-я армия, правым соседом 1-го стр. корпуса было Урюпинское военное училище, к востоку от него находилась, согласно полученному Ш. донесению, 402-я с.д. под Мостовская /Добавление от армии: от этой дивизии пленных еще не поступало. Согласно трофейной карте от 28.6 эта див-зия находится в Нахичевани/. 1-й стр. корпус 3–6.8 подчинялся непосредственно фронту, 7–9.8 – 56-й армии и 10–12.8 – 12-й армии.

h/. Пленный подтверждает нахождение 44-й армии в Махачкале. Однако входящие в ее состав див-зии ему не известны. i/. Боев. числ-ть див-зий, согласно показаниям пленного, с июня снизилась до 7 000 человек. Стр. бат-н теперь насчитывает 670 человек, с.п. – 2 300 человек.

j/. В наличие сколоченных и подготовленных горных войск Ш. не верит. Кадровые подготовленные горн. див-зии были разбиты во время войны. Об имеющихся в настоящее время 77-й, 20-й и 9-й горн. див-зиях нельзя говорить как о настоящих горных войсках.

k/. По мнению пленного, людские резервы Сов. Союза начинают подходить к концу. По приказу Сталина все мужчины в возрасте до 40 лет должны быть отправлены на фронт, а в тыловые части распределять только в возрасте 40–50 лет. Женщины, в особенности, привлекаются для службы как персонал связи и медицинский персонал.

l/. Призывной возраст 1924 целиком подлежит призыву только в прифронтовых областях, в остальных частях страны только частично.

m/. Ш. подтверждает показания пленных о том, что подготовка пополнения проводится с помощью деревянного оружия. Стрелковая подготовка, как правило, не проводится. Только в военн. училищах новобранцам предоставляют возможность провести стрельбы 1–2 раза.

n/. Ш. также подтверждает показания пленных о том, что качество вооружения, в особенности, противотанк. ружей и автомат., сильно снизилось, и происходит очень много задержек. Производство вооружения он характеризует как грубую кузнечную работу.

о/. В Керчи он самолично слышал разговор представителя Сталина Мехлиса, в котором тот сказал, что из Англии и Америки через Иран на сей момент прибыло в Россию около 2 000 танков.

C/. На западном побережье Кавказа, на прежнем оборонительном участке 1-го стр. корпуса, непосредственно вдоль побережья были оборудованы оборонительные позиции против моря. В тылу за ними еще две оборонительные линии. Обе эти оборонительные линии состоят из приспособленных к местности полевых укреплений в виде узлов обороны. Об остальных укреплениях в подробностях пленному не известно. Он только знает, что на Северном Кавказе, в особенности,

Fr. 1211.

после керченских боев, стали сооружать много укреплений.

D/. Черноморский флот в настоящее время состоит из устаревших боевых кораблей «Коминтерн» и «Парижская коммуна», 3 миноносцев и, самое большее, из 17–18 подводн. лодок. Большое количество подводн. лодок вышло из строя и в настоящее время находятся на верфях.

E/. Кавказские народы: общая позиция кавказ. народов враждебная советской власти. Грузины и армяне более воздержанные и ведут себя пассивно, но очевидно антибольшевистски. Азербайджанцы, дагестанцы, осетины и чеченцы абсолютно враждебны большевизму, и как горцы более активны. Но нужно отметить большую разницу, поскольку прежний боевой дух кавказ. народов на протяжении последних десятилетий сильно упал. Среди чеченцев в феврале разразилось восстание небольшого размера, которое немедленно было подавлено кровавым образом. Ш. уверен, что большинство кавказ. народов примет немецкую армию с радостью. Он также убежден, что мусульманские тюркские народы по турецкой границе немедленно перейдут на ее сторону в случае вторжения Турции.

F/. Кавказские перевалы Ш., за исключением известных Грузинской и Осетинской военной дорог, не известны. О Грузинской военной дороге ему известно, что ее можно с легкостью перегородить, и таким же образом она очень выгодна для обороны.

G/. Пленный придерживается мнения, что Северо-Кавказский фронт более не располагает значительными силами для обороны. В составе Закавказского фронта большая часть имеющихся, но ему не известных сил, скована на турецкой границе. Силы в Иране ему не известны, но он полагает, что они не значительны.

H/. В области пропаганды Ш. советует усилить ее еще больше во всех формах. В то время как пропаганда, для офицеров, командиров, по его мнению, рассчитанная на долгосрочную перспективу, станет, особенно после нынешнего катастрофического поражения, еще более действенной, но не для комиссаров. Последние немецкие заверения, что при переходе на немецкую сторону им гарантируется жизнь, все еще, по большей части, не встречают доверия со стороны комиссаров. Эти, как и прежде, в своей массе убеждены в том, что при взятии в плен будут расстреляны. Сам народ утомлен войной, но удерживается в порядке силой террора, но несмотря на все угрозы и расстрелы, в том числе, наказания не могут воспрепятствовать переходу на сторону противника как в целом, так и в отдельных случаях.

Зондерфюрер князь Мирский[28]

Доклад об обнаружении погибшего командующего Юго-Западным фронтом, генерал-полковника Кирпоноса

По приказу командира дивизии я выехал 23.9.41 на местность около Дрюковщины, чтобы там заняться поисками командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Кирпоноса, якобы погибшего в лесу поблизости от Дрюковщины. Для этого мне была придана группа стрелков.

Еще 21.9.41 по сообщениям из войск в 3 рощах между Червоный и Дрюковщина была установлена боевая группа противника, которая, прибыв с запада, пыталась с боем прорваться из окружения в восточном направлении. Противник был локально окружен частями группы Левински и уничтожен в разгоревшемся огневом бою.

Во время этого предприятия были доставлены около 100 пленных, среди которых командующий 5-й армией, начальник артиллерии 5-й армии и командир авиационной дивизии из района Юго-Западного фронта. Из показаний пленных стало известно, что противник, отрезанный в названном районе, состоял преимущественно из военнослужащих штабов Юго-Западного фронта, 5-й и 21-й армий. Среди них, якобы, находился командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос.

Во время поездки в назначенный район в Исковцы местные жители мне сказали, что в лесах еще находится выжившие, имеющие при себе оружие. Прибыв на место, я отправил на изучение местности привезенного с собой перебежчика.

В скором времени из леса выехала конная повозка с ранеными русскими офицерами. Раненые единогласно подтвердили информацию, что в лесу перед ними находится погибший командующий. Поиск погибшего вслед за этим начался в роще в указанном ранеными офицерами направлении. Вскоре он привел к обнаружению погибшего офицера в униформе и в шинели.

Погибший был идентифицирован как искомый командующий

1). по остаткам знаков различия на мундире и шинели (4 звезды);

2). по найденной возле погибшего телеграмме (разорвана) на имя командующего генерал-полковника Кирпоноса;

3). по не вызывающим сомнения показаниям вышеназванных раненых офицеров, которые точно указали место, где искомый и был обнаружен;

4). по полному совпадению описания внешности командующего многими пленными и командующим 5-й армией.

Смерть командующего наступила в результате множественных пулевых ранений в район сердца и попадания артиллерийского осколка в голову.

Описание внешности: среднего роста, возраст примерно 50 лет, выбритое лицо, коротко постриженные волосы с сединой, черты лица грубоватые и простые с большим носом, немного задранным кверху.

Шинель и петлицы с мундира, исключая найденную телеграмму, были отправлены в XXIV танковый корпус в качестве доказательства. Позднее среди большого количества лежавших вокруг убитых на основании их удостоверений были установлены начальник штаба 5-й армии генерал-майор Писаревский и высокопоставленный политический чиновник НКВД по имени Мурат. Доказательства тому также были отправлены в XXIV танковый корпус.

Верно: (подпись) зондерфюрер

Источник: NARA. T. 315. Roll 136. Fr. 1299–1300.

Разведывательная сводка № 44

1. Обнаружение тела генерал-полковника Кирпоноса

Тело генерал-полковника Кирпоноса, командующего Юго-Западным фронтом, было обнаружено военнослужащими 3-й танковой дивизии в роще юго-восточнее Дрюковщины (12 км от Лохвицы). На теле имеется ранение в грудь (пулевое ранение) и ранение в голову (осколочное или огнестрельное ранение). Личность без каких-либо сомнений была установлена на основании находившейся в кармане телеграммы от 29.6.1941, которая содержала персональные указания народного комиссара генерал-полковнику Кирпоносу. Шинельные петлицы носили следы 4 снятых звезд (обозначение генерал-полковника). Из показаний майора Михеева и майора Евенко, оба военнослужащие штаба Юго-Западного фронта (разведывательная сводка № 42), установлено, что штаб фронта 21.9 находился в указанном месте и по большей части попал в плен. В непосредственной близости от генерал-полковника Кирпоноса были обнаружены многочисленные тела офицеров и комиссаров, среди которых генерал-майор Писаревский, который в найденном у него в кармане личном письме назван начальником штаба 5-й армии. Еще одно тело было опознано на основании найденного у него удостоверения личности как майор НКВД Мурат из штаба 21-й армии. Майор Мурат имел при себе важные записи о выступлении Сталина на совещании командующих Красной Армии с датой 13.1.1941.

Источник: NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 545.

Относит.: допрос пленного

1 пленный взят 215-й вет. ротой под Коломовкой 11.7.1942

Генерал-майор Петр Федорович А л ф е р ь е в

Генерал для особых поручений при 2-й Ударной армии

Род. в 1893 в Москве, женат, 4 детей, русской национальности. В армии с 1915. В 1918 перешел в Красную Армию. В 1925 закончил военную школу. В дальнейшем занимал различные высокие должности. В январе 1942 прибыл в штаб Волховского фронта для особых поручений и в конце мая был направлен от командующего Волховским фронтом во 2-ю Ударную армию.

Задача 2-й Ударной армии:

В начале года 2-я Ударная армия получила задачу перейти Волхов на широком фронте и захватить немецкие позиции, чтобы потом стремительным рывком в северо-западном направлении освободить Ленинград. Но первая атака на немецкие позиции была отбита. За эту неудачу командующий 2-й Ударной армией был отстранен, и командование 2-й Ударной армией принял генерал-лейтенант Клыков. Ему удалось потом крупными силами прорваться на Костылево (от Городка) и расширить участок прорыва. Потому удалось путем применения очень крупных сил от участка прорыва занять один за другим Бор, Коломно и Уликово. Атаки на эти населенные пункты проводились с 2 сторон с нанесением главного удара в тыл позиций. При этом русские понесли исключительно высокие потери. Замысел Клыкова состоял в том, чтобы прорваться к ручью Полисть и только после этого расширить участок прорыва, нанести удар далее на запад. Мерецков, командующий Волховским фронтом, приказал продолжать наступление в западном направлении без расширения участка прорыва. Группа Гусева должна была нанести удар через Финев-Луг на Любань. Прикрытие правого фланга поручили группе Коровникова. Он должен был занять Спасскую вверх до Мал. Опочивалово. Из-за упорной обороны Спасская, как и других населенных пунктов к северу от нее весь план сорвался, и Гусев был вынужден сам заняться прикрытием своих флангов. Из-за этого он не смог продвинуться дальше.

В середине мая 2-я Ударная армия получила приказ очистить «котел».

Поручение пленного:

В конце мая он получил от командующего Волховским фронтом приказ находиться при 2-й Ударной армии в качестве военного советника. Во 2-й Ударной армии он был направлен в 327-ю сд, так как там его помощь была нужнее всего.

Воздействие немецкого оружия:

Немецкая авиация великолепна, напротив, танки не столь хороши, как русские Т-34, но немецкие танки применяются более разумно. Немецкие минометы также очень хороши, и их огонь всегда вели-

Fr. 172 колепен по позициям или скоплениям войск.

Немецкий артиллерийский огонь, на самом деле, не настолько опасен. Если один снаряд падает в какое-нибудь место, то нужно всего лишь немного отбежать в сторону, так как остальные снаряды упадут в то же место. Очень часто обстреливаются места, никем не занятые. Потери от артиллерии они несли незначительные.

Образцовым является взаимодействие у немцев различных видов оружия.

Русская артиллерия:

Русская артиллерия взаимодействует со звукоизмерительными приборами. Замеряется как отдельный выстрел, так и залп, чтобы установить, идет ли речь в обоих случаях об одних и тех же орудиях. Звукоизмерительные приборы дают очень хорошие результаты. Однако пленный не смог разъяснить устройство прибора. Светоизмерительных приборов в наличии нет.

Призывные возраста:

1922 призван полностью. 1923 очень мало на фронте. Если кто из возрастов 1923, 1924 и 1925 уже на фронте, то это добровольцы.

Источник: NARA. T. 315. Roll 1638. Fr. 171–172.

Прилагаемая копия для ознакомления

Копия

Относ.: потери русск. Балтийского флота на середину ноября 1941

А). Согласно непосредственно взятым показаниям взятых в плен на пароходе «Сталин» военнослужащих советского Балтийского флота капитана первого ранга Е в д о к и м о в а, старшего лейтенанта флота В л а д ы к и н а, мичмана П у д е р н а х т а, радиста крейсера «Киров», к середине ноября русский Балтийский флот понес потери:

1). Потоплены в общей сложности 17 эсминцев, а именно: а) от ВМС (мины или торпеды) 7 эсминцев

(«Смелый», «Сторожевой», «Сметливый», «Статный», «Суровый», «Гордый», «Скорый»)

b) от ВВС (бомбы) 3 эсминца («Сердитый», «Карл Маркс», «Калинин»)

с) 4 эсминца («Артем», «Володарский», «Свердлов» и «Энгельс») во время отхода из Ревеля затонули от подрыва на минах и последовавших бомбовых ударов со всем экипажем

d) 2 эсминцев («Гневный» и «Стерегущий») обстоятельства и место гибели пленным неизвестно, предположительно были потеряны в Рижском заливе (Ирбенский пролив) вследствие атак подводных лодок и на минах. 1 эсминец («Энгельс»[29]) был подорван русскими в Либаве.

2). Как потопленные пленным известны пленным известны в общей сложности 17 подводных лодок, из них 12 подводных лодок 2-й бригады ПЛ (класс «Щ», 500/650-тонные лодки), среди них № 311, 312, 313.

Кроме того, пленным известны С-1, С-8, С-11, С-101, С-106. По сведениям на настоящий момент известны следующие потери: подводные лодки «Ронис», «Спидола» подорваны русскими в Либаве.

М-78 на пути Либава – Виндава, М-77 с-з Вормси от подрыва на мине, М-81 южнее Ханко, предположительно, от торпедного попадания.

С-3 потоплена шнелльботом S-35 между Либавой и Штейнорт.

Одна лодка типа «М» потоплена U-149, еще одна неизвестного типа U-140.

Таким образом, можно считать уничтоженными 25 подводных лодок.

Fr. 757

По сведениям от люфтваффе на настоящий момент известно только о потоплении 29.8 одной подводной лодки.

3). Повреждены: а) люфтваффе (бомбы):

2 линейных корабля («Октябрьская революция» в середине октября попадание бомбы, кроме того, известно, что «Марат» после тяжелых попаданий бомб выведен из строя в Кронштадте).

Лидер эсминцев «Минск», эсминец «Сильный». b) ВМС (мины): крейсер «Максим Горький», лидер эсминцев «Ленинград», эсминец «Страшный», эсминец «Грозный».

4). Крейсер «L» (прежде «Лютцов») сильно поврежден в Ленинграде огнем сухопутной артиллерии.

5). Помимо вышеназванных потерь и повреждений крупных кораблей и подводных лодок во время несения службы по эскортированию и тралению были потеряны 6–7 торпедных катеров, несколько сторожевых кораблей и много тральщиков.

…

Подпись: Карлс

Источник: NARA. T. 314. Roll 757. Fr. 416–417.

Копия

Относит.: допрос перебежавшего

полковника Репникова, Ивана

Полковник Репников, Иван, из 340-й сд, нач. арт. дивиз., получил приказ 3.2.1942 силами 340-й сд атаковать деревни Барсуки и Карпово. Атака оказалась безуспешной. 6.2 немецкие войска перерезали пути отхода русск. 50-й армии и окружили ее. 13.2 ком. генерал, генерал-майор Терешков, назначил прорыв, который, как и следующая новая попытка прорыва 17.2, провалился, полковник в ходе этих боев был ранен в ногу и вместе с остальными окруженцами остался за немецкой линией фронта. Он решил, вопреки недвусмысленному запрету ком. дивиз., остаться там в лесу. Он видел там много солдат и командиров, которые слонялись там бесцельно, и попросил 2 лейтенантов и 2 солдат присоединиться к нему и о нем заботиться.

17.2 немцы стали прочесывать лесистую местность, что заставило группу перебраться в следующий лес юго-вост. Карпово, тем более, что там было много убитых лошадей, которые всем служили единственным пропитанием.

21.2 полковник обморозил обе ноги, так отныне он не мог самостоятельно передвигаться. Несмотря на это, он не осмеливался сдаваться в плен, так как он принимал войска на передовой за финнов, а было известно, что финны в качестве мести за начатую в свое время русскими войну, расстреливали всех русских, которые попадали к ним руки.

Перейти к немцам, которые, по его мнению, находились в тылов. районе, казалось менее опасно. Но он сначала хотел дождаться улучшения состояния своего здоровья.

2 месяца провел полковник со своими спутниками на открытом воздухе. Порой окруженцы пытались обогреваться тем, что разводили костер и после его прогорания ложились на теплые угли. В любом случае это было возможно только для 2 человек. Остальные лежали плотно прижавшись, но должны были часто вставать и двигаться, чтобы спастись от замерзания.

Более терпимым стало положение, когда наступила оттепель, когда были найдены палатки, одеяла, матрасы, подушки и т.п.

До конца июня полковник со своими сопровождающими оставался в том же лесу, где лошадиное мясо служило исключительным пропитанием. В холодное время, когда лошадиные туши были еще замерзшими, не было никаких сложностей, но во время потепления стало возможно использовать только то лошадиное мясо, которое еще оставалось в замерзшем грунте.

Большое значение приобрела добыча жира и костного мозга, что можно было получить только вывариванием. Мясо само по себе вследствие своей сухости и жилистости было пригодно только вместе с жиром.

В последнее – теплое – время мясо сушили и так употребляли в пищу.

Моральную поддержку к тому, чтобы перебежать, полковник получал от различных немецких листовок, в которых речь шла о хорошем обращении со стороны немецкой армии. В последнее время у него исчезло всякое сомнение, и он уговорил остальных к этому. Как место для того, чтобы перебежать, были выбраны деревни, которые располагались очень далеко от линии фронта, так как Р. полагал, что там должны находиться немецкие штабы, так что не будет опасности попасть в руки финнам.

Fr. 509

24.6 он со своей группой предпринял первую попытку, но у него не получилось, так он мог пройти не более 1 км. 25.6 им удалось выйти к деревне Слободка, к которой они подошли с белым флагом в руке. Примерно в 100 м от рабочего места строительной команды с ними поравнялась автомашина, в которой находились немецкие солдаты и офицеры. Полковник доложился офицеру, передал ему свой пистолет, свой бинокль, компас, свою карту и полевую сумку, причем офицер дал понять: «Это хорошо. Вам здесь будет хорошо». Это сняло все напряжение. «Это были самые счастливые часы».

Допрашиваемый продолжил: «Если бы я знал это раньше, я, будучи раненым, отдал бы приказ моим товарищам: “Немедленно несите меня к немцам”».

Допрашиваемый по профессии крестьянин, донской казак, 1918/19 в Белой армии генерала Деникина, где служил и его отец. В 1929 его отец был расстрелян большевиками. В 1932 в одну ночь забрали и увезли мать и бабушку. В 1929 демобилизовался, в 1932 вновь ушел в Красную Армию в качестве командира батареи. В 1934–38 ком. див-на, в 1938–41 начальник штаба артиллерии див. и в последнее время начальник артиллерии див.

Полковник Репников производит очень хорошее впечатление, и его показания можно рассматривать как достоверные.

Достойно внимания, что:

1). он смог несколько месяцев продержаться за линией немецкого фронта и 2). он поддерживал свою жизнь только конским мясом.

Результат опроса по артил. вопросам, который проведены 302-м высш. артилл. ком. и I-с А.О.К. 4 даются в приложении.

Соответствующий допрос пересылается с просьбой принять во внимание.

Для армейского командования

начальник генерального штаба

(подпись)

Источник: NARA. T. 313. Roll 144. Fr. 509–510.

Допрос пленного 23.7.41

Полковник Живых, Максим, род. 1900

Пленный был ком. 463-го стр. полка. Полк входил в состав 118-й див., последняя из XXXXI корпуса. Место дислокации мирного времени его полка находилось в Костроме. К 118-й див. относились кроме того 527-й стр. полк, как и 398-й стр. полк, который составлял резерв. 463-й полк в начале июля был отправлен из Костромы в Псков. Выгрузка состоялась 8.7 в 2 станциях до Пскова. Позиции стали оборудоваться западнее Пскова на Великой с задачей при любых условиях удерживать фронт по Великой. О полке, который располагался правее полка, у ком-ра нет ответа. На левом фланге, по его показаниям, ничего не было, только в районе Острова потом расположились мот. части. Поскольку левый фланг был настолько слаб, то немецкие войска получили возможность здесь прорваться и обойти его полк. Им пришлось отходить с боями на Гдов. 16.7 он получил в Гдове из штаба див. приказ погрузить свой полк на подготовленные пароходы на озере Пейпус,[30] они должны будут переправить в направлении Нарвы. Так как никаких пароходов не оказалось, и они оказались почти полностью окруженными, он отдал своему начальнику штаба приказ отправиться к 3-й роте и передать приказ в качестве первой осуществить прорыв через линию фронта противника в направлении Нарвы. Позднее они ничего не слышал ни о начальнике штаба, ни о 3-й роте.

Численность его полка мирного времени колебалась между 600 и 800 человек. Боевая численность составляла 4 бат-на = ок. 3100 человек. В полку имелись 36 пул., 7,2 мм.[31] 10% солдат были вооружены новыми винтовками на 10 патронов, у остальных были старые модели. По уставу в полку должны быть также 6 – 76-мм орудий. Но в наличии было всего 2. В полку были также: батарея орудий ПТО, состоящая из 6 орудий, 2 взвода саперов = ок. 60 человек, взвод войск связи.

До 22.6 никогда ничего не говорилось о войне, так как между Германией и Россией был подписан пакт о ненападении. Война пришла полностью неожиданно.

S. 2

Питание и обмундирование войск хорошее. Имевшиеся в полку политруки (под одному в каждой роте) все до единого или погибли в боях, или были тяжело ранены.

Пленный в Красной Армии с 1920. Еще будучи красноармейцем он в 1924 году вступил в партию, поскольку как красноармейцу ему требовалось всего 2 товарища в качестве поручителей. Если бы он уже как офиц. написал заявление в партию, то ему потребовались более высокие полит. функционеры в качестве поручителей, а таких, в большинстве случаев, было не найти. В 1925 он получил офиц. звание. Как ком. он получила в месяц 1480 рублей. Он жил в Костроме в доме на одну семью, который состоял из 2 комнат с кухней, и платил за это 35 рублей в месяц. Этот дом на одну семью выделялся государством как офиц. жилье. В целом офиц. жилье насчитывало 80 кв.м.

Пленный является убежденным большевиком, который абсолютно убежден в правильности режима и который доверяет шагам, предпринятых его правительством.

Источник: ВА-МА. RH 24-38-165. S. 1–2.

Письменная стенограмма

беседы с генерал-лейтенантом Красной Армии М. Л у к и н ы м, командующим 19-й армией и главнокомандующим армиями, окруженными в «котле» под В я з ь м о й. Беседа состоялась в лазарете для пленных в С м о л е н с к е. Генерал-лейтенант М. Лукин тяжело ранен. Ампутирована нога и ранена рука.

1 вопрос: При каких обстоятельствах Вы попали в немецкий плен?

Ответ: Когда я во время окружения моих армий потерял с ними связь, я стал отходить со своим штабом в направлении реки Вязьма. В это время я находился под непрекращающимся огнем немецких наземных сил и в зоне действия немецкой авиации. Нам всем была ясна отчаянность положения. Чтобы спастись, покинуть этот тонущий корабль, покинули меня все мои соратники, в особенности, находившиеся при мне комиссары. Они боялись вместе со мной попасть в немецкий плен и быть разоблаченными как комиссары. Среди политических комиссаров моего штаба находился комиссар Западного фронта (Западной армии) Ш е к л а н о в, доверенное лицо Сталина и член Военного совета. Названный исчез уже 9 октября 1941. Его заместитель и начальник Политического отдела фронта, еврей Ш у с т и н исчез 10 октября 41. Нельзя исключать, что названные комиссары оделись в гражданскую одежду или в обыкновенную солдатскую униформу, чтобы стать незаметными. Я как командующий Западным фронтом почти все время оставался один под огнем немецкой артиллерии, был тяжело ранен и лежал дважды по 24 часа, пока не был найден в бессознательном состоянии немецкими солдатами (войсками).

Fr. 471 45 6

2 вопрос: По Вашему мнению, была ли возможность избежать немецкого окружения?

Ответ: Со мной находилась 19-я армия. Я пытался выйти из окружения. Но в ходе боев в окружении тысячи из моей армии сдавались и шли в немецкий плен. Морально-психологическое воздействие окружения было очень велико. Если бы выбрался из окружения, я бы сразу же был арестован в Москве.

3 вопрос: Каково было соотношение сил Красной Армии по отношению к немецкой армии в отношении людей, и механизированных средств, и артиллерии?

Ответ: Человеческого материала и артиллерии, в особенности, тяжелой арт-рии, мы имели очень много. Это моя личная оценка.

4 вопрос: При каких обстоятельствах Вас назначили главнокомандующим Западными армиями?

Ответ: Когда я, действуя с севера, подошел к Смоленску, этот город уже был в немецких руках. Тут я получил депешу из Москвы, которая дословно звучала так: «Смоленск оборонять любой ценой». Я доложил в Москву: «Смоленск уже в немецких руках». Вновь я получил ответ: «Оборонять Смоленск», подписанный лично Сталиным. Я не понял поначалу смысл этой депеши или, точнее, задачи. Только позднее выяснилось, что Верховный Совет не желал признавать сдачу Смоленска перед мировой общественностью. Эта комедия разыгрывалась по инструкции из Англии. Мне единственному удалось вырваться со своей армией из Смоленска и отступить, за что я, к моему собственному удивлению, получил орден Ленина.

В момент охвата под Вязьмой штаб Западного фронта под командованием генерала К о н е в а находился неподалеку от Вязьмы. Неожиданно генерал Конев исчез, Москва никак не могла с ним установить связь. У меня была связь с Москвой, и я был назначен на место генерала Конева главнокомандующим Западным фронтом. Мои последующие радио-

Fr. 472 граммы, в которых я требовал из Москвы снабжения боеприпасами и бензином, остались без ответа, несмотря на то, я знаю, что они были получены. Из 9 моих армий я сумел установить связь с двумя армиями. Но уже через два дня я потерял связь с этими армиями.

5 вопрос: Было ли для Вас окружение неожиданностью?

Ответ: Я направлял в Москву план обороны, в котором настаивал на укреплении флангов фронта. Основание: я полагал, что немцы будут атаковать или справа, или слева. Из Москвы всякий раз заявляли, что следует ожидать наступления в центре. Так что я был бессилен.

6 вопрос: Как работала связь?

Ответ: У нас были отличные средства, причем в большом количестве, но не имелось подготовленного личного состава для службы связи.

7 вопрос: Как работали подчиненный Вам штаб?

Ответ: К началу войны я был в Сибири и вскоре был отправлен на Западный фронт. Персонал штаба был мне незнаком, его работа беспримерно плохая. После отдачи приказа, исходящего от меня, я должен был лично его корректировать и смотреть, чтобы он был соответственно был отправлен дальше. Бывали случаи, когда распоряжение или приказ отправлялся дальше только через 3 или 4 дня.

8 вопрос: Как работала Ваша разведка?

Ответ: Мы никогда не могли установить, какие именно силы нам противостоят с немецкой стороны. Когда фронт стоял под Ярцево, мы за время 1 ½ месяца не смогли добыть ни единого немецкого пленного, чтобы его допросить. Многократно направляли разведку с заданием доставить сюда хотя бы одного солдата (спящего). Но все было без толку. Наша воздушная разведка для нас была бесполезна, так как она противоречила сама себе.

9 вопрос: Вы были участником Мировой войны?

Fr. 473

Ответ: Я был офицером царской армии. В Мировой войне я участвовал в сражении под Барановичами.

10 вопрос: Известны ли Вам лично офицеры вермахта?

Ответ: Да. Когда я в 1931 был командиром дивизии на Украине, нас посещали офицер рейхсвера по имени Лист и сын фельдм. Макензена (артиллерийский офицер) и еще третий офицер, имя которого мне неизвестно. Эти офицеры находились во время своего посещения в моей палатке, ознакомились с территориальной системой и жизнью в лагерях.

11 вопрос: Вы верите, что у нас плохо обращаются с русск. пленными?

Ответ: Разумеется, нет. Однажды заявился ко мне комиссар моего фронта, когда я был один, и, держа в руках наши газеты, заявил: «здесь сплошная ерунда». Я был потрясен его откровенностью.

12 вопрос: С какого времени Вы член комм. партии?

Ответ: До конца 1938 я был беспартийным. Я был только военным специалистом. Но мне дали понять, что или в партию, или конец военной карьере.

13 вопрос: Где находятся члены Вашей семьи?

Ответ: Эвакуировались в Чебоксары. Я обеспокоен судьбой моей жены и моих трех детей.

14 вопрос: Почему Тухачевский, Якир и другие заговорщики потерпели неудачу?

Ответ: По моему мнению, заговорщики против Сталина состояли в связи с гражданскими Бухариным и Рыковым. Два последних затягивали дело по причине, что они опасались, что их оттеснят в сторону, если Тухачевский придет к власти.

15 вопрос: Какими были настроения в офицерском корпусе после казней 1936 и 1938?

Ответ: Две трети старого оф. корпуса были уничтожены. Ситуация было ошеломляющей. Еще остававшиеся высокопоставленные офицеры не знали, что с ними может произойти. В это время я был комендантом Москвы, но был отстранен, так как меня Якир

Fr. 474

несколько раз посещал. Казни я избежал потому, что меня знали как хорошего специалиста в военном деле. Я был отправлен командиром дивизии в Сибирь. Для замещения освободившихся должностей были направлены неспособные люди. Больше не было авторитетов, которым можно было доверять. Для замещения высоких постов требовалось преданность и поддержка. Офицерами после краткосрочных курсов становились солдаты Красной Армии.

16 вопрос: Усилилась ли Красная Армия после введения комиссаров?

Ответ: В этой войне путем введения комиссаров была укреплена боеспособность рядовых. Причина состоит в том, что большая часть рядовых забита и живет в постоянном страхе. Они малообразованные, неграмотные. Только соответствующими методами их можно было заставить воевать.

17 вопрос: Имелся ли приказ Верховного Военного Совета расстреливать пленных немецких летчиков?

Ответ: Да. Но этот приказ вскоре был отменен, так что так поступали при пленении только в отдельных случаях. После этого с немецкими летчиками стали обращаться очень хорошо, так как хорошим обращением надеялись узнать военные секреты.

18 вопрос: Была ли у Вас возможность разговаривать с немецкими пленными?

Ответ: Да. Когда мы отступали от Смоленска мы взяли в плен пару десятков пленных. Их показания звучали: «Руссе, руссе, тебе так и так капут». К этому времени обращение с немецкими пленными стало хорошим. Что с ними стало потом, остается мне неизвестным.

19 вопрос: Каким было обращение с Вами с немецкой стороны?

Ответ: Я всегда придерживался солдатской чести. Но до сих пор оказанное мне обращение превзошло мои ожидания. Я благодарю Вас.

20 вопрос: Есть ли у Вас личные друзья среди офицерского корпуса?

Ответ: Нет, так как я был вынужден часто менять места службы и всегда в одиночку. Я чувствовал, что за мной постоянно наблюдают. Даже мой денщик, который

Fr. 475

чистил мне сапоги, имел право сразу меня расстрелять, если он по своему собственному разумению заметит у меня предательские намерения.[32]

21 вопрос: Считаете ли Вы возможным, что часть индустрии может быть переброшена на Урал?

Ответ: Вероятно, возможно, что попытаются перебросить туда промышленное оборудование. Переброска индустрии совершенно невозможна из-за нехватки необходимых помещений. Я слышал, что на Урале быстрыми темпами возводят бараки. Это утопия, когда думают, что таким способом там можно запустить индустрию.

22 вопрос: Еврейский вопрос.

Ответ: За 24 года в русской душе не осталось никакого уважения к евреям.

23 вопрос: Не думаете ли Вы принять участие в перестройке этой страны в будущем?

Ответ: Я воюю как солдат. Мои тело и душа принадлежат русскому народу, я готов пожертвовать собой и своей жизнью для Отечества. Эта моя цель.

Беседу с генерал-лейтенантом М. Лукиным вел переводчик Валентин Матросов, сотрудник Абвер III.

Источник: NARA. T. 313. Roll 135. Fr. 470–475.

Допрос командира 280-й с.д. генерал-майора С. И.[33] Данилова

Генерал-майор Данилов был задержан 24.11.1941 патрулем фельджандармерии в больнице Закванцы (Sackwanzy) около Кром. Генерал Данилов был одет в гражданскую крестьянскую одежду и имел намерение в сопровождении одного солдата и одной медсестры пробраться дальше на восток. У него было ранение в верхнюю часть бедра, кроме того у него болел желудок.

Генерал Д. не производит значительного впечатления. Он, в целом, разговорчив, но, поскольку уже в течение 4 недель находился в поле, не может дать ничего существенно нового.

Карьера:

Родился в 1895 в деревне Ярославской губернии как купеческий сын. В 1915 поступил в юнкерское училище в Москве. В 1916 произведен в младшие лейтенанты и в составе 5-го Киевского гренадерского полка направлен на барановический участок фронта. В 1918 демобилизован из царской армии, но уже в том же году вновь призван в качестве инструктора учебной части в одном из военных округов. В 1919 командир роты в полевых войсках, которые воевали против эстонцев под Псковом. С 1920 по 1922 преподаватель в школе младших командиров. С 1923 по 1930 командир бат-на в Рыбинске. С 1930 по 1933 помощник в управлении военной связи в Московском военном округе, одновременно учился в Военной академии. В 1933 майор и технический преподаватель в училище связи. В 1938 полковник и преподаватель тактики в Военной академии. В 1939 командир 137-й с.д. в Арзамасе (Нижний Новгород). В 1940 по состоянию здоровья ушел со службы в войсках и стал помощником начальника тактической подготовки в Военной академии в Москве (учебное поручение: разработка учебных планов, подготовка военных игр и т.п., но не преподаватель). В 1941 с началом войны направлен в Тулу для формирования 280-й с.д.

Формирование 280-й с.д.

Дивизия пополнялась почти исключительно запасниками и мобилизованными из Тульской и Воронежской областей. В распоряжении находилось не более 10% кадровых офицеров. Из личного состава 30% находились на действительной службе, остальные прошли кратковременную подготовку или же были вообще не подготовленными.

Fr. 213

Были сформированы 1031-й, 1033-й, 1035-й с.п., 840-й л.а.п., 583-й сап. бат-н (кодовый номер) и бат-н связи. Развед. бат-н, как и остальные полагающиеся дивизии части, отсутствовал. (Имена командиров полков: 1031-й с.п.: подполк. Крузлов, 1033-й с.п.: майор Корниенко, 1035-й с.п.: майор Гогишиашвили, а.п.: капитан Мулилкин). В ходе боевых действий на фронте прибыл дивизион полевых гаубиц с 12 орудиями, который относился к войсковой артиллерии.

Было намерение растянуть время подготовки дивизии по меньшей мере на 3 месяца. Но из-за развития ситуации на фронте пришлось направить на фронт раньше, так что подготовку можно рассматривать как недостаточную. Настроение войск поначалу было хорошим, но о соответствующем боевом духе речи быть не могло. В ходе боев на фронте из-за понесенных больших потерь настроение сильно упало. Пока командир держал войска в руках, они, в целом, послушно выполняли приказы.

Боевые действия дивизии:

3.8.1941 дивизия погрузилась в Туле. Выгрузка 9/10.8 в районе Вязьмы. Вне боев дивизия находилась там примерно неделю. После новой переброски 24.8 дивизия выгрузилась в Брянске и оттуда отправилась маршем на участок восточнее Почеп. После того, как на этом участке была сильно потрепана 260-я с.д., и, прежде всего, был разгромлен 878-й с.п. этой дивизии, 280-я с.д. заняла участок фронта южнее 260-й с.д. Участок фронта был протяженностью 20 км. Задействованы были все 3 полка и, таким образом, справа 2033-й с.п., в центре 1035-й с.п., слева 1031-й с.п. Штаб див. в лесу у Красного Рога. (1-й офицер генерального штаба полковник Масляков).[34] Дивизия входила в состав 3-й армии (командующий 3-й армией: ген.-майор Крейзер, начальник штаба: генерал Жидов). 3-я армия входила в группу армий Брянского фронта.

4.10 дивизии из фронтового резерва был придан 496-й с.п., чтобы закрыть брешь, образовавшуюся после поражения 260-й с.д.

Задача дивизии гласила: оборона участка Димитрово – Пьяный Рог. Отход на другой оборонительный рубеж не был предусмотрен. Последовавшее с юга ок-

Fr. 215 ружение сил русских оказалось полностью неожиданным и подействовало ошеломляюще. Приказ на отход за Десну оказался в руках командира див. только 8.10, когда Брянск, Карачев и Орел уже были заняты немецкими войсками. Поэтому командир див. приказал отходить на юг, чтобы потом пробиваться в направлении Димитровск-Орловский. Во время переправы через Десну 1033-й и 496-й с.п. понесли особенно большие потери. С.п. 1031-й и 1035-й переправились через реку без существенных потерь. В лесах по обе стороны Десны вследствие безысходности были брошены все грузовые машины. Дивизия двигалась через леса только с легкими транспортными средствами.

Во время отхода силами 1031-го и 1035-го с.п. была предпринята попытка отбить населенный пункт Гарван, которая провалилась с большими потерями. Тяжелый арт. дивизион еще 10.10 был передан назад в армию. Собственный арт. полк двигался поделенным между с.п.

14.10 на Навля дивизия попала под немецкий огонь, в ходе этих боев 1033-й с.п. был разгромлен, остатки 1031-го и 1035-го с.п. отступили за Навля. Во время всего отхода ком. див. со своим штабом находился при 1035-м с.п. Так из-за отсутствия кормов пришлось забить лошадей, выбыла большая часть остававшихся повозок. К 15.10 дивизия состояла всего из 900 человек при 15 станк. пул. и 1 орудии. Ком. див. принял решение пробиваться с этими остатками к армии, которая располагалась примерно в 20 км южнее, у Борщево.

Во время этой попытки прорыва 16.10 эти остатки дивизии под Лидовня попали под сильный огонь и были почти полностью рассеяны. Штаб див. остался вместе с группой из 30 человек. Сам генерал был ранен, начальник штаба пропал без вести. Следующие попытки этой группы просочиться к армии, провалились. Им пришлось вернуться в лес у Лидовня, где им встретились остатки собственного арт. полка, 269-й с.д. и 4-й к.д. Сам он попытался с группой прорваться на север и после 20-ти км ночного марша оказался примерно в 16 км западнее Брянска. Здесь для облегчения прохода были сформированы еще более маленькие группы. Так как генерал из-за своего ранения больше не мог идти дальше, он вместе с див. ветеринаром, раненым артиллеристом и медицинской сестрой остался в колхозной усадьбе «Гигант». За исключением ветеринара остава-

Fr. 216

вались они там 20 дней. Див. ветеринар раздобыл для себя и генерала гражданскую одежду и покинул группу с намерением просочиться на Калугу, чтобы направить самолет, который должен вывезти генерала и его сопровождающих. 16.11 генерал с артиллеристом и медицинской сестрой выехал на санях из «Гиганта» и попытался доехать до Кромы с намерением пробиться на Елец. Так как его состояние ухудшилось, 19.11 он обратился в больницу Закванцы (Sackwanzy) поблизости от деревни Рыжный Хутор (Ryshny Chutor), мимо которой они проезжали, чтобы его, как заболевшего учителя, туда приняли. Находившаяся при нем медсестра ухаживала за ним вплоть до задержания. Сопровождавший генерала солдат был отправлен в лагерь военнопленных в Орле.

Показания общего характера:

Д. полагает, что он при возвращении не будет расстрелян, так как он сможет доказать свое ранение и попытку спасти дивизию.

Относит. новых формирований частей заявил, что человеческого материала вполне достаточно, но не хватает высших и низших командиров, чтобы эти части обучить и ими командовать. Обучение во время зимы не встречает особых осложнений, так как русский народ проживает в условиях жестоких зим. Падение Москвы он не рассматривает как крах всей России. В отношении вооружения новых частей он опасается, что это, в целом, будет затруднительно. Также, очевидно, снабжение также столкнется с трудностями. В помощь со стороны Англии и Америки он верит слабо и считает их, скорее, обещаниями. Ввиду достаточного времени, имеющегося в распоряжении для обучения, и частичных успехов в укреплении боевого духа, он верит в сохранение возможностей к сопротивлению. О намерении сооружения новой оборонительной линии ему ничего не известно. Когда речь зашла о Волге как таковой, он отметил ее как большое препятствие летом и, напротив, как совсем обратное зимой, так как лед невозможно взрывать постоянно.

На вопрос, кого из генералов он считает наиболее способным сформировать и организовать новый фронт, он, прежде всего, назвал генерала Шапошникова, который в армии пользуется большим авторитетом, а также по причине его многочисленных военн. трудов. Тимошенко; Буденный, Ворошилов и Жуков

Fr. 217

оцениваются генералом Д. менее высоко как выдающиеся организаторы.

Спрошенный о воздействии немецкой пропаганды, он ответил, что она оказывает соответствующее влияние. Немецкую пехоту он оценивает как отлично обученную и великолепно боеспособную. Немецкая артиллерия действительно исключительно подвижна и даже в небольшом количестве способна добиваться больших результатов, но она стреляет порой неточно. Собственную артиллерию он считает куда более лучше.

О немецких силах, которые противостояли в боях его див., у него имеется отрывочная картина. На участке у Почепа ему известны только один немецкий 315-й полк, 12-й а.п. и один кав. полк с неизвестным номером. Номера противостоящих дивизий он не знает. Далее к северу находилась 31-я п.д.

В заключение допроса генерал задал вопрос, будет ли он расстрелян. Кроме того, он заметил, что на основании того, что немецкое радио предало огласке имена пленных высокопоставленных русских офицеров и их высказывания, как читал он в русск. газетах, семьи двух генералов подверглись репрессиям. Он считает правильным, что он на этом основании, особенно из полит. соображений, ведет себя осторожно. Совместную работу со своим комиссаром, который, вероятно, погиб, он оценивает как очень хорошую.

Для командования армии начальник штаба, майор

Источник: NARA. T. 313. Roll 136. Fr. 213–217.

Допрос

полковника Пименова Федора, род. 1900 в Тульской губ., ком. 81-й стр. див., взятого в плен 11.7. во время въезда на ком. пункт его дивизии в Меловое.

Состав: известен. Дополнительно сообщается: количество противотанк. ружей примерно 75% от должного. Под Осколом большие потери. В «котле» остались 2 батальона пех., 2 батареи артилл. и все орудия ПТО, почти все тяжелое вооружение, кроме 2–4 107-мм минометов. 46 4

Задача: отход на Оскол – Меловое и далее на восток для пополнения, избегая любых боестолкновений. Ежедн. марши по 45 км, много с больными ногами.

Боевой дух: высшее командование никогда недооценивало немецкую армию. Зимние успехи подняли боевой дух. Нынешние поражения вновь его подорвали.

Личные данные: сын крестьянина, с 1919 кадровый офицер, военное училище, Академия Генерального штаба, нормальная карьера, сложности только из-за жены (полька), член партии (?[35]).

Воззрения на войну: часть высшего оф. корпуса придерживается веры в конечную победу, исходя из англо-американских обещаний помощи; остальные надеются на продемонстрированные историей жизненные силы русского народа. Сам он не верит, что когда-нибудь Россия исчезнет с карты мира, но ввиду огромного превосходства немецкой техники не имеет твердой веры в победу.

Различное: об укреплениях, воинских формированиях и особых мероприятиях вост. Дона ему ничего не известно, так как у него примерно 14 дней нет какой-либо информации.

Источник: NARA. T. 315. Roll 954. Fr. 1383.

Допрос полковника Михаила Лещинского, в последнее время ком. 222-й стр. див

Полковник Лещинский родился в 1892 году в Петербурге, был преподавателем статистики в училище в Москве. Женат и имеет сына в возрасте 26 лет, который работает инженером на оборонном предприятии в Москве.

Л. участвовал в Мировой войне, в последнее время в звании штабс-капитана и командира роты в 20-м стр. полку. При советской власти многократно привлекался на учебные сборы, и в 1940 получил звание полковника запаса. Во время Финской кампании он служил помощником командира полка.

5.7.1941 он был призван и назначен командиром стр. полка 17-й див. народного ополчения (Москворецкого района). Он подтверждает ранее известный состав этой дивизии из 1312-го, 1314-го и 1316-го стр. полков и 320-го арт. полка. В настоящее время дивизия действует в районе Серпухова.

6.11.41 он был назначен командиром 774-го стр. полка, а 1.12.41 командиром 222-й стр. див.

Состав 22-й стр. див.:

Командир: полковник Новиков (с 1.12 ком. 1-й гвард. див.)

Начальник штаба: подполк. Седулин

Комиссар: полк. комиссар Селучевский.

774-й стр. полк ком.: майор Селарионов[36]1

479-й “ “ майор Летягин

457-й “ “ майор Ерзаелевич[37] (еврей, в последних боях ранен) кроме того, 2 арт. дивизиона (каждый по 3 бат., всего 12 орудий), из которых один принадлежит к 364-му кап (152-мм).

Спрошенный о див. частях, Л. сказал, что знает только, что див. располагает сап. б-ном, б-ном связи, сан. б-ном, развед. ротой и транспортной ротой. Обозначение (№) этих частей он назвать не может, так как он командовал дивизией всего один день.

1-й гвард. див. (левый сосед) были приданы 5 танков (вероятно, Т-26).

Див. рубеж: Таширово искл. до Дет. Коммуна (1 км северо-вост. Мякишево).

Полки расставлены по фронту 479-й, 774-й, 457-й (с юга на север).[38]

Спрошенный о боеспособности див. он сказал, что 774-й и 479-й стр. полки каждый насчитывают по 1500 человек и обладают высоким боевым духом. Они предназначались для наступления, но наступательный порыв был невысок. Приказы были выполнены полностью. Напротив, он обозначил 457-й стр. полк как более слабый и «неустойчивый». Он насчитывает всего 500 человек. Снабжение вплоть до последнего времени было хорошим, обмундирование войск зимней одеждой (ватными штанами и ватниками, валенками), предположительно, полностью завершено.

Fr. 1016

Полковник Л. был выслежен и взят в плен в 10 часов 2.12.41 ударной группой 292-й див. в столкновении у высоты 193,7 (между Мякишево и Головенкино). При этом он был ранен осколком ручной гранаты в правую ногу. Пять других членов его штаба были убиты, оставшиеся 6 персон, остававшихся в его сопровождении, попали в наши руки по большей части ранеными.

Хотя ему было известно, что его див. грозит окружение, он, вопреки своим убеждениям, был вынужден оставить полки на своих позициях, так как ему сверху было строжайшим образом запрещено отступать хоть на один шаг. Так как не только он, но и офицеры и рядовые его дивизии были убеждены, что они после пленения будут расстреляны, то дивизия оборонялась до последнего человека.

1.12 он затребовал от 33-й армии (ком.: ген.-лейт. Ефремов) подкреплений, которые были ему обещаны в количестве полка. Однако полк так и не прибыл.

В последние дни немецкая артиллерия проявляла слабую активность. Под особенно сильным огнем находилось несколько дней Мякишево, которое было прозвано русскими «Долиной смерти». Эту местность старались обходить стороной. На командном пункте див. 1.12 потери – 25 убитых и раненых – в результате немецкого артилл. огня. В этот же день полки понесли следующие потери: 458[39] стр. полк – 60 человек, 479-й стр. полк – 40 человек, в 774-м стр. полку только небольшие потери.

Непосредственно за оборонительной позицией по р. Нара и ю-в больше нет никаких подготовленных позиций. Можно предполагать минирование дорог и путей. В направлении Москвы в районе Ликино (9 км вост. Галицыно) он видел оборонительные сооружения, прежде всего противотанковые рвы и противотанковые оборонительные позиции.

Полковник Л. полагает, что Красная Армия сможет успешно воевать и дальше, если ей удастся пережить следующие 6 месяцев и получится перевооружиться с американской и английской помощью. Поставки американского вооружения возможны только дорогами через Сибирь, но это вполне выполнимо.

Спрошенный о составе верховного командования Красной Армии, полковник Л. сказал:

Государственному комитету обороны (Сталин, Молотов, Берия, Тимошенко и Ворошилов) подчиняется вся армия и Красный флот. Главный военный совет в настоящий момент не имеет значения. Государственному комитету подчиняются также все хозяйственные наркоматы.

Источник: NARA. T. 314. Roll 348. Fr. 1015–1016.

Упомянутые в книге командиры и политработники красной армии

1. Абрамидзе Павел Ивлианович, генерал-майор, командир 72-й горнострелковой дивизии – 143, 334, 336

2. Аверин Дмитрий Васильевич, комбриг, командир 196-й дивизии – 234

3. Аверин Михаил Дмитриевич, бригадный комиссар, начальник Политотдела 12-й армии – 122, 136, 137, 138, 143, 294

4. Аверкин Дмитрий Иванович, генерал-майор, командир 48-й кавалерийской дивизии – 274

5. Агапов Григорий Васильевич, майор, начальник продовольственного отдела 57-й армии – 206

6. Агарков Дмитрий Евгеньевич, майор, начальник разведывательного отдела штаба 20-го стрелкового корпуса – 58

7. Адаховский Н.В., капитан, начальник разведывательного отделения 102-й стрелковой дивизии – 98

8. Айрапетов Ваак Мартиросович, полковник, начальник 1-го отдела Управления пограничных войск НКВД Белоруссии – 62

9. Акимов Степан Дмитриевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 43-й армии – 365, 366

10. Алавердов Иван Христофорович, генерал-майор, командир 113-й стрелковой дивизии – 10, 37, 48, 54, 393, 394, 404, 405, 406

11. Александер Георгий Александрович, майор, командир 30-й береговой батареи Главной базы Черноморского флота – 302, 303

12. Александров Петр Алексеевич, генерал-майор, командир 155-й стрелковой дивизии – 314

13. Алексеев Борис Иванович – бригвоенюрист, военный прокурор 43-й армии – 366

14. Алексеев Денис Алексеевич, командир отделения 84-го стрелкового полка – 287

15. Алексеев Дмитрий Матвеевич, подполковник, командир 48-го кавалерийского полка 6-й кавалерийской дивизии – 418

16. Алексеев Иван Иванович, генерал-майор, командир 6-го стрелкового корпуса – 240

17. Алексеев Иван Иванович, генерал-майор, командир Лубненского боевого участка – 145, 157, 158, 328

18. Алексеев Сергей Александрович, старший батальонный комиссар, военком 191-й стрелковой дивизии – 278, 279, 280

19. Алферьев Петр Федорович, генерал-майор, заместитель командующего 2-й Ударной армией – 215, 318, 331, 332

20. Алькаев Шакир Ибрагимович, полковник, начальник штаба 171-й стрелковой дивизии – 145, 148, 149

21. Андреев Дмитрий Иванович, генерал-майор, заместитель командующего 19-й армией по тылу – 168

22. Андреев Михаил Александрович, капитан, начальник химической службы 53-й стрелковой дивизии – 361

23. Андрюков Илья Дмитриевич, полковник, командир 295-й стрелковой дивизии – 318, 342, 343

24. Анисов Андрей Федорович, генерал-майор, начальник штаба 57-й армии – 18, 205, 206

25. Анненков, командир пулеметной роты 1-го батальона 388-го полка 172-й стрелковой дивизии – 103

26. Анпилов, военком 493-го артиллерийского полка 172-й стрелковой дивизии – 104

27. Антонов Георгий Ильич, полковник, начальник АБТВ 10-й армии – 37, 46, 47

28. Антонов Константин Васильевич, военюрист 3-го ранга, военный прокурор 113-й стрелковой дивизии – 289

29. Антропов Александр Никитич, бригадный комиссар, военком 113-й стрелковой дивизии – 160, 176

30. Антюфеев Иван Михайлович, генерал-майор, командир 327-й стрелковой дивизии – 213, 215, 221, 222. 223, 224

31. Апанасов – сотрудник ОО НКВД – 367

32. Артамонов Алексей Георгиевич, полковой комиссар, заместитель командира 4-й бригады ПВО по политической части – 283, 289, 290

33. Артеменко Павел Данилович, генерал-майор, командир 27-го стрелкового корпуса – 20, 25, 145, 148, 149, 150, 405, 416

34. Артеменко Михаил Павлович, лейтенант из 27-го стрелкового корпуса – 150

35. Арушанян Баграт Исакович, генерал-майор, начальник штаба 12-й армии – 131, 322

36. Архипов А.Г., старший политрук, секретарь партийной комиссии 148-й стрелковой дивизии – 292

37. Арцезо Владимир Гаврилович, начальник отдела АБТВ 28-й армии – 245, 246

38. Арцезо Владимир Гаврилович, полковник, начальник тыла 57-й армии – 204, 208

39. Асеев Иван Васильевич, военврач 1-го ранга, начальник 170-го полевого госпиталя – 346, 347

40. Астахов Федор Алексеевич, генерал-лейтенант, командующий ВВС Юго-Западного фронта – 150, 151, 318, 338, 339

41. Афанасьев Алексей Васильевич, генерал-майор, начальник отдела связи 2-й Ударной армии – 25, 224

42. Афанасьев Павел Васильевич, военинженер 1-го ранга, помощник начальника АБТВ 50-й армии – 160, 179, 181, 182

43. Аффанасович Евгений Евгеньевич, полковник, начальник артиллерии 193-й стрелковой дивизии – 145, 151, 157

44. Ахлюстин Петр Николаевич, генерал-майор, командир 13-го механизированного корпуса – 56, 57, 59

45. Бабак Григорий Николаевич, старшина 172-й стрелковой дивизии – 106

46. Бабурин Александр Михайлович, майор, начальник 3-го отделения отдела БТ и МВ 2-й ударной армии – 220

47. Бабушкин Александр Александрович., полковник, командир курсантского полка 2-го Орджоникидзевского пехотного училища 62-й армии – 18, 237, 253, 254, 255

48. Бабушкин Александр Петрович, полковник, командир 404-го артиллерийского полка 109-й стрелковой дивизии – 300, 307, 308

49. Базилевич-Белый Семен Евгеньевич, полковник, командир 48-го полка связи 19-й армии – 160, 163, 164

50. Бакунин Федор Алексеевич, генерал-майор, командир 61-го стрелкового корпуса – 102, 106, 107

51. Баерский Владимир Гилярович, полковник, командир 41-й стрелковой дивизии – 204, 206

52. Балалыкин Алексей Никифорович, младший лейтенант командир взвода 119-го разведывательного батальона 128-й стрелковой дивизии – 67

53. Банник Павел Борисович, полковник, член комиссии 52-й армии –

34 8

54. Банных Василий Иванович, полковник, управление ПВО Юго-Западного фронта – 22

55. Барабанов Алексей Николаевич, полковник, заместитель командира 81-й моторизованной дивизии – 113, 114

56. Баранов Сергей Васильевич, генерал-майор, командир 212-й моторизованной дивизии – 414, 415

57. Бармин, полковник, начальник штаба Северокавказского военного округа – 373

58. Барсуков Михаил Михайлович, генерал-майор, начальник артиллерии 10-й армии – 355, 356

59. Бартенев Иван Яковлевич, полковник, командир 53-й стрелковой дивизии – 32, 359, 360, 361, 362, 363, 386, 394, 400, 402

60. Басанец Лука Герасимович, полковник, командир 140-й стрелковой дивизии – 318

61. Баулин Кирилл (Константин) Яковлевич, полковник, командир 145-й стрелковой дивизии – 19, 237, 242, 248, 249, 412

62. Бацанов Терентий Кириллович, генерал-майор, командир 17-й стрелковой дивизии – 50

63. Белешев Михаил Александрович, генерал-майор, командующий ВВС 2-й Ударной армии – 213, 215, 220, 396

64. Белоусов Алексей Михайлович, майор, начальник штаба артиллерии 95-й стрелковой дивизии – 117

65. Бельский Т.В., майор, начальник штаба 175-й стрелковой дивизии – 230, 231

66. Бердников Михаил Панкратьевич, полковой комиссар, военком 128-й стрелковой дивизии – 66, 67, 68

67. Березкин Филипп Васильевич, начальник Особого отдела 20-го стрелкового корпуса – 58

68. Беспалов Николай, красноармеец 102-й стрелковой дивизии – 98

69. Бессонов Иван Георгиевич, комбриг, командир 102-й стрелковой дивизии – 85, 91, 97, 98, 403, 404

70. Бикжанов Ибрагим Паскаевич, генерал-майор, командир 29-й моторизованной дивизии – 44, 336

71. Бирюзов Сергей Семенович, генерал-майор, командир 132-й стрелковой дивизии – 58, 59

72. Благовещенский Иван Алексеевич, генерал-майор, начальник Либавского училища ПВО – 9, 66, 71, 75, 76, 393, 396, 397, 400, 405

73. Бобков Михаил Владимирович, полковник, начальник штаба 5-го стрелкового корпуса – 47

74. Бобович Владимир Маркович, полковник начальник штаба 67-й стрелковой дивизии – 73, 74

75. Боборыкин Константин Константинович, военврач 1-го ранга, начальник медико-санитарного отдела 2-й Ударной армии – 213, 217, 218

76. Бобров Николай Алексеевич, полковник, начальник штаба 8-го стрелкового корпуса – 132, 133

77. Бобров Федор Александрович, полковник, заместитель командира 149-й стрелковой дивизии по строевой части – 244

78. Бобрук С.А., майор, начальник оперативного отделения штаба 148-й стрелковой дивизии – 292, 293

79. Бовда Михаил Пантелеевич (Пантелеймонович), полковник, командир 1286-го полка – 160, 163, 165, 166

80. Богатырев П.В., командир 546-го полка 191-й стрелковой дивизии – 278, 279

81. Богданов Александр Исаакович, полковник, начальник штаба ВВС 50-й армии – 160, 179, 180, 181, 182, 183

82. Богданов Михаил Васильевич, комбриг, начальник артиллерии 8-го стрелкового корпуса – 122, 132, 133, 143, 398, 402, 415

83. Богданов Павел Васильевич, генерал-майор, командир 48-й стрелковой дивизии – 288, 289

84. Бойко Василий Романович, полковой комиссар, военком 183-й стрелковой дивизии – 191

85. Болдин Иван Васильевич генерал-лейтенант, заместитель командующего Западным фронтом – 49, 53

86. Болдин Иван Васильевич, генерал-лейтенант, командующий оперативной группой войск Западного фронта – 165, 167, 168, 169

87. Болотов Иван Пахомович, подполковник, командир полка 382-й стрелковой дивизии – 216

88. Бондарев Григорий Иванович, полковник, начальник разведывательного отдела штаба Юго-Западного фронта – 152

89. Бондарев М.Н., майор, начальник штаба артиллерии 15-й моторизованной дивизии – 321, 322

90. Бондаренко Иван Максимович, полковник, начальник штаба 141-й стрелковой дивизии – 296, 346

91. Бондаренко Павел Иосифович, полковой комиссар, военком 3-го батальона 4-й бригады морской пехоты – 82, 83

92. Бондовский Александр Васильевич, генерал-майор, командир85-й стрелковой дивизии – 309, 310, 326

93. Борисов Владимир Борисович, генерал-майор, командир 21-го стрелкового корпуса – 50

94. Борисов-Шистер Аркадий Борисович, генерал-майор, заместитель командира 6-го кавалерийского корпуса – 208

95. Бородай Дмитрий Васильевич, лейтенант, адъютант командира 244-й стрелковой дивизии полковника И.А. Истомина – 282

96. Бородин Алексей Михайлович, полковник, состоял для особых поручений при командире 63-го стрелкового корпуса – 85, 91, 94

97. Брейслер Михаил Миронович, военврач 2-го ранга, начальник медицинской службы 48-й кавалерийской дивизии – 274

98. Бродников Виктор Викторович, подполковник, начальник штаба 48-й стрелковой дивизии – 404

99. Бромберг Григорий Лазарьевич, военврач 1-го ранга, начальник медицинской службы 36-го стрелкового корпуса – 319

100. Брук И.Д., старший политрук – 155

101. Буданов Федор Иванович, генерал-майор, заместитель командира 5-го стрелкового корпуса – 47

102. Будников Михаил Михайлович, подполковник, командир 657-го артиллерийского полка – 55

103. Будыхо Александр Ефимович, генерал-майор, командир 171-й стрелковой дивизии – 149, 359, 370, 371, 394, 403, 404

104. Булатов К.П., капитан-лейтенант, командир МО-0112 – 257

105. Булдаков Александр Михайлович, капитан, начальник оперативного отделения штаба 43-й стрелковой дивизии – 79

106. Бунин Василий Дмитриевич, полковник, командир 214-й стрелковой дивизии – 318, 343

107. Бурков Василий Герасимович, полковник, командир 104-й танковой дивизии – 245

108. Буров И.Д., майор, командир 36-го артиллерийского полка 53-й стрелковой дивизии – 361

109. Буторин Тихон Иванович, генерал-майор, начальник отдела ВВС 28-й армии – 245, 246

110. Бухарев Николай Нилович, полковник артиллерии – 404

111. Бушманов Николай Степанович, полковник, начальник оперативного отдела штаба 32-й армии – 160, 174, 175

112. Вайнтрауб Борис Григорьевич, майор, командир 437-го полка 154-й стрелковой дивизии – 97

113. Вакулинко, лейтенант, адъютант генерала А.Е. Будыхо – 149,

37 0

114. Ванеев Владимир Григорьевич, бригадный комиссар, член Военного совета 19-й армии – 165, 168

115. Васенин Петр Васильевич, полковник, командир 1290-го полка 113-й дивизии – 160, 186, 187, 188

116. Василенко Михаил Андреевич, полковник, начальник ПВО 2-й ударной армии – 221

117. Васильев Иван Михайлович, полковник, начальник связи 44-й армии или 63-й горнострелковой дивизии – 359

118. Васильев Константин Федорович, полковник, командир 49-й стрелковой дивизии – 318, 326, 327

119. Васильев Михаил Борисович, бригадный комиссар, военком тыла 2-й ударной армии – 216

120. Васильев Николай Александрович, полковник, начальник штаба артиллерии Приморской армии – 8, 113, 116, 117, 256, 257, 304

121. Васильев Николай Иванович, полковник, командир 87-й стрелковой дивизии – 25

122. Васильева П.В., медсестра медсанбата 61-й стрелковой дивизии – 100

123. Ваулин, подполковник, школа младших лейтенантов 56-й армии – 236

124. Вахрушев, майор, заместитель командира 193-й стрелковой дивизии по тылу – 234

125. Вашкевич Владимир Романович, генерал-майор, командир 2-й стрелковой дивизии – 165

126. Великороднев, шофер при штабе 12-й армии – 131

127. Вербицкий Адам Иванович, полковник, начальник штаба 41-го корпуса – 264, 267

128. Версткин Борис Михайлович, майор, помощник начальника отделения по изучению опыта войны оперативного отдела штаба 2-й Ударной армии – 223

129. Верушкин Федор Алексеевич, полковник, бывший начальник штаба 320-й стрелковой дивизии – 113, 119, 120, 121

130. Веселовский Л.Т., адъютант бригадного комиссара Г.Н. Жиленкова – 291

131. Ветлугин Александр Александрович, полковник, командир 365-й стрелковой дивизии – 189, 191

132. Виноградов Павел Семенович, полковник, начальник штаба 25-го стрелкового корпуса – 242

133. Виноградов Павел Семенович, полковник, начальник штаба 2-й Ударной армии – 215, 224

134. Вишневский Иван Иванович, полковник, командир 631-го полка 159-я стрелковой дивизии – 113, 114, 414

135. Вишневский Сергей Владимирович, генерал-майор, командующий войсками 32-й армии – 160, 164, 167, 168, 174, 177, 291, 398, 409

136. Владимиров Александр Федорович, полковой комиссар, начальник политотдела 33-й армии – 193

137. Владимирский Алексей Викторович, майор, заместитель начальника оперативного отдела штаба 5-й армии – 153

138. Власов Андрей Андреевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 2-й Ударной армии – 5, 8, 9, 12, 13, 14, 25, 147, 213, 218, 219, 220, 224, 225, 226, 227, 228, 229, 396, 421

139. Власов Виктор Захарович, капитан, старший переводчик штаба Юго-Западного фронта – 305, 306

140. Водолазов Михаил Федорович, майор, адъютант генерала М.Г. Ефремова – 196, 198

141. Волков Иван Алексеевич, полковник, командир 91-й стрелковой дивизии – 160, 163, 165, 166, 264, 275, 277

142. Волков Н.Л., майор, командир 1-го батальона 388-го полка 172-й стрелковой дивизии – 103, 107

143. Володин Иван Васильевич, полковник, начальник артиллерии 92-й стрелковой дивизии – 213, 224

144. Воробьев, генерал, политработник – 306

145. Воронин, полковник, начальник артиллерии 148-й стрелковой дивизии – 292, 293

146. Воронин, полковник, кавалерист – 418

147. Воронов Иван Васильевич, бригадный комиссар, военком 61-го стрелкового корпуса – 106, 107

148. Воскобойников Константин Михайлович, полковник, командир 208-й стрелковой дивизии – 235

149. Воскобойников Михаил Иванович, полковник, заместитель командира курсантского полка 2-го Орджоникидзевского пехотного училища 62-й армии – 253

150. Выпираленко Степан Иванович, полковник, начальник артиллерии 411-й стрелковой дивизии – 204, 208

151. Высокоостровский Вячеслав Вячеславович, майор, помощник начальника оперативного отдела 12-го механизированного корпуса – 238

152. Гаврилов, полковник – 418, 420

153. Гаврилов Валентин Александрович, полковник, начальник разведывательного отдела штаба 21-го стрелкового корпуса – 37, 54, 55, 394, 400, 401, 402

154. Гаврюшин Д.С., капитан, 172-й стрелковой дивизии – 108

155. Гайдук Анатолий Фомич, полковник, начальник 1-го отделения инженерного отдела 19-й армии – 85, 88, 89, 90, 404

156. Ганзин Петр Давыдович, батальонный комиссар, 259-я стрелковая дивизия – 331

157. Ганин Андрей Акимович, полковник, командир отряда моряков Либавской ВМБ – 74

158. Гарнов Александр Васильевич, генерал-майор, командир 5-го стрелкового корпуса – 47, 50, 354

159. Гарус Иван Петрович, бригадный комиссар, начальник политотдела 2-й Ударной армии – 217

160. Гватуа Шило Нестерович., майор, командир 558-го полка 159-й стрелковой дивизии – 114

161. Герасименко Кондрат Васильевич, бригадный комиссар, начальник Политотдела 6-й армии – 283, 294, 295

162. Герасимов, полковник, командир Виндавского сектора береговой обороны – 76

163. Гладченко Павел Алексеевич, подполковник, начальник разведывательного отдела штаба 33-й армии – 195

164. Глазунов Иван Федорович, полковник, начальник оперативного отдела штаба 2-й Ударной армии – 216

165. Гмыря Григорий Савельевич, полковник, начальник штаба 80-й стрелковой дивизии – 264, 269, 296

166. Говоров Николай Михайлович, бригветврач, начальник ветеринарной службы 26-й армии – 113, 114

167. Гогоберидзе Александр Михайлович, полковник, заместитель командира 27-й стрелковой дивизии по строевой части – 25, 62, 63, 390

168. Голиков Сергей Николаевич, полковник, начальник инженерных войск 33-й армии – 404

169. Голиков Филипп Иванович, генерал-майор, командующий войсками Брянского фронта – 251

170. Головко Павел Данилович, полковник, начальник вещевого снабжения 49-го стрелкового корпуса – 122, 139, 141, 143

171. Голтвяницкий Н.А., помощник начальника 5-го отделения 141-й стрелковой дивизии – 296

172. Голощапов Василий Николаевич, интендант 1-го ранга, начальник штаба отдела тыла 2-й ударной армии – 221

173. Голубев Александр Петрович, майор, начальник 1-го отделения отдела артиллерийского снабжения Приморской армии – 117

174. Голубев Константин Дмитриевич, генерал-майор, командующий войсками 10-й армии – 352, 353, 354, 355, 356

175. Голубев Константин Дмитриевич, генерал-майор, командующий войсками 43-й армии – 365

176. Голубев Михаил Иванович, полковник, командир 90-й стрелковой дивизии – 264, 265

177. Гольцев Николай Дмитриевич, генерал-майор, начальник отдела АБТВ 18-й армии – 328

178. Голяшкин Всеволод Яковлевич, полковник, начальник артиллерии 64-го стрелкового корпуса – 300, 304, 305, 306

179. Гончаров Константин Михайлович, полковник, командир диверсионного отряда – 418, 420

180. Гончаров Малах Иосифович, подполковник, заместитель начальника ВВС 33-й армии – 193, 194

181. Горбатов Александр Васильевич, комбриг, заместитель командира 25-го стрелкового корпуса по строевой части – 243

182. Городнянский Авксентий Михайлович, генерал-лейтенант, командующий войсками 6-й армии – 204

183. Горпищенко Павел Филиппович, полковник, командир 8-й бригады морской пехоты – 257

184. Горунов Иван Иванович, полковник, начальник отдела БТ и МВ 2-й ударной армии – 213, 220

185. Грачев Михаил Алексеевич, полковник, командир 217-й стрелковой дивизии – 160, 178, 387, 388, 389, 391, 412

186. Гребнев Андрей Иванович, полковник, командир 374-го полка 128-й стрелковой дивизии – 8, 346, 349, 350

187. Греков Николай Владимирович, полковник, начальник курсов младших лейтенантов 56-й армии – 230, 236

188. Григорьев Иван Иванович, полковник, штаб 6-й армии (см. Шеффер Борис Иванович) – 408

189. Григорьев Николай Николаевич, полковник, командир 543-го корпусного артиллерийского полка – 318, 323

190. Гринберг Вилли Янович, полковник, врио командира 12-го механизированного корпуса – 238

191. Гринько Иван Кузьмич, бригадный комиссар, начальник политотдела 66-го стрелкового корпуса – 28, 29

192. Грищук Леонид Степанович, бригадный комиссар, член Военного совета 6-й армии – 125, 130, 131

193. Громов, лейтенант, 3-й батальон 4-й бригады морской пехоты – 84

194. Гроссман Фрол Фалькович, полковник, начальник артиллерии 25-й стрелковой дивизии – 119, 300, 303, 304

195. Губин – уполномоченный по кадрам ОО НКВД 43-й армии – 367

196. Гудзь Порфирий Мартынович, полковник, командир 102-й стрелковой дивизии – 98

197. Гуров Степан Иванович, майор, начальник штаба 49-й стрелковой дивизии – 59, 60, 327

198. Давиденко Александр Сафронович, батальонный комиссар, военком 104-й танковой дивизии – 246

199. Давидович Борис Семенович, полковой комиссар, военком 244-й стрелковой дивизии – 282

200. Давыдов Иван Федорович, старший батальонный комиссар, заместитель начальника политотдела 33-й армии по комсомолу – 193

201. Данилов Алексей Ильич, генерал-майор, начальник ПВО Юго-Западного фронта – 153

202. Данилов Сергей Евлампиевич, генерал-майор, командир 280-й стрелковой дивизии – 25, 160, 183, 184, 185, 409, 410, 412

203. Дедаев Николай Алексеевич, генерал-майор, командир 67-й стрелковой дивизии – 72, 73

204. Дедов Василий Никифорович, полковник, начальник АБТВ 6-й армии – 126, 417

205. Дедов Леонид Константинович, полковник, командир 70-го артиллерийского полка – 204, 208

206. Демичев, батальонный комиссар, военком 1290-го полка 113-й дивизии – 187

207. Двинский Борис Александрович, полковой комиссар, 2-й член Военного совета Северокавказского военного округа – 373

208. Дворкин Борис Михайлович, комбриг, начальник штаба 773-го полка 388-й стрелковой дивизии – 359, 388, 391, 400

209. Дзигасов В.Н., майор – 416

210. Дзиов Дзантемир Куцириевич, старший политрук, заместитель начальника политотдела 41-й стрелковой дивизии – 206

211. Дидиков Михаил Дмитриевич, полковник, начальник штаба 140-й стрелковой дивизии – 318

212. Дмитриев, лейтенант, Либавское училище ПВО – 75

213. Добыкин Дмитрий Михайлович, начальник управления связи Юго-Западного фронта – 152, 153

214. Довбня Федор Алексеевич, старший лейтенант, 12-я армия – 131

215. Докукин Павел, капитан – 341

216. Должиков Николай Иванович, полковой комиссар, военком, начальник политотдела 246-й стрелковой дивизии – 189, 190

217. Долматовский Евгений Аронович, батальонный комиссар, военный корреспондент газеты – 23, 141, 295

218. Дорошенко Александр Данилович, бригадный комиссар, военком 41-й стрелковой дивизии – 206

219. Дратвин Михаил Иванович, генерал-майор, командир 275-й стрелковой дивизии – 115

220. Дрозд Валентин Петрович, вице-адмирал, командир отряда кораблей по эвакуации гарнизона Ханко – 259, 260

221. Дубровский Эраст Казимирович, полковник, заместитель командира 44-й горнострелковой дивизии по строевой части – 122, 139, 140

222. Дуришин Петр Феофанович, военврач 2-го ранга, начальник медицинской службы 61-го стрелкового корпуса – 107

223. Евдокимов Петр Александрович, капитан 1-го ранга, заместитель командира отряда кораблей по эвакуации гарнизона Ханко – 237, 259, 260, 261, 262

224. Евенко Николай Васильевич, майор, начальник 3-го отделения организационно-планового отдела управления тыла Юго-Западного фронта – 157

225. Евстифеев Иван Васильевич, майор, командир 57-й стрелковой бригады – 331

226. Егоров, капитан, начальник строевого отдела 20-го стрелкового корпуса – 58

227. Егоров Иван Васильевич, подполковник, начальник инженерной службы 25-го стрелкового корпуса – 242

228. Егоров Евгений Арсентьевич, генерал-майор, командир 4-го стрелкового корпуса – 37, 43, 44, 45, 50, 393, 396, 400

229. Егоров Павел Григорьевич, генерал-майор, начальник штаба 28-й армии – 245, 246

230. Ежов Александр Константинович, полковник, командир 239-го стрелкового полка – 62, 63

231. Еремеев Александр Логвинович, полковник, начальник инженерной службы 3-го механизированного корпуса – 66, 68, 69

232. Еременко Андрей Иванович, генерал-лейтенант, командующий Западным фронтом – 50, 51. 179, 183

233. Еремин Иакинф Петрович, полковник, командир 287-й стрелковой дивизии – 318, 343, 344

234. Еремин Степан Илларионович, генерал-майор, командир 20-го стрелкового корпуса – 56, 57, 58, 59, 60

235. Ермаков Яков Васильевич, полковой комиссар, начальник отдела кадров завода «Тосмаре» – 66, 71, 75, 76

236. Ермолаев Николай Дмитриевич, майор Госбезопасности, начальник ОО НКВД Черноморского флота – 19

237. Ершаков Филипп Афанасьевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 20-й армии – 160, 161, 162, 163, 166, 167, 168, 405, 406

238. Ершов Николай Михайлович, старший батальонный комиссар, военком 92-й стрелковой дивизии – 224

239. Ефремов Михаил Григорьевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 33-й армии – 20, 191, 192, 193, 194, 195, 196, 197, 198, 199, 200, 201

240. Жевниров Родион Федорович, майор, командир 1-го полка 99-й стрелковой дивизии – 380

241. Живолуп Иван Федорович, полковник, командир 493-го гаубичного артиллерийского полка 172-й стрелковой дивизии – 106

242. Жиленков Георгий Николаевич, бригадный комиссар, член Военного совета 32-й армии – 9, 283, 290, 291, 292, 400

243. Жильцов Фаддей Михайлович, полковник, командир 92-й стрелковой дивизии – 213, 222, 223, 224

244. Жоров Исаак Соломонович, военврач 1-го ранга, армейский хирург 33-й армии – 8, 191, 193, 200, 201

245. Жук Михаил Антонович, полковник, командир 12-го полка 53-й стрелковой дивизии – 360

246. Жуков Георгий Константинович, генерал армии, командующий войсками Западного фронта – 166, 167, 191, 365, 366

247. Жуков Иван Евстафьевич, батальонный комиссар, начальник политотдела 139-й стрелковой дивизии – 139

248. Жуковский Василий Трофимович, майор, начальник артиллерийской разведки Приморской армии – 117

249. Жуковский Николай Сергеевич, интендант 1-го ранга, начальник отдела тыла 2-й ударной армии – 213, 220

250. Завьялов, подполковник, командир 323-го полка 81-й стрелковой дивизии – 255

251. Завьялов А.П., работник штаба 132-й стрелковой дивизии – 57

252. Зайцев Александр Сергеевич, комбриг, начальник ВВС 3-й армии – 56

253. Закутный Дмитрий Ефимович, генерал-майор, командир 21-го стрелкового корпуса – 9, 25, 85, 86, 87, 390, 394, 395, 396, 397

254. Заруба Иван Антонович, капитан 2-го ранга, начальник отдела плавсредств и гаваней Главной базы Черноморского флота – 257, 258, 303

255. Захаревич Иван Васильевич, полковник, командир 165-й стрелковой дивизии – 145, 148, 149

256. Захаров, полковник – 402

257. Захаров Никита Михайлович, полковник, командир 97-й стрелковой дивизии – 113, 114, 115

258. Захаров Федор Дмитриевич, генерал-майор, командир 149-й стрелковой дивизии – 244

259. Зверев Григорий Александрович, полковник, командир 190-й стрелковой дивизии – 9, 143, 295, 309, 312, 313, 314, 330, 346

260. Зверев Григорий Александрович, гвардии полковник, командир 350-й стрелковой дивизии – 9, 309, 314, 315

261. Здорный Гурий Константинович, майор, начальник 86-го Августовского пограничного отряда – 356

262. Зельфа Александр Александрович, военюрист 1-го ранга, военный прокурор 33-й армии – 193, 195

263. Зимогляд Николай Андреевич, полковой комиссар, военком 49-й дивизии – 59, 327

264. Зингер Яков Михайлович, интендант 1-го ранга, начальник отдела укомплектования 12-й армии – 300, 308

265. Зиновьев Иван Дмитриевич, полковник, командир 393-й стрелковой дивизии – 204, 207

266. Зиновьев Федор Иванович, полковник, военком штаба 26-й армии – 309, 315, 316, 317

267. Зинченко Игнатий Артемьевич, подполковник, начальник отделения связи 191-й стрелковой дивизии – 280

268. Зотов Александр Семенович, генерал-майор, командир 128-й стрелковой дивизии – 8, 66, 67, 68

269. Зубачев Иван Николаевич, капитан, заместитель командира 44-го полка 42-й стрелковой дивизии по хозяйственной части – 287

270. Зуев Иван Васильевич, дивизионный комиссар, член Военного совета 2-й Ударной армии – 215, 216, 217

271. Зусманович Григорий Моисеевич, генерал-майор, начальник тыла 6-й армии – 204, 208, 209

272. Зыбин Ефим Сергеевич, генерал-майор, командир 36-й кавалерийской дивизии – 50, 394, 396, 400, 405

273. Зыбин Семен Петрович, комбриг, командир 37-го стрелкового корпуса – 124

274. Зыков Константин Антонович, полковой комиссар, военком 53-й стрелковой дивизии – 361, 363

275. Иванилов Павел Иванович, полковник, командир 271-го гаубичного артиллерийского полка 103-й стрелковой дивизии – 412

276. Иванов, интендант 1-го ранга, Балтийской флот – 76

277. Иванов – сотрудник ОО НКВД 93-й стрелковой дивизии – 367

278. Иванов Александр Павлович, подполковник, начальник химической службы 36-го стрелкового корпуса – 319

279. Иванов А.С., бригадный комиссар, начальник политотдела 10-й армии – 356

280. Иванов Василий Васильевич, полковник, начальник отдела боевой подготовки 3-й армии – 37, 38, 39

281. Иванов Иван Иванович (псевдоним), военный инженер 1-го ранга Ленинградского фронта – 359, 371, 372, 373

282. Иванов И.Н., подполковник, командир 284-го стрелкового полка – 56

283. Иванов Михаил Михайлович, генерал-майор, командир 16-го стрелкового корпуса – 377

284. Иванов Николай Петрович, комбриг, начальник штаба 6-й армии – 125, 126, 127, 130

285. Иванов Павел Павлович, майор, командир 395-го полка 127-й стрелковой дивизии – 243

286. Иванов Петр Самсонович, генерал-майор, командир 18-й кавалерийской дивизии – 25, 264, 282

287. Иванов Семен Павлович, подполковник, начальник оперативного отдела штаба 13-й армии – 56

288. Иванова Тамара Петровна, дочь генерала П.С. Иванова – 282

289. Израилевич Захар Носинович, майор, командир 774-го полка 222-й стрелковой дивизии – 186

290. Илларионов Михаил Иванович, майор, командир 457-го полка 222-й стрелковой дивизии – 186

291. Ильин Петр Сысоевич, полковой комиссар, начальник политотдела 99-й стрелковой дивизии – 122, 134, 135, 381

292. Иофель Лазарь Генрихович, подполковник, начальник оперативного отделения штаба 63-го стрелкового корпуса – 91

293. Исаев Николай Алексеевич, интендант 3-го ранга, 67-я стрелковая дивизия – 52, 341, 398, 399

294. Истомин Иван Александрович, полковник, командир 244-й стрелковой дивизии – 264, 281, 282

295. Каверин Алексей Григорьевич, подполковник, начальник оперативного отделения 128-й стрелковой дивизии – 68

296. Кабаков, подполковник, начальник ОК 52-й армии – 348

297. Кабалюк Иван Филиппович, полковник, начальник штаба Береговой обороны Главной базы Черноморского флота – 257

298. Кабанов Сергей Иванович, генерал-майор, командир Ханковской ВМБ – 260

299. Кабатчиков Василий Яковлевич, полковник, начальник артиллерии 37-го стрелкового корпуса – 296

300. Кабачинов Владимир Васильевич, майор, командир 162-го артиллерийского полка 43-й стрелковой дивизии – 79

301. Каганович, полковой комиссар, военком заместителя командира отряда кораблей по эвакуации гарнизона Ханко – 260, 262

302. Кагарманов Мухарам Лутфурахманович, полковник, командир 37-й танковой бригады – 318, 340, 341

303. Казаков Александр Филимонович, генерал-майор, начальник артиллерии 63-го стрелкового корпуса – 93

304. Казалетов Павел Иванович, полковник, начальник артиллерии 97-й стрелковой дивизии – 264, 273

305. Казанцев Вениамин Юрьевич, подполковник, начальник связи 18-й стрелковой дивизии – 250

306. Казьмин Павел Петрович, полковой комиссар, начальник отделения политической пропаганды 128-й стрелковой дивизии – 68

307. Кайгородцев Андрей Александрович, полковник, начальник артиллерии 2-й Ударной армии – 32

308. Каладзе Николай Иванович, полковой комиссар, военком 190-й стрелковой дивизии – 295, 312, 313, 318, 330, 331

309. Калиниченко Петр Иванович, полковник, начальник штаба 12-го механизированного корпуса – 238, 239

310. Кальченко Емельян Андреевич, бригадный комиссар, начальник политотдела 5-й армии – 152

311. Калюжный Иван Прокофьевич, полковник, заместитель командира 36-й кавалерийской дивизии по строевой части – 352, 355

312. Камбург Давид Ефимович, капитан госбезопасности, начальник ОО НКВД 33-й армии – 20, 193, 198, 199

313. Каменев Дмитрий Гаврилович, бригадный комиссар, военком штаба 5-й армии – 145, 151, 152, 157

314. Каменцев А.А., делегат связи 87-го танкового полка 44-й танковой дивизии – 124, 270, 271

315. Капустин Сергей Исаевич, полковник, командир 38-й танковой дивизии – 102, 112

316. Карбышев Дмитрий Михайлович, генерал-лейтенант, старший преподаватель кафедры тактики высших соединений Военной академии им. К. Е. Ворошилова – 5, 10, 12, 13, 14, 85, 333, 334, 335, 336, 337, 352, 353, 354, 355, 356, 357, 358, 405, 406, 414

317. Каргин Иван Михайлович, полковник, командир 3-го батальона 4-й бригады морской пехоты – 66, 82, 83, 84

318. Кардаков Василий Алексеевич, подполковник, начальник артиллерии 280-й стрелковой дивизии – 184

319. Карманов Иван Петрович, генерал-майор, командир 62-го стрелкового корпуса – 377, 378

320. Карпинский Александр Иванович, полковник, начальник штаба 172-й стрелковой дивизии – 104

321. Карталов Никита Евдокимович, полковой комиссар, военком 173-й стрелковой дивизии – 294

322. Карташев Иван Федотович, полковник, начальник химического отдела 12-й армии – 122, 131, 132, 349

323. Карцев Кузьма Евгеньевич, полковник, командир 382-й стрелковой дивизии – 213, 223

324. Касыгин Дмитрий Павлович, старший батальонный комиссар, военком 53-й стрелковой бригады – 223

325. Катюшин Василий Александрович, майор, командир сводного полка 172-й стрелковой дивизии – 102, 103, 107

326. Качалов Владимир Яковлевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 28-й армии – 244, 247, 248

327. Кашкаров (Кошкаров) Петр Павлович, политрук, заместитель командира 3-й роты 455-го стрелкового полка по политической части – 286, 287, 334

328. Кириллов Иосиф Константинович, подполковник, начальник оперативного отделения 160-й стрелковой дивизии – 194

329. Кириллов Максим Гаврилович, полковник, командир 38-й стрелковой дивизии – 25, 329

330. Кириллов Николай Кузьмич, генерал-майор, командир 13-го стрелкового корпуса – 17, 122, 136, 137, 138, 143

331. Кириллов Павел Михайлович, полковой комиссар, военком 4-й стрелковой дивизии – 299

332. Кирпичников Владимир Васильевич, генерал-майор, командир 43-й стрелковой дивизии – 66, 78, 79, 80

333. Кирпонос Михаил Петрович, генерал-полковник, командующий войсками Юго-Западного фронта – 20, 151, 152, 153, 154, 156, 348

334. Кирюшин Константин Васильевич, полковник, начальник штаба 113-й стрелковой дивизии – 60, 318, 342

335. Киселев Василий Григорьевич, полковник, начальник штаба 20-й дивизии НКВД – 359, 363, 404

336. Киселев Иван, красноармеец 145-й стрелковой дивизии – 248

337. Киселев Петр Сергеевич, полковник, начальник артиллерии 132-й стрелковой дивизии – 264, 274, 275

338. Кислицын Дмитрий Иванович, комбриг, командир 15-го стрелкового корпуса – 228

339. Клевенский Михаил Сергеевич, капитан 1-го ранга, командир Либавской ВМБ – 72, 73, 74

340. Клёнов Петр Семенович, генерал-лейтенант, начальник штаба Северо-Западного фронта – 237

341. Климанов Анатолий, лейтенант, адъютант командира 43-й стрелковой дивизии генерала В.В. Кирпичникова – 79

342. Ключников Николай Федорович, полковник, заместитель командира 3-й стрелковой бригады – 66, 81

343. Князев Филипп Иванович, начальник связи 87-й стрелковой дивизии, майор – 400

344. Князятов Сергей Григорьевич, полковник, начальник артиллерии 244-й стрелковой дивизии – 282

345. Кобызев Яков Афанасьевич, полковник, начальник отдела войсковой связи 6-й армии – 417

346. Ковалев Александр Сергеевич, полковник, командир 223-й стрелковой дивизии – 387

347. Ковалев Сергей Егорович, полковник, командир 142-й стрелковой бригады – 119

348. Ковров Иван Иванович, полковник, командир разведывательной роты батальона курсантов Либавского училища ПВО – 74

349. Кожевников Андрей Павлович, майор, командир 56-го полка 67-й стрелковой дивизии – 73, 74

350. Козлов Георгий Потапович, генерал-майор, начальник артиллерии 5-го стрелкового корпуса – 28, 47

351. Козлов Петр Сергеевич, полковник, бывший командир 17-й стрелковой дивизии – 359, 365, 366, 367, 368, 408

352. Козловский Георгий Хрисанфович, подполковник, 36-го стрелкового корпуса – 319

353. Кокурин Александр Петрович, майор, начальник штаба 95-й стрелковой дивизии – 257

354. Колесников Дмитрий Емельянович, бригадный комиссар, член Военного совета 28-й армии – 245, 246

355. Колмаков Виктор Павлович, военюрист 2-го ранга, военный прокурор 289-й стрелковой дивизии – 306

356. Комарницкий Степан Андреевич, подполковник, начальник штаба 109-й стрелковой дивизии – 117, 257

357. Комаров Илья Кириллович, полковник, начальник инженерной службы 12-й армии – 122, 131, 132

358. Комаров Федор Иванович, подполковник, начальник штаба 128-й стрелковой дивизии – 68

359. Комиссаров Константин Васильевич, генерал-майор, командир 65-го стрелкового корпуса – 378

360. Комиссаров Константин Васильевич, генерал-майор, командир 183-й стрелковой дивизии – 190, 191

361. Кондратьев Александр Кондратьевич, генерал-майор, начальник штаба 3-й армии – 56

362. Конев Иван Степанович, генерал-лейтенант, командующий войсками 19-й армии – 89, 90

363. Конев Иван Степанович, генерал-лейтенант, командующий войсками Западного фронта – 291

364. Конобевцев Тимофей Никанорович, полковой комиссар, военком 15-й моторизованной дивизии – 318, 320, 321, 322

365. Коновалов К.А., летчик самолета А.Г. Самохина – 251, 252, 253

366. Коновалов Филипп Петрович, полковник, командир 53-й стрелковой дивизии – 361, 363

367. Кононович Дмитрий Григорьевич, полковник, заместитель командира 6-го механизированного корпуса по строевой части – 46, 354

368. Консеген Дмитрий, военком 53-й стрелковой бригады – см. Касыгин Дмитрий Павлович – 224

369. Константинов Михаил Петрович, генерал-майор, командир 6-й кавалерийской дивизии – 37, 40, 42, 43

370. Коржов С.А., командир взвода конной разведки 100-го разведывательного батальона 80-й стрелковой дивизии – 141, 269

371. Корзун Павел Петрович, генерал-майор, командир 28-го стрелкового корпуса – 145

372. Корнев, старший лейтенант, командир танка – 127

373. Корнев Никифор Васильевич, генерал-майор, начальник штаба ВВС 20-й армии – 162

374. Корнеев Василий Ильич, полковник, начальник артиллерии 67-й стрелковой дивизии – 66, 71, 76

375. Корнилов Иван Алексеевич, генерал-майор, состоял в распоряжении командующего 6-й армией – 122, 139, 140, 141, 142, 264, 265, 266, 336, 399

376. Корнилов Т.И., воентехник 2-го ранга, бортмеханик самолета А. Г. Самохина – 251

377. Корнишев Михаил, подполковник, 18-я кавалерийская дивизия –

28 2

378. Коровин Николай Иванович, майор, начальник 1-го отделения оперативного отдела штаба 32-й армии – 291

379. Королев А.А., младший воентехник, Юго-Западный фронт – 339

380. Коряков А.Н., подполковник, начальник штаба 61-го стрелкового корпуса – 102

381. Костенко Федор Яковлевич, генерал-лейтенант, командующий войсками 26-й армии – 315

382. Костенко Федор Яковлевич, генерал-лейтенант, заместитель командующего Юго-Западным фронтом – 204, 206

383. Костылев, 12-я армия – 137

384. Костюченко Борис Петрович, полковник, командир Тендровской маневренной военно-морской базы – 359, 364, 365

385. Котомин Иван Иванович, полковой комиссар, заместитель командира 67-й стрелковой дивизии по политической части – 66, 71, 77, 78

386. Коузов Николай Николаевич, младший лейтенант, Юго-Западный фронт – 339

387. Кошелев Александр Герасимович, бригвоенюрист, военный прокурор Черноморского флота – 257, 258

388. Красноштанов Иван Данилович, полковник, командир 244-й стрелковой дивизии – 167

389. Красовицкий Петр Васильевич, полковник, начальник оперативного отдела штаба 11-й армии – 264, 272

390. Крупичев Степан Дмитриевич, майор, начальник штаба 191-й стрелковой дивизии – 280

391. Крымов Василий Петрович, полковник, командир 44-й танковой дивизии – 144

392. Крымский Николай Алексеевич., майор, начальник штаба 53-й стрелковой дивизии – 361

393. Ксенофонтов Александр Сергеевич, генерал-майор, командир 22-го стрелкового корпуса – 370

394. Кудрявцев Арсений Матвеевич, полковой комиссар, начальник политотдела 58-й горнострелковой дивизии – 122

395. Кудрявцев Михаил Александрович, полковник, командир 253-й стрелковой дивизии – 300, 304, 305, 307

396. Кузнецов, редактор газеты 53-й стрелковой дивизии – 361

397. Кузнецов Василий Иванович генерал-лейтенант, командующий войсками 3-й армии – 38, 56

398. Кузнецов В.П., военврач 2-го ранга, начальник военного госпиталя 172-й стрелковой дивизии – 103

399. Кузнецов Илья Степанович, подполковник, командир полка 117-й стрелковой дивизии – 88

400. Кузнецов Федор Исидорович, генерал-полковник, командующий войсками Северо-Западного фронта – 70

401. Кузьмин Григорий Иванович, генерал-майор, командир 21-го танкового корпуса – 209

402. Кузьмин Петр Григорьевич, полковой комиссар, военком 208-й стрелковой дивизии – 230, 235, 236

403. Куклин А.Н. сержант-артиллерист – 325

404. Кулаков Николай Михайлович, дивизионный комиссар, член Военного совета Черноморского флота – 19

405. Кулаков Николай Иванович, военинженер 1-го ранга, помощник командира 29-й танковой дивизии по технической части – 264, 265

406. Кулешов Александр Демьянович, генерал-майор, командир 175-й стрелковой дивизии – 230, 231, 232, 408

407. Кулик Григорий Иванович, маршал Советского Союза, заместитель Наркома обороны СССР – 354, 373, 386

408. Куликов, майор, командир 237-го батальона связи – 97

409. Куликов Иван Павлович, бригадный комиссар, член Военного совета 12-й армии – 23, 294, 346

410. Куликов Константин Ефимович, генерал-майор, командир 196-й стрелковой дивизии – 237, 249, 250, 387, 409

411. Куренков Сергей Александрович, полковник, начальник отдела связи 5-й армии – 153

412. Куринин Степан Иванович, полковник, начальник ВОСО 20-й армии – 160

413. Кутепов Семен Федорович, полковник, командир 388-го полка 172-й стрелковой дивизии – 102, 103, 107, 108

414. Кучинев Владимир Георгиевич, полковник, командир 338-й стрелковой дивизии – 193, 195, 196

415. Лавров, капитан, 81-я моторизованная дивизия – 114

416. Лавров Николай Михайлович, полковник, преподаватель тактики Днепропетровского пехотного училища – 300, 304, 305

417. Лагутин Аким Антонович, старший батальонный комиссар, начальник политотдела 46-й стрелковой дивизии – 224

418. Лазутин Николай Георгиевич, комбриг, начальник артиллерии 61-го стрелкового корпуса – 102, 111, 336

419. Лапшов Афанасий Васильевич, генерал-майор, командующий 16-м гвардейским стрелковым корпусом – 35

420. Ларионов Георгий Андреевич, генерал-майор, бывший начальник штаба 42-й армии, направлен в резерв Ленинградского фронта – 285

421. Ларичев Андрей Николаевич, полковник, командир 53-й стрелковой бригады – 223

422. Ларькин Прокофий Иванович, полковой комиссар, начальник политотдела 148-й стрелковой дивизии – 283, 292, 293

423. Ласкин Иван Андреевич, полковник, начальник штаба 15-й моторизованной дивизии – 14, 318, 320, 321, 322, 326

424. Лебедев Михаил Павлович, полковник, командир 777-го полка 227-й стрелковой дивизии – 346, 347, 348

425. Лебедев Николай Алексеевич, бригадный комиссар, член Военного совета 2-й Ударной армии – 217

426. Лебедев Петр Семенович, бригадный комиссар, заместитель командира 12-го механизированного корпуса по политической части – 238, 239

427. Левин Павел Иванович, полковник, начальник оперативного отдела штаба 12-й армии – 137

428. Левченко, военврач, 53-й стрелковой дивизии – 361

429. Левьев Андрей Савельевич, начальник штаба 33-й танковой дивизии, полковник – 395, 402

430. Лелюхин Сергей Леонидович, майор, командир 212-го батальона связи 128-й дивизии – 66, 67

431. Лещенко Алексей Яковлевич, капитан, командир 35-й батареи береговой обороны ГБ ЧФ – 119

432. Лещинский Михаил Иосифович (Осипович), полковник, командир 222-й стрелковой дивизии – 160, 186, 187

433. Ливанский Владимир Владимирович, полковник, начальник артиллерии 1-го стрелкового корпуса – 318, 332

434. Лимберг, заместитель начальника ОО НКВД 1-го Отдельного стрелкового корпуса – 376

435. Липецкий Давид амойлович, батальонный комиссар, 80-я стрелковая дивизия – 295, 296

436. Липпа (Липа) Семен Михайлович, бригадный комиссар, военком 13-го стрелкового корпуса – 122, 136, 138, 143, 294

437. Литвинов Всеволод Николаевич, капитан, начальник штаба артиллерии 190-й стрелковой дивизии – 312

438. Литош Михаил Михайлович, старший лейтенант, адъютант генерала Н.В. Корнева – 162

439. Лобастов Иван Григорьевич, старший политрук, военком минометного дивизиона 338-й стрелковой дивизии – 200

440. Лобачев Алексей Андреевич, дивизионный комиссар, член Военного совета 16-й армии – 169

441. Лобов Михаил Тихонович, полковник, начальник штаба 48-й кавалерийской дивизии – 274

442. Логинов Николай Логинович, полковник, командир 139-й стрелковой дивизии – 122, 138, 139, 143, 385

443. Лопасов Иван Иванович, майор, начальник службы тыла 53-й стрелковой дивизии – 361

444. Лопатин Антон Иванович, генерал-майор, командир 6-го стрелкового корпуса – 249, 250

445. Лопатин Антон Иванович, генерал-лейтенант, командующий войсками 62-й армии – 255

446. Лощенко Анатолий Ильич, военинженер 2-го ранга – 302, 304

447. Лубоцкий Давид Евсеевич, полковник, армейский интендант 10-й армии – 354

448. Лукин Афанасий Кузьмич, полковник, начальник артиллерии 43-й стрелковой дивизии – 79

449. Лукин Михаил Федорович, генерал-лейтенант, командующий войсками 19-й армии – 8, 12, 13, 20, 142, 160, 163, 164, 165, 166, 167, 168, 169, 170, 171, 172, 173, 174, 264, 275, 276, 277, 330, 406, 421

450. Луков Николай Демьянович, полковник, начальник разведывательного отдела 57-й армии – 204, 208

451. Лукьянов Дмитрий Федорович, интендант 1-го ранга, начальник отдела кадров 12-й армии – 300, 304, 305

452. Лундберг Елена Евгеньевна медсестра медсанбата 61-й стрелковой дивизии – 100

453. Любимов, полковник, командующий артиллерией 15-го стрелкового корпуса – 228, 229

454. Любимов Никанор Никанорович, полковник, начальник артиллерии 49-й танковой дивизии – 122, 123, 144, 404

455. Ляпин Петр Иванович, генерал-майор, начальник штаба 10-й армии – 353, 354, 355

456. Мазалов Иван Сергеевич, полковник, командир 340-го легко-артиллерийского полка 172-й стрелковой дивизии – 103, 107

457. Мазанов Лавр Александрович, генерал-лейтенант, командующий артиллерией 16-го гвардейского стрелкового корпуса – 35, 36

458. Макаренко Афанасий Трофимович, полковник, заместитель командира 41-й гвардейской дивизии по тылу – 318, 340, 341

459. Макаров В.Н., батальонный комиссар, военком 568-го полка 149-й стрелковой дивизии – 245

460. Макаров Петр Григорьевич, генерал-майор, заместитель командира 11-го механизированного корпуса – 37, 54, 55

461. Маковский Александр Васильевич, полковник, начальник штаба ВВС 26-й армии – 113

462. Максимовский Филипп Михайлович, майор, начальник оперативного отделения штаба артиллерии 22-й армии – 202

463. Макшанов Дмитрий Фролович, полковник, командир 697-го полка 393-й стрелковой дивизии – 204, 210

464. Малиевский Денис Денисович, полковой комиссар, областной военком Ростовской области – 283, 297, 298

465. Малиновский Иосиф Филиппович, военветврач 1-го ранга, старший помощник начальника ветеринарного отдела 6-й армии – 138

466. Мальцев, полковник – 309, 310

467. Мальцев Василий Алексеевич, подполковник, военный комиссар Латвийской ССР – 310

468. Мальцев Виктор Иванович, полковник запаса, начальник санатория Аэрофлота в г. Ялта – 9, 310, 359, 368, 369

469. Мальцев Семен Александрович, военюрист 3-го ранга, военный прокурор 100-й стрелковой дивизии – 399, 400

470. Малышкин Василий Федорович, генерал-майор, начальник штаба 19-й армии – 9, 165, 168, 174, 394, 395, 400

471. Маньковский Иван Семенович, подполковник, командир 53-й стрелковой бригады – 223, 224

472. Маркушевич Самуил Абович, подполковник, начальник оперативного отдела штаба 10-й армии – 355

473. Марушев Александр Федорович, комбриг, начальник артиллерии 131-й стрелковой дивизии – 29, 30, 318, 328

474. Масленников Иван Иванович, генерал-лейтенант, командующий войсками 39-й армии – 189

475. Маслов Алексей Григорьевич, полковник, начальник оперативного отдела штаба 19-й армии – 165

476. Маслов Ф.Г., бригадный комиссар, военком отряда кораблей по эвакуации гарнизона Ханко – 260

477. Матвеев Василий Александрович, полковник, командир 110-го зенитно-артиллерийского полка Севастопольского базового района ПВО – 119, 381

478. Матвеенко (Матвиенко) Василий Леонтьевич, полковник, заместитель командира 32-й кавалерийской дивизии – 264, 280, 281

479. Матевосян Ашот Вартанович, полковник, командир 358-го полка 60-й горнострелковой дивизии – 143, 416, 417

480. Меандров Михаил Алексеевич, полковник, начальник оперативного отдела штаба 6-й армии – 9, 122, 125, 128, 129, 143, 414, 415

481. Мегробян Амаяк Бейбутович, полковник, заместитель начальника управления тыла Приморской армии – 257

482. Медведев Иван Нестерович, полковник, начальник артиллерии 50-й стрелковой дивизии – 318, 326, 327, 413

483. Мельников Иван Иванович, генерал-майор, командир 246-й стрелковой дивизии – 189, 190

484. Мерецков Кирилл Афанасьевич, генерал армии, командующий войсками Волховского фронта – 215

485. Мешков Дмитрий Яковлевич, полковник, начальник 1-го (оперативно-технического) отдела Управления связи Юго-Западного фронта – 145, 151, 153, 154, 155

486. Мизяк Николай Дмитриевич, подполковник, начальник отделения вещевого отдела интендантского отдела 57-й армии – 206

487. Микеладзе Михаил Герасимович, полковник, командир 195-й стрелковой дивизии – 232

488. Минаев, политрук, секретарь Военного совета 32-й армии – 291

489. Минаев В.В., интендант 1-го ранга, доцент кафедры высшей математики Московского института Цветметзолота – 403

490. Минасян Манук Арутюнович, майор, начальник оперативного отделения штаба 16-й танковой дивизии – 301

491. Минеев Николай Иванович, батальонный комиссар, 92-я стрелковая дивизия – 224

492. Минин Семен Борисович, полковник, начальник артиллерии 128-й стрелковой дивизии – 66, 67, 68

493. Миронов Константин Иванович, полковник, командир 113-й стрелковой дивизии – 194

494. Митзеров К.А., лейтенант, адъютант полковника М.И. Лещинского – 186

495. Митрофанов Александр Степанович, генерал-майор, начальник артиллерии 6-го механизированного корпуса – 37, 40, 41, 42

496. Митрофанов Николай Иванович, комбриг, начальник оперативного отделения штаба 113-й стрелковой дивизии – 160, 176, 409

497. Михайлин Иван Прокофьевич, генерал-майор, заместитель командующего Западным военным округом во укрепленным районам – 352

498. Михайлов Дмитрий Федорович, командир 233-го полка 97-й стрелковой дивизии – 115

499. Михайлов Николай Филиппович, генерал-майор, командир 5-й гвардейской танковой бригады – 204, 205, 208, 209, 398, 411

500. Михеев Анатолий Николаевич, комиссар госбезопасности 3-го ранга, начальник ОО НКВД Юго-Западного фронта – 20

501. Михеев Илья Николаевич, майор, старший помощник начальника 1-го отделения автобронетанкового управления Юго-Западного фронта – 157

502. Мишин Григорий Фотиевич, полковник, начальник связи 5-го стрелкового корпуса – 47

503. Мовчан Л.И., командир взвода 34-го стрелкового полка – 50

504. Могила Сергей Семенович, майор, начальник ПВО Либавской ВМБ – 74–75

505. Можин Андрей Павлович, майор госбезопасности, начальник ОО НКВД 24-й армии – 160, 163, 168, 169, 170, 318, 330

506. Молдованов Григорий Гаврилович, полковник, заместитель начальника ВОСО Юго-Западного фронта – 153

507. Молчанов Федор Александрович, старший лейтенант, начальник штаба 1290-го полка 113-й стрелковой дивизии – 187

508. Мороз Михаил Ефимович майор, командир 102-го полка 41-й стрелковой дивизии – 206

509. Мостовенко Дмитрий Карпович генерал-майор, командир 11-го механизированного корпуса – 53

510. Мостовенко Дмитрий Карпович, генерал-майор, помощник командующего Западным фронтом по АБТВ – 167, 168

511. Мошенин Степан Арсентьевич, генерал-майор, начальник артиллерии 24-й армии – 14

512. Мудров А.Г., шофер автомашины генерала Ф.И. Трухина, красноармеец 614-го автомобильного батальона – 70, 71

513. Музыченко Иван Николаевич, генерал-лейтенант, командующий 6-й армией – 122, 125, 128, 130, 136, 144, 240, 334, 396, 405, 416, 417, 421

514. Муравьев Аркадий Ильич, полковник, начальник артиллерии 13-го стрелкового корпуса – 143

515. Муравьев Григорий Евсеевич, полковник, командир 114-го полка 67-й стрелковой дивизии – 66, 71, 72, 76, 77, 78, 394, 402

516. Мухин Яков Афанасьевич, полковой комиссар, Южный фронт –

33 3

517. Мушта Андрей Родионович, подполковник, помощник командира 41-й стрелковой дивизии по снабжению – 206

518. Мындро Михаил Иванович, полковник, командир 16-й танковой дивизии – 289, 290, 300, 301, 302

519. Набатов Марк Иванович, младший лейтенант из 172-й стрелковой дивизии – 106

520. Назарюк Ефим Прокофьевич, полковник, начальник оперативного отдела штаба 51-й армии – 333

521. Найдис Павел Филиппович, подполковник, командир 122-го легко-артиллерийского полка 44-й горно-стрелковой дивизии – 306

522. Наумов Андрей Зиновьевич, генерал-майор, командир 13-й стрелковой дивизии – 62, 402, 407, 408, 409, 412, 413

523. Наумов Александр Федорович, полковник, командир стрелковой 53-й стрелковой дивизии – 366

524. Наумов А.Е., лейтенант, 128-я стрелковая дивизия – 68

525. Наумов Иван Алексеевич, бригврач, заместитель начальника Санитарного управления Западного фронта – 237, 263

526. Начкебия Авраам Иванович, полковник, начальник инженерного отдела 5-й армии – 145, 151, 154

527. Неверов Митрофан Павлович, майор, командир 62-й авиабазы –

30 6

528. Невский, майор, начальник отделения связи 32-й кавалерийской дивизии – 281

529. Некрасов Константин Арсентьевич, полковник, начальник химических войск 6-й армии – 144, 264, 268, 269

530. Нерянин Андрей Георгиевич, полковник, начальник штаба 20-й армии – 160, 162, 387

531. Нестеров Алексей Петрович, майор, командир 438-го полка 129-й стрелковой дивизии – 412

532. Неугодов Александр Петрович, майор, начальник оперативного отдела штаба 5-го стрелкового корпуса – 47

533. Нецветай Алексей Игнатьевич, инженер 1-го ранга, начальник Северо-Кавказской железной дороги – 298

534. Никитин Иван Семенович, генерал-майор, командир 6-го кавалерийского корпуса – 10, 37, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 393, 394, 404, 405, 406, 407

535. Никитин Павел Михайлович, полковник, начальник отделения боевой подготовки 27-го стрелкового корпуса – 145, 148, 150

536. Никифоров Николай, лейтенант, адъютант генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина – 172

537. Никифоров Николай Матвеевич, полковник, командир 25-й танковой дивизии – 62, 63

538. Николаев Андрей Семенович, корпусный комиссар, член Военного совета Северокавказского военного округа – 373

539. Николаев Павел Сергеевич, полковой комиссар – 143, 283, 294, 403, 408

540. Николаев Серафим Петрович, дивизионный комиссар, комендант 41-го укрепленного района – 72, 394

541. Ничипорович Владимир Иванович, полковник, командир 208-й моторизованной дивизии – 62

542. Новиков Петр Георгиевич, генерал-майор, командир 109-й стрелковой дивизии – 237, 256, 257, 258, 259, 303, 409

543. Новиков Тимофей Андреевич, полковник, командир 753-го полка 192-й горнострелковой дивизии – 143

544. Новиков Тимофей Яковлевич, генерал-майор, командир 181-й стрелковой дивизии – 230, 234, 235, 409

545. Новобранец Василий Андреевич, подполковник, начальник разведывательного отдела 6-й армии – 252, 306

546. Новодаров Николай Денисович, подполковник, начальник оперативного отдела штаба 6-го кавалерийского корпуса – 52, 354, 407, 408

547. Новосельский Юрий Владимирович, генерал-лейтенант, командир 2-го механизированного корпуса – 320, 221

548. Ноздрунов Михаил Кузьмич, генерал-майор, начальник штаба 16-го механизированного корпуса – 270

549. Носков Александр Алексеевич, генерал-майор, командир 6-го кавалерийского корпуса – 204, 208

550. Обухов Андрей Петрович, бригадный комиссар, начальник ОО НКВД 61-го стрелкового корпуса – 107

551. Ованов Елизар Леванович, полковник, начальник штаба 46-й стрелковой дивизии – 85, 90

552. Огурцов Сергей Яковлевич, генерал-майор, командир 49-го стрелкового корпуса – 25, 122, 139, 140, 141, 143, 265, 295, 313, 318, 333, 335, 336, 337, 381

553. Одишария Мариан Леванович, полковой комиссар, военком 148-й стрелковой дивизии – 283, 292, 293, 294

554. Окропиридзе Иван Константинович, подполковник, командир 16-го мотострелкового полка 16-й танковой дивизии – 302

555. Октябрьский Филипп Сергеевич, вице-адмирал, командующий Черноморским флотом – 19, 256, 364, 375

556. Олехвер Михаил Леонтьевич, полковник, начальник оперативного отдела 33-й армии – 191, 196, 197

557. Ольшанский, младший лейтенант, начальник штаба штабной батареи 128-й стрелковой дивизии – 67

558. Омелюстый Георгий Михайлович, полковник, начальник штаба 64-го стрелкового корпуса – 145, 148

559. Опякин Павел Прокофьевич, полковник, командир 99-й стрелковой дивизии – 101, 122, 134, 135, 136, 143, 380, 381

560. Орлов Алексей Федорович, военврач 1-го ранга, армейский хирург 19-й армии – 160, 163, 173

561. Орлов Василий Васильевич, полковой комиссар, военком штаба 6-й армии – 204, 208, 403, 408, 411

562. Орлов Вячеслав Михайлович., командир 604-го артиллерийского полка 118-й стрелковой дивизии, подполковник – 400

563. Орлова, медсестра 38-й стрелковой дивизии – 329

564. Осадчий – сотрудник ОО НКВД 17-й стрелковой дивизии – 367, 368

565. Осинин Ю.М., красноармеец из 172-й стрелковой дивизии – 105

566. Осипов И.С., старший лейтенант, командир комендантской роты штаба 191-й стрелковой дивизии – 279

567. Офросимов Петр Николаевич, генерал-майор, начальник артиллерии 33-й армии – 193, 196, 201

568. Павловский, майор, помощник начальника Каунасского пехотного училища – 289

569. Панасенко Николай Филиппович, майор, помощник начальника оперативного отдела штаба 6-го кавалерийского корпуса – 52

570. Панасюга Константин Федорович, подполковник, командир 296-го полка 13-й стрелковой дивизии – 55

571. Панков Илларион Ефимович, полковник, начальник штаба 6-го кавалерийского корпуса – 53

572. Панов Михаил Федорович, полковник, командир 33-й танковой дивизии – 53

573. Парамонов Александр Леонтьевич, полковой комиссар, военком 139-й стрелковой дивизии – 122, 138, 139, 294

574. Пастушенко Александр Александрович, подполковник, командир 754-го легкоартиллерийского полка РГК – 205

575. Пастушенко А.К., майор, командир 33-го гвардейского артиллерийского полка 14-й гвардейской дивизии – 211

576. Патронников Митрофан Афанасьевич, политрук, помощник начальник политотдела 139-й дивизии по комсомолу – 24

577. Перекальский Георгий Алексеевич, майор, командир маневренной группы 97-го пограничного полка – 140

578. Перелехов Илья Александрович, полковник, начальник штаба 143-й стрелковой дивизии – 59

579. Перепечай Степан Федорович, полковник, командир 973-го полка 270-й стрелковой дивизии – 204, 208

580. Петров, полковник – 412

581. Петров Анатолий Георгиевич, полковник, начальник артиллерийского снабжения 24-й армии – 403

582. Петров Иван Ефимович, генерал-майор, командующий Приморской армией – 256

583. Петров Иван Иванович, полковник, командир 21-й отдельной мотострелковой бригады 14-го танкового корпуса – 318, 340, 341

584. Петров Михаил Осипович, генерал-майор, командующий артиллерией 3-й ударной армии – 14

585. Петров Михаил Петрович, генерал-майор, командующий войсками 50-й армии – 179, 180, 181, 182, 183

586. Петров Николай Михайлович, полковник, начальник химического отдела 19-й армии – 168

587. Петровский Григорий Савельевич, интендант 1-го ранга, армейский интендант 57-й армии – 204, 206

588. Петровский Леонид Григорьевич, генерал-лейтенант, командир 63-го стрелкового корпуса – 91, 92, 93, 94

589. Пешков Алексей Игнатьевич, подполковник, командир 5-го гвардейского минометного полка – 207

590. Пименов Виктор Матвеевич, полковник, начальник штаба 3-й стрелковой бригады – 66, 81

591. Пименов Федор Алексеевич, полковник, командир 81-й стрелковой дивизии – 237, 255, 382, 383

592. Пирогов Андрей Иоанникиевич, интендант 2-го ранга, начальник продовольственного отдела тыла 51-й армии – 120

593. Писаревский Дмитрий Семенович, генерал-майор, начальник штаба 5-й армии – 152, 156

594. Писаренко К.Г., старший лейтенант, командир пулеметного эскадрона 24-го кавалерийского полка – 52

595. Пискунов Дмитрий Иванович, полковник, начальник артиллерии 95-й стрелковой дивизии – 8, 113, 116, 117, 118, 257, 407

596. Пласков Григорий Давидович, полковник, начальник артиллерии 53-й стрелковой дивизии – 300, 360

597. Плотников, полковник – 413, 414

598. Плотников С.А. (или С.Е.), начальник штаба 388-го полка 172-й стрелковой дивизии – 108

599. Погосов А.Н., капитан – 286

600. Погребов Борис Андреевич, генерал-майор, командир отдельного кавалерийского корпуса – 333

601. Поддубный Иван Яковлевич, подполковник, командир 21-го кавалерийского полка НКВД – 140, 141, 416

602. Подлас Кузьма Петрович, генерал-лейтенант, командующий войсками 57-й армии – 18, 205, 206, 209

603. Пожидаев Михаил Николаевич, бригадный комиссар, военком 58-й горнострелковой дивизии – 122

604. Помрясинский Владимир Павлович, военветврач 1-го ранга, начальник ветеринарной службы 4-го стрелкового корпуса – 400

605. Понеделин Павел Григорьевич, генерал-майор, командующий 12-й армией – 17, 122, 131, 135, 136, 137, 138, 141, 143, 334, 346, 416

606. Понырко Анатолий Владимирович, полковник, старший помощник начальника отдела связи 12-й армии по радио – 143

607. Попенко Андрей Иванович, бригадный комиссар, член Военного совета 57-й армии – 205

608. Попов, лейтенант из 141-й стрелковой дивизии, псевдоним полковника Г.С. Гмыри в плену – 269

609. Попов, майор, 110-й полк связи Приморской армии – 304

610. Попов Николай Константинович, дивизионный комиссар, член Военного совета 6-й армии – 125, 130, 131

611. Попов Петр Григорьевич, полковник, начальник отдела связи 49-го корпуса 6-й армии – 143

612. Попов Тихон Григорьевич, полковой комиссар, военком 346-й стрелковой дивизии – 283, 298

613. Породенко Владимир Сергеевич, подполковник, начальник штаба 10-й танковой дивизии – 125, 130, 131

614. Поручиков Павел Иванович, полковой комиссар, начальник отдела политической пропаганды Либавской ВМБ – 74

615. Посвянский Леон Яковлевич, военветврач 2-го ранга, врач-хирург ППГ № 2 51-го корпуса – 325

616. Потапов Михаил Иванович, генерал-майор, командующий 5-й армией – 10, 12, 13, 142, 145, 151, 154, 155

617. Потатурчев Андрей Герасимович, генерал-майор, командир 4-й танковой дивизии – 37, 60, 61

618. Прейс Соломон Шаневич, полковой комиссар, 80-я стрелковая дивизия – 283, 295, 296

619. Пресняков Иван Андреевич, генерал-майор, командир 113-й стрелковой дивизии – 160, 176, 409, 411, 412

620. Привалов Никита Иванович, бригадный комиссар, военком 1-го Отдельного стрелкового корпуса – 374, 375, 376

621. Привалов Петр Фролович, генерал-майор, командующий оперативной группой войск – 278

622. Привалов Петр Фролович, генерал-майор, командир 15-го стрелкового корпуса – 213, 227, 228, 229

623. Прищепа Николай Андреевич, генерал-майор, командир 61-й стрелковой дивизии – 85, 91, 97, 98, 100

624. Продимов, полковник – 407, 408

625. Прокофьев Илья Михайлович, полковник, начальник артиллерии 58-й горнострелковой дивизии – 122, 143, 300, 301

626. Профашилов, лейтенант, начальник разведывательного отделения 102-й стрелковой дивизии – 98

627. Прохоров Василий Иванович, генерал-майор, командир 80-й стрелковой дивизии – 122, 141, 142, 269, 405, 408

628. Прохоров Иван Павлович, генерал-майор, начальник артиллерии 20-й армии – 142, 264, 275, 276, 277

629. Прошкин Николай Игнатович, генерал-майор, командир 58-й горнострелковой дивизии – 122, 123, 125, 143, 339, 415

630. Прудников Андрей Семенович, полковник, командир 568-го полка 149-й стрелковой дивизии – 237, 242, 244, 245, 264, 274, 275, 413

631. Пустарнаков К.Ф., подполковник – 155

632. Пустогвар Иван Федорович, военветврач 1-го ранга, начальник ветеринарного отдела 57-й армии – 204, 206

633. Пшеницын Владимир Александрович, полковник, командир 10-го мотострелкового полка 10-й танковой дивизии – 308

634. Пыжов, лейтенант, командир взвода 12-го полка 53-й стрелковой дивизии – 363

635. Пятков Василий, пулеметчик, 172-й стрелковой дивизии – 108

636. Радионов Андрей Константинович, преподаватель Военной академии им. М.В. Фрунзе, подпольщик – 62, 64, 65

637. Раков Александр Иванович, полковник, начальник штаба 382-й стрелковой дивизии – 216

638. Раковский Василий Степанович, генерал-майор, командир 167-й стрелковой дивизии – 97

639. Ракчеев Арсений Тимофеевич, подполковник, командир 777-го артиллерийского полка 246-й стрелковой дивизии – 190

640. Раппопорт Соломон Аронович, полковник, заместитель командира 140-й стрелковой дивизии по строевой части – 318

641. Расскин Арсений Львович, дивизионный комиссар, военком Ханковской ВМБ – 260

642. Регблат Григорий Наумович, подполковник, начальник оперативного отдела штаба 21-го корпуса – 55

643. Ремизов Федор Тимофеевич, генерал-майор, заместитель командира 3-го механизированного корпуса по строевой части – 55

644. Ремизов Федор Тимофеевич, генерал-майор, командующий войсками Северокавказского военного округа – 373

645. Репников Иван Григорьевич, полковник, начальник артиллерии 340-й дивизии – 32, 33

646. Рихтер Борис Стефанович, генерал-майор, начальник штаба 6-го стрелкового корпуса – 237, 239, 240, 241

647. Романов Михаил Афанасьевич, комбриг, и.о. командира 193-й стрелковой дивизии – 230, 232, 233, 234

648. Романов Михаил Тимофеевич, генерал-майор, командир 172-й стрелковой дивизии – 12, 20, 102, 103, 104, 105, 106, 108, 109, 110, 111, 394, 406

649. Романовский Дементий Корнилович, полковник, начальник артиллерии 220-й моторизованной дивизии – 332, 333, 386, 387

650. Ротберг Тынис Юрьевич, генерал-майор, начальник снабжения 22-го стрелкового корпуса – 346, 349, 359, 370, 422

651. Рубанский Алексей Феоктистович, подполковник, начальник связи 3-го механизированного корпуса – 69

652. Рубцов Федор Дмитриевич, генерал-майор, командир 1-го стрелкового корпуса – 354

653. Руденко Никита Васильевич, полковой комиссар, военком 16-й танковой дивизии – 283, 289, 290, 294

654. Руденко Сергей Николаевич, полковник, командир 279-го полка 58-й горнострелковой дивизии – 122, 144, 318, 339

655. Рудников, полковник (см. Будников М.М.) – 55

656. Румянцев Алексей Александрович, полковник, начальник отдела обозно-вещевого снабжения 26-й армии – 145, 158, 159

657. Рыжков Афанасий Николаевич, комбриг, командир 355-й стрелковой дивизии – 189, 202

658. Рыков Евгений Павлович, дивизионный комиссар, член Военного совета Юго-Западного фронта – 152, 153, 283, 296, 297

659. Рябцев Михаил Маркович, майор, начальник связи 117-й стрелковой дивизии – 86

660. Сабадишевский Петр Витальевич, полковой комиссар, военком 14-й гвардейской дивизии – 211

661. Савченко Георгий Косьмич, генерал-майор, заместитель начальника Главного артиллерийского управления РККА – 386

662. Садовников Николай Иванович, майор, оперативный отдел штаба Приморской армии – 117

663. Саенко Илья Васильевич, военинженер 1-го ранга, начальник 1-го УВПС Главной базы Черноморского флота – 300, 302, 303

664. Сазонов Кузьма Иванович, полковник, командир 51-го стрелкового корпуса – 378

665. Салихов Маркис Бикмулович, полковник, командир 980-го полка 275-й стрелковой дивизии – 14, 115, 116

666. Самборский Кирилл Никитович, полковник, начальник артиллерии 44-й горнострелковой дивизии – 318, 340

667. Самойлов, капитан, начальник разведывательного отделения 102-й стрелковой дивизии – 98

668. Самойлов Андрей Сергеевич, полковник, начальник штаба 113-й стрелковой дивизии – 160, 176, 413

669. Самохин Александр Георгиевич, генерал-майор, командир 29-го стрелкового корпуса – 377

670. Самохин Александр Георгиевич, генерал-майор, командующий 48-й армией – 237, 250, 251, 252, 253

671. Самсонов Илларион Гаврилович., полковник, начальник отдела укомплектования 33-й армии – 194

672. Сафонов Дмитрий Потапович, генерал, командир 143-й стрелковой дивизии – 59

673. Сверчков Сергей Николаевич, лейтенант 635-го стрелкового полка – 399, 400

674. Свиридов Ефим, полковой комиссар, военком штаба 2-й Ударной армии – 215, 224

675. Севастьянов Андрей Никитич, комбриг, начальник артиллерии 266-й стрелковой дивизии – 384, 402

676. Севастьянов Петр Матвеевич, подполковник, 31-й стрелковый корпус – 151

677. Седулин Эрнест Жанович, подполковник, начальник штаба 222-й стрелковой дивизии – 186

678. Семагин Иван Андреевич, полковой комиссар, военком 110-го полка 111-й стрелковой дивизии – 268

679. Семенов П.С., полковник, начальник штаба артиллерии 19-й армии – 165

680. Семенов Сергей Петрович, бригадный комиссар, военком 2-го механизированного корпуса – 321

681. Семенюк Михаил Андреевич, майор, помощник начальника оперативного отделения штаба 10-й танковой дивизии – 125

682. Сергеев Василий Федорович, бригадный комиссар, военком 16-го механизированного корпуса – 270, 271

683. Сердюков Алексей Григорьевич, полковник, начальник артиллерии 130-й стрелковой дивизии – 318, 344

684. Серебряков, лейтенант – 175

685. Серебряков, батальонный комиссар, представитель штаба 11-го стрелкового корпуса в 48-й стрелковой дивизии – 288

686. Сержевский Василий Аполесович, полковник, начальник химической службы 41-го стрелкового корпуса – 264, 267, 268

687. Серюков Александр Дмитриевич, бригадный комиссар, член Военного совета 43-й армии – 365, 366

688. Сиваев Максим Наумович, генерал-майор, начальник ВОСО 24-й армии – 160, 161, 162

689. Сидоренко Евгений Дмитриевич, майор начальник разведывательного отделения 191-й стрелковой дивизии – 280

690. Сизов Иван Иванович, полковник, начальник 2-го отдела управления коменданта Береговой обороны Черноморского флота – 113, 116, 117

691. Сильверстов Кузьма Михайлович, полковник, заместитель командира 45-й танковой дивизии – 300, 304, 305

692. Симановский Владимир Александрович, полковник, начальник штаба 20-го стрелкового корпуса – 57, 58, 59

693. Синяцкий Николай Васильевич, интендант 1-го ранга, начальник отдела материально-технического снабжения Либавского училища ПВО – 75

694. Сиротинин Сергей Семенович, полковник, начальник 1-го отделения и заместитель начальника отдела тыла 3-й армии – 37, 40

695. Скалкин Валерий Павлович, лейтенант, командир пулеметного взвода 201-го пулеметного батальона – 335

696. Скалкин Валерий Павлович, лейтенант из 237-го пулеметного батальона – 335, 336

697. Скачков Иван Иванович, бригвоенврач, начальник медицинской службы 12-го механизированного корпуса – 237, 238, 239

698. Скрипко Николай Семенович, полковник, заместитель начальника ВВС Юго-Западного фронта – 153

699. Скугарев Иван Михайлович, генерал-майор, командир 219-й стрелковой дивизии – 145, 146, 399, 408

700. Скутельник Николай Филиппович, полковник, командир 386-й стрелковой дивизии – 113, 116, 119, 257

701. Слепко Александр Васильевич, полковник, командир 3-го гвардейского полка 4-й гвардейской стрелковой дивизии – 213, 215, 219

702. Слепокуров Яков Степанович, полковник, командир 394-го полка 110-й стрелковой дивизии – 102, 106

703. Слижевич Александр Самуилович, полковник, командир 862-го полка 197-й стрелковой дивизии – 122, 123, 128, 144

704. Слободов Зиновий Наумович, лейтенант, командир 2-й роты 3-го батальона 4-й бригады морской пехоты – 82

705. Смаркалов Ефим Павлович, полковник, начальник артиллерии 3-го механизированного корпуса – 55

706. Смехотворов Федор Никандрович, генерал-майор, командир 193-й стрелковой дивизии – 233, 234

707. Смирнов Андрей Иванович, полковник, командир 100-го кавалерийского полка 25-й кавалерийской дивизии – 11

708. Смирнов Федор Иванович, полковник, командир 15-го полка 147-й стрелковой дивизии – 230, 234

709. Смолин Трофим Георгиевич, полковник, командир 278-го артиллерийского полка 137-й стрелковой дивизии – 85, 100, 101

710. Смоляков Александр Васильевич, полковник, начальник разведывательного отдела 10-й армии – 354

711. Снегов Михаил Георгиевич, генерал-майор, командир 8-го стрелкового корпуса – 122, 132, 134, 143, 334, 336

712. Сницер Серафим Авксентьевич, полковой комиссар, военком 411-й стрелковой дивизии – 204, 205, 403, 408, 411

713. Соколов Александр Дмитриевич, комдив, командир 16-го механизированного корпуса – 124, 264, 270, 271, 272

714. Соколов Александр Кириллович, полковник, начальник Управления военно-полевого строительства № 79 – 318, 337, 338

715. Соколов Александр Миронович, полковник, начальник штаба 1-го стрелкового корпуса – 318, 332

716. Соколов Александр Миронович, полковник, помощник начальника оперативного отдела штаба 51-й армии – 318, 332, 333

717. Соколов Андрей Тимофеевич, подполковник, начальник штаба 244-й стрелковой дивизии – 282

718. Соколов Михаил Степанович, полковник, заместитель начальника штаба 51-й армии – 332, 333

719. Соколов Петр Васильевич, полковник, начальник штаба 36-го стрелкового корпуса – 319, 414

720. Соколовский Давид Григорьевич, военврач 1-го ранга, начальник медико-санитарного отдела Приморской армии – 257

721. Соловьев Федор Иванович, полковник, начальник артиллерии 172-й стрелковой дивизии – 107

722. Соломонов Алексей Анатольевич, полковник, начальник отдела войсковой связи 3-й армии – 37, 55, 60

723. Солоутин Василий Николаевич, полковник, начальник артиллерийского снабжения Приморской армии – 113, 116, 117, 257

724. Сорокин Борис Алексеевич, полковник, заместитель командира 110-й стрелковой дивизии по строевой части – 107, 108

725. Сорокин Владимир Евсеевич, полковник, командир 126-й стрелковой дивизии – 230, 235, 236

726. Сотенский Владимир Николаевич, генерал-майор, начальник артиллерии 5-й армии – 145, 151, 152, 386, 394, 405

727. Старлычанов Дмитрий Александрович, батальонный комиссар, начальник политотдела 53-й стрелковой дивизии – 361

728. Старостин Матвей Фадеевич, полковник, начальник штаба 117-й стрелковой дивизии – 86, 300, 304, 305, 306

729. Старостин Николай Михайлович, генерал-майор, начальник артиллерии 11-го механизированного корпуса – 37, 54, 55

730. Старощук Леонид Филиппович, младший политрук, инструктор политотдела 43-й стрелковой дивизии – 80

731. Старунин Александр Иванович, полковник, командир 191-й стрелковой дивизии – 264, 277, 278, 279, 280

732. Стекольщиков Иван Северьянович, полковник, начальник войск связи 19-й армии – 160, 163, 168, 173, 174

733. Стрельников Михаил Николаевич, батальонный комиссар, заместитель начальника 12-го пограничного отряда по политической части – 75

734. Суриков Константин Николаевич, полковник, заместитель командира 3-й дивизии ПВО – 145, 150, 151

735. Сухаревич Петр Филиппович, полковник, начальник инженерного отдела 10-й армии – 352, 354, 355, 356, 357, 358, 414

736. Сысоев Павел Васильевич, генерал-майор, командир 36-го стрелкового корпуса – 23, 318, 319

737. Таванцов Александр Игнатьевич, полковник, командир 266-й стрелковой дивизии – 206

738. Тазетдинов Саид Абдулович, подполковник, командир 25-го полка 9-й дивизии народного ополчения г. Москвы – 412, 413

739. Тарасенков Вячеслав Иосифович, военврач 1-го ранга, начальник медико-санитарного отдела 20-го стрелкового корпуса – 57, 58, 107

740. Тарасов Николай Константинович, полковник, начальник отдела ПВО Приморской армии – 113, 116, 118, 119

741. Тетерин Иван Афанасьевич, капитан, помощник начальника связи 65-го стрелкового корпуса – 378

742. Терпугов Дмитрий Васильевич, майор, корпусный интендант 27-го стрелкового корпуса – 150

743. Тимофеев А.К., старший лейтенант, адъютант генерала Ф.И. Трухина – 70, 71

744. Тищенко Иван Васильевич, полковой комиссар, военком 44-й горнострелковой дивизии – 140

745. Тищенко Павел Никанорович, полковник, начальник штаба 29-го стрелкового корпуса – 318, 323, 324, 325, 326

746. Ткаченко Семен Акимович, генерал-майор, командир 44-й горнострелковой дивизии – 340, 346, 349, 394, 398, 405, 407, 409

747. Толкачев Николай Иванович, бригадный комиссар, заместитель командира 85-й стрелковой дивизии по политической части – 62, 64

748. Толстиков П.Ф., майор, помощник начальника оперативного отдела штаба 33-й армии – 195

749. Томилов Андросюк Александрович, полковник, командир батальона курсантов Либавского училища ПВО – 72

750. Тонконогов Яков Иванович, генерал-майор, командир 141-й стрелковой дивизии – 122, 142, 143, 144, 334, 335, 336, 337, 398, 407, 408, 409, 414

751. Третьяков А.Р., майор, начальник артиллерийского снабжения 160-й стрелковой дивизии – 195

752. Трушин Иван Спиридонович, подполковник, командир 1327-го полка 421-й стрелковой дивизии – 274

753. Тупиков Василий Иванович, генерал-майор, начальник штаба Юго-Западного фронта – 153, 154

754. Турбинин Антон Иванович, полковой комиссар, начальник политотдела 61-го стрелкового корпуса – 107

755. Травкин Дмитрий Николаевич, полковник, командир 1-й авиационной дивизии – 85, 394, 402

756. Трибуц Владимир Филиппович, вице-адмирал, командующий Балтийском флотом – 76

757. Трофимов Александр Петрович, полковник, начальник артиллерии 139-й стрелковой дивизии – 23, 24, 122, 138, 139, 143

758. Труфанов Николай Иванович, генерал-майор, командир 1-го Отдельного стрелкового корпуса – 375

759. Трофименко Кузьма Федорович, подполковник, начальник топографического отдела штаба 6-й армии – 417

760. Трофимук, капитан, штаб 10-й армии – 356

761. Трухин Федор Иванович, генерал-майор, начальник оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта – 9, 14, 66, 69, 70, 71, 393, 396, 397, 405, 406

762. Тхор Григорий Эммануилович, генерал-майор, заместитель командира 62-й авиационной дивизии – 10, 12, 13, 24, 25, 145, 151, 155, 156, 334, 335, 336, 337, 406, 407, 408, 409

763. Тхор Диана Григорьевна, дочь генерал-майора Г. И. Тхора, – 10, 156

764. Уланов Андрей Петрович, майор, начальник снабжения 33-й танковой дивизии – 53

765. Ухарев, старший батальонный комиссар инструктор отдела политической пропаганды 10-й армии – 356

766. Ушаков Михаил Яковлевич, подполковник, комендант г. Витебск – 89

767. Ушаков Николай Константинович, полковник, начальник отдела связи 33-й армии – 199

768. Файнштен (Фонштейн) Макс Григорьевич, военинженер 1-го ранга, начальник отдела средств механизации и автотранспорта научно-экспериментальной базы ВВС – 318, 340, 341

769. Федоров Георгий Иванович, генерал-майор, начальник артиллерии 6-й армии – 122, 123, 124, 125, 126

770. Федоров Николай Алексеевич., полковник, начальник связи 24-го механизированного корпуса – 143

771. Фейгин Алексей Леонидович, полковник, начальник штаба 63-го стрелкового корпуса – 85, 91, 92, 93, 96, 97, 388

772. Фетисов Александр Ильич, батальонный комиссар, политотдел 33-й армии – 195

773. Филиппов Александр Павлович, майор, командир 720-го гаубичного артиллерийского полка – 400

774. Филь Александр Митрофанович, красноармеец, писарь 84-го стрелкового полка – 286

775. Фирсов Иван Александрович, полковник, командир 14-го танкового полка 15-й моторизованной дивизии – 318, 320, 321, 322

776. Фисенко Гавриил Иванович, полковник, командир 369-й стрелковой дивизии – 189, 191, 398, 408

777. Фоканов Яков Степанович, генерал-майор, командир 154-й стрелковой дивизии – 97, 100

778. Фомин А., начальник ОО НКВД 53-й стрелковой дивизии – 361

779. Фомин Ефим Моисеевич, полковой комиссар, заместитель командира 84-го полка по политической части – 283, 286, 287, 288

780. Фоминов Александр Константинович, полковой комиссар, заместитель командира 48-й стрелковой дивизии по политической части – 283, 288, 289

781. Фонштейн Макс (см. Файнштен Макс Григорьевич), полковник –

34 1

782. Фотченков Петр Семенович, полковник, командир 8-й танковой дивизии – 122, 125, 128, 131

783. Харитонов Анатолий Трофимович, полковой комиссар, военком 99-й стрелковой дивизии – 135

784. Харитонов С.А., комбриг, начальник передового пункта управления Западного фронта – 300

785. Хацкевич Арон Давидович, бригадный комиссар, военком 109-й стрелковой дивизии – 237, 256, 257, 258, 259, 302, 303

786. Хацкилевич Михаил Георгиевич, генерал-майор, командир 6-го механизированного корпуса – 41, 60

787. Хижняк Иван Лукич, полковник, командир 117-й стрелковой дивизии – 86

788. Хлебцев Василий Андреевич, полковник, командир 110-й стрелковой дивизии – 25, 106

789. Хомич Александр Иосифович, подполковник, начальник штаба 97-й стрелковой дивизии – 115

790. Хомич Иван Федорович, полковник – 8, 113, 116, 117, 257

791. Хрущев Никита Сергеевич, член Военного совета Юго-Западного направления – 297, 339

792. Цветков, военинженер 2-го ранга – 401

793. Цветков Федор Андреевич, полковник, командир 62-го кавалерийского полка 48-й кавалерийской дивизии – 264, 274

794. Цвик Ефим Иванович, полковник, начальник артиллерии 4-й танковой дивизии – 37, 47, 48

795. Цвик И., подполковник, начальник тыла 20-го стрелкового корпуса – 58

796. Цирульников Петр Гаврилович, генерал-майор, командир 51-й стрелковой дивизии – 328

797. Цыганков Дмитрий Степанович, майор, начальник штаба 243-го полка 129-й стрелковой дивизии – 411, 412

798. Цыдзик Илья Александрович, полковник, начальник окружного интендантского склада № 80 Юго-Западного фронта – 155, 346, 348

799. Челноков Василий Матвеевич, бригвоенюрист, военный прокурор Либавской ВМБ – 264, 266, 267

800. Чепиженко Иван Георгиевич, полковой комиссар, заместитель коменданта 62-го укрепленного района по политической части – 309, 311, 312

801. Черкасов Владимир Тимофеевич, майор, начальник разведывательного отдела 16-й армии – 177

802. Черкашина Н.А., медсестра медсанбата 61-й стрелковой дивизии – 100

803. Черненко Василий Васильевич, старший сержант, адъютант генерала И.М. Шепетова – 211, 212

804. Черниченко Леонтий Константинович, полковой комиссар, военком 172-й стрелковой дивизии – 102, 104, 105, 108, 111

805. Чернов Н.В., капитан – 24

806. Чернюгов Спиридон Сергеевич, полковник, командир 102-й стрелковой дивизии – 98

807. Черный Николай Васильевич, майор, начальник химической службы 117-й стрелковой дивизии – 86

808. Черный Федот Ефимович, полковник, командир 46-й стрелковой дивизии – 213, 215, 224

809. Чернышев, подполковник, начальник отдела укомплектования 42-й армии – 285

810. Чернышев П.С., старший лейтенант госбезопасности, сотрудник особого отдела 172-й стрелковой дивизии – 20, 105, 106

811. Чернявский Андрей Нилович, военюрист 2-го ранга, председатель трибунала 12-го механизированного корпуса – 238, 239

812. Черокманов Филипп Михайлович, полковник, командир 148-й стрелковой дивизии – 292, 293

813. Честохвалов Сергей Михайлович, генерал-майор, командир 25-го стрелкового корпуса – 236, 242, 243, 247, 248

814. Чибисов Никандр Евлампиевич, генерал-лейтенант, командир оперативной группы войск – 116, 232

815. Чивитин, полковник, заместитель командира 327-й стрелковой дивизии – см. Чувилин Петр Федорович – 224

816. Чижик Петр Иванович, полковник, начальник штаба 4-го стрелкового корпуса – 37, 43, 45, 385

817. Чинченко Иван Иосифович, военврач 2-го ранга, начальник Либавского военного госпиталя – 73

818. Чистопьянов Яков Павлович, полковник, начальник штаба 110-й стрелковой дивизии – 107

819. Чувилин, майор, помощник командира 327-й стрелковой дивизии – см. Чувилин Петр Федорович – 224

820. Чувилин Петр Федорович, полковой комиссар, военком 327-й стрелковой дивизии – 213, 224

821. Чугунов Яков Абрамович, батальонный комиссар, заместитель начальника Политотдела 2-й ударной армии по комсомолу – 216

822. Чистов Павел Васильевич, майор Госбезопасности, начальник Юго-Западного управления строительства оборонительных сооружений – 237, 262, 263

823. Чистяков Иван Акимович, майор, начальник оперативного отделения 95-й стрелковой дивизии – 257

824. Чудновский Михаил Михайлович, полковник, начальник оперативного отдела штаба 8-го стрелкового корпуса – 122, 132, 133

825. Чуловский Михаил Юрьевич, военврач 1-го ранга, начальник ГЭП Западного фронта – 160, 163, 174

826. Чуриков Марк Иванович, полковник, командир 465-го полка 167-й стрелковой дивизии – 85, 91, 96, 97, 388

827. Шабалин Иван Савельевич, майор госбезопасности, начальник ОО НКВД 50-й армии – 181, 182, 183

828. Шагинян Вачаган Арменакович, майор, командир 364-го полка 139-й стрелковой дивизии – 138, 139, 416

829. Шамшеев Митрофан Алексеевич, полковник, начальник артиллерии 274-й стрелковой дивизии – 357

830. Шаповалов Иван Андреевич, полковник, командир 160-й танковой бригады – 230

831. Шаповалов Михаил Михайлович, полковник, генерал-майор, командир 1-го Кавказского стрелкового корпуса – 359, 374, 375, 376, 383

832. Шапошников Борис Михайлович, маршал Советского Союза, член Ставки ВГК – 387

833. Шатилов Василий Митрофанович, майор, начальник штаба 196-й стрелковой дивизии – 250

834. Шатиришвили А.Г., летчик – 325

835. Шатов Николай Степанович, полковник, начальник артиллерийского снабжения Северокавказского военного округа – 359, 373, 374, 407, 408, 409

836. Шашков Александр Георгиевич, майор госбезопасности, начальник ОО НКВД 2-й Ударной армии – 215, 216

837. Швецов Константин Федорович, полковник, командир 49-й танковой дивизии – 122, 123, 409

838. Шевченко, майор, начальник оперативного отдела штаба 16-го механизированного корпуса – 124

839. Шевченко Григорий Александрович, красноармеец, псевдоним полковника Г.А. Зверева в плену – 314, 346

840. Шевченко Иван Афанасьевич, полковник, командир 335-й стрелковой дивизии – 318, 344

841. Шевченко С., заместитель областного военкома Ростовской области – 297–298

842. Шепетов Иван Михайлович, генерал-майор, командир 14-й гвардейской стрелковой дивизии – 11, 12, 13, 204, 208, 210, 211, 212, 407, 408, 411

843. Шестопалов Николай Михайлович, генерал-майор, командир 12-го механизированного корпуса – 237, 238, 239

844. Шефер Борис Иванович, бригадный комиссар, начальник организационно-инструкторского отдела Политуправления Юго-Западного фронта – 403, 408, 411

845. Шишлов Василий Иванович, полковник, заместитель командира 382-й стрелковой дивизии по строевой части – 213, 218

846. Щеглов А.В., подполковник, командир 747-го полка 172-й стрелковой дивизии – 103, 106

847. Щербаков Михаил Алексеевич, полковник, заместитель начальника артиллерии 2-й ударной армии – 221

848. Шилькрот Моисей Давидович, полковник, заместитель командира 2-го механизированного корпуса по технической части – 300, 308

849. Шишацкий Терентий Кузьмич, капитан Госбезопасности, начальник ОО НКВД 72-й горнострелковой дивизии – 139

850. Шлафман Исаак Борисович, полковой комиссар, военком 8-го стрелкового корпуса – 132

851. Шляпин Николай Алексеевич, бригадный комиссар, член Военного совета 50-й армии – 181

852. Шульженко, подполковник, командир отряда НКВД охраны тыла 5-й армии – 153

853. Щитов-Изотов Иван Иосифович, полковник, начальник штаба 28-й армии – 231

854. Эрусте Роберт Рудольфович, майор, начальник штаба инженерных войск 6-й армии – 410

855. Ягунов Павел Максимович, полковник, начальник отдела боевой подготовки штаба Крымского фронта – 119, 120

856. Якимов Николай Никитович, полковник, командир 160-й стрелковой дивизии – 194

857. Якимов Петр Николаевич, бригадный комиссар, начальник военно-хозяйственного снабжения 37-го стрелкового корпуса – 294

858. Яковенко Дмитрий Алексеевич, полковник, начальник инженерной службы 36-го стрелкового корпуса – 319

859. Яковлев Сергей Иванович, бригадный комиссар, военком 17-й стрелковой дивизии – 365, 366, 367

860. Якушев Василий Иванович, майор, командир 12-го пограничного отряда – 72

861. Янин Антон Митрофанович, полковой комиссар, военком курсантского полка 2-го Орджоникидзевского пехотного училища 62-й армии – 18, 253

862. Яшин Иван Михайлович, полковник, командир 222-го полка 49-й стрелковой дивизии – 326

Источники фотографий

http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=2827.0

https://warspot.ru/14921-k-azovskomu-moryu

https://yandex.ua/collections/card/5d5ed77f51aa907bfa87153e/

https://yandex.ua/collections/card/5d35e5c41549066b3e1d7e52/

http://berghofday.blogspot.com/2015/06/blog-post_43.html?m=0

https://yandex.ua/collections/card/5cded0c040a3234df03b6406/

https://yandex.ua/collections/card/5ad68a169f759aac40f66941/

https://yandex.ua/collections/card/5d337d1796d03f016ac1115f/

https://knigo-man.livejournal.com/67495.html/

http://govza.ru/2018/08/03/sovetskie-generaly-v-nemeckom-plenu/

http://waralbum.ru/category/stories/pov/russian_pov/page/

http://sa-kuva.fi/neo?tem=webneoeng

http://relicfinder.info/forum/viewtopic.php?f=91&t=2864&view=next

Список источников и литературы

1. A.O. K. 2. Ic meldet. 9.7.41 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 227. Л. 83 об.

2. A.O.K. 4, Ic meldet // ЦАМО. Ф. 500. Оп.12454. Д. 516. Л. 2 об.

3. A.O.K. 9 – Ic (major i. G. von Kriegern) meldet. 30.6.41 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 227. Л. 1 об.

4. Abendmeldung A. O. K. 9. Ic. 1.7.41 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 227. Л. 12.

5. Abendmeldung des XXXXIX. A.K. Ic A.O. 8.8.1941 // NARA. T. 312. Roll 675. Fr. 837.

6. Abendmeldung. 78. Inf. Div. Abt. Ic an XIII A.K., Abt. Ic. 1.7.1941 // NARA. T. 315. Roll 1097. Fr. 524.

7. Abend-Meldung. Generalkommando V. A. K. 29. Juni 1941 // NARA. T. 314. Toll 247. Fr. 429.

8. Abendmelfung der Gruppe von Thoma vom 15.4.42. 20. Panzer-Division. // NARA. T. 315. Roll 742. Fr. 379–380.

9. Abschliessender Bericht über die Befriedung des Raumes Juchnow – Wjasma – Dorogobush – Jelnja – Kirow in der Zeit vom 12.–25.10.41. An den Kommandanten des rückw. Armeegebits 559. 25.Oktober.1941 // NARA. T. 315. Roll 1416. Fr. 40–41.

10. Abschrift. Bericht Nr. 24. V.A.A. beim A.O.K. 2 // BA-MA. 20-2-1093. S. 1–4.

11. Abschtift: Vernehmung des Generalmajors Potaturcew, Div.-Kdr. Der 4. Panzer-Division. Sich. Division 221. Abt. Ia. 30.8.1941 // BA-MA. RH 24-7-141. S. 183–192.

12. Abt. Ic. 24.6.1942. 20. Inf. -Div. (mot.). // NARA. T. 315. Roll. 2329. Fr. 691.

13. Abt. Ic. 26.6.1942. 20. Inf. -Div. (mot.). // NARA. T. 315. Roll. 2329. Fr. 719.

14. Abt. Ic./A.O. 19.4.42 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 516. Л. 2 об.

15. Abt. Ic./A.O. Iс – Abendmeldungen. 20.4.42 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 516. Л. 5.

16. Abt. Ic/A.O. 22.10.41. Abendmeldung A.O.K. 4. Ic // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 246. Л. 68.

17. Abt. Ic. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 23.1 – 14.7.42 // NARA. T. 315. Roll 538. Fr. 1067.

18. Abwehrgruppe I der Panzergruppe 3. Gefangenenvernehmung. 18.7.41 // BA-MA. RH. 3-v. 437. S. 226–227.

19. Allmayer-Beck Ch. Die Geschichte der 21. (оstpr.-westpr.) Infanterie-Division. – München: Schild-Verlag, 2001.

20. An 4. Gebirgs-Division nachr. Kdt. Dulag Uman. Betr.: Bewachung des Dulag Uman. Generalkommando XXXXIX. Geb. A.K. 12. Aug. 1941 // NARA. T. 314. Roll 1197. Fr. 891.

21. An 4. Panzer-Division. Abt. IVa. Bäckerei-Kompanie 84. 10.8.41 // NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 342

22. An A.O.K. 18, Ic. Ic-Tagesmeldung. 26.6.42 // NARA. T. 315. Roll. 2329. Fr. 861.

23. An A.O.K. 18, Ic. Ic-Tagesmeldung. 6.7.42 // NARA. T. 315. Roll. 2329. Fr. 869.

24. An den Generalkommando XIII. A.K. 34. Division. Abt. Ic. 31.7.1941 // NARA. T. 314. Roll 876. Fr. 1186.

25. An Generalkommando XXIV Pz. K. // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 27-3-168. S. 17.

26. An Generalkommando XXIV. Pz. Korps. 4. Panzer-Division. Abt. Ic. 10.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 343.

27. An Heeresgruppe Mitte. Ia, Bv. T. O. Gen. d. Pi. // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 160. Л. 106.

28. Anl. 17. Abt. Ic. Bericht über die Kämpfe vom 12–17. August// NARA. T. 314. Roll 501. Fr. 748.

29. Anl. 575: Bericht Nr. 26. Armee-Oberkommando 2. Abt. Ic/VAA. 14.10.1941 // BArch. RH. 20-2-1093. S. 1–7.

30. Anl. 6: Vernehmungsergebnis // NARA. T. 314. Roll 501. Fr. 773.

31. Anlage 1 zum F. nachr. Blatt 369/41 A.O.K. 11 Ic/AO. Abschrift. Vernehmung eines Obersten I.G., Ia eine russ. Armee, geboren 1902 // BAMA. RH. 20-11-179. S. 1–3.

32. Anlage 1. Aus dem Tagebuch eines russ. Generals. 24.8.41 // NARA. T. 315. Roll 2330. Fr. 61.

33. Anlage 7 zum Tatigkeitsbericht fur die Zeit vom 2.–19.7.1942. Ic. Gefangenenvernehmung vom 14.7.1942 // NARA. T. 315. Roll 1235. Fr. 567.

34. Anlage 78. Nachrichtenblatt. 52. Inf. Div. Abt. Ic. 18.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 956. Fr. 719.

35. Anlage 79. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Teil III: 20.6–19.8 1941 // NARA. T. 314. Roll 956. Fr. 721, 731

36. Anlage 8 zum Ic-Tätigkeitsbericht für die Zeit 20.7 – : Gefangenenenvernehmung vom 24.7.1942 // NARA. T. 315. Roll 1235. Fr. 570.

37. Anlage Nr. 354 zum Tätigkeitsbericht: Ic-Tagesmeldung vom 23.9.1941, 16.45 Uhr // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH 24-51-57. o.S.

37а. Anlage Nr. 363 zum Tätigkeitbericht: Ic-Tagesmeldung vom 27.9.1941, 4.30. Uhr // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 24-51-57. o. S.

38. Anlage Nr. 365 zum Tätigkeitsbericht: Ic-Tagesmeldung vom 28.9.1941, 4.30. Uhr // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 24-51-57. o.S.

39. Anlageband № 1. Tätigkeitsberichte der Abt. Ic mit Anlagen. 17.8.41– 30.4.42 // NARA. T. 315. Roll 2330. Fr. 11.

40. Aus der Kriegsgeschichte eines Panzerkorps. XXXX. Panzer-Korps, Ia. Oktober 1941–August 1942 // NARA. T. 314. Roll 961. Fr. 1352.

41. Aus der Kriegsgeschichte eines Panzerkorps.April 1942 – bis Juli 1942 // NARA. T. 314. R 961. Fr. 1470.

42. Aussagen des am 7.8. im Wäldchen südwestl. Ljewkowka gefangenen Oberst Opiakin, Paul, Srellvertr. Kommandeur der 99. Division. 297. Div. Abt. Ic. 7.8.41 // BA-MA. RH. 21-1-472. S. 63.

43. Aussagen des gefangenen russ. Brig. Kdrs. A.F. Maruschew: Eindrücke, die ich während meiner Wanderung hinter der deutschen Front gesammelt habe. Anlage 1 zu A.O.K. 17 Ic/AO Nachr. Bl. Nr. 74/41 v. 26.11.41 // NARA. T. 312. Roll 676. Fr. 348.

44. Aussagen des Kriegsgefangenen Gen. Maj. Kornilow, Kdr. Des XXXXIX/ Schtz. Korps. Gen. Kdo. XXXXIX. (geb.) A.K. Abt. Ic. 10. August 1941 // BA-MA. RH. 24-49-160. S. 102.

45. Aussagen des Kriegsgefangenen Gen. Maj. Sniegow Michael, Kdr. Des VIII. Schtz. Korps. Gen. Kdo. XXXXIX. (geb.) A.K. Abt. Ic. 10. August 1941 // BA-MA. RH. 24-49-160. S. 103–104.

46. Auszug aus dem Kriegstagebuch des I/J.R. 35 (mot.) für die Zeit vom 17.9.41 – 24.9.41 // NARA. T. 315. Roll 812. Fr. 67.

47. Auszug aus der Niederschrift des gefangenen russ. Obstl. A. S. Kowalew // BA-MA. RH. 20-2-1092. S. 4–6.

48. Befehlshaber rückw. H.-Geb.-Ic meldet. 15.10.41 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 246. Л. 33.

49. Bericht über den Nachweis der Persönlichkeit des gefallenen russischen Korps-General Petrowsky. 20.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 896.

50. Bericht über den Verlauf des Kampfes, der zur Gefangennahme des russischen Generalleutnants Lukin führte. I. Bataillon. Infanterie-Regiment 487. 18.10.1941. // NARA. T. 314. Roll 348. Fr. 972 –973

51. Bericht über die Gefangennahme vom Gen.Lt. Wlassow // NARA. T. 314. Roll 905. Fr. 1260–1261.

52. Bericht über die Vernehmung des Chefs des Stabes des russ. LXIII. A.K. Oberst Feigin // BA-MA. RH. 24-53-137. S. 1–2.

53. Bericht über die Vernehmung des Shefs des Stabes des russ. LXIII. A.K. Oberst Feigin // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 206.

54. Bericht über Vernehmung des Chefs der Operationsabteilung der 6. Armee, Oberst Meandrow. Gen. Kdo. XXXXIX. (geb.) A.K. Abt. Ic. 8.8.1941 // BA-MA. RH. 24-49-160. S. 83–84.

55. Berichtigung und Nachtrag zu der Aufstellung von Verbänden der Roten Armee, die voll oder mit Teilen seit dem 22.6.41 vor der 9. Armee oder deren Flügeln aufgetreten sind // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 250. Л. 91.

55а. Blank M. Beutestücke. Kriegsgefangene in der deutschen und sowjetischen Fotografie. 1941–1945. – B.: Ch. Links Verlag, 2003.

56. Britz, obltn. Ein Leutnant und ein Gefreiter // NARA. T. 315. Roll 1275. Fr. 331–332.

57. Dem Generalkommando XXXIX. A.K. 12. Panzer-Division. Abt. Ic. 30. Juni 1941 // NARA. T. 315. Roll 629. Fr. 73.

58. Dem Kriegsgefangenen-Lazaret Mal. Wyra. 19.9.1941 // NARA. T. 312. Roll 1579. Fr. 13.

59. Dem XXIV Panzer-Korps, Abt. I c // BArch: Abteilung Militärarchiv.

RH. 27-3-168. S. 60. 60. Der 292. Division. Betr. Beutefahnen. 25.9.1941 // NARA. T. 315.

Roll 1923. Fr. 1089. 61. Durch Kriegsgefangene ausgesagte Feindtruppen. 29. Division. Abt.

Ic. 19.7.1941 // NARA. T. 315. Roll 845. Fr. 65. 62. Ergebnisse der Gefechte im Bialowiszaer Wald am 29. U. 30.6.1941 //

NARA. T. 315. Roll 1096. Fr. 22. 63. Feindfeststellungen am 17.10.1941. 29. Division. Abt. I c//NARA. T.

315. Roll 845. Fr. 129. 64. Feindnachrichtenblatt Nr. 12. 5. Panzer-Division. Abt. Ic Nr. 1227/43.

17. Juli 1943 // NARA. T. 315. Roll 2311. Fr. 603. 65. Feindnachrichtenblatt Nr. 33 vom 20.2–7.3.42 // NARA. T. 315. Roll

1376. Fr. 816. 66. Feind-Nachrichtenblatt Nr. 38. Anlage zum Korpsbefehl vom

18.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 1311. Fr. 416. 67. Feind-Nachrichtenblatt Nr. 40. 20.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 1311.

Fr. 404. 68. Feindnachrichtenblatt Nr. 43. II. Vernehmung des Oberst

Afanassowitsch, Artilleriekommandeur der 193. Schützen-Division // NARA.

T. 315. Roll 206. Fr. 546. 69. Feindnachrichtenblatt Nr. 43. Vernehmung des gefangenen Brigade-

Kommissars Kamenew, zuletzr beim Stabs der 5. Armee // NARA. T. 315. Roll

206. Fr. 523. 70. Feind-Nachrichtenblatt Nr. 56. Generalkommando LIII. A.K.

21.10.1941 // NARA. T. 314. Roll 1311. Fr. 278–279. 71. Feindnachrichtenblatt Nr. 9. Generalkommando XXXIX. A.K. Abt.

Ic. 20.7.1941 // NARA. T. 314. Roll 928. Fr. 1131. 72. Feindnachrichtenblatt. Generalkommando XXXXVI. Pz.-Korps.

7.8.41 // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 718. 73. Feinfnachrichtenblatt Nr. 36. Vernehmung des gefangenen

Komandeurs der russischen 219 (mot.) Schützendivision // NARA. T. 315.

Roll 206. Fr. 499. 74. Feinfnachrichtenblatt Nr. 44. Auffindung der Leiche des

Generalobersten Kirponos // NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 545. 75. Fern. bzw. Funkspruch an alle Einheiten der Division // NARA. T.

315. Roll 595. Fr. 373. 76. Fortsetzung der Feldzugsübersicht des XI. Korps. V: Die

Umfassungsschlacht von Roslawl // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 591. 77. Fragebogen für die Vernehmung der Kriegsgefangenen // NARA. T.

315. Roll 541. 1248–1251. 78. Fragebogen für die Vernehmung von Kriegsgefangenen. Romanow

Michael // NARA. T. 315. Roll 541. Fr. 1233. 79. Fragebogen für Gefangenen– und Überäufer-Vernehmungen. 27.7.41 //

РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 102. Л. 66.

80. Fretter-Pico M. «… verlassen von des Sieges Göttern». Wiesbaden: Kyffhäuser-Verlag, 1969.

81. Funkspruch // NARA. T. 315. Roll 595. Fr. 353.

82. Funkspruch. LIV. A.K. 19.7 // NARA. T. 312. Roll 374. Fr. 68.

83. Gebirgs-Division. Ic. Nachrichtenblatt. 29.6.41 // NARA. T. 315. Roll 44. Fr. 168.

84. Gef. Vernehmung. AOK 11. Abt. Ic/AO. 3.7.1942 // BA-MA. RH. 24-54-200. S. 106 rück.–107.

85. Gefangenenaussage // BA-MA. RH. 24-53-137. S. 1–2.

86. Gefangenenaussage. Gen. Kdo. LVII. Panzerkorps. Abt. Ic. 26. August 1941 // NARA. T. 314. Roll 969. Fr. 855.

87. Gefangenenaussage. LIII. A.K. Abt. Ic. 18.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 1315. Fr. 871, 872–873.

88. Gefangenenaussagen. 16. Inf. Div. (mot.). Abt. Ic. 14. August 1942 // NARA. T. 314. Roll 964. Fr. 1214.

88а. Gefangenenaussagen. 297. Division. Ic. 7.8.41 // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 21-1-472. S. 69–73.

89. Gefangenenaussagen. 297. Division. Ic. 12.8.41 // NARA. T. 315. R. 1973. Fr. 140.

90. Gefangenenaussagen. An das XXXXIX. (Geb.) A.K., Ic. 8.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 1201. Fr. 864.

91. Gefangenenvernehmumg. 17. Division. Ic. 5. May 1942 // NARA. T. 315. Roll 745. Fr. 389.

92. Gefangenenvernehmung. 1.10.1941 // NARA. T 315. Roll 2342. Fr.

20 6 .

93. Gefangenenvernehmung. 126. Infanterie-Division. Abt. Ic. 29.9.41 //

NARA. T. 315. Roll 1356. Fr. 632. 94. Gefangenenvernehmung. 20.9.41 // NARA. T. 314. Roll 785. Fr. 584. 95. Gefangenenvernehmung. 215. Infanterie-Division. Abt. Ic. // NARA.

T. 315. Roll 1638. Fr. 171. 96. Gefangenenvernehmung. Anlage zu Ic – Abendmeldung v. 26.7 //

Barch. Militarabteilung. RH 3-v. 437. S. 218. 97. Gefangenenvernehmungen. 197 Division. Abt. Ic. 15.6.42. // NARA.

T. 315. Roll 1978. Fr. 341. 98. Gefangenenvernehmungen. Generalkommando V. A.K. 7. August

1941 // NARA. T. 314. Roll 247. Fr. 870. 99. Gefechts-Bericht der Voraus-Abteilung 295 für die Teilnahme an der

Sclacht von Podwyssokoje in der Zeit vom 6. –8.8.1941 // NARA. T. 314. Roll

1198. Fr. 306–309. 100. Gefechts-Bericht der Vorausabteilung 295 für die Teilnahme an der

Schlacht von Podwyssokoje in der Zeit vom 6.–8.8.1941. // BA-MA. RH. 24-

49-20. Anlage 12. S. 1–4. 101. Gefechtsbefehl Nr. 0029. Übersetzung // NARA. T. 313. R. 14. Fr.

45 7 .

102. Gefechtsbericht der Vorausabteilung 267 über den 16.8–17.8.41 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 195–199.

103. Gefechtsmeldung zum 17.8.41. Infanterie-Regiment 181. Abt. Ia. 21.8.41 // NARA. T. 314. Roll 956. Fr. 573.

104. Gen Kdo. XXVIII A.K. 11.8.1942 // NARA. T. 314. Roll 793. Fr. 424.

105. Generalkommando I. A.K. Abt. Qu. 22.6.1942 // NARA. T. 315. Roll. 2329. Fr. 664–665.

106. Generalkommando IX. A.K. Abt. Ic. Nr. 1469/41 geh. 2.7.41 // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 968.

107. Generalkommando LI. A.K. Gefangenenvernehmung. 18.6.1942 // NARA. T. 315. Roll 1978. Fr. 348.

108. Generalkommando VII. Armeekorps. 21. Oktober 1941. Nachstehend werden einige Gefangenenvernehmungen vorgelegt // NARA. T. 314. Roll 348. Fr. 969.

109. General-Kommando XXXXIII. A.K. Der Kommandierende General. 18.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 201.

110. Generalkommando XXXXVIII. A.K. (mot.). Abteilung Ic. 21.9.1941. Vernehmung // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 21-1-473. S. 172.

111. Generalkommando XXXVIII A.K. Ia. Zwischenmeldungen vom 17.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 904. Fr. 835.

112. Gruppe Geheime Feldpolizei 626. Aussage des Div.-Kommissars der 176. Div. der Roten Armee Grigory Filew // BA-MA. RH. 21-1-473. S. 68–71.

113. Haupt W. Kiew. Die grosste Kesselschlacht der Geschichte. – Friedberg: Podzun-Pallas-Verlag GmbH, o.D.

114. Hinze R. Hitze, Frost und Pulverdampf – Der Schicksalsweg der 20. Panzer-Division. – Bochum: Verlag Hinze, Meerbusch, 1991. 412 S.

115. Ia. Tagesmeldungen. 22.6.41–31.12.41 // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 474.

115а. Ic-Abendmeldung. 17.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 881.

116. Ic – Abendmeldung v. 28.6.1941 // NARA. T. 314. Roll 756. Fr. 29.

117. Ic – Abendmeldung vom 17.8.41. A.O.K. 17, Ic/AO // NARA. T. 312. Roll 674. Fr. 806.

118. Ic – Abendmeldungen vom 22.7. Abt. Ic/A.O. // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 526. Л. 141.

119. Ic – Morgenmeldung vom 15.9.1941 // NARA. T. 313. Roll 354. Fr.

59 5 .

120. Ic – Tagesmeldungen der Divisionen am 24.6.1941 // NARA. T. 314. Roll 580. Fr. 102.

121. Ic A.O. 24.10.41. Abendmeldung A.O.K. 4. Ic // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 246. Л. 72.

122. Ic Morgen– und Abendmedlungen. 22.6.1941–17.9.1941 // NARA. T. 313. Roll 354. Fr. 761.

123. Ic, Anlage 3 zum Tätigkeitsbericht, angebende Meldungen // NARA. T. 315. Roll 136. Fr. 1299.

124. Ic. 58. Inf. Div. Tatigkeitsbericht fur die Zeit vom 1. Bis 30. Juni 1942 // NARA. T. 315. Roll 2345. Fr. 7.

125. Ic/A.O. 24.10.41. A.O.K. 4. Ic meldet // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 246. Л. 72.

126. Ic/AO. Abendmeldung des IV. A.K. // NARA. T. 312. Roll 675. Fr. 466.

127. Ic/AO. Meldung des XXXXIX. A.K. // NARA. T. 312. Roll 675. Fr. 460.

128. Ic/AO. Morgenmeldung des LII. A.K. // NARA. T. 312. Roll 675. Fr. 471.

129. Ic: Einsatz Russland. Band 1: Anlagen zum Tatigkeitsbericht vom 22.6 – 10.7.41 // NARA. Т 315. Roll 44. Fr. 171.

130. Ic-Abendmeldung // NARA. T. 312. Roll 674. Fr. 956.

131. Ic-Abendmeldung. 20.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 899.

132. Ic-Meldung an VII. A.K. 15.10.41 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 1024.

133. Ic-Mittagsmeldung. 17.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 880–

88 1 .

134. Ic-Mittagsmeldung. 19.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 887. 135. Ic-Tagesmeldung. 10.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 54. Fr. 92. 136. Ic-Tagesmeldung. 11.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 54. Fr. 91. 137. Ic-Tagesmeldung. 13.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 54. Fr. 89. 138. Ic-Tagesmeldung. 25.8.1942 // NARA. T. 314. Roll 54. Fr. 46. 139. IX A.K. Morgenmeldung 9.7. An A.O.K. 2 Ic // NARA. T. 314. Roll

408. Fr. 236. 140. K.T. B. III: 11.7–11.8. 97. le. Inf. Div. – Ia. // NARA. T. 315. Roll

1185. Fr. 411–779. 141. Kampfgruppe Wandel. 20.6.1942 // NARA. T. 315. Roll 2329. Fr. 646. 142. Kampfgruppe Wandel. Abt. Ic. 28.6.42 // NARA. T. Roll 1306. Fr.

23–24. 143. Kampfgruppe Wandel. Abt. Ic. 28.6.42 // NARA. T. Roll 1306. Fr. 32. 144. Kriegsgefangene. Verlauf der Vernehmung und des Abschubs //

NARA. T. 315. Roll 1275. Fr. 1189. 145. Kriegstagebuch Nr. 2 der 125. Inf. Div. (Abt. Ia) // NARA. T. 315.

R. 1343. Fr. 301–847 146. Kriegstagebuch 4 der Fü-Abt. 20. Inf. Div. (mot.). Teil I: 22.6 –

18.8.41 //NARA. T. 315. Roll 726. Fr. 409–641. 147. Kriegstagebuch 8 des Kommandos 1. Pz. Div. V. 13.4–16.11.42 //

NARA. T. 315. Roll 26. Fr. 987–1209. 148. Kriegstagebuch der 6. Panzer-Division vom 16.9 – 30.11.41 //

NARA. T. 315. Roll 323. Fr. 237–371. 149. Kriegstagebuch der 6. Panzer-Division. 17.6.41–15.9.41 // NARA.

T. 315. Roll 323. Fr. 3–234. 150. Kriegstagebuch des Divisionskommandos der 167. Inf. Div. Ia.

Führungsabteilung. Bd. IV: vom 29.5.41 bis 17.7.41 // NARA. T. 315. Roll

1477. Fr. 348–455.

151. Kriegstagebuch Nr. 1 der 12. Panzer-Division. Ia. Heft 1. Vom 25.5.– 30.9.41 // NARA. T. 315. Roll 626. Fr. 25–288.

152. Kriegstagebuch Nr. 2 der 168. Inf. Div. // NARA. T. 315. Roll 1485. Fr. 955–1222.

153. Kriegstagebuch Nr. 3 der 134. Inf. Div. – Führungsabteilung. Vom 11.8.1941 bis 25.10.1941 // NARA. T. 315. Roll 1397. Fr. 97–156.

154. Kriegstagebuch Nr. 3 der Führungsabteilung des Gen. Kdo. XII. A.K. v. 25.5.41–1.10.41 // NARA. T. 314. Roll 501. Fr. 6–464.

155. Kriegstagebuch Nr. 4. Ia. 7. Inf. Div. 10.4.41–7.1.42 // NARA. T. 315. Roll 372. Fr. 7–1044.

156. Kriegstagebuch Nr. 7 der 5. Panzer-Division. Ia (begonnen am 18.6.1941–beendet am 10.9.1941) // NARA. T. 315. Roll 260. Fr. 866–895.

157. Kriegstagebuch Nr. 8. Pz. AOK 1. Ia // NARA. T. 313. Roll 29. Fr. 301–818.

158. Kriegstagebuch № 8 (Ostfeldzug II. Teil). 1.1.42–31.12.42 // NARA. T. 314. Roll 409. Fr. 1223–1525.

159. Kriegstagebuch der 9. Panzer-Division für die Zeit 15.7–30.11.42 // NARA. T. 315. Roll 541. Fr. 1107–1419.

160. Kriegstagebuch für die Zeit vom 25.5 bis 15.8.41. 20. Pz. Div. // NARA. T. 315. Roll 744. Fr. 261–332.

161. Kriegtagebuch (Anlage). Ic Meldungen der Korps vom 2.4–20.7.41 // NARA. Т. 312. Roll 675. Fr. 264–582.

162. Lage– und Gefechtbericht (für 6. und 7.8. 41) des III. J.R. 204 // NARA. T. 314. Roll 1198. Fr. 326–327.

163. Lemelsen J., Schmidt J. 29. Division, 29. Infanterie-Division (mot.), 29. Panzergrenadier-Division. – Bad-Neuheim: Podzun-Verlag, 1960.

164. Lucke F., Edwards R., Olive M. Panzer Wedge. The German 3rd Panzer Division and Barbarossa’s Failure at the Gates of Moscow. – Mechanicsburg: Stackpole Books, 2013. Vol. 2.

165. Mark J.D. Death of the Leaping Horseman: The 24th Panzer Division in Stalingrad. – Mechanicsburg: Stackpole Books, 2014.

166. Maslov A.A. Captured Soviet Generals. – Psychology Press, 2001. 329 р.

167. Meldung. 12.7.41 // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 1107.

168. Mičianik P. Slovenská armáda v ťaženi proti sovietskemu zväzu. (1941–1944). – Banska-Bystrica: Dali-BB, 2007. T. I.

167. Morgenmeldung 15.11. von 295 I.D., Ic an Gen Kdo. XXXXIV. A.K., Ic // NARA. T. 315. Roll 1952. Fr. 271.

170. Morgenmeldung A. O. K. 9. Ic. 1.7.41 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 189. Л. 130.

171. Morgenmeldung des XXXXIX A.K. // NARA. T. 312. Roll 675. Fr. 833.

172. Morgenmeldungen der Div. vom 28.6.1942 // NARA. T. 314. Roll. 51. Fr. 1198, 1199.

173. Morgenmeldungen der Div. vom 28.6.42 // NARA. T. 314. Roll 51. Fr. 1198.

174. Morgenmeldungen der Divisionen am 28.6.1942 // NARA. T. 314. Roll. 51. Fr. 1204.

175. Nachrichtenblatt. 52. Inf. Div. Abt. Ic. 18.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 956. Fr. 720.

176. Nachrichtenblatt. 52. Inf. Div. Abt. Ic. 19.8.1941 // NARA. T. 315. Roll 956. Fr. 720.

177. Naidhardt H. Mit Tanne und Eichenlaub. Kriegschronik der 100. Jäger-Division, vormals 100.leichte Infanterie-Division. – Graz-Stuttgart: Leopold Stocker Verlag, 1981.

178. Neumann H.R. Sewastopol. Krim. Dokumente – Quellen – Materialien – Zitate: Ein Arbeitsbuch. Teil 2. Regensburg, 1998.

179. Niederschrift über die Vernehmung des von der 20. (mot.) Div. gefangengenommenden Obersten (Chef des Stabes der 46. Schtz. Div.). 24.7.41 // BA-MA. RH. 3-v. 437. S. 259.

180. Panzergruppe 2. Ic/A.O. Gefechtsstand, des 1.7.1941. Feindlage 1.7.41 – mittags // NARA. T. 313. Roll 81. Fr. 104.

181. Pz.-Aufklärung-Abteilung 7. Ic-Meldung. 19.9.1941 // NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 510.

182. 1.Pz.-Div. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic zum Kriegstagebuch Nr. 6. 20.6.1941–17.9.1941 // NARA. T. 315. Roll 21. Fr. 539–626.

183. Schimak A., Lamprecht K., Dettmer F. Die 44. Infanterie-Division. Tagebuch der Hoch– und Deutschmeister – Wien: Austria Press, 1969.

184. Sonderbefehl. 217.Inf. Div. Der Kommandeur. 30.6.41 // NARA. T. 315. Roll 1649. Fr. 400.

185. Sonderführer Dartau. Pz.-Aufklärung-Abteilung 7. 19.9.1941 // NARA. T. 315. Roll 206. Fr. 509.

186. Sondermeldung zum Deutschen Kriminalpolizeiblatt. Berlin, 23. Juli 1943. Nr. 4642a // РГВА. Ф. 500. Оп. 4. Д. 357. Л. 201.

187. Sondermeldung zum Deutschen Kriminalpolizeiblatt». Berlin, 22. Juli 1943. Nr. 4641a // РГВА. Ф. 500. Оп. 4. Д. 357. Л. 203.

188. Spruch № 166 // NARA. T. 315. Roll 1416. Fr. 894.

189. Steets H. Gebirgsjäger bei Uman. Die Korpsschlacht des XXXXIX. Gebirgs-Armeekorps bei Podwyssokoje. 1941. – Heidelberg: Kurt Vowinckel Verlag, 1955.

190. Tagesbefehl. 19.August 1941 // NARA. T. 315. Roll 1843. Fr. 204.

191. Tagesmeldung A.O.K. 17, Ic/AO. 9.8.41 // NARA. T. 312. Roll 674. Fr. 826.

192. Tagesmeldung vom 27.6.1942. Generalkommando XXXVIII A.K. Ia an A.O.K. 18 // NARA. T. 314. Roll. 904. Fr. 636.

193. Tagesmeldung. A. Pz. A.O.K. 2. 20.10.41. 21.40 Uhr // NARA. T. 314. Roll 1311. Fr. 952.

194. Tagesmeldungen der Divn. – 30.6.1942 // NARA. T. 314. Roll. 51. Fr. 1212.

195. Tagesmeldungen vom 27.6.1942. Generalkommando XXXVIII A.K. Ia // NARA. T. 314. Roll. 904. Fr. 633.

196. Tätigkeitsbericht (fur die Zeit vom 22.6–22.1.42). 9. Panzer-Division. Abt. Ic. // NARA. T. 315. Roll 533. Fr. 166–197.

197. Tätigkeitsbericht der 295. I.D. der Abt. Ic vom 1.6.1941–12.12.1941 // NARA. T. 315. Roll 1952. Fr. 7–327.

198. Tätigkeitsbericht der Abt. Ic // NARA. T. 315. Roll 1489. Fr. 431–471.

199. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic für die Zeit vom 22. Juni 41–22. Jänner 1942 // BA-MA. RH. 27-9-81. S. 1–67.

200. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Einsatz «Ost» vom 22.6. 1941. 24. Inf. Division. Abt. Ic // BA-MA. RH. 26-24-71. S. 1–58.

201. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Ic Meldungen. XXXXIX. (Geb.) A.K. // NARA. Т 314. Roll 1201. Fr. 113–406.

202. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Ic Meldungen. XXXXIX. (Geb.) A.K. Mittagsmeldung vom 8.8.1941 // NARA. T. 314. Roll 1201. Fr. 392.

203. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Teil III: 20.6–19.8 1941. 52. Inf. Div. // NARA. T. 315. Roll 956. Fr. 585–596.

204. Tätigkeitsbericht der Abteilung Ic. Teil I–VI. XXXXIX. (Geb.) A.K. // NARA. Т 314. Roll 1201. Fr. 6–110.

205. Tätigkeitsbericht fur die Zeit vom 1.10–31.10.41. 34. Inf. Div. Abteilung Ic // NARA. T. 315. Roll 876. Fr. 521–525.

206. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 1.10.41 bis 31.12.41. Abt. Ic-Do // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 20-16-473. S. 218–221.

207. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 1.6. bis 18.7.1942. 215. Infanterie-Division. Abt. Ic. // NARA. T. 315. Roll 1638. Fr. 166–207.

208. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 1.7.–31.7. 41. 34. Inf. Div. Abteilung Ic // NARA. T. 315. Roll 876. Fr. 306–312.

209. Tätigkeitsbericht fur die Zeit vom 15.7–15.10.42. 9. Panzer-Division. Abt. Ic // NARA. T. 315. Roll 541. Fr. 1204–1220.

210. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 16.–30.9.1941. 50. Inf. Division. Abt. Ic. // NARA. T. 315. Roll 2342. Fr. 27–30.

211. Tätigkeitsbericht für die Zeit vom 4.5–30.9.42. 1. Division. Abt. Ic // NARA. T. 315. Roll 7. Fr. 232–240.

212. Tätigkeitsbericht für die Zeit von 22.6.1941–6.2.1942 // NARA. T. 315. Roll 136. Fr. 729–845.

213. Tätigkeitsbericht № 1 der Abt. Ic vom 22.6–23.8. 1941. 20. Inf.-Div. (mot.). Anlagen // NARA. Roll 734. Fr. 911–1636.

214. Tätigkeitsbericht № 1 für die Zeit vom 22. Juni bis zum 23. August 1941. 20. Inf.-Div. (mot.). Abt. Ic // NARA. Roll 734. Fr. 895–906.

215. Tätigkeitsbericht v. 15.2.41–31.3.42. Gen. Kdo. LIII. A.K. Abt. Ic // NARA. T. 314. Roll 1315. Fr. 506–674.

216. Tätigkeitsbericht vom 14. bis 17.10. An den Kommandanten des rückwärtigen Armeegebits 559. 18.10.41 // NARA. T. 315. Roll 1416. Fr. 38–39.

217. Tätigkeitsbericht vom 17. bis 21.10.41. An den Kommandanten des rückwärtigen Aemeegebits 559. 18.10.41 // NARA. T. 315. Roll 1416. Fr. 36–37.

218. Tätigkeitsbericht zum Kriegstagebuch vom 22.6 bis 15.11.41. 126. Inf. Div. Ic // NARA. T. 315. Roll 1356. Fr. 352–751.

219. Tätigkeitsberichte Gen. Kdo. XXVIII A.K. Abt. Ic. Vom 22.6– 31.7.41 // NARA. T. 314. Roll 783. Fr. 178–188.

220. Tätigkeitsberichte Gen. Kdo. XXVIII. A.K. Abt. Ic. Vom 22.6– 31.7.41 // NARA. T. 314. Roll 783. Fr. 189–202.

221. Vernehmung des Gen.Maj. Tkatschenko. Ic/A.O. 4.9.1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 103. Л. 22.

222. Vernehmung des Generalmajors Kulikow // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 103. Л. 5.

223. Vernehmung des kommandierenden Generals des Roten XXVII. A.K. Gmjr. Artemenko. Generalkommando LI. A.K. Abt. Ic. 29.9.1941 // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 24-51-57. S. 1–5.

224. Vernehmung des kriegsgefangenen Boborikin, Konstantin Konstantinovich, Militärartzt I. Ranges. Chef des Sanitätsabteilung der 2. Stossarmee // NARA. T. 314. Roll 793. Fr. 524.

225. Vernehmung des Oberst Tschischik. Abwehrgruppe I beim A.O.K. 9. 13. Oktober 1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 104. Л. 127.

226. Vernehmung des Obersten Wladimir Wepre, Chef des Stabes der 18. Sch. Div. Abwehrgruppe I beim A.O.K. 9. 20. Oktober 1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 104. Л. 198.

227. Vernehmung des russischen Generalmajors Jegorow, seit 9–10 Monaten Kommandierender des 4. Schtz. Korps, das zur 3. Armee gehört. Panzergruppe 2. Ic.1.7.1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 102. Л. 83.

228. Vernehmung des russischen Generals Michael Timofjejewitsch Romanoff. Heeresgruppe Mitte. Ic/AO // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 104. Л. 23–24.

229. Vernehmung des russischen Oberst Bartenjew (Iwan Jakowlewitsch). Kommandeur des 53. Schtz. Div., freiwillig am 13.7.41 zu unseren Truppen bei Schklow übergegangen. Panzergruppe 2. Abt. Ic. 14.7.1941 // BArch: Abteilung Militärarchiv. RH. 21-2-v. 648. S. 129–131.

230. Vernehmung des russischen Oberst Dischtschenko. Abwehrgruppe I beim A.O.K. 9. 9. September 1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 103. Л. 120.

231. Vernehmung des übergelaufenen Oberst Repnikow, Iwan. Armeeoberkommando 4. Ic/A.O. 7.7.42 // NARA. T-313. Roll 144. Fr. 509–510.

232. Vernehmung Oberst Sokoloff, Gehilfe des Ia der 51. Armee. Gen Kdo. XXXX. Panzerkorps. 31.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 964. Fr. 1291– 1292.

233. Vernehmung russischer Gefangener. Armee-Oberkommando 2. Abt. Ic/AO. 12 Juli 1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 102. Л. 73–76.

234. Vernehmungsbericht. Ic/AO. 5. Oktober 1941 // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 104. Л. 40.

235. Vernehmungspunkte für Vernehmung des Chefs des Stabes der russischen 3. Armee // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 227. Л. 11.

236. Vernichtung der 33. Russischen Armee. Fernspruch an AOK 4. Ic, 20.4.42 // NARA. T. 314. Roll 502. Fr. 182.

237. Weisung. 21.6.1941 // NARA. T. 315. Roll 1923. Fr. 960.

238. Weisung. Panzergruppe 2. Ic/A.O. 5.7.41 // NARA. T. 313. Roll 82. Fr. 397.

239. Wich R. Die Kämpfe bei Zdzeiciol am 28./29. 6. 1941// Geschichte der 35. I.D. S. 74–75.

240. Zusammenfassende Feindbeurteilung am 21.4 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12454. Д. 516. Л. 9.

241. Zusammenfassende Feindbeurteilung am 7.11 // ЦАМО. Ф. 500. Оп. 12 454. Д. 247. Л. 16 об.

242. Zusammenfassende Meldung über die Gefangennahme des Oberbefehlshabers der russischen Armee. 101. le. Inf. Div. Abt. Ib. 7.8.41 // BA-MA. RH. 24. 52-223. S. 1–2.

243. Zusammenfassender Bericht uber Kampftätigkeit und Gefangenenaussagen vom 7.8.41. 101. le. Inf. Div. Abt. Ib. // NARA. T. 315. R. 1221. Fr. 158–159.

244. Zusammengefasste Meldung über den Einsatz der Kpn. des Pionier-Bataillon 292 beim Angriff über die Nara vom 1. bis 3.12.1941 // NARA. T. 315. Roll 1919. Fr. 1071.

245. Zusätzliche Vernehmung des Div. Kommandeurs 81. Schtz. Div. (1. Vernehmung 23. Pz. Div.). Gen. Kdo. XXXX. Panzerkorps. Abt. Ic. 14.7.1942 // NARA. T. 314. Roll 954. Fr. 1381–1382.

246. Zusatzvernehmung. Abt Ic. 26.6.42 // NARA. T. 315. Roll 2329. Fr. 886.

247. Абрамов В. Керченская катастрофа. 1942 – М.: Яуза; ЭКСМО, 2006.

248. Ад-184. Советские военнопленные, бывшие узники вяземских «дулагов», вспоминают. – М.: Алгоритм, 2017.

249. Азаров И.И. Непобежденные. – М. ДОСААФ, 1973.

250. Акт. Апреля 27 дня 1944 года, г. Новоукраинка, Кировоградской области // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11459. Д. 193. Л. 404.

251. Александров К.М. Генерал Федор Иванович Трухин: судьба, сломанная временем // ВИА. 2008. № 6 (102). С. 157–177; № 7 (103). С. 163–189; № 10 (106). С. 111–129; № 11 (107). С. 154–169.

252. Александров К.М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А.А. Власова. 1944 – 1945. – М.: Посев, 2009.

253. Алексеев Денис Алексеевич, командир отделения 84-го стрелкового полка // Бешанов В.В. Брестская крепость. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009. С. 320–321.

254. Артеменко М.Ф. Сосна смерти // ВИЖ. 1994. № 6. С. 31–35.

255. Архив Управления ФСБ по Тюменской области. Фильтрационное дело № 5504. Исаев Николай Алексеевич.

256. Афанасенко В.И., Евсеенко А.Г., Павлов Ф.М. На рубежах бессмертия. – Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1991.

257. Бабичев А.П. О чем рассказали находки. Гибель штаба 126-й стрелковой дивизии и тяжелая судьба комдива В.Е. Сорокина // ВИЖ. 2011. № 1. С. 50–53.

258. Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. – Киев: Политиздат Украины, 1983.

259. Барышев В. Оборонительная операция 8-й армии в начальный период Великой Отечественной войны // ВИЖ. 1974. № 7. С. 75–84.

260. Безсмерття. Книга Пам’яти Украïни. 1941–1945. Киев: Пошуково-видавниче агентство Книга Пам’яти Украïни, 2000.

261. Белов И.М. Четырнадцатая гвардейская в боях за Родину. – Орел: Орелиздат, 1998.

262. Бешанов В.В. Брестская крепость. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009.

263. Биография солдата // http://www.mgd.nxt.ru/third_page.html [Дата обращения: 28.07.2012].

264. Бирюзов С.С. Когда гремели пушки. – М.: Воениздат, 1961.

265. Богатырев П.В. 191-я стрелковая в Любаньской операции // «Долина смерти». Трагедия 2-й Ударной армии. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009. С. 244–252.

266. Боевое донесение № 0020. Штадив 227, Степанцы. 13.8.41 // ЦАМО. Ф. 1501. Оп. 1. Д. 7. Л. 90.

267. Боевое донесение № 0022/ОП к 18.00 26.12.42 г. Штакор 15 сев. окр. Кантемировка // ЦАМО. Ф. 462. Оп. 5252. Д. 53. Л. 15–15 об.

268. Боевое донесение № 1. Штаб 2 ОВПУ. Мариновка. 10.8.42. 10.00 // ЦАМО. Ф. 345. Оп. 5487. Д. 17. Л. 12.

269. Боевое донесение № 19 к 10.00 24.12.42 г. Штакор 15 сев. окр. Кантемировка // ЦАМО. Ф. 462. Оп. 5252. Д. 42. Л. 5 об.

270. Боевое донесение № 20/ОП к 8.00 25.12.42 г. Штакор 15 сев. окр. Кантемировка // ЦАМО. Ф. 462. Оп. 5252. Д. 42. Л. 6.

271. Боевое донесение начальника штаба 6-й армии Н. Иванова от 10.8.1941 // ЦАМО. Ф. 251. Оп. 646. Д. 2. Л. 247–250.

272. Болдин И.В. Страницы жизни. – М.: Воениздат, 1961.

273. Борисенко Н.С. 1941-й: пылающие берега Днепра и Сожа. – Могилев: Амелия Принт, 2011.

274. Борщев С.Н. От Невы до Эльбы. – Л.: Лениздат, 1973.

275. Брестская крепость. Воспоминания и документы / Сост. Р.В. Алиев. – М.: Вече, 2010.

276. Бродский Е.А. Забвению не подлежит. – М.: Мысль, 1993.

277. Буг в огне. – Минск: Беларусь, 1970.

278. Быховцев Н.И. На Волковысском направлении. 22–29 июня 1941 года. – Минск: Смэлток, 2017.

279. Васильев А.Н. «В час дня, Ваше превосходительство…» – М.: 1973.

280. Великая Отечественная. Комдивы. Т. I. – М.: Кучково поле, 2011.

281. Великая Отечественная. Комдивы. T. III. – М.: Кучково поле, 2014.

282. Великая Отечественная. Комдивы. Т. V. – М.: Кучково поле, 2014.

283. Великая Отечественная. Комдивы. Т. IV. – М.: Кучково поле, 2015.

284. Великая Отечественная. Комкоры. Т. 1–2. – М.– Жуковский: Кучково поле, 2006.

285. Величие подвига. – Тбилиси: Мерани, 1985.

286. Вениг Б.Л. От Волги до Праги. – Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1986.

287. Верушкина Н.Ф. Я помню это, отец // Молодой коммунист. 1965. № 5. С. 22–27.

288. Видер И. Сталинградская трагедия. За кулисами катастрофы. – М: Яуза, ЭКСМО, 2004.

289. Виноградов А.П., Игнатова А.А. Герой-командарм. – М.: Воениздат, 1967.

290. Волков А. Возвращение полковника Баулина // Улица Московская. Электронное издание // http://www.ym-penza.ru/index.php?option=com_k2& view=item&id=2732:vozvrashchenie-polkovnika-baulina&Itemid =215 [Дата обращения: 12.3.2017].

291. Воронец И.И. Мы не сдаемся // Документы и воспоминания солдат, сержантов, офицеров, генералов и членов их семей о предвоенной жизни войск брестского гарнизона и героической обороне города Бреста в июне – июле 1941 года и их дальнейшая судьба. 1964. Т. 4. (рукопись). С. 1–253.

292. Воронец И.И. Письмо Е.Г. Решину от августа 1956 г. Л. 1–5 // http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=64050.120 [Дата обращения: 16.11.2017].

293. Воспоминания А.А. Каменцева: Соколов Александр Дмитриевич. Комдив, командир 16-го механизированного корпуса // Уманский краеведческий музей. УКМ-13714. Д. 4820. Л. 55–64.

294. Воспоминания В.П. Пальчикова // Уманский краеведческий музей. Д. 4815. Л. 62–66.

295. Воспоминания Г.И. Писаревского // Уманский краеведческий музей. УКМ-13712. Д. 4814. Л. 114–116.

296. Воспоминания М.А. Патронникова // Уманский краеведческий музей. УКМ-13712. Д. 4818. Л. 155–161.

297. Воспоминания майора Р.Г. Эрусте о генерал-майоре С.Е. Данилове (Нюрнбергская тюрьма, концлагерь Флёссенбург с 24.1.1942 г. по 1.3.1944 г. // ВИЖ. 1993. № 7. С. 27–34.

298. Воспоминания С.А. Коржова // Уманский краеведческий музей. УКМ-13712. Д. 4818. Л. 118–122.

299. Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистских захватчиков. – Минск: Беларусь, 1983. Т. 1.

300. Вылиток В.С., Лескин С.Ф. Новомосковская Краснознаменная. – М.: Воениздат, 1979.

301. Генерал Власов: история предательства. – М.: РОССПЭН, 2015. Т. 1–2. Кн. 1–2.

302. Генерал Лукин пишет из плена / Автор предисловия и публикатор А. Трофимов // Край смоленский. 1991. № 3 (ноябрь). С. 58–64.

303. Герасимова С.А. «Я убит подо Ржевом». Трагедия Мончаловского «котла». – М.: Яуза, 2016.

304. Герасимова С.А. Ржев 42. Позиционная бойня. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2007.

305. Голубков С.А. В фашистском лагере смерти. – Смоленск: Кн. изд-во, 1963.

306. Гольдберг Р., Петрушин А. Запрещенные солдаты. – Тюмень: «Тюменский курьер», 2006. Т. II. Кн. 1.

307. Горбатов А.В. Годы и войны. – М.: Воениздат, 1989.

308. Гр-ке Петровой Марии Федоровне // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 871438. Д. 26. Л. 683.

309. Данилов В.А. Письмо в редакцию // Военно-исторический журнал. 1993. № 11. С. 9.

310. Даценко В.В. Зеленая брама: возвращение к легенде. – Кировоград: Имэкс-ЛТД, 2013.

310а. Дегтярев В.И. Побеждая смерть. – Ростов: Кн. изд-во, 1962.

311. Джанджгава В.Н. Немеренные версты. – М.: ДОСААФ, 1979.

312. До последнего часа. – Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1987.

313. Доклад о выходе из окружения командующего ВВС ЮЗФ генерал-лейтенанта Астахова Ф.А. // Хазанов Д.Б. Битва за небо. 1941. От Днепра до Финского залива. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2007. С. 389–390.

313а. Доклад о событиях в период с 15 по 25.9.41 г. от пом. нач. разведотдела 5 армии майора Банного // ЦАМО. Ф. 229. Оп. 161. Д. 103. Л. 71–72.

314. Доклад о составе и боевых действиях 1 ОСК // ЦАМО. Ф. 276. Оп. 811. Д. 27. Л. 69–76.

315. Документ № 5. Письмо В.П. Колмакова. 28.12.1943 г. // Шнеер А. Плен. – Иерусалим: Ной, 2003. С. 327–330.

316. «Долина смерти». Трагедия 2-й Ударной армии. – М.: Яуза; ЭКСМО, 2009.

317. Долматовский Е.А. Было. – М.: Советский писатель, 1975.

318. Долматовский Е.А. Зеленая брама. – М.: Политиздат, 1981.

319. Долматовский Е.А. Зеленая Брама. Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны. – М.: Политиздат, 1989.

320. Донесение о боевых потерях № 0516 от 18.6.43 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 86. Л. 104 об.

321. Донесение о боевых потерях № 063 от 14.09.1941// ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11 458. Д.6. Л. 29.

322. Донесение о боевых потерях № 08/02339 от 12.1.43 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 27. Л. 152.

323. Донесение о боевых потерях № 11188 от 20.11.48 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 594260. Д. 129. Л. 99.

324. Донесение о боевых потерях № 19332 от 11.8.42 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 763. Л. 61 об.

325. Донесение о боевых потерях № 28123 от 4.8.43 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18001. Д. 283. Л. 187.

326. Донесение о боевых потерях № 33119 от 17.11.42 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 658. Л. 137.

327. Донесение о боевых потерях № 33361 от 19.11.1942 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 1710. Л. 220.

328. Донесение о боевых потерях № 38069 от 23.12.42// ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 1329. Л. 208.

329. Донесение о боевых потерях № 506 от 12.01.44 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11 459. Д. 153. Л. 409.

330. Донесение о боевых потерях № 5138 от 17.4.42 // Ф. 58. Оп. 818883. Д. 705. Л. 40.

331. Донесение о боевых потерях № 7774 от 13.05.1942 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 648. Л. 163.

332. Донесение о боевых потерях № 8980 от 3.8.41 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818884. Д. 5. Л. 109.

333. Донесение о боевых потерях исх. № 62/775696 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 86. Л. 145.

334. Донесение о действиях 275 сд за период с 22 по 25. VIII. 1941 г. // ЦАМО. Ф. 1570. Оп. 1. Д. 6. Л. 6.

335. Донесение об оказавшихся в живых № 22707 от 22.11.1944 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11459. Д. 242. Л. 272.

336. Донесение от 27.07.42 // ЦАМО. Ф. 445. Оп. 9005. Д. 19. Л. 108– 108 об.

337. Донесение штаба Резервного фронта от 7 августа 1941 г. Генеральному штабу об отходе войск группы Качалова // Сборник боевых документов. – М.: Воениздат, 1959. Вып. 37. С. 143.

338. Донесения о военнопленных № 157407 от 14.11.45 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18003. Д. 1275. Л. 158.

339. Донесения об освобожденных из плена № 024400 от 13.12.43 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11459. Д. 161. Л. 11.

340. Дриг Е. Механизированные корпуса РККА в бою. – М.: Транзиткнига, 2005.

341. Дроздов Ф.Б. «Приказано действовать самостоятельно» // ВИЖ. 2015. № 5. С. 31–33.

342. Дудко А.Ф., Любич Л.Г. Право на бессмертие. – Киев: Политиздат Украины, 1988.

343. Егоров В.Е. Сопротивление войск Юго-Западного фронта под Киевом и на Днепре было яростным!… // Военно-исторический архив. 2005. № 11 (71). С. 148–157.

344. Егоров Д. Июнь 41-го. Разгром Западного фронта. – М.: Яуза; ЭКСМО, 2008.

345. Елькин А.А. Приобщение к подвигу. – Тула: Приокское кн. изд-во, 1975.

346. Ерели М.Б. Мемуары, 21 мая 1953 // HIA, Boris I. Nicolaevsky Collection. Box 233. Folder 22. Л. 14.

347. Еременко А.И. В начале войны. – М.: Воениздат, Наука, 1965.

348. Жоров И.С. В тылу врага под Вязьмой // ВИЖ. 1965. № 6. С. 57–65.

348а. Жуков Д.А., Ковтун И.И. «Мною руководило тогда и теперь руководит мое политическое сознание…» Письмо бывшего генерал-майора РККА П.В. Богданова Командиру партизанской бригады «Железняк» И.Ф. Титкову // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2018. № 1(12). С. 138–144.

349. Журнал боевых действий 11 СК // ЦАМО. Ф. 833. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–13 об.

350. Журнал боевых действий 160 тбр // ЦАМО. Ф. 3412. Оп. 1. Д. 19. Л. 125–138 об.

351. Журнал боевых действий 323 стрелкового полка 81 МД с 22.6 по 16.7.41 г. // ЦАМО. Ф. 1230. Оп. 1. Д. 19. Л. 40–54.

352. Заместителю наркома обороны СССР армейскому комиссару 1 ранга тов. Мехлису Л.З. // ВИА. 2001. № 6 (21). С. 113–119.

353. Зарубин И.И. Командарм М.И. Потапов. – Тула: Приокское кн. изд-во, 1980.

354. Звягинцев В. Война на весах Фемиды. – М.: Терра – Книжный клуб, 2006.

355. Иванов С.П. Штаб армейский, штаб фронтовой. – М.: Воениздат, 1990.

356. Игорь Петров. Допрос майора Агапова // http://labas.livejournal. com/925226.html [Дата обращения: 22.08.2017].

357. Игорь Петров. Объяснительная подполковника Пастушенко // http://labas.livejournal.com/943172.html [Дата обращения: 22.08.2017].

358. Из воспоминаний Тимофея Устиновича Мурги. 15 июля 1986 г. // Пропасть, чтобы вернуться. Из истории 81-й стрелковой дивизии… – Екатеринбург: СУКИ, 2005. С. 163–164.

359. Из письма И.А. Корнеева. 5 июля 1986 г. // Пропасть, чтобы вернуться. Из истории 81-й стрелковой дивизии… – Екатеринбург: СУКИ, 2005. С. 170–171.

360. Из протокола опроса Пешкова Алексея Игнатьевича, подполковника, 1908 г.р. – командира 5-го гвардейского минометного полка // ВИА. 2008. № 9 (105). С. 155–159.

361. Иринархов Р.С. У днепровских круч…– М.: АСТ; Минск: Харвест, 2006.

362. Историку на заметку (Из архива адмирала Ф.С. Октябрьского) / Сост. Р.Ф. Октябрьская. – Севастополь, 2009.

363. Историку на заметку (Из архива адмирала Ф.С. Октябрьского) / Сост. Р.Ф. Октябрьская. – Севастополь: Мистэ, 2013. Ч. 2.

364. Кабанов С.И. На дальних подступах. – М: Воениздат, 1971.

365. Казанцев В.Ю. Восемнадцатая дивизия. – Казань, 1968.

365а. Калинин Н. Преступления полицейских батальонов в районе Могилева // Могилевский поисковый вестник. 2014. Вып. 9. С. 88–103.

366. Камалов Х.Х. Морская пехота в боях за Родину. – М.: Воениздат, 1983. С. 31.

357. Капусто Ю.Б. Последними дорогами генерала Ефремова. – М.: Политиздат, 1992.

368. Карасик М.Ю., Карасик Ю.М. Советские генералы в плену. 1941–1945. – Bratislava: Magnet Press, 2013. Т. 1.

369. Карель П. Восточный фронт. – М.: Изографус; ЭКСМО, 2003. Кн. 1: Гитлер идет на Восток. 1941–1943.

370. Карташев Иван Федотович, полковник, начальник отдела химических войск 12-й армии // http://parabellum1941.narod.ru/photoalbum19. html [Дата обращения: 04.06.2016].

371. Киселев В. Однополчане. – Нижний Новгород: ФГУИПП «Нижполиграф», 2005.

371а. Книга Памяти. Город-герой Севастополь. – Симферополь: Таврида, 1995. Т. 1.

372. Книга Памяти умерших советских военнопленных. Кладбище Хаммельбург, Бавария. – Кассель, 2002.

373. Коваль М.В. Плен – борьба продолжается // Трагедия и героизм (Советские военнопленные. 1941–1945 годы). М., 1999. Кн. 1. C. 133–153.

374. Ковальчук М.С. Оточення вогневе. – Тернопiль: Астон, 2006.

375. Козуненко Д.А. От Ладоги до Невы. 4-й бригада морской пехоты в боях за Ленинград. – СПб: Гйоль, 2016.

376. Колесник А.Н. Генерал Власов: предатель или герой? – М.: Техинвест, 1991.

377. Комяков Д. Генерал Константинов из Усмани // Новая жизнь. 20.04.1995. № 48 (10317). С. 2.

378. Кондратенко Г.Ф. Нас водила молодость. – М.: Воениздат, 1982.

379. Коняев Н.М. Генерал из трясины. Судьба и история Андрея Власова. Анатомия предательства. – М.: Центрполиграф, 2015.

380. Коняев Н.М. Два лица генерала Власова. Жизнь, судьба, легенды … – М.: Вече, 2001.

381. Краснознаменный Балтийский флот в битве за Ленинград. 1941–1944. – М.: Наука, 1973. Кн. 1.

382. Кузнецов И.И. Маршалы, генералы и адмиралы 1940 года. – Иркутск: Восточно-Сибирская кн. компания, 2000.

383. Лебедев А.Ф. Солдаты малой войны. – М.: Политиздат, 1961.

384. Лискин Ю.А. Тайники Великой Отечественной. Командарм Понеделин и другие. – М.: Спутник, 2010.

385. Лист справок и замечаний к переписке на Петрова Михаила Петровича. Исх. № 28141-56 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 871438. Д. 26. Л. 688.

386. Лобачев А.А. Трудными дорогами. – М.: Воениздат, 1960.

387. Лопуховский Л.Н. 1941. На главном направлении. – СПб: ООО «СУПЕР Издательство», 2017.

388. Лопуховский Л.Н. Вяземская катастрофа 41-го года. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2006.

389. Лютик Д., Киенко Д. Первый удар. 29 танковая дивизия в боях за Гродно 22–25 июня 1941 г. – Гродно, 2016.

389а. Макарова Е., Милютин А. Честь имею! Судьба уроженца Могилевщины, командира 17-й стрелковой дивизии: источники и опыт реконструкции биографии // Могилевский поисковый вестник. 2018. Вып. 12. С. 56–75.

390. Мальцев В.И. Конвейер ГПУ. – Б.м., 1943.

391. Маношин И.С. Героическая трагедия. О последних днях обороны Севастополя 29 июня – 12 июля 1942 г. – Симферополь: Таврида, 2001.

392. Масленников Н.И. Смерть победившие. – Ставрополь: Кн. изд-во, 1982.

393. Маслов А.А. Б.С. Рихтер: неизвестный России и Польше // Prace naukowe Akademii im. Jana Długosza w Częstochowie. 2014. T. V. II. S. 159–164.

394. Матвиенко Михаил. Прищепа Николай Андреевич, генерал-майор, командир 61-й сд (I) // http://forum.patriotcenter.ru/index. php?topic=34183.0;wap2 [Дата обращения: 30.03.2017].

395. Материалы по истории Русского освободительного движения (статьи, документы, воспоминания) / Под ред. А.В. Окорокова. – М., 1999. Вып. 4.

396. Мейер-Детринг В. 137-я пехотная дивизия. – М.: Центрполиграф, 2013.

397. Мельников В. Их послал на смерть Жуков? Гибель армии генерала Ефремова. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009.

398. Мельников В.М. На днепровском рубеже. Тайна гибели генерала Петровского. – М.: Вече, 2013.

399. Михеенков С.Е. Армия, которую предали. Трагедия 33-й армии генерала М.Г. Ефремова. 1941–1942. – М.: Центрполиграф, 2009.

400. Михеенков С.Е. Серпухов. Последний рубеж. 49-я армия в битве за Москву. 1941. – М.: Центрполиграф, 2011.

401. Муратов В.В., Городецкая (Лукина) Ю.М. Командарм Лукин. – М.: Воениздат, 1990.

402. На земле Беларуси: канун и начало войны. – М.: Кучково поле, 2006.

403. Народное ополчение Москвы. – М.: Московский рабочий, 1961.

404. Начальник штаба 175 стр. дивизии майор Бельский Т.В. 28.7.42 г. с. Ерзовка // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 652. Л. 284–285.

405. Начальнику Генерального штаба Красной Армии. 8.9.41. № 00127 // ЦАМО. Ф. 58. Оп. Н-18005. Д. 18. Л. 107а.

406. Начальнику Центрального бюро по персональному учету потерь. 16 июня 1942 г. // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 158. Л. 115.

407. Начштарма 28 полковнику Щитову. 21.7.42 // ЦАМО. Ф. 441. Оп. 8452. Д. 28. Л. 185–185 об.

408. Не предать забвению. – Ярославль: Верхне-Волжское кн. изд-во, 1993. Т. 1.

409. Негорюй Игорь. Комиссар. Из цикла «Ростов. Маленькие трагедии Великой Отечественной войны» // http://www.oldpeppers.ru/kratkiesoobsenia/komissarizciklarostov-malenkietragediivelikojotecestvennojvojny [Дата обращения: 31.12.2016].

410. Незримый фронт. Воспоминания бывших узников концлагеря «Заксенхаузен». – М.: Воениздат, 1961.

411. Немцев А.Д. Использование кавалерии Красной Армии в ходе зимнего наступления в Щигровской операции (январь 1942) // Научно-исторический журнал. Курск, 2004. № 8–9. (58–59): 60-летию Великой Победы посвящается. С. 4–30.

412. Неравный бой. Штаб 117-й СД. Генерал Закутный // http://117sd. nsknet.ru/info/glava-vii-kontrnastuplenie-24-ijulja/74-shtab-117-j-sd/ [Дата обращения: 11.10.2017].

413. Новобранец В.А. «Я предупреждал о войне Сталина». Записки военного разведчика. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009.

414. О гибели командующего войсками Юго-Западного фронта Героя Советского союза генерал-полковника М.П. Кирпоноса и других генералов в сентябре 1941 г. на Полтавщине // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 192–195.

415. Объяснительная записка о пленении гвардии полковника Слепко Александра Васильевича // Гагарин С.С. Мясной Бор. С. 523–524.

416. Объяснительная записка о пребывании в плену немецко-фашистской армии батальонного комиссара Чугунова Якова Абрамовича // РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 751. Л. 187–193.

417. Окороков А.В. «Дело Бушманова» или существовало ли советское подполье в школе пропагандистов РОА» // Материалы по истории русского освободительного движения. – М., 1998. Вып. 2. С. 262–326.

418. Оперсводка № 046/ОП к 4.30 24.12.42 г. Штакор 15 Кантемировка // ЦАМО. Ф. 462. Оп. 5252. Д. 42. Л. 2.

419. Ополчение на защите Москвы. Документы и материалы о формировании и боевых действиях Московского народного ополчения в июле 1941 – январе 1942 г. / Сост. Л.С. Беляева, В.И. Бушков, И.И. Кудрявцев. – М.: Московский рабочий, 1978.

420. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1: Начало. 22 июня – 31 августа 1941 года.– М.:

Русь, 2000; Т. 2. Кн. 2: Начало: 1 сентября – 31 декабря 1941 года. – М.: Русь, 2000.

421. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1: Крушение «Блицкрига». 1 января – 30 июня 1942 года.. – М.: Русь, 2003.

422. Осипов И.С. Померанская операция февраля 1942 г. «Долина смерти». Трагедия 2-й Ударной армии. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2009. С. 252–267.

423. Памяць. Магилеу. – Минск: Беларуская энцыклапедыя, 1998.

424. Партизанский генерал // Добринские вести. 21.6.2011 // http://www. dobvesti.ru /component/content/article /244 [Дата обращения: 19.06.2017].

425. Пастушенко А.А. Мой путь плена // РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 751. Л. 182–185 об.

426. Пахомов Н.И., Дорофеенко Н.И., Дорофеенко Н.В. Витебское подполье. – Минск: Беларусь, 1974.

427. Перекальский Г.А. Дороги жизни и смерти. Записки пограничника. – Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1966.

428. Петрушин А. «Из-под стражи освободить…» // Тюменский курьер. 6.10.2010. № 184 (2958). С. 3.

429. Пирогов А.И. Этого забыть нельзя. – Одесса: Кн. изд-во, 1961.

430. Пискунов Д.И. Заключительный этап обороны Севастополя. Лето 1942. – Севастополь, 2013.

430а. Письма Липницкого Петра Борисовича, 348 ап // http://www. sdivizia-141.narod.ru/word/vospominaniya_lipnitskogo.pdf [Дата обращения: 12.01.2019].

431. Письмо А.А. Каменцева. 3 августа 1986 г. // Народный музей с. Подвысокое. С. 1–2.

432. Письмо В.А. Козлова // Народный музей с. Подвысокое. С. 1–2.

433. Письмо Грековой генерал-полковнику Ф. Голикову от 17 июля 1944 г. // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11459. Д. 197. Л. 396.

434. Письмо П.М. Дудки. С. 1–17 // http://forum.patriotcenter.ru/index. php?topic=64050.120. [Дата обращения: 25.12.2016].

435. «Пишу исключительно по памяти…» Командиры Красной Армии о катастрофе первых дней Великой Отечественной войны. – М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2017. Т. 1.

436. Пласков Г.Д. Под грохот канонады. – М.: Воениздат, 1969.

437. Подевильс К. Бои на Дону и Волге. Офицер вермахта на Восточном фронте. 1942–1943. – М.: Центрполиграф, 2010.

438. Подольский В.Д. Сражалась 41-я стрелковая… // Военно-исторический архив. 2003. № 11 (47). С. 58–77.

439. Поздняков В.В. Рождение РОА. – Сиракузы, 1972.

440. Познанский В.С. Д.М. Карбышев. – Новосибирск: Кн. изд-во, 1990.

441. Полицейски дисиета на известни личности от периода преди 1941 // http://policefiles.archives.bg/dosieta/2013-01-24-20-47-01 [дата обращения 5.9.2018 г.].

442. Породенко В.С. Записки начальника штаба танковой дивизии. – М., 1981. Рукопись.

443. Потерянные партбилеты и генералы в плену. 1941 г. // http:// oper-1974.livejournal.com/568687.html?thread=27527023 [Дата обращения: 4.02.2017].

444. Правда о гибели генерала М.П. Кирпоноса // ВИЖ. 1964. № 9.

445. Приказ об исключении из списков № 1086 от 14.11.1942 // ЦАМО. Ф. 56. Оп. 12220. Д. 68. Л. 170.

446. Приказ об исключении из списков № 4 от 19.9.41 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 1. Л. 32.

447. Приказ об исключении из списков № 971 от 29.4.1946 // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 563783. Д. 9. Л. 124.

448. Приложение к № 32319с. Начальнику 6 отдела ГУК НКО СССР // ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 12. Л. 74 об.

448а. Прорыв немцев и ликвидация его на участке 33 армии Западного фронта 1–4.12.41 г. // ЦАМО. Ф. 208. Оп. 2511. Д. 230. Л. 130–186.

448б. Протокол очной ставки между бывшим командующим 2 немецкой армией генералом Заукен и генералами Красной Армии, бывшими в плену у немцев тов. Зотовым и т. Скугаревым. 17 мая 1945 года // ЦАМО. Ф. 46. Оп. 2394. Д. 1549. Л. 25–33.

449. Псковская Краснознаменная. – Л.: Лениздат, 1984.

450. Рапорт бывшего командира 6 ск генерал-майора Алексеева // ЦАМО РФ. Ф. 229. Оп. 161. Д. 17. Л. 305.

450а. Рапорт начальнику отдела кадров 1 УФ // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 11 458. Д. 618а. Л. 95–95 об.

451. Резяпкин А.К. Дневник Великой Отечественной войны. – М.: Новости, 2009.

452. Репин П.Д. Так шли мы к победе. – Одесса: Принт Мастер, 2005.

453. Решин Е.Г. Генерал Карбышев. – М.: ДОСААФ, 1987.

454. Решин Л.Е., Степанов В.С. Судьбы генеральские … // ВИЖ. 1993. № 1. С. 30–39.

455. Решин Л.Е., Степанов В.С. Судьбы генеральские … // ВИЖ. 1993. № 10. С. 6–10.

456. Решин Л.Е., Степанов В.С. Судьбы генеральские… // ВИЖ. 1992. 10. С. 24–32.

457. Решин Л.Е., Степанов В.С. Судьбы генеральские… // ВИЖ. 1993. № 8. С. 20–27.

458. Романов Ю.М. Генерал-майор Михаил Тимофеевич Романов // ВИА. 2004. № 1 (49). 13–36.

459. Романова М.Е. Память сердца. – Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1984.

460. Савинов Ю.А. Слова «капитуляция» в Красной Армии не существовало // Ориентир. № 6. 2012. С. 67–70.

461. Савченко В.И. Семь огненных дней Лиепаи. 23–29 июня 1941 г. – Рига: Зинатне, 1985.

462. Саркисян С.М. 51-я армия: Боевой путь 51-й армии. – М.: Воениздат, 1983.

463. Свердлов Ф.Д. Советские генералы в плену. – М.: Холокост, 1999.

464. Семенова О. Биография командира 17 СД полковника Козлова П.С. // https://www.proza.ru/2016/05/05/1356. [Дата обращения: 11.10.2017].

465. Сидорова И., Тельной И. Повесть о генерале Романове. – Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1968.

466. Симонов К.М. Немецкий госпиталь и попытка вербовки генерала // Новая газета. 2015. № 25. 13 марта. С. 14–15.

467. Симонов К.М. Отступление, ранения и плен генерала // Новая газета. 2015. № 23. 6 марта. С. 12–13.

468. Смирнов В.В. Ростов под тенью свастики. – Ростов-на-Дону: ЗАО «Книга», 2006.

469. Смирнов Н.Г. Вплоть до высшей меры … – М.: Московский рабочий, 1997.

470. Смыслов О.С. «Спасибо за Москву!» Подвиг генерала Лукина. – М.: Вече, 2016.

471. Смыслов О.С. Проклятые легионы. Изменники Родины на службе Гитлера. – М.: Вече, 2007.

472. Солдат, герой, ученый. – М.: Воениздат, 1961.

473. Солдатами были все. – Минск: Беларусь, 1972.

474. Список офицеров, приговоренных Военной коллегией Верховного суда Союза ССР за измену Родине к смертной казни через повешение, и приговор в отношении которых приведен в исполнение // ЦАМО. Ф. 33. Оп. 594258. Д. 84. Л. 105.

475. Степанов В.В. Изломы судьбы полковника П.С. Козлова // ВИА. № 12 (96). 2007. С. 130–138.

476. Стрижков Ю.К. Герои Перемышля. – М.: Наука, 1969.

477. Тазетдинов С.А. От смерти к жизни. Документальная повесть // http://www.liveinternet.ru/users/689430/post117998535/#BlCom541934285 [Дата обращения: 21.6.2017 г.].

478. Толконюк И.А. раны заживают медленно. – М.: Троица, 2004. С. 120.

479. Трагедия 1941. Причины катастрофы. – М.: Яуза, ЭКСМО, 2008.

480. Третья отдельная стрелковая… забытая / Сост. М.Л. Кондратова, В.Н. Лукин. – СПб: Нестор-История, 2010.

481. Трофейные донесения о военнопленных // РГВА. Ф. 1387. Оп. 1. Д. 102. Л. 78.

482. Туляк. 09.09.2016. Возвращаясь к старой теме http://www.vif2ne. org/rkka/forum/arhprint/122390. [Дата обращения: 10.09.2017].

483. Тутык А.А. Несгибаемый. – Днепропетровск: Промiнь, 1977.

484. Ушаков С.Ю., Стукалов А.А. Фронт военных прокуроров. – М.: Вятка, 2000.

485. Федоров А.Ф. Подпольный обком действует. – Киев: Политиздат, 1986.

486. Федоров А.Ф. Подпольный обком действует. – Кишинев: Литература артистикэ, 1985.

487. Федоров А.Ф. Последняя зима. – М.: Воениздат, 1985.

488. Харитонов Э.В. Дважды расстрелянный // ВИА. 2007. № 10 (94). С. 176–187.

489. Харькин И. Жизнь – подвиг // Новая жизнь. 17.09.1981. № 112 (8159). С. 2.

490. Хижняк И.Л. Годы боевые. – Краснодар, 1968.

491. Хомич И.Ф. Мы вернулись! – М.: Воениздат, 1959.

492. Хохлов Д.Ю. Армия так и не дождалась своего командующего // ВИЖ. 2012. № 2. С. 62–66.

493. Христофоров В.С. «Попав в плен, я был морально подавлен» // ВИЖ. 2007. № 9. С. 27–30.

494. Христофоров В.С. Сталинград. Органы НКВД накануне и в дни сражения. – М.: Московские учебники, 2008.

495. Хрущев Н.С. Время, люди, власть. Воспоминания. – М.: ИИК «Московские новости», 1999. Кн. 1.

496. Цыганков Д.С., Цыганков В.Д. Отец. Дневник майора Красной Армии. 1941–1945. – М.: СИНТЕГ, 2000.

497. Черная книга. – Vilnius: YAD, 1993.

498. Чернышев А.А. Оборона полуострова Ханко. – М.: Вече, 2011.

499. Чернявский К.И. Всегда с бойцами. – М.: Воениздат, 1979.

500. Шарипов А.А. Черняховский. Повесть о полководце. – М.: Воениздат, 1980.

501. Шатилов В.М. А до Берлина было так далеко… – М.: Воениздат, 1987.

502. Шестаков Н.С. Совершенно секретно: Документальная драма. – Севастополь, 2005.

503. Шнеер А. Плен. Т. 1. – Иерусалим, 2003.

504. Шульмейстер Ю.А., Якушенко Е.В. Конвейер изуверства и смерти // Трагедия и героизм (Советские военнопленные. 1941-1945 годы). М., 1999. Кн. 1. С. 66–90.

505. Щекотихин О.В. Херсонесская трагедия. 35-я береговая батарея. – Запорожье: Дикое поле, 2012.

Примечания

1

Ia – начальник оперативного отдела.

2

Правильно: 187-й дивизии.

3

507 стрелковый полк был из состава 148-й стрелковой дивизии.

4

Даты, предложенные Н. П. Ивановым, все-таки нуждаются в корректировке.

5

См.: Приложения: Допрос генерала С. Е. Данилова.

6

См.: Приложения: Допрос полковника М. И. Лещинского.

7

Скорее всего, она была работником ОСОВИАХИМа, занимая должность главного инструктора.

8

Это не соответствует действительности, так как генерала М. К. Ноздрунова при комкоре-16 уже не было.

9

Видимо, имеется в виду г. Лохвица Полтавской области.

10

По данным ОБД (например, 474, Л. 105) числится именно как полковник, а не подполковник, как в документах процесса обвинения.

11

См. Приложения. Допрос полковника Ф. А. Пименова.

12

См.: Приложения. Допрос полковника М. М. Шаповалова.

13

Генерал Г. И. Савченко был арестован еще 19 июня 1941 года.

14

В ОБД-Мемориал числится некий Сверчков Сергей Николаевич, 1905 г. р., лейтенант 635-го стрелкового полка, призванный по мобилизации, попавший в плен 4 июля 1941 года под Минском.

15

Лемберг – Львов.

16

Правильно – Будыхо.

17

Допрос комбрига А.Ф. Марушева

18

Командир 219-й дивизии – генерал И. М. Скугарев.

19

Либава – Лиепая.

20

Sergiewskin – Сержевский.

21

Abrosirkin – Абросичкин.

22

Roginskin – Рогинский.

23

Слово «полковник» дописано от руки карандашом.

24

Wirbirzki – Вербицкий.

25

Ревель – Таллин.

26

Полковник Н. А. Кошанский.

27

Имеются в виду, скорее всего, бригады.

28

Святополк-Мирский Леонид Сергеевич, участник 1-й Мировой войны и Белого движения, подполковник. Эмигрант.

29

Ошибка. Имеется в виду эсминец «Ленин».

30

Чудское озеро.

31

Так в тексте. Видимо, 7,62 мм.

32

Этот абзац немцы отметили большим восклицательным знаком на полях.

33

Правильно – Е. – Евлампиевич.

34

Соответствует начальнику оперативного отделения штаба дивизии.

35

Так в тексте.

36

Правильно: Илларионов.

37

Правильно: Израилевич.

38

Слова в скобках дописаны от руки.

39

Так в тексте, имеется в виду 457-й стр. полк.

Content

О. И. Нуждин
Генералы и полковники РККА в плену в годы Великой Отечественной войны

Необходимое предисловие

1. Плен и отношение к нему комсостава в годы Великой Отечественной Войны

2. Командиры Западного фронта

3. Минск – столица и ловушка

4. На правом фланге Великой Отечественной

5. Днепровский рубеж

6. Могилев – наш второй Мадрид

7. У самого Черного моря

8. Уманские пленные

9. Киевское окружение

10. Под стенами столицы: Вязьма и Брянск

11. Эпизоды Московской битвы (33-я армия, 29-я и 39-я армии)

12. Харьковское окружение 1942 года

13. Разгром 2-й Ударной армии и пленение генерала А. А. Власова

14. Трудное лето 42-го…

15. Не туда приехали, не туда прилетели, не туда приплыли…

16. Судьбы раненых

17. Комиссары

18. Убийства пленных

19. Дважды попавшие

20. Совершившие побег

21. Отпущенные из плена

22. Дмитрий Михайлович Карбышев

23. Перебежчики

24. Первые дни в плену для генералов и полковников

25. Генералы и полковники в лагерях военнопленных

26. Неизвестные

Заключение

Протоколы допросов

Упомянутые в книге командиры и политработники красной армии

Список источников и литературы

Примечания