Шарлатан

Глава 1

Родился я двадцать первого июня тысяча девятьсот тридцать шестого года. То есть дату я позже узнал, а вот все остальное… Как сейчас помню: родился я, думаю, где-то ближе к полудню. Потому что как раз к полудню солнце переставало освещать стену в комнате, но вот оконная рама еще была залита светом. Небо было ясным: помню, что в окне я именно голубое небо и увидел — а вот насчет того, что там не было ни облачка, утверждать не берусь. Потому что видел я все очень расплывчато, точнее, как будто я опять очки не надел — а я и в очках ведь вижу не очень. По хорошему их давно уже поменять следовало бы, но жаба душила: я же уже привык носить почти незаметный на носу Ray-Ban Aviator с практически невесомыми стеклами, но я их и купил-то сдуру, все же гляделки ценой под тысячу вечнозеленых нормальный человек в здравом уме не купит — но тогда я только что вернулся из длительной командировки… Очень длительной: когда я уезжал, купил у входа в метро «Речной вокзал» простенькие китайские за двадцать тысяч, так что очки за сорок шесть меня даже не смутили. Настолько не смутили, что я две пары сразу заказал, а потом-то уже поздно было: стекла изготавливались на заказ и только они стоили сорок. А потом я к этим очкам привык, а проблему с ухудшением зрения решал более бюджетными способами: в конце концов даже монитор в сорок два дюйма не настолько уж и дорог.

А чтобы постоянно не искать, куда я эти очки задевал, я их вообще прицепил за веревочку, надетую на шее, которую снимал крайне редко и только спать с очками на груди все же не рисковал, а тут — я же не спал! А под рукой очков не обнаружил, и по привычке, выработанной еще в офисе, заорал «какая падла мои очки переложила опять»⁈ То есть я имел в виду это проорать, но получилось как-то странно. То есть проорать-то у меня получилось довольно громко, однако ор в слова почему-то не оформился. Мне это не понравилось, так что орать я прекратил, раздумывая, как же мне все-таки донести до окружающих мое недовольство — и почему-то мне в голову пришла странная мысль: ведь младенцы начинают фокусировать глаза только неделям к двум, так что нужно просто подождать и все само образуется. И мысль эта меня почему-то успокоила — но вот окружающие меня люди (я чувствовал минимум троих) успокаиваться не захотели. Сначала протерли меня мокрой тряпкой, потом положили какой-то женщине на живот…

Все прочее я вспомнил урывками: все же у младенца столько новых впечатлений каждый день и даже каждый час появляется, на запоминание всего у него мозгов просто не хватает! А вот разнообразия в жизни точно не хватало, вся моя деятельность сводилась к двум основным занятиям (да и то, если «писать» и «какать» считать не основными): есть и спать. А в таком режиме трудно не то, что что-то запомнить, трудно разобраться в последовательности действий. Так что я точно не могу сказать, в каком возрасте я впервые испугался, когда сидящая рядом со мной на табуретка мама вдруг оказалась очень далеко от меня. Где-то я слышал, что детей эта «метаморфоза» очень пугает, но раз я знал, что «это пугает» и знал, что «это» вызвано лишь тем, что младенец просто не сразу получает способность правильно оценивать расстояния на глаз, то всерьез пугаться не стал. Пугает-то неизвестность…

Зато, поскольку иных дел у меня в общем-то и не было, я довольно много думал. И додумался вот до какой мысли: люди, которых врачи вернули с того света, часто рассказывают, что они перемещались куда-то по темному узкому тоннелю к свету, и из этого почему-то делали вывод, что они летели в рай. Или в чистилище — и я решил, что люди эти вообще не врали. Вот только ни в какой рай они не летели, а просто вспоминали самое яркое событие в жизни: собственное рождение. А там как раз и «тоннель» был, причем действительно узкий, и свет в конце — а так как это было самым первым впечатлением в их жизни, и тогда они вообще первый раз свет увидели… Вывод, конечно, не самый радостный: никакого рая нет. Но все же человек попадал в жизнь, а уж получится там рай, чистилище или ад, много от чего зависит. В том числе и от самого человека…

Впрочем, эта мысль меня тоже надолго не заняла: у младенцев все мысли короткие, а вокруг столько всякого интересного! Жалко только, что в деревне электричества нет, а керосин мужики экономили. Так что зимой все спать ложились рано, а в темноте точно ничего не происходит. Разве что кошка начнет за мышами гоняться, но и мыши в дом забегали редко. Зато зимой в доме было тепло: печку топили раза три в день, из чего я сделал вывод, что с дровами у нас хорошо. А еще я хорошо высыпался за длинную ночь и поэтому днем старался все же восстановить забытые навыки. И, похоже, кое-что восстановил: первые свои слова я произнес месяцев в восемь, и слова были «исё казку!»

А произнес я их, когда баба Настя, которая часто сидела со мной (по дому у нее дел было немного) в очередной раз закончила свой рассказ — а ведь ее «сказки» были для меня почти что единственным источником хоть какой-то информации об окружающем мире! Ну что можно узнать, лежа в люльке? Разве что подсчитать число сучков на потолочных досках, да и то лишь в одной комнате. А вот из ее рассказов я успел узнать очень много об «окружающей действительности». Например, я узнал, что родился я в деревне с забавным названием «Кишкино», и именно в деревне, а не в селе: село с таким названием тоже было, но до него три дня идти требовалось. И родился я в «фамильном доме», который, кроме всего прочего, был самым первым домом, в деревне выстроенном. Его еще Фрол Кишкин, основатель деревни, поставил, а был этот Фрол вроде как отставным унтером-сапером, и деревню основал на земле, которую ему выделил (из земель казенных, не владельческих) тогдашний начальник Ворсменского уезда. Который в войну (в Отечественную еще войну) был у этого Фрола командиром. И выделил земельку как бы за дело: Фрол-то с войны с медалью вернулся, а из армии был уволен по ранению какому-то.

Еще узнал, что до «последней переписи» (то есть, вероятно, до царской еще переписи) деревня так и называлась: «деревня Кишкина», буквочка «о» на конце именно во время переписи появилась. Вероятно, кто-то из писарей в бумагах деревню с селом перепутал… Но все это было лишь «фоном» повествования, а вот мой дед (муж бабы Насти) дом этот купил у наследников Фрола и его немножко перестроил. Совсем чуть-чуть, и стал этот дом самым большим во всей деревне. А в результате я, оказывается, жил теперь в «коммуналке»: три семьи этот огромный дом занимали, и каждой по комнате было выделено.

Баба Настя говорила, что «в революцию» заехал в деревню какой-то комиссар, велел семью раскулачить — но после его визита никто комиссара больше и не видел. И никто никого раскулачивать не стал. Потому что никаких кулаков в деревне не было и в принципе завестись не могло: кулаки ведь — это крестьяне, разбогатевшие на ограблении односельчан, а в деревне крестьян не проживало.

То есть сейчас-то уже несколько завелось, а раньше все мужики были рабочими, и работали они все в соседнем городе, в Ворсме, ножики там разные делали. И не просто ножики, а лучшие ножики по всей Россиюшке! Да что там, лучшие перочинные ножики на всей Земле! Кроме тамошних рабочих вообще никто не умел такие же ножики делать — а потому никто и комиссара пропавшего искать не стал, и рабочих на заводе никто не трогал. То есть на заводе-то попытались куда-то там рабочих смобилизовать, но ничего не вышло…

То есть вышло, но не совсем то, чего новая власть хотела. Присланного из Нижнего нового директора-большевика рабочие поставили к верстаку, попросили нож уже из готовых деталей собрать. Затем поколотили, несильно, а для того, чтобы только ума вложить и сказали, что когда он хотя бы на уровне ученика сможет нож собрать, то рабочие его слушать будут, а пока пусть он просто не мешает людям дело делать. Впрочем, мужик нижегородский оказался упорным, да и руки у него не из жопы росли, через месяц уже работу освоил, а через полгода оснастку придумал, на которой нож вдвое быстрее собирался. А еще придумал, как лезвия уже втрое быстрее делать — так что и завод у властей на хорошем счету был, и с директором народ поладил — а он для народа тоже много всякого полезного сделал. И вот как раз к нынешнему времени завод стал ножей уже впятеро больше дореволюционного делать!

В том числе и потому, что рабочие, большинство их которых как раз из соседних сел и деревень были набраны, зимой уже по снегу каждый день в город не бегали: в Ворсме у завода выстроена была специальная ночлежка, и мужики в основном домой только на воскресенья возвращались. И мой отец — тоже, но когда снег сошел, то по крайней мере мужики из Кишкина стали на работу уже из дому ходить. Недалеко ведь было, всего-то две версты с небольшим. А так как версты эти шли через лес…

Во-первых, к весне дрова почти у всех закончились, а захватить пару хворостин вообще нетрудно: по пути же! А в апреле вообще счастье наступило: утром они в лесу ставили по паре ведер, а вечером приносили их домой, уже заполненные березовым соком. И снова в лес бежали: чтобы сок сохранить, дров требовалось ой как много. А у нас в доме даже отдельная печка была для сока — то есть не в доме, а в отдельном бревенчатом сарае, и весь апрель эта печка вообще не гасла, так что даже баба Настя в лес за дровами ходила, и все бабы в доме, и дети, те кто уже большими считался. То есть лет так с пяти…

А «коммуналка» из дома получилась, можно сказать, почти случайно. То есть когда тот самый мифологический Фрол дом ставил, под фундамент он положил лиственничные бревна, к тому же хорошо так просмоленные. Но пилить он эти бревна не стал, и получился «фундамент» длиной в восемь саженей. Леса вокруг было много, местные власти мужикам в деревне его брать не запрещали вообще, так что сначала дом у него получился почти что обычный, пятистенок. А когда моя мать вышла замуж, ее будущий еще муж как раз сам собрался дом ставить и даже сруб, как положено, год выдержал — так что от себе не отдельную избу поставил, а «пристроил» свой сруб к уже готовому дому. Просто потому, что лиственницы в окрестностях давно уже закончились, а сосновые бревна в основании дома больше десяти лет продержаться не могли, ну а менять нижние венцы у избы — работенка не их простых. И получился в результате домик площадью под полтораста метров: «пристройка» вышла шириной не в десять метров, как весь остальной дом, а только в шесть с половиной. И в этой «пристройке» поселились… нет, не мать с мужем, а старший ее брат с женой и сыном, а мать осталась с бабой Настей в «старой» части. Где в отдельной комнате еще и второй быбынастин сын жил с женой. Так что было в доме три семьи, и каждой была своя комната и своя печка. Вот только нормальная, русская была только в той «половине», где мы жили. Собственно, мать и выбрала ее потому что в русской печи готовить было очень просто.

Еще два сына бабы Насти из деревни уехали, причем оба уехали в Богородск и там работали на кожевенном заводе. А остальные… у бабы Насти родилось одиннадцать детей, но выросло только пятеро — и она считала, что ей еще повезло. Не так, конечно, как тем же Голубевым: у тех из двенадцати десять выжило, но все же лучше, чем у ближайших соседей Смирновых, где из четырнадцати детей только двое до свадеб дожили. Впрочем, то, то дожила их дочь, и мне позволило на свет появиться — но об этом я уже совсем потом узнал.

Крестьян в деревне почти не было, не было в деревне и колхоза — однако сельских хозяйством занимались все. В основном — на своих огородах, хотя возле деревни было и два небольших поля, которые — после довольно бурных споров, едва не окончившихся перестрелкой — не «отписали» к колхозу из соседнего села Грудцино. И все луга до ближайшей речки Кишмы тоже были к деревне «приписаны», на них мужики (а в основном все же бабы) сено для скотины заготавливали. Впрочем и лугов было гектаров шесть, и полей хорошо если пяток гектаров насчитывалось, но деревне и этого хватало. Потому что на всю деревню коров насчитывалось меньше десятка, а лошадей — вообще три было, так что им на прокорм сена хватало. А больше живности никому и не требовалось, в домах в основном держали только кур, а парочка семей еще и уток разводила. Тем не менее молоко у нас в доме всегда почти было (хотя ближайшая корова проживала в трех домах от нас): селяне «продукт» односельчанам продавали с удовольствием. Для кур в основном поля и засевали: там постоянно выращивали просо и иногда ячмень. Так что у нас по крайней мере яйца в хозяйстве почти всегда были.

Я в апреле уже научился ходить, и меня удивило, насколько же это умение дается непросто! А еще — главным образом благодаря березовому соку — я научился есть ложкой. Сосок-то пока еще не водилось, по крайней мере в деревне о них никто и не слышал, так что «подкармливать» младенцев начинали с ложечки. И вот когда мать с бабой Настей начали обсуждать, кому меня поить, а чашка с ложкой стояли уже на столе передо мной, я ложку как-то сумел схватить и сам начал сок хлебать. Сок-то — он вкусный! Но ни на мать, ни на бабу Настю мой талант ни какого впечатления не произвел: после этого они просто ставили еду передо мной и давали в руку ложку. Тоже дело полезное: аккуратно я научился есть уже к концу мая.

А еще я к концу мая стал ходить относительно устойчиво, и даже по лестнице подниматься и спускаться (второе мне далось почему-то гораздо труднее), и мне обломились (от одного из дядьев, работающих в Богородске) собственные ботинки. Не совсем все же ботинки, а что-то вроде индейских мокасин, сшитых из единого куска кожи — но свои! И в этих мокасинах я уже сам выходил во двор, а там столько всякого нового и интересного!

Как раз в начале лета я ненадолго задумался о том, откуда я все это знаю, и вообще, как я так хорошо понимаю других, взрослых людей — но опять, мысль эта меня надолго не заняла. Потому что я нашел себе новое и очень интересное занятие. Очень новое и очень, очень интересное: я нашел себе игрушку. Даже не одну, а много игрушек…

В каждом жоме у народа был изрядный запас корзин, причем довольно больших, которые все называли «бельевыми». Причем не по назначению (хотя некоторые для переноски белья и использовались), а по размеру: бельевая корзина была объемом примерно с ведро. И основным их назначением была переноска грибов из лесу. Имелись, конечно, в хозяйстве и корзины поменьше, но именно бельевых было больше всего, они чаще всего использовались, а потому и портились гораздо быстрее. И порченные (у которых дно развалилось) ставили в качестве гнезд в курятники: из них яйца собирать удобнее — а поэтому их сразу не выкидывали, а откладывали в сторонку. И в этих «сторонках» корзин набиралось очень много, ими потом растапливали костры, на которых варенье варили. Но сахар был все же лакомством и сам по себе, поэтому варений варили мало, в основном малиновое «в лечебных целях» или земляничное — уже в кулинарных, но мало кто мог хотя бы пару литровых банок на зиму наварить. Поэтому корзин у всех валялось очень много, ведь ее в печку-то и не запихнуть, а огонь лучиной растапливать было куда как проще — так что я этих корзин набрал десятка два. И у себя во дворе, и у соседей. Брал (никто не отказывал, когда я просил дать мне испорченную), надевал ее на голову и гордо шел домой. И складывал свою «добычу» на огороде…

Вообще-то в деревне любой ребенок, самостоятельно передвигаться умеющий, передвигался именно самостоятельно: за ним в лучшем случае просили приглядывать старших девочек в доме. Или соседских, если своих не было — а вот бегать вокруг младенца и кудахтать никто вообще не собирался. Если ребенок куда-то идет, значит ему надо. А если не надо, то ему это объяснят, когда он домой вернется, ремнем по попе объяснят. А ремни, причем очень хорошие, кожаные, в деревне у любого мужчины были. Старше лет так трех, так точно у каждого: я об этом узнал, когда мне кто-то из соседей пытался объяснить, что таскать в корзинке конские яблоки все же не стоит…

Но это сосед так думал, а у меня мнение было иное, так что я — чтобы снова ремнем не отхватить — просто стал эти яблоки маскировать разной травой и листьями. Листьев-то в лесу было много, а конский ценный продукт я как раз в лесу, на дороге, ведущей к Ворсме, и собирал. Собирал и аккуратно складывал в добытые ранее корзины…

Мне мама сплела корзинку маленькую, литра на полтора объемом, так что на заполнение одной бельевой корзины у меня уходил целый день, а то и два. Но я «копил» не только продукт животноводства, еще в корзины сыпал набранную в лесу подстилку, а иногда и набранный на реке песок. Иногда потому, что до реки мне было все же ходить трудновато и туда я добирался лишь когда кто-то из присматривающих за мной соседских девчонок туда шел. Вообще-то от нашего дома до околицы по «нагорной» улице было чуть меньше полукилометра, а от околицы до речки — всего метров двести. Но улица потому и называлась Нагорной, что шла она на горе, а к реке приходилось спускаться по довольно крутому склону метров на двадцать, а то и больше. А свою корзинку с песком я и по ровной дороге не дотащил бы — но девочки (уже почти взрослые, лет по пять, а то и по шесть) никогда не отказывались мне помочь корзинку песка донести. Жалко даже, что на речку они ходили редко, да и вообще туда дорогу проторили в конце июля, когда уже в зарослях на берегу ежевика поспела.

А к этому времени я уже точно знал и дату своего рождения, и многое другое. Например, почему зимой в доме так часто вкусно пахло: мне-то по малости лет не давали, а взрослые себе чуть ли не ежедневно грибной суп варили. Из сушеных, понятное дело, грибов, причем исключительно из белых. Начиная с конца июня вообще грибы становились основным источником белковой пищи в деревне: в лесу их было просто завались, причем разных — и мужики, с работы возвращаясь, всегда котомку с грибами приносили. Но в основном грибами занимались дети, иногда бабы, а по воскресеньям мужики специально в лес ходили и притаскивали по бельевой корзине исключительно белых для сушки. Еще, конечно, не брезговали подосиновиками и подберезовиками, которые сразу же и готовили, а иногда и грузди собирали — но за ними отдельно ходили. Лично меня больше всего удивляло, что взрослые ходили именно за конкретными грибами: если шли за белыми, то прочие только «на ужин» брали, если за груздями — то кроме них вообще грибов не приносили. За исключением очень редко попадающихся грибов, именуемых в деревне «дубовиками»: по мне — так чисто сатанинский гриб, но взрослые их как-то различали (а может сатанинские тут вообще не водились) и брали их всегда, когда находили: они считались «самыми лучшими». Подтвердить или опровергнуть я это не мог: мне грибов пока вообще не давали. То есть давали, да и то понемногу очень, тушеные в молоке сыроежки, причем мама тушила их специально для меня. Те тушила, которые я сам и собирал, в крошечном чугунке размером едва в поллитра — но и его наполнить у меня грибов найти пока не получалось…

Думаю, что без этих грибов деревня просто бы не выжила, и уж тем более не выжила бы наша семья. Да, у нас был самый большой дом в деревне, а приусадебный участок был такой же, как и возле других домов — и на одну семью выходило очень мало. А жизнь в деревне даже для рабочего класса кое-каких знаний в сельском хозяйстве дает, так что под картошку на огороде в году отводили не больше пятой части. Еще сажали репу, морковь (немного) и капусту, а на краю огорода две яблони росли, так что на зиму квашеной капусты в каждой семье запасали по паре бочек. Но урожая хватило бы на жизнь впроголодь, так что грибы были подспорьем более чем существенным. А в лесу их было видимо-невидимо!

Из всех мужиков в семье только Алексей (старший брат матери) за грибами не ходил. То есть не ходил по воскресеньям два-три раза, но жена его все же доставала (каждое воскресенье доставала!) и он с проклятьями, захватив с собой ведро жестяное, убегал в лес, причем всегда убегал в лес дальний, который уже за Грудцино рос. И именно убегал, а часа через два возвращался оттуда с одним-единственным грибом. С белым грибом, который ножкой упирался в дно ведра, а шляпка ведро на манер крышки закрывала. Говорили, что мужики (что из Кишкино, что из Грудцино) за ним пытались следить, чтобы понять, откуда он такие грибы таскает, но безуспешно, а Алексей никого с собой никогда не брал. И когда он возвращался с грибом, он сразу же выпивал полстакана водки и заваливался спать — впрочем, пьяницей он вроде не был, просто на работе уставал слишком сильно. Вообще-то как раз он считал, что семью он и без грибов прокормить может: работая мастером, зарплату он приносил даже больше, чем получали его брат и зять вместе, и даже больше, чем вообще вся остальная семья зарабатывала. А зарабатывали другие тоже немало…

Чем хорошо в деревне жить рабочему человеку: у крестьян начинается уборочная, а рабочий может и в отпуск идти. И почти все мужики Кишкино в десятых числах августа именно в отпуск и уходили. Причем уходили очень далеко, аж во Владимировку на Волге. Там они у местных кочевников закупали шерсть овечью, причем закупали ее очень много, для чего шли они в этот отпуск на собственной здоровенной лодке, в остальное время хранящейся в Павлово. И привозили оттуда шерсти несколько тонн, а заодно уж и соли привозили по паре мешков на человека. Соли-то в деревне требовалось много: и капусту квасить, и грибы солить, да и для прочих нужд… Для соли у нас в сарае стоял специальный ларь, здоровенный, я, думаю, по нему просто гулять бы мог не пригибаясь — ну, если бы он пустой был. Но он пустой никогда и не был, почти всегда доверху солью стоял засыпанным. А чтобы из него эту соль доставать, рядом с ларем на веревке висел и топорик специальный

Впрочем, в деревне в каждом доме на все имелся специальный инструмент: когда в деревне почти все мужики — профессиональные металлисты, иного и ожидать было бы странно. Не металлистами тут были двое: дед Митяй, который пчел разводил, и однорукий Федька-дурачек, работавший пастухом. Не дурачок, в именно дурачек, с ударением на «у»: Федька был татарином, и его даже звали не Федором, а как-то похоже по-татарски, а прозвище он получил за то, что всех детей, которые что-то не так делали, он именно так и называл. Он вообще по-русски говорил… забавно, но никого это не волновало, а мужик он был очень добрым, и особенно о детях заботился. О чужих: свои у него уже давно выросли и разъехались, жена умерла — вот он в Кишкино пастухом и пристроился.

Но и эти «неметаллисты» с любым инструментом проблем не имели, соседи им все необходимое делали. Хотя бы потому, что мед-то все любят (особенно, когда его и нет почти), а если за коровами пригляд будет плохой, то ничем хорошим это не кончится. Так что им «из отпуска» и соли соседи по паре мешков привезли, и соседки помогли с засолкой грибов и закваской капусты. И наступила осень, первая осень, когда специально для меня Николай — второй брат матери, живший с нами, свалял валенки. Собственно, все шерсть-то и закупали у кочевников, чтобы из нее валенки валять: в деревне этот промысел людям больше заработка давал, чем работа на заводе. Почти всем, тот же Алексей и мой отец все же валенки не валяли. Алексей — потому что и без валянья зарабатывал больше всех, а отец… Отец «берег руки»: на заводе он работал в цеху, где делался медицинский инструмент, а там очень важна была точность, которую с уставшими руками уже не соблюсти. Но мать с него дополнительного заработка и не требовала, все же дома и без того было все, для счастливой жизни нужное. То есть это она так считала, и считала даже несмотря на то, что, судя по всему, у меня зимой появится братик или сестричка. А еще у меня появилась надежда, что в следующем году в семье и еще кое-что появится.

Причем я даже бабе Насте рассказал, что именно — но она, меня выслушав, ласково улыбнулась и, погладив меня по голове, тихо сказала:

— Ах ты, шарлатан-то какой у нас растет на радость маме!

Я сильно подозреваю, что она понятия не имела, что это слово означает, но произнесла-то она его в присутствии других детей, живущих в доме. И, как я вскоре понял, жизнь моя после этого заиграла совершенно новыми красками…

Глава 2

В деревне колхоза не было, однако колхозников было много. Точнее, колхозниц: почти все женщины трудолюбивого возраста записались в Грудцинский колхоз. Потому что за работу в колхозе начислялись трудодни, а за трудодни давали зерно. В основном местные колхозницы там старались брать просо, ну и немного пшеницы тоже. Просо шло на пшенную кашу (немного) и на прокорм кур (большей частью), а пшеницу сдавали на помол на паровую мельницу в Ворсме и домой приносили уже муку. Правда, муки было не особо и много, но в деревне и хлеба помалу пекли: в основном все же народ питался дарами собственных огородов и окрестных лесов. И вообще, к вопросам пропитания все очень трепетно относились — и уже в августе баба Настя занялась созданием запасов на зиму. Это кроме еще с июня запасаемых грибов и ягод (которые большей частью просто сушили), а запасать она стала яблоки.

В огороде у нас росли две яблони: одна старая антоновка и одно «неизвестного вида», которое я определил как коричное полосатое. Как определил — сам не понял, просто сам для себя его так назвал и на этом успокоился. А вот баба Настя не успокоилась, так как яблок на ней выросло ведер двадцать. И она каждый день одно-два ведра аккуратно резала пополам, вытаскивала сердцевинку и ставила часа на два-три в протопленную печь. А затем ложкой вытаскивала из шкурки размягшую мякоть, протирала ее через сито (у нее для этого отдельное сито было), раскладывала получившееся месиво на противни, устланные промасленной оберточной бумагой и снова пихала в теплую печь. А на следующее утро вытаскивала из печи листы яблочной пастилы!

Эту пастилу она скручивала в рулончики, которые завертывались уже в другую бумагу (по виду похожую на пергаментную) и все это немедленно отправлялось в ледник. Оказывается, и такой у нас был, причем лед в нем даже до сентября растаял далеко не весь. А на мой вопрос, почему бы яблоки просто не высушить, баба Настя только улыбнулась и ответила, что сушеные яблоки хранить будет негде. То есть где-то до ноября будет негде, а до ноября яблок получится еще много насушить. И у меня в этом даже сомнений не было: уж насколько мне казалось, что на этой яблоне яблок много, но стоящая неподалеку антоновка вообще была вся увешана и выглядело это так, будто на дереве яблок было больше чем листьев (хотя если по весу считать, то так оно и было). И антоновку она тоже в пастилу добавляла: яблоки-то понемногу сами падали и упавшие тут же в переработку и шли. Ну, те, которые люди съедать не успевали — но успевали есть в основном все же коричное, так как антоновка было еще очень кислой.

Однако такая заготовка на зиму приводила к тому, что в доме было очень жарко, ведь печь уже с середины августа топили дважды в день, так что я почти все время проводил на улице. В компании других местных детишек, правда, большей частью все они были меня заметно старше. А если начистоту, то в компании я был самым младшим, а меня оттуда не прогоняли, скорее всего, потому, что я уже и разговаривать довольно неплохо умел, и даже рассказывать остальной детворе всякое интересное. Причем откуда все это интересное у меня в голове появлялось, я пока еще не разобрался, но это никого и не интересовало, даже меня. Но все же большей частью я не говорил, а слушал, что говорят другие — и этим другим люто завидовал. Потому что старших в этой компании отцы уже и в Ворсму свозить успели, а Ворсма — это ведь город, и там даже электрическое освещение есть!

Фантазии детей, рассказывающих о городских чудесах, могли бы позавидовать братья Гримм вместе с Ш. Перро:

— Там по скрученным проводам течет ток, а ток этот горит куда как шибче керосина и его даже поджигать не надо!

— А как от там течет?

— Просто провода — это трубочки такие медные, как у Евсеевых в аппарате, но очень тоненькие. И трубочки эти тоже скручены, чтобы ток лучше остывал. А еще там специальный кран стоит, которым ток то закрывают, то открывают когда свет нужен.

— У Евсеевых в аппарате никакого крана нет! И их милиционеры точно поймают и в тюрьму посадят!

— А тут есть. А Евсеевы не нарушают ничего, они же не из хлеба у себя все делают, а из березового сока или из яблок, или вообще из рябины — а рябина никому не нужна! Поэтому милиционеры их ловить не будут, а еще и спасибо скажут!

Самогон, как я узнал от ребятни, в деревне гнали почти все. Но если раньше и змеевик имелся почти в каждом доме, то в последние лет несколько все гнали, пользуясь аппаратом у этих Евсеевых. Потому что у них все было сделано «по науке», медная труба змеевика даже посеребренной внутри была, а аппарат вообще официально зарегистрировали: старший сын в семье работал в Ворсме аптекарем, и он своего отца и брата оформил как «артель», изготавливающую лекарственные настойки. И они действительно эти настойки делали, но ведь не круглый год и далеко не каждый день. А отказать соседям в «аренде» аппарата, причем тем соседям, которые их заведение дровами снабжали и в значительной степени сырьем, у них и мысли не возникало. Поэтому народ в деревне в основном пил продукт собственного приготовления, но все же пил в меру, и обычно запасенных пары дюжин бутылок (в основном поллитровых) всем хватало на год пития. То есть хватало на все праздники в году. А отдельные товарищи, использующие продукт «магазинный», считались кем-то вроде «мажоров». Например дядька Алексей, который «самопал» мог пригубить только на большой праздник.

Интересно, что в деревне на самом деле самогон гнали исключительно из «даров дикой природы», и большую часть гнали из березового сока («укрепляемого» при брожении березовым же сиропом), или из яблок — но и тут в работу брались только дички из лесу, поскольку «свои» яблоки люди все же в качестве еды запасали. Ту же пастилу делали, или просто сушили в огромных количествах. И хранили высуженные яблоки (и грибы) просто на чердаках, а когда я спросил бабу Настю, почему запасы всякие вредители не уничтожают, она, с доброй, как обычно, улыбкой сказала, что «на чердак вредителям ходу нет». И в очередной своей сказке рассказала, как в деревне такие дома строят, в которых чердаки всегда «чистые».

Дом здесь строился обычно два года. В первый год заготавливали сруб и ставили его «на усушку», и отдельно готовили «пропитку» для нижних венцов: про какие-то каменные фундаменты в деревне никто и не слышал. А на второй год сруб уже ставили на место и даже крышу (драночную) над ним ставили, но в доме еще жить было нельзя. А все второе лето тратили на подготовку чердачного утеплителя, который только уже поздней осенью на место клался. И только после того, как утеплитель был уложен и поверх него настелены доски чердачного пола, в дом можно было въезжать. А вот раньше въезжать было нельзя: «жилой дух» как раз и приманивал всяких вредителей, а вот вывести их после этого становилось исключительно трудно.

И я понял, почему дом, выстроенный больше ста лет назад, так и стоит, ничуть не сгнив: у нас мало что нижние венцы были из лиственницы сделаны, так их еще и обработали правильно. В качестве основного «реактива» для пропитки бревен использовался отвар обычной махорки, и махорка же применялась в качестве чердачного утеплителя. А в результате и в бревнах всякие древоточцы и грибки не заводились, и на чердак не лезли ни насекомые, ни мыши. Но чтобы построить дом, махорки требовалось ну очень много, так что на второе лето строительства застройщик вообще жил «милостью соседей», так как у себя он одну лишь махорку в этот год и выращивал. Собственно, эта «традиция» и была основной причиной, по которой деревня за сто лет не выросла раз в десять: мало тут домов строилось, а любой новый дом «в графике строительства» появлялся лишь по согласованию со всеми соседями, которые заранее готовились «застройщика» кормить целый год…

Кстати, в амбарах каждый год летом полы и стены отваром махорки обрабатывали, а вдоль стен на полу были сделаны дощатые желоба, в которых тоже махорку насыпали, и эту махорку каждый год меняли на свежую, поэтому, вероятно, и зерно в них лежало ни мышами, ни жучками не пожранное. Знал все же народ, как продукт обезопасить, и знанием пользовался. Я еще во время бабынастиного рассказа подумал, что про махорочный утеплитель я что-то где-то уже слышал: вроде такой же в Московском Манеже применялся — но мысль эта лишь промелькнула в голове на мгновенье и пропала. Понятно, почему пропала: когда тебе год с небольшим, как-то о постройке своего нового дома думать и рановато. Хотя дома — они ведь разные бывают.

В сентябре поспел подсолнух и женщины в доме его с огорода быстро собрали. Подсолнухи на огородах в деревне все выращивали, а еще немного подсолнухов сажали на поле за деревней — но и там им сильно не увлекались. А в деревне обычно под подсолнух занимали с сотку огорода, и причина мне была понятна: семечки тут использовались в основном для добычи масла, а масло все же не ведрами на кухне тратится. В деревне у многих были свои собственные прессы для выжимки масла, небольшие (и почти у всех — «самодельные», то есть их на заводе главы семей для себя делали), винтовые. И работали они просто: в них засыпались прожаренные семечки (очищенные, конечно), кто-то крутил ручку (такую же, как на мясорубке), и из носика с другой стороны вытекало масло. А когда ручку крутить становилось уже невмоготу, ее крутили уже в другую сторону и когда пресс «открывался», из него вытаскивалась «таблетка» жмыха, после чего процесс повторялся. Все вроде просто, но не настолько просто, как людям хотелось: масло это, если его тут же в ледник не поставить, где-то через месяц прогоркало. В подполе оно прогоркало месяца через два, в леднике могло и до весны продержаться Оно и понятно: из пресса масло выходило мутное, в нем и остатки семечек были, и, что портило масло больше всего, фосфолипиды. Которые, кстати, в воде очень неплохо вроде бы растворяются…

Масло у нас дома по очереди давили все взрослые женщины, кроме бабы Насти, конечно. Ну и я бросился им помогать: после крупорушки на семечках все же иногда оставались части шкурок, и я аккуратно их от семечек отрывал. Так себе помощь, но все же помощь, так что никто против нее и не возражал. Но я-то не просто так помогать бросился, появилась у меня задумка…

Масло из пресса собиралось в большую миску (по мне — так в небольшой тазик), а затем его через воронку разливали по бутылкам. И я, дождавшись, когда тетка Настя (не баба Настя, а жена дяди Николая) куда-то отошла, налил в очередную бутылку примерно на три четверти свежеотжатого масла, затем налил в нее полкружки воды (мне ее как раз тетка Настя и подарила на первый день рождения), заткнул бутыль пробкой и начал ее трясти изо всех своих «годовалых» сил. Тряс долго, ровно до тех пор, пока в баню, где все это происходило, не зашла уже баба Настя:

— Что же ты делаешь, ирод ты окаянный!

— Масло мою, — о том, что я воды в бутылку долил, она еще не знала.

— И чем ты его моешь? — рассмеялась бабуля.

— Водой, чем еще-то? Ты же мне, когда я испачкаюсь, водой руки и ноги моешь, и лицо водой, потому и масло я водой мою.

— Дурачок! Как можно масло водой мыть? Оно же жидкое! Руки-то твои не жидкие, их вымыть нетрудно…

— А масло мыть трудно, потому что жидкое. Но если долго его так трясти, то оно отмоется.

— И вся грязь в нем же и останется.

— А не останется: вода с грязью вниз уйдет, а чистое масло вверху останется.

— И когда вода уйдет?

Я поставил бутылку вниз пробкой в свою корзину (не «навозную», мне отец для грибов уже другую сплел):

— Завтра уйдет. Только надо это в загнеток поставить: в тепле масло жиже становится и быстрее с водой разделится.

В общем, баба Настя пороть меня все же не стала, и корзину с бутылкой в загнеток поставила. А на следующее утро аккуратно бутылку из корзины вынула и увидела бурый осадок возле пробки, затем тонкий слой воды (мутной какой-то), а поверх воды абсолютно прозрачное масло:

— Ты смотри! И в самом деле масло отмылось! Вот только как его теперь оттуда достать?

— Пробку открыть немножко, подождать, пока вода и грязь вытечет, а потом масло через тряпочку в воронке процедить. И оно теперь до следующего лета чистое такое простоит даже в подполе не испортится!

— Вот уж шарлатан у нас какой вырос, как есть шарлатан!

— А если масло промыть и в четверть его вылить на отстой, то много чистого масла получится потихоньку сразу слить, а потом остаток как сейчас снова в печке продержать в маленькой бутылке…

Баба Настя на меня посмотрела как-то… с интересом, затем повернулась к матери:

— Анька, ты смотри, что твой шарлатан-то придумал! И ты масло-то попробуй: у него и вкус другой даже. Надо будет бабам рассказать…

— Ага, потом Настя с Валькой тебя поедом есть будут: ведь бутылки-то им трясти придется!

— Потрясут, потом еще спасибо скажут! По весне так еще и пирогами в благодарность завалят!

— Если масло еще быстрее не испортится!

— В том году, или нет, в третьем году Николай из города бутылку казенного принес, у них на заводе давали — так оно и прозрачное такое же было, и до самого лета не испортилось. Только казенное-то дорогое, а если у нас такое же бесплатно получится, то это же сколько денег-то сберечь выйдет!

Судя по тому, что происходило в последующие дни, баба Настя собралась «сберечь» несчитанные миллионы: урожай семечек в этом году получился очень неплохой, масла отжали пару ведер или даже больше, а Настя (тетка) и тетя Маша (жена уже Алексея) с тихими проклятьями часами трясли бутылки. Впрочем, проклятья они выдавали скорее «для порядка»: на «новом масле» уже успели поджарить картошку и всех удивило, что теперь картошка эта не воняла горелыми семечками. Удивило, но и сильно порадовало, а в загнетке нашей печки уже четыре полных «четверти» стояли. И дядя Николай приволок с работы сделанную разделительную воронку. Сделанную из той же «четверти» с обрезанным дном и насаженным на горлышко краном.

И эту воронку он даже не сам делал: когда он рассказал на работе о том, как «у него родня придумала масло чистить так, что получается не хуже казенного», то народ на заводе задумался, придумал конструкцию, изготовил пару десятков и одну ему просто вручили как «изобретателю процесса». Ну да, изобрести такое было ух как непросто: ведь на масляных заводах гидроочистку подсолнечного масла всего-то лет тридцать как придумали, а тех, кто случайно в тайну процесса углублялся, тут же расстреливали, вешали и ссылали навек в Сибирь…

Мне от всего этого тоже кое-что обломилось: Николай изготовил для меня и подарил маленький перочинный ножик. Вообще-то в деревне у всех детей свои ножики были, причем даже не по одному, но обычно первый ножик человеку дарили на третью годовщину, и дарили с одним лезвием. А мне Николай подарил ножик сразу с двумя лезвиями (а такие обычно только на пять лет дарили), и ножик был с перламутровыми обкладками.

Николай с Алексеем теперь на заводе работали во вторую смену: это было гораздо тяжелее, но на дорогу они и времени тратили куда как меньше, так как оба купили себе велосипеды. Дорогущие машины, они почти по двести рублей за них отдали — но на семейном бюджете такая покупка сказалась положительно. Потому что они, тратя на дорогу уже не час, а всего минут пятнадцать вдень, гораздо больше успевали делать дома — а именно сейчас эта «домашняя работа» могла дать денег очень много. Потому что начался «сезон валенок», а каждая пара давала семье рублей пятьдесят, а то и семьдесят: валенки дешевыми не были. То есть это если не считать затрат на покупку шерсти — но мужики потому за шерстью так далеко и ездили, что там она была очень недорогой. Паршивой, то есть грубой, на нитки вообще непригодной, оттого и дешевой — но именно такая для валенок и была лучше всего. А в Нижегородской области овец разводили больше тонкорунных или «романовских», но последних вообще выращивали не для шерсти, а для меха. А зимой-то в Нижегородье довольно прохладно, так что валенки на рынке не залеживались сколько их туда не отправляй, вот мужики и старались «побыстрее спрос удовлетворить». Очень старались, поэтому снова в доме стало повернуться некуда.

А я узнал опять много нового и интересного. Например то, что в валенную заготовку для обычного мужского валенка я бы мог целиком поместиться: валенный валенок был в голенище шириной сантиметров в сорок пять и длинной метра в полтора. И что одна крепкая упитанная тетка в состоянии пару таких свалять хорошо если за день. Это с учетом того, что шерсть из тюков требовалось распушить, расчесать, промыть, высушить, и еще много чего непонятного сделать. Затем этот валенный валенок требовалось сварить в щелоке (и он становился примерно на треть меньше), затем еще немного повалять — и после этого начиналась уже «мужская работа». Валенок надевался на колодку и на этой колодке уже снова варился, на этот раз не в щелоке, а в растворе какой-то краски. От краски руки у мужиков становились оранжево-красными, а сам валенок становился черным. И вот этот черный валенок прямо на колодке мужчины еще раз… нет, не валяли, а долго терли камнем (который я определил как пемзу), отчего снаружи он становился гладким и ровным, а затем уже на новой, «финишной» колодке на валенке делались отвороты (валенки без этого украшения на рынке чуть ли не вдвое дешевле шли), еще раз проваривался в краске, после чего довольно долго сушился (уже в протопленной бане), еще раз, но уже быстренько, зачищался пемзой — а на последнем этапе мужики вытаскивали из валенка колодку. Что тоже было очень и очень непросто, так как валенок на ней сидел «внатяг» — но они знали, как и такое проделать, не нанося себе серьезных увечий. И по воскресеньям тетки Настя и Маша уезжали с валенками аж в Нижний и вечером возвращались оттуда с деньгами. То есть все же без денег: о возможном разбое на дорогах люди знали. Так что они еще в Нижнем все деньги клали в сберкассу, причем как-то умудрялись это проделать таким образом, что получить их после этого можно было только в Павлово, причем и с книжки их снять могли только мужчины — но финансовое благополучие семьи каждое воскресенье заметно возрастало.

Возросло и мое личное благополучие: поскольку возвращались в деревню Николай с Алексеем уже ночью, а на лесной дороге и в самую лунную ночь темно как сами знаете где и у кого, то Николай купил себе для велосипеда фонарик с динамкой. Алексей его обсмеял и продолжал пользоваться ацетиленовой лампой-шахтеркой (карбид на заводе достать было не особенно и трудно). Ну, один раз Николай с динамкой прокатился, после чего ее с матюками с велосипеда снял: светила такая фара очень тускло, а педали крутить стало настолько трудно, что быстрее было просто пешком идти. Так что когда я попросил его это творения советского хайтека мне отдать, я получил его в ту же секунду. Честно говоря, я эту динамку руками даже медленно поворачивать не мог, но руками я ее крутить и не собирался. Правда, пока у меня того, чем ее крутить можно было, не имелось, но вот в будущем, причем в довольно близком…

Мать в основном занималась прядением и ткачеством: отец откуда-то принес целый мешок льняной кудели и мама занялась изготовлением из нее приданного для будущего ребенка. А так как в деревне она в своем статусе была не одинока, то периодически у нас собирались три или четыре тетки, которые неторопливо пряли нитки, а чаще она уходила к другим теткам на «производственные посиделки». А отец тем временем мастерил новую ткацкую раму, и от него я тоже услышал много новых слов. Вполне цензурных, но сугубо местных, из нижегородского сельского фольклора: отец искренне считал, что «уж тряпок-то я могу и в магазине купить сколько надо». Подозреваю, что и мужья прочих теток так же думали, однако в деревне «все знали», что новорожденного обязательно нужно первым делом завернуть в одеяльце, лично матерью спряденное и сотканное. У меня тоже такое было, и было такое, что хоть глаз коли: ярко-красное в мелкую черную клетку. И у матери такое было, и даже у бабы Насти — и даже у бабы Насти оно выглядело так, как будто ткань только что со станка ткацкого сняли. Но красное — такое лишь мне пока досталось…

И вот, размышляя о том, какой (кто?) мне с таким (каким?) одеялком удружил, я вдруг сообразил, что на дворе-то у нас тридцать седьмой год! И что вокруг должны уже начаться «жудкие репрессии» — но почему-то окружающие меня люди о них ни слова не произносили. То есть как-то проскользнула произнесенная кем-то во дворе информация, что в Ворсме начальника милиции уволили, а в Павлово вообще арестовали директора нового завода (и поделом ворюге!) но в целом почему-то все взрослые было как-то очень спокойны. И спокойно занимались своими обычными делами. Ну и я занимался: с двоюродной сестрой Валентиной (второй дочкой Алексея) каждый день ходил в лес за грибами, и основным нашим «уловом» были чернухи («подруздок черный», как сообщило мне подсознание) и молоканки («подгруздок белый»). Но это для засолки, а для «сейчас сготовить и поесть» мы таскали больше всего лисичек. Потому что мы с Валькой дальше, чем на три десятка шагов вглубь леса (наших шагов, Вальке было всего «скоро пять» еще) не заходили, а все «благородные грибы» все же росли в гуще леса. И я сообразил, почему в деревне все дети ходили с ножами в карманах (с ножиками, у моего — уже «почти взрослого» — большое лезвие было чуть меньше пяти сантиметров длиной): грибы-то без ножа собирать плохо. И не потому, что трудно, а потому, что сорванные грибы потом очень долго мыть и чистить требуется, а тут из леса продукт принес — и сразу можно его употреблять по назначению. То есть в ведре ополоснуть разве что…

В лес я теперь ходил «как большой»: мне мать штаны сшила — а раньше мне штаны вообще не полагались. Штаны были длинные, такие длинные, что их подворачивать приходилось сильно — но в штанах-то теперь можно было и крапивы не бояться! Так что в лес я ходил с удовольствием, и по несколько раз в день, а в результате только «моих» грибов нам всем хватало. То есть мне, матери, бабе Насте и отцу: остальные семьи в доме сами себе готовили. В деревне-то все были очень дружны, но вот про товарно-денежные отношения не забывали. Но и о «постоянных покупателях» и «традиционных поставщиков» тоже помнили. Поэтому мама сильно заранее договорилась с державшей корову теткой Наташей о том, что мы будем у нее брать по два литра молока в день, и платить ей будем по рублю за двухлитровую банку. Недорого, все же «свои люди, деревенские», но «нет денег — нет молока», и пропускать закупку категорически не рекомендовалось. К тому же у этой Наташи условия были довольно суровые: нам продавалось молоко всегда «вечорошнее», то есть с последней ночной дойки — зато когда у меня появится братик или сестричка, то мать будет получать у нее молоко уже «утрешнее», то есть самое жирное. Но только после родов: «сейчас вон Нюрка с младенцем сидит, ей пока утрешнее молоко нужнее».

Но нам и вечорошнего было не выпить, так что на ужин у нас всегда были грибы (в основном подберезовики и сыроежки — большие, крепкие как боровики, именуемые в деревне «зеленухами» и «краснушками»), тушеные в молоке. Долго тушеные, они часа по два в печи стояли в большой чугунной гусятнице, и очень вкусные. А по утрам была пшенная каша, тоже на молоке сваренная, к тому же сладкая: в нее добавляли березовый сироп. И я буквально чувствовал, что на такой диете я расту как на дрожжах. То есть это пока я чувствовал, а мать и баба Настя все переживали о том, что «мальчонка-то растет плохо, не иначе еды ему не хватает». Хорошо еще, что в деревне насчет еды народ был прост: никаких «скушай ложечку за маму, за папу, за зайку ушастого» не было. И в тарелку клали еды столько положено, а насчет добавки — это только «если останется». Но почему-то никогда ничего не оставалось, что, впрочем, меня не беспокоило: лично мне еды хватало. И вообще всего хватало, разве что иногда в душе просыпалась какая-то тоска по вещам, которые и в природе не существовали. Пока не существовали, но мне почему-то очень их хотелось. А так как их на самом деле не было, то оставался единственный выход — и я к нему пошел. Ну, как мог… как пока мог.

Глава 3

Идти вперед «к победе коммунизма» или еще куда-нибудь очень просто. Особенно просто идти мальчишке, которому всего полтора года… исполнится месяца через три. И вести за собой народ тоже не особенно сложно: его, народа такого, вокруг просто толпы ходили. Только в нашем доме толпы дошкольников шастали: кроме меня это были Валька, Настя (четырехлетняя дочь дяди Николая), Колька — младший сын дяди Алексея, мой одногодок, только родился он не летом, а в середине января. Еще был Васька — старший сын Николая, ему уже семь стукнуло и в следующем году ему предстояло уже в школу идти (тут в школу люди детей отправляли в восемь). А еще был старший сын Алексея Василий, он уже вообще во втором классе учился.

Школа в деревне была своя, называлась «Школа первой ступени деревни Кишкино», и размещалась она в отдельном доме, неизвестно кем и когда выстроенном, и дом этот вообще был в деревне самым маленьким — так что чтобы школьники могли в нем поместиться, к нему была сделана дощатая пристройка. Я подозреваю, что пристройку поставил еще прежний владелец дома и служила она курятником, но для школы в пристройке появились два больших окна. Так что весной в ней можно было даже лампы не зажигать. Но школа стояла в конце Полевой улицы, а наш дом на улице был первым. Он вообще был первым: когда новые власти для почтовых нужд потребовали дома в деревне пронумеровать, селяне думали очень недолго и пронумеровали их в порядке появления, так что наш дом стал домом номер один, хотя стоял он посередине улицы. А дом номер два был в самом конце улицы (если от реки идти), и до него было метров двести. Это по Нагорной, а по Полевой тоже был дом номер два, и он от нашего располагался через пруд, который был выкопан на нашим огородом, и до него было всего метров сто пятьдесят. И вообще по улицам стояли дома с одинаковыми номерами, то есть третий имелся и на Нагорной, и на Полевой, да и остальные номера тоже повторялись. Все повторялись кроме первого: дом номер один в деревне был единственным — а вот адреса у него было два: дом один на Нагорной и дом один на Полевой. Он, собственно, и стоял на перекрестке в центре села, а напротив дома через дорогу был выкопан единственный в деревне колодец. То есть раньше он был единственным, а в прошлом году в конце Полевой еще один выкопали. Но им уже никто не пользовался: его выкопали, чтобы было где воду брать пока «наш» переделывают, а когда переделали (на что, как мне ребята сказали, ушло недели две), в новый колодец никто больше и не ходил. Потому что в «нашем» воду стало брать удобнее: теперь не ведром ее черпать требовалось, а насосом качать. Колодец и переделывали «под насос»: поставили где-то в глубине щиты, прикрывающие воду, засыпали все щепками для утепления (чтобы зимой труба не замерзла), сам насос прикрутили. Забавный насос, советский, с двухметровой рукояткой, чтобы воду качать было нетрудно, но и сам насос, и эта ручка были литыми и чугунными. На самом деле чугунными — но тот, кто насос придумывал, придумал все правильно — и теперь за водой ходили в основном дети: даже Настя или Валька могли им воды в бидон накачать. А так как весь колодец сверху был прикрыт еще и деревянной «трибуной», по виду напомнившую мне сцену в каком-нибудь летнем театре в городском парке, то понятно, что место это мгновенно превратилось в аналог деревенского клуба. Да, там в основном дети кучковались, но в банный день или для стирки воды требовалось много, детям не натаскать — и за водой приходили деревенские тетки. Как приходили, так и уходили, только вот разница по времени между приходом и уходом редко меньше получаса была: у колодца все деревенские новости распространялись и там же все они и бурно обсуждались. Так что в субботу по утрам воду там набирали мужчины, резонно опасающиеся, что если это дело оставить женам, то по возвращении с работы в баньке воды они не обнаружат…

Но меня удивляло в колодце не то, что бабы возле него могли час обсуждать «хватит ли у Нюрки молока, чтобы Аньке помочь если у нее молока не хватит: Анька-то вот уже с каким пузом ходит, не иначе как двойню носит». Меня удивляло то, что колодец располагался почти на самом высоком месте деревни. Этот самый Фрол Кишкин похоже очень хорошо в водном хозяйстве разбирался: «наш» колодец и был-то глубиной метра в три с небольшим всего, и воды в нем было сколько угодно, а в «новом» воду нашли уже метрах в десяти, да и пока он в деревне единственным был, всю воду из него вычерпывали буквально за час. Еще один колодец пытались выкопать в самом конце Нагорной улицы, ближе всего к реке: там стояла общая деревенская конюшня, а лошадям воды натаскать на четыреста с лишним метров было очень тяжко. Но там выкопали колодец метров уже на двенадцать и воды так и не нашли, так что теперь просто на телеге к «нашему» за водой каждый день ездили. А пруд за нашим огородом тоже не пересыхал в любую погоду, и был он как раз метра на три ниже улицы — но хотя он и располагался «на горе», вода из него никуда не вытекала. И не цвела, всегда была свежей, там даже дядька Николай карасей разводил. То есть запустил туда их, когда еще мальчишкой был, а теперь периодически ловил их вершей (которую в деревне все почему-то называли «бреднем»). И караси у него ловились, правда, понемногу и небольшие, такие, что он их безо всякой жалости тут же кошке Мурке отдавал, а эти верши-«бредни» в деревне народ использовал в основном для ловли раков в Кишме. Рыбу в речке тоже ловили, но ловили только мальчишки: все же не Волга, и даже не Ока, рыбы в реке было немного и в качестве еды она мало кого привлекала. То есть кроме мальчишек: те обычно, наловив рыбки, тут же на берегу варили себе уху. Причем на всех мальчишек деревни котелок для ухи был один, общий — но все, кроме рыбы, на уху мальчишки со своих огородов приносили. Правда, и котелок был объемом где-то с литр, и из приправ в ухе были только лук и морковка — но ее, как я понимал, парни варили больше из удовольствия, чем с голоду. Да, меня на рыбалку не брали, и не брали потому, что мне «еще рано было есть рыбу»: в ней же куча мелких костей, а маленькие их выбирать не умеют…

Но рыба и мне все же доставалась, только совсем не окуньки из Кишмы: отец с дядей Николаем через воскресенье ездили (на велосипедах) в Павлово и там на рынке рыбу покупали. В основном налимов: они почти всегда в продаже были, так как налим был рыбой самой дорогой (если не считать очень редко встречавшихся стерлядей), а так как они постоянно туда за рыбой ездили, то павловские рыбаки для них почти всегда несколько рыбин припасали. Ну да, «постоянный и платежеспособный клиент»… Алексей за рыбой не ездил, велосипед как раз отцу он и давал — а ему за это тоже отдельную рыбину покупали. За деньги, которые он «рыбовозам» выдавал, конечно…

Вот интересно: тут народ друг другу (и даже родственникам) почти ничего никогда не делал бесплатно, и платили тут не обязательно деньгами, услугой за услугу расчет тоже принимался (но и об услугах все же заранее договаривались). Но когда в Грудцино в субботу кто-то погорел, все мужики деревни в воскресенье просто встали пораньше и пошли погорельцу срочно новый дом строить: все же конец октября, погодки уже весьма свеженькие. И дом за день выстроили, и печник тамошний за два дня погорельцам печь сложил (а грудцинские бабы печнику и глины с песком натаскали) — и все это сделали бесплатно. Причем наши вообще поначалу не знали, кто именно у соседей погорел: случилось несчастье, так надо срочно помочь, а кому — там разберемся. И я с огромным удивлением вечером слушал разговор отца с Николаем: они сидели на лавочке у крыльца и отдыхали после тяжелой работы, но языки-то у них не сильно устали:

— Ну и как теперь этому Митрохе морду бить?

Николай затянулся самокруткой, немножко подумал:

— Ну, морду мы ему по весне, скорее, набьем, сейчас-то куда? Ему сейчас всяко обустроиться нужно, а это дело небыстрое. А вот ты договорись с мастером, чтобы он разрешил ему подойник новый сделать: корову-то они вывести успели, а подойник у них сгорел, куда молоко-то сцеживать?

— И подойник, и ведра все сгорели…

— Ведра свои пусть очистит, они же не насквозь, а молоко в закопченный подойник сцеживать нельзя: как его не чисти, все одно порченное получится. И опять же: такое железо для подойника только у вас в цеху есть, а ведра он, если захочет, пусть из простого сам и делает…

В общем, и народ был тут интересный, и жизнь у них была совершенно не скучная. Да и у меня она особо скучной быть перестала. Мне отец с работы принес маленький деревянный стаканчик с плотной крышкой, очень в домашнем хозяйстве нужный. И я — уже, можно сказать, наравне с другими ребятишками — приступил к традиционной в этих местах «детской работе». Очень простой: постилал газетку на землю (точнее, на крыльцо) и над газеткой этой тер кирпич. Красный, но, понятное дело, не целый кирпич, а брал в руки два небольших кирпичных осколка и до одури тер их друг об друга. В результате на газетку падал мелкий кирпичный порошок — и этот порошок я аккуратно в стаканчик и пересыпал. Потому что порошок этот был всем очень нужен, им самовары чистили. Самовары-то у всех были простые латунные, быстро темнели — а если в праздник самовар на стол нужно поставить, то он должен блестеть как золотой. По моему, в деревне вообще был один-единственный никелированный самовар, но допускаю, что в этом я и ошибался, а про «серебряный самовар» просто где-то от кого-то что-то слышал. А в большинстве самовары тут были «золотыми», то есть латунными, а еще была парочка вообще «червонных», из красной меди. Я один такой даже видел, как раз у деда Митяя — деревенского пчеловода. И даже чай из него пил!

Дед Митяй жил в самом конце Нагорной улицы, и за его домом был самый удобный спуск к реке. Но народ там ходил довольно редко: пчел боялись. А я вот не боялся: заметил, что в деревне только дед этот и Федька-дурачек не курят, а откуда-то помнил, что пчелы очень табачный запах не любят. Но я-то точно не курил, так что пчел бояться причин не видел. А к его дому я приходил просто так: все же оттуда вид был очень красивый — и летом как-то раз Митяй, увидев меня, просто сидевшего у тропинки, поинтересовался, уж не случилось ли что со мной. Я ответил, что просто посмотреть на красивые окрестности сюда прихожу, он сказал, что с его крыльца вид еще лучше будет… И вот когда мы (я, годовалый мальчишка) и он (очень уже старый дед) беседовали о природе, чай как-то сам собой образовался. Правда, от предложенного меда я отказался: откуда-то у меня возникла мысль, что на мед у меня аллергия (и даже понял, что это слово значит), но чай попил с удовольствием. Из красного медного самовара…

Кстати, мед у него деревенские покупали, но понемногу, исключительно «в лечебных целях»: все же недешевый продукт был. Так что торговать дед Митяй медом ездил в Нижний, и оттуда же иногда и чай себе привозил. Настоящий, китайский — я в этой жизни такой вообще первый раз попробовал. А так все пили чай «копорский», который все сами же для себя и делали. По вкусу он был почти такой же, что и китайский, а вот с запахом он даже рядом не стоял. Но, по большому счету, запах вообще никого не интересовал. То есть интересовал, но его обеспечивали мятой, смородиновыми или земляничными листьями, еще какими-то травками.

А дед Митяй то, что я от меда отказался, воспринял положительно:

— Надо же, такой маленький, а уже понимаешь, что такое чай настоящий. Ты ко мне еще заходи, осенью уже: я в городе мед продам и новой заварки куплю…

Вот интересно: Митяй «своим» продавал только мед липовый: он еще до революции пчелами занялся и насадил вокруг дома целый липовый лес гектара на два. И когда вся эта липа зацветала, там и ароматы раздавались божественные, и воздух буквально гудел — но не от аромата как такового, а от пчел. И вот липовый мед он односельчанам и продавал, говоря, что для лечения он самый лучший, еще иногда он им и гречишный предлагал (за гречишный он вместе со своими ульями ездил на дальние поля колхоза, где как раз гречку и сеяли — но это не каждый год случалось), а на рынок он возил весь остальной мед. То есть там и липовый тоже был, но большей частью в городе продавал он мед цветочный. И тот, который он в Нижнем называл «весенним», а дома — «березовым», причем сам дед Митяй его вообще медом не считал. Потому что он портился быстро, но он считался самым вкусным, не просто сладким, а с кислинкой. И кроме как у Митяя, такого в Нижнем ни у кого на рынке не было, а потому он там был самым дорогим. Ну да, это сугубо Кишкинский продукт: когда в лесу мужики ведрами березовый сок собирают, а от пасеки до березняка всего-то метров двести, пчелки, которые вообще не дуры, этим ловко пользуются и, по словам самого деда Митяя, ему в ульи, причем в каждый, они за пару недель по три ведра такого «меда» притаскивают. И уже в мае он весь этот «мед» откачивал — и сразу же продавал. А последний раз в году он ездил продавать мед уже в конце октября.

И после того, как дед Митяй вернулся из Нижнего в октябре, я снова зашел к нему в гости: он же меня специально приглашал! Снова попил с ним чай из медного самовара, снова поговорили о разном. И снова я узнал много нового. Например, что Нижний Новгород вот уже пять лет называется Горьким, и в голове при этом промелькнула мысль: «ну вот, опять перепривыкать к названию». А еще я узнал, почему мужчины в нашем доме так спешили валенки навалять. Оказывается, в Нижний (то есть в Горький) доехать не так-то и просто! Я-то думал: дойти (или на телеге приехать) в Ворсму, оттуда с автовокзала на автобусе — и через час ты уже на Покровке. Но оказалось, что все немного сложнее. И сложности начинались с того, что никаких автобусов от Ворсмы до Горького не ходило, и автовокзала в городе не имелось. Зато имелась железнодорожная станция «Ворсма», до которой идти (или ехать) было еще километров семь. Но там поезда ходили всего дважды в сутки, утром и вечером — и если дед Митяй с медом в вагон свободно помещался, то тетки с объемными валенками (а ехали-то валенки продавать не только Настя с Валей) в вагон имели серьезный шанс просто не зайти, в единственный вагон в этом поезде. Поэтому они использовали другой маршрут, строго противоположный: от станции Ворсма они заранее на поезде ехали в другую сторону, до Павлово (то есть до «конечной»), а там из вагона просто не выходили и ехали уже в Нижний (в смысле, в Горький): поезд-то сначала из Горького шел, и потом просто возвращался обратно. А в Горьком требовалось еще с Казанского вокзала на трамвае доехать до Канавинского рынка, что тоже было непросто — но уже технически возможно. Вот только времени такая дорога отнимала больше трех часов, да и отправляться в путь приходилось часов в пять утра. Ну а спешили они до холодов с валенками покончить потому, что когда народ надевал тулупы, то и в «обратный» поезд влезть становилось проблематично…

Домой возвращаться вечером было проще, все же связки валенок уже не мешали. Да и деньги карман не давили: на Покровке… то есть на Свердловке, в Центральной областной сберкассе, можно было сделать вклад в любую центральную сберкассу любого города (точнее, райцентра) в области. Не совсем все же любого, в Ворсму там деньги не принимали, но уже в Павлово можно было деньги именно перевести в Ворсменское отделение. Вероятно, возможность внести в Горьком деньги на счета в районах как раз местные «банкиры» и сделали для удобства артельных торговцев, а сопутствующие «мелкие неудобства» были действительно мелкими: деньги-то внести можно было сразу, а вот снять их становилось возможным лишь в течение недели, когда нужные документы из Центральной сберкассы в районные привезут. Но по понедельникам сберкассы не работали, так что деньги в Павлово «появлялись» в лучшем случае в среду. Что, впрочем, все равно было лучше, чем быть ограбленным по дороге домой…

Для меня вся эта информация была очень важной: я честно рассчитывал следующим летом кое-что в Нижнем подкупить, и даже приступил к накоплению денег на грядущую закупку. Даже накопил уже сорок три копейки: мне на день рождения родственники гривенник подарили, а остальные деньги я уже сам заработал, еще летом: ежевики у речки росло очень много, но ее почти никто не собирал: уж больно колючая. А я придумал «прибор для рванья ежевики, не залезая руками в куст», и с Валькой и Мишкой — уже совсем взрослым сыном тетки Натальи, которому почти десять лет было — мы ходили на речку эту ежевику рвать. Мишка палками поднимал ветки, я — свое палкой с острым крючком и маленьким сачком — быстро срывал ягоды, которые Валька перекладывала в небольшие туески, сделанные из бересты, а когда туески уже заполнялись, Мишка шел в Ворсму и там на рынке ягоды продавал. Туесок уходил копеек за двадцать (то есть Мишка, чтобы быстро все продать, такую «демпинговую» цену ставил), и мы выручку честно делили поровну. Отдавая, правда, пятак за туесок Гришке, который их для нас плел, но все равно получалось «всем поровну». А уже позднее наша команда стала поставлять на рынки и чернику, которая стоила куда как дороже, и даже два раза ее поставить успела…

Потом, правда, нам бизнес пришлось свернуть: мать Мишку все же высекла, и не за то, что самовольно в Ворсму бегал, а за то, что цену очень низкую на ягоды выставлял, и мы остались без продавца. А в деревне-то ягоды продавать некому. Разве что малина спросом пользовалась, но и она не любая: лесную каждый сам себе набирал сколько хотел, так что в Кишкино малина торговалась исключительно с огорода тетки Дарьи. У нее — единственной в деревне — малина на огороде росла, причем «культурная», очень большая и вообще желтого цвета. То есть и красная была, но у нее малину односельчане покупали понемногу «для украшения стола» на праздник какой-нибудь. И денег за малину она просила много, рубль за банку фунтовую. Это за желтую, а красную она малышам деревенским разрешала просто так есть с куста…

Но ягоды давно закончились, и вообще все дары дикой и домашней природы закончились, так что на пополнение моих финансовых резервов в ближайшее время рассчитывать не приходилось. И на потребление свежей витаминной продукции — тоже, из витаминов оставались только яблоки (в сенях у нас стояло десятка два бельевых корзин с антоновкой и в сарае, вероятно когда-то изображавшем хлев, были две больших бочки с яблоками уже мочеными), да и в связи с холодами продуктивность мелкой домашней скотины резко снизилась. Хотя эта скотина у нас жила в отличных условиях: от печки в комнате Николая в трубе был проложено отдельное колено, от которого курятник тоже подогревался и курицы уж точно не мерзли. Однако баба Настя, как я подозреваю, более по традиции, вслух пожаловалась, что-де «куры опять яйца нести перестали». И на мой уточняющий вопрос сказала, что куры вообще каждую осень нестись перестают аж до марта.

Ну да, конечно, зимой-то в курятнике темно несмотря на наличие маленького окошка, с чего бы курам-то нестись? Я бабе Насте примерно в таких выражениях свое профессиональное мнение и высказал, причем за обедом. Чем очень повеселил и мать, и отца — но баба Настя все же задумалась. Немножко подумала и через пару дней принесла в курятник две лампы. Лампы, которые она отобрала (за ненадобностью) у сыновей: ацетиленовые «шахтерки». Карбид у мужиков еще с осени остался, немного, но на пять дней освещения его хватило. А потом, вытащив из гнезд сразу семь яиц, баба Настя старшего своего озаботила срочным пополнением запаса карбида, а младшему приказала «как-то сделать» специальные кронштейны для этих ламп и «абажуры», рассеивающие слишком уж яркий свет.

Ну а мне снова обломились очень приятные плюшки: после того, как баба Настя спросила, чем меня — всего такого умного — угостить, чтобы умище мой еще больше развивался, я получил «небывалое блюдо»: яичницу с луком. Вообще-то яйца в деревне в рационах были постоянно (кроме зимнего времени, понятное дело), но почему-то их употребляли исключительно в вареном виде. Ну и в сыром, но гораздо реже, причем исключительно по той простой причине, что куры свои яйца несли часто перепачканные пометом. Не всегда, но народ искренне (и, кстати, вполне обоснованно) считал, что холодной водой яйца от дерьма не отмыть. А тут появились яйца «внеплановые», и того, кто их обеспечил, было бы неверно без полезного продукта оставить. Лука в доме было, пожалуй, поменьше чем только картошки: сами его выращивали немного, только «на зелень», но Арзамас-то был центром российской луковой промышленности и лук на рынке в Ворсме стоил даже дешевле картошки, так что на зиму его закупали в больших количествах. Думаю, что теперь еще больше его закупать будут: на «очищенном» подсолнечном масле жареный лук получался не хуже, чем жареный на свином сале, а так как в деревне никто свиней не заводил, и прежнее лакомство было недоступным. И тут вдруг все три счастья вместе оказались: и лук, и масло, и яйца. В общем, дня четыре вся семья (включая семьи дядьев) питалась исключительно яичницей с луком. То есть на второе только ее и готовили, а так же на завтрак и на ужин…

Кончилось (на эту осень кончилось) все тем, что дядька Алексей привез из Ворсмы целую телегу с луком и спросил у меня, какой я хочу получить в подарок на Рождество ножик. Но мой ответ его сильно удивил:

— Спасибо, но ножик у меня уже есть. А вот рубанка нет…

— Так в сарае, в ящике с инструментами…

— Тот очень большой, мне его вообще не поднять. А нужен маленький, вот такой… а еще вот такой молоток и такая стаместка. И пила маленькая, ножовка. С зубьями небольшими, как у ножовки по металлу, но чтобы она все же разводилась. Я, правда, не знаю, как это сделать.

— Хм… я знаю, на ножовках по металлу тоже разводку делают, просто дома ее не повторить. Но я… ладно, обещаю: я тебе все это сделаю. То есть я, дядя Коля и отец твой: тут же как раз получается три подарка. Рубанок маленький, говоришь…

— Не совсем рубанок: у рубанка лезвие круглое, в мне плоское нужно, как у фуганка.

— Договорились. Но откуда ты-то все это знаешь? Хотя верно тебя мама называет: шарлатан.

— А что значит шарлатан? — решил все же уточнить я, ведь было уже понятно, что в устах местных это никакое не ругательство.

— Шарлатан — это такой человек, которые всякое придумывает и фокусы показывает. Ну, я так думаю: у нас в Ворсму давно, я еще сам мальчишкой был, цирк приезжал, и там на афише было написано, что будет показывать фокусы шарлатан с какой-то фамилией иностранной.

— А что за фокусы он показывал?

— Да не знаю, самому интересно было бы узнать. Шарлатан-то этот в день представления заболел, выступать не стал, и его вообще в экипаже в Нижний повезли к доктору. А в афише было написано, что он покажет как богатства получать буквально из ничего — но вот не повезло нам. Зато с тобой повезло: вон, у нас и яйца теперь зимой будут, и масла не хуже магазинного завались.

На Рождество я получил от отца и дядьев шикарный подарок: набор инструментов, аккуратно упакованный в красивый и удобный ящик. Так, кроме запрошенных рубанка, молотка, стамески и пилы-ножовки «игрушечного» размера, но вполне рабочих, был еще небольшой топорик и маленькой коловоротик. А еще крошечные пассатижи — все же мужчины действительно постарались меня порадовать. Я и порадовался, причем сильно: теперь я мог приступать к осуществлению своих грандиозных планов. Не сразу, все же я еще рылом не вышел… то есть не дорос до нужным мне самому кондиций, но уже появилась возможность потихоньку двигаться в нужном направлении. Не к победе коммунизма, конечно, но к гораздо более достижимой цели. И гораздо более полезной. Для меня более полезной, да и для страны тоже. И я даже удивился, что впервые подумал не только о себе и своей семье…

Глава 4

Мне на Рождество подарили ящик с инструментами, а вот всем остальным детям в доме подарки были — по крайней мере для них самих — поинтереснее. И несколько дней все просто ходили и хвастались друг перед другом обновками. Ну, не хвастались все же, а просто гордо их демонстрировали, и больше всех «демонстрировала» Настя: ей-то достались и новая юбка с кофточкой, и новое платье. Причем платье было «совсем новое», сшитое из магазинной ткани. Вальке тоже платье новое досталось, но сшитое из какой-то старой одежки тети Маши, но не той, которую тетя Маша сейчас носила, а которое ей еще в детстве досталось — но все равно платье получилось очень красивое, с цветочками. Ваське и Васе досталось по рубахе, Кольке тоже, наконец, штаны сшили — но не длинные, как у меня, а вроде длинных шортов. Еще Васе подарили штаны уже такие, в которых и зимой можно было из дому выйти. А у меня штаны уже были, мне их мама из старого чьего-то пиджака сшила, точнее, из рукавов от этого пиджака, и мама сказала, что они еще следующее лето продержатся, если отвороты отогнуть. Собственно, она их специально «на вырост» шила — ну, я так думаю. Хотя не исключен вариант, что просто не захотела рукава того пиджака лишний раз обрезать и подшивать: ведь все вещи детям тут самостоятельно руками шили, а машин швейных, насколько я понял, в деревне вообще ни у кого не было. Поэтому у меня штаны были единственной обновкой, которую именно мне сшили: ну не было в доме (да и в деревне) готовых штанов для однолетнего мальца, а вот вся остальная одежда мне от старших доставалась. Да и не только мне, поэтому новая одежда для деревенских детей была редким (и очень радостным) подарком.

Но все походили, погордились — и жизнь вернулась в обычное, не праздничное, состояние. Мужчины рано утром убегали на работу, потом Вася бежал в школу, потом тетки Настя и Маша уходили на работу «в колхоз», а мама и баба Настя занимались дома «по хозяйству». Причем теперь домом уже больше баба Настя занималась, а мама — она тоже что-то делала, но уже и не готовила, и не убиралась. В основном что-то шила или старую одежду ремонтировала. Ну а стиркой в доме занимались теперь только тетки: из колхоза они чаще всего домой возвращались еще до обеда (правда, обедали мы поздно, судя по ходикам в комнате Николая, уже ближе к четырем): работы в колхозе зимой почти и не было. То есть была работа, но колхозников (и колхозниц) в Грудцино было больше, чем работы, и иногда тетки оттуда возвращались сразу после утренней «разверстки», так как им в этот день работы не оставалось. Вообще-то в Грудцино каждый день больше десятка женщин «на работу» ходило, причем не ходили они, а ехали в санях, на тройке: дед Иван, который в деревне за лошадьми ухаживал, скотину тоже «на работу» отправлял. Но и лошадям там работы было маловато, однако баба Настя сказала как-то, что в колхозе лошадей хоть кормят, причем даже ячменя им в кормушку подсыпают — а сивая-то жеребая, ей хороший корм нужен.

Обычно деревенские в колхоз ездили раза по два в неделю, им работу чаще заранее определяли чтобы впустую туда не ходить, а тетки мои заранее узнать, будет им работа или нет, не могли, вот и мотались каждый день. Тетки-то из больших сел родом были, со школами хорошими, и в колхозе они зимой занимались оформлением документов, когда оттуда какие-то запасы в города отправлялись — но когда из городов этих очередной обоз за продуктами приедет, никто не знал. Однако обе они не считали, что «сходили к соседям зря»: колхозники понимали, что «правильное оформление документов защищает народ от лишних требований от власти», и теткам, даже если они просто так в соседнее село прогулялись, все равно по половине трудодня записывали. И сразу же оплачивали, так что в худшем случае возвращались они домой с кульком пшена или овса, небольшим кульком: пшена им по полтора фунта выдавали, а овса — по два. И получалось так по разу, иногда по два раза в неделю, но вся семья кашами обеспечивалась именно такими «выдачами». Я как-то разговорился с тетей Настей, когда она в нашей печке кашу томиться ставила, и та рассказала, что без работы даже лучше получается: нет работы на сегодня — им по кульку зерна выдают и они идут домой кашу варить, а если работа есть, то трудодни эти «записывают», а получать по ним нужно будет уже после сбора урожая.

Но иногда им все же заранее говорили, что «работы на завтра не будет», и они оставались дома, помогая бабе Насте в делах домашних. Причем эти дела они давно уже промеж себя распределили: Настя чистила курятник, резала солому на подстилку курам, прочими делами «во дворе» занималась, а Маша чистила и мыла дом. Честно говоря, раньше я не замечал, чтобы о чистоте дома тетки так заботились, но сейчас Маша полы не просто мыла с щелоком, а вообще их выскабливала. И для чего все это делалось, я понял тридцать первого января.

Я еще удивлялся тому, что мужчины зимой каждый день домой из Ворсмы возвращались, но дядя Коля сказал, что отец мой сейчас очень волнуется за маму, а в таком состоянии одному ему через лес в темноте ходить не стоит, поэтому они пока буду вместе на работу каждый день ходить. И в этот вторник ушли еще до рассвета, а потом и тетки в колхоз свой уехали…

Сначала баба Настя послала Вальку к тете Наташе, а меня выставила в комнату Николая, причем выставила с миской редкого лакомства: пшенной кашей, политой березовым сиропом. Чуть позже — я сам не видел, а услышал, как Валька бабушке рассказывает — Мишка на лыжах помчался в Ворсму кого-то звать, а где-то через час из Ворсмы к нам приехала фельдшерица. Бой-баба, верхом на лошади прискакала — но все равно опоздала: баба Настя приняла у мамы дочку. Я еще слышал, как она фельдшерице довольно говорила, что «вот научил же доктор Аньку рожать правильно!»

Фельдшерицу тоже в комнату Николая баба Настя чуть позже привела, и тоже ей каши с сиропом положила. И они о чем-то с бабой Настей долго разговаривали, а Валька сидела возле мамы на случай взрослых позвать, если маме что-то нужно будет. И из разговоров их я узнал, что сестренка у меня родилась «большая, восемь фунтов», а я, когда родился, всего на шесть с половиной фунтов потянул — и долго удивлялся, как мама выносила такую большую девочку, но потом сообразил, что разговор-то шел о русских фунтах (сестренку на старом безмене взвешивали, дореволюционном еще) и успокоился. Еще, правда, подумал, что я-то в этих фунтах, получается, совсем мелким был — но я и сейчас отнюдь не Геракл, а со временем недостачу точно наверстаю. Буду побольше каши есть и наверстаю…

Потом домой прибежал отец: Мишка-то ему про мать не рассказал, но фельдшерица, вернувшись в Ворсму, на завод заехала и отца о рождении дочери сообщила. Она, как я теперь узнал, сама была родом из Кишкино, и всех нас хорошо знала. А когда она отцу рассказала, мастер его просто выгнал домой, сказав, что он всяко сегодня работать не сможет…

Сестренку назвали Машей (ну кто бы сомневался!), и теперь в доме был полный комплект. Три Анастасии, три Василия, два Николая, теперь и Марии две. Да и вообще деревня разнообразием именно не славилась: фельдшерица тоже была Анастасией, а из общей картины выбивались только Валька и я. Но и с Валькой было понятно: у дяди Алексея так же тещу звали, а вот почему я стал Вовкой, понять никто не мог. Даже отец не мог, хотя именно он меня в Ворсме и регистрировал — но дядя Коля, ехидно ухмыляясь, сказал, что «вообще непонятно, как он тогда в управе-то хоть какое-то имя вспомнить смог»…

Рождение сестренки привело к двум последствиям: меня переселили (хотя и временно) в комнату к Николаю, и я больше времени оставался предоставленным сам себе. Что меня радовало: я теперь на самом деле мог делать что хотел. А то, что теперь мне вкусной еды меньше доставаться стало, меня не сильно расстраивало. Потому что я понимал: кашу на молоке не варят так как молоко (теперь уже утрешнее) нужно маме пить: она же этим молоком потом Марусю кормит. Зато мне больше доставалось жареного лука (а иногда — и с яйцом жареного), а он — в отличие от молока — сладкий. А еще мне теперь и пастилы доставалось каждый день по большому куску…

А еще отец стал больше времени со мной проводить. Он дома все равно все дела делал, но теперь часто заходил и в сарай, где я свои палочки строгал, а узнав, что я вообще из них делать собираюсь, даже выстрогал мне из березовых поленьев два десятка дощечек. И даже шипы в них нарезал, изготовив рамки. Пять рамок, а гвоздями их прихватить я не дал: сказал, что мне в эти рамки еще дно вставлять нужно будет. И что вообще рамки эти пока недоделаны.

Рамки были небольшие, примерно как рамки для ульев — это я отцу про такие сказал, а какие в ульях рамки, он как раз у деда Митяя спросил. Дед Митяй к нам в гости теперь приходил примерно раз в две недели, приносил маме в маленькой баночке мед специальный (он говорил, что это мёд с молочком пчелиным, очень кормящим бабам полезный) и в маленькой бутылочке разведенный в воде пчелиный клей — это чтобы грудь протирать. И денег ни за мед, ни за клей не брал. Он вообще всем в деревне, у кого дети рождались, такие подарки делал — и у всех в гостях чай после этого пил. А так как все тут знали, что копорский чай дед Митяй не пьет… В Горький специально в начале февраля дядя Алексей съездил и там купил чай уже настоящий, китайский, причем выбрал самый дорогой — а потом при каждом визите деда ему рассказывал, где именно, у кого он этот чай покупал и в каком коробе в лавке чай этот лежал: оказалось, что он был, по мнению самого деда, куда как лучше всего, чего ему раньше купить удавалось. И кончилось все тем, что Алексей снова в город поехал и купил уже специально для деда Митяя такого чая целых три фунта. Купить-то он купил, но дед все не взял, даже в подарок не взял, и почти фунт у нас дома и остался. Правда, в доме все равно все по-прежнему пили чай копорский, но я теперь мог себе именно китайский заварить: баба Настя разрешила мне пользоваться маленьким, хорошо если на стакан размером, заварочным чайником. Разрешила, потому что я, по ее мнению, уже сам хорошо соображал насчет еды всякой и питья: все же «придуманную» мной яичницу с жареным луком уже почти вся деревня уплетала.

А Николай (дядя Николай) уже в начале марта как-то пожаловался — во дворе, когда мужики там сидели с самокрутками и отдыхали после бани — что на следующую осень нам, скорее всего, разжиться карбидом для ламп будет очень трудно. Потому что это раньше карбид никому нужен не был и на заводе излишек рабочим продавали спокойно, а теперь каждый второй рабочий завода (как раз из тех, кто на работу туда из окрестных сел и деревень ходил) ламп-шахтерок накупил и теперь завскладом тех, кто у него карбида попросит, обещает оглоблей отметелить — ну, кроме газорезчиков, конечно. И наши мужчины, проблему со всех сторон рассмотрев, собрали в деревне собрание уже всех мужиков. А так как в Кишкино даже сельсовета не было, собрание — как и всегда — собралось возле колодца, и там деревенские мужчина часа два что-то обсуждали. Обсуждали, пока тетка Наталья туда же не пришла, пять минут не послушала мужские разговоры и не разогнала всех по домам. И ее все тут же послушались: Наталья мало что была теткой крепкой и многих мужиков на полголовы выше, она еще и председателем сельсовета называлась. Ну, не положено сельскому населенному пункту без сельсовета существовать, а мужики-то все на работе работают — вот эту вдову в деревне председателем и выбрали. А заодно ей и лишняя копеечка какая-то из казны за должность полагалась — крохи, но вдове с двумя детьми и они лишними не будут.

Снег сошел с полей и, главное, с огородов в конце апреля. Точнее — я специально отметил — двадцать второго он на огороде весь растаял. Двадцать первого прошел сильный дождь, и до того едва подтаявший снег тут же осел и начал очень быстро таять, а к вечеру двадцать второго его на огороде вообще не осталось. Но на самом деле на небольшой площадке за баней он растаял еще числа шестого, потому что там я снег сверху присыпал золой из печки в бане, и на этой небольшой площадке я, с помощью Васьки и Васи начал поднимать свое «сооружение». То есть именно начал, а когда отец спросил, что это я там затеял, тут же и закончил.

Вообще-то я хотел свои корзины с землей и навозом друг на друга поставить, однако отец мне указал на явную недоработку проекта: корзины-то у меня были без дна и при переноске наверняка из них вся земля высыпалась бы. Поэтому он просто сходил в лес, приволок оттуда всякого хвороста… не всякого, а нужного, ивняка, затем ветки эти в бане в корыте кипятком замочил — а когда они стали снова гибкими, сплел мне новую «корзину», сразу уже без дна и высотой в… в общем, выше меня ростом. Ну как сплел: вбил в землю десяток кольев (тоже ошпаренных, чтобы не проросли) и переплел полученный заборчик прутьями, к которым прикрепило и обрезки моих развалившихся корзин, чтобы земля все же наружу не просыпалась. Поставил ее там, куда я свое «сооружения» разместить наметил, а затем вместе с дядей Николаем за пятнадцать минут все содержимое моих корзин и перенес. А я еще туда обильно добавил грязной соломы из кучи, выросшей за зиму возле нашего курятника. Но это было лишь подготовкой к грядущему проекту, а вот основная по нему работа…

Уж не знаю, как мне удалось уговорить тетю Машу, но она взяла меня в Горький, когда поехала туда за «весенними покупками»! И мне, конечно, сильно повезло, что деревенские бабы именно ее выбрали туда ехать в этом году. А ездили они в город каждый год, и ездили покупать семена капусты. Капусту-то на каждом огороде сажали, но семена никто в деревне капустные не выращивал: дело это долгое и хлопотное. А в городе, на Канавинском как раз рынке, была лавка от Колхозного союза, и в ней как раз семена разные и продавали. Мне-то капустные семена были без надобности, я другие хотел — и в этом мне снова повезло. Правда тетя Маша сказала, что такие семена там давно уже продают, и никто их особо и не покупает — а вот я купил. Честно говоря, продавец в лавке, когда мне на копейку семян отвешивал, просто давился со смеху — но семена мне отвесил. Я посчитал потом: девять семечек мне досталось…

Вернулись мы домой, конечно, уже поздно, так что сажать свое приобретение я побежал лишь на следующее утро. И посадил (для чего мне пришлось табуретку из дому притаскивать, а потом за то, что я табуретку испачкал, и ремнем по попе получить, хотя и не сильно) в созданную по моему плану «корзину с землей» три семечки. Подумав, что «майские заморозки-то никто не отменял», а когда эта же мысль посетила меня во второй раз, я попросил у бабы Насти ненужную ей уже оберточную бумагу (у нее два листка, в которые она осенью пастилу заворачивала, порвались), сбегал в гости к деду Митяю, получил от него в подарок небольшой кусочек воска,, бумагу воском пропитал (получив по заднице еще раз, причем покрепче, чем за табуретку: я воск по бумаге растаивал горячим утюгом, который для нагрева еще и ставил на угли в печку), сделал специальный обруч, на котором бумагу вощеную натянул — имея в виду при необходимости свою корзину этой «крышей» накрыть. Но потом, подумав немного, решил пока эту крышку вообще не снимать до лета. А затем, нагрев воду в маленьком самоваре, разбавил ее в ведре водой уже холодной до температуры, руку не обжигающей, но заметно теплой, и корзину свою этой водой пролил.

А потом просто смотрел каждое утро, не появились ли в корзине ростки, причем ростки именно нужные, и каждое утро снова поливал корзину теплой водой: в голове почему-то крутилась мысль, что кабачкам нужна температура земли больше двадцати градусов, а в мае даже днем она вряд ли поднималась настолько. То есть первую неделю не поднималась, в первую неделю даже заморозки ночью случались…

На мои «упражнения» никто из взрослых вообще внимания не обращал, всем уж точно не до этого было. Мужчины все силы тратили на перекапывание огорода и на посадку всего нужного, женщины им всячески помогали — и чем я развлекался, никого и не интересовало. Не плакал, не капризничал — и слава богу! А в середине мая всем вообще не до меня стало: Маруся чем-то заболела. Но, по счастью, болела она недолго и не сильно, и все обошлось — а баба Настя меня теперь похвалила за то, что я уже научился сам себе одежду стирать. Правда, она пока еще на знала, как я это делаю — но то, что я всегда теперь ходил «в чистом», ее устраивало полностью.

Единственным человеком, которого заинтересовали мои сельскохозяйственные потуги, был дед Митяй: он с большим интересов расспросил о моей затее, затем пригласил в гости — чтобы я и ему помог (советом исключительно, конечно же) подобное сооружение сделать. Ну мне-то что, язык, как известно, без костей, я ему все, что знал, рассказал — и он у себя во дворе тоже такую же башню выстроил. После того выстроил, как я ему рассказал, почему вокруг никто кабачков и не сажает. Понятно почему: они тут почти и не росли нормально, просто из-за того, что земля в области глинистая, тяжелая, и к тому же слишком уж мокрая почти все время. А если в такой «башне» земли насыпать легкой, из смеси песка с перегноем, то лишняя вода будет просто из башни вытекать и кабачки расти станут как бешеные. Правда, тут другая засада возникает: «башня» и пересыхает быстро, поэтому ее поливать нужно каждый день — но вылить туда полведра воды не особо и трудно. Вот он и решил попробовать, за день буквально все проделал, как я «порекомендовал», тем более ему я тоже три семечки подарил — и теперь в деревне две таких «башни» стояли. А на то, что соседи, глядя на них, зачем-то пальцем у висков покручивали, мы внимания не обращали: мало ли, зачесалось что-то у человека…

Июнь выдался прохладный, температура вряд ли даже к двум пополудни поднималась выше градусов пятнадцати, поэтому я со своей «башни» крышу и не снимал почти. Зато и результат получил быстро, причем результат, как оказалось, для всех в доме неожиданный. Причем результат уже «конечный»: первый кабачок я сорвал уже числа двадцатого июня, а затем «все сделал правильно»: натер его на терке (сам!), сам перевязал порезанный при этом палец. Сам перемешал настроганный кабачок с мукой (которую сам же и стащил в кладовке), сам вытащил у кур яйцо и тоже его в получившееся «тесто» запустил. И сам все это на подсолнечном масле в летней кухне на сковородке и поджарил. Отец вечером сказал, что в следующий раз он меня выпорет уже всерьез, потому что так ухрюкать кухню и испоганить сковородку (снаружи, по счастью) — это нужно ну очень сильно постараться. Но так как лепешки у меня получились вкусные и сытные, то на этот раз я останусь непоротым…

Как раз в этот же день к нам зашла тетка Наталья, уточнить что-то у мужчин по поводу того, о чем они весной так спорили у колодца, и ее тоже моими лепешками угостили. После чего я долго рассказывал «о пользе кабачков» и заметил, что их и в начале июля сажать еще не поздно. Ну заметил и заметил, а через день я — уже в сопровождении тетки Натальи и еще двух деревенских дам — снова отправился в Горький на рынок: тетя Маша им сказала, что семена в лавке именно я и выбирал, потому что она семена кабачков от тыквенных вряд ли отличить сможет — а вообще-то там кабачки продавались нескольких сортов и уж как я выбрал именно нужные, только я и знаю.

Ну что, в Горький я с удовольствием съездил, а семена кабачков от тыквенных я тоже отличить не сумел бы. Откуда-то мне было известно, что кабачки (как, кстати, и патиссоны) — это просто такие сорта тех же тыкв и семена у них в принципе одинаковые. Ну, по виду одинаковые, хотя вроде бы размером и отличаются — но и в этом у меня уверенности не было…

А вот у теток такая уверенность появилась. Я уже упоминал, что ко всему, что «насчет пожрать», в деревнях относились очень серьезно — и продавец (все тот же) в лавке, когда к нему в конце июня явились три тетки за семенами, очень удивился. Но сказал, что «где-то еще семена оставались», и достал из какой-то кладовки кучу коробок. А когда он поинтересовался, какие именно семена теткам нужны, я показал пальцем на одну их этих коробок:

— Вот эту, на которой написано «белый дирижабль». — Ну любили сейчас такие названия всему присваивать, «технические»…

— А ты почем знаешь, что это твой «дирижабль»? — с огромным удивлением решила уточнить тетя Наташа.

— Я не знаю, но на коробке-то именно это и написано!

— А ты что, уже и читать умеешь? — глаза ее были готовы на лоб вылезти.

— Тёть Наташ, ну ты сама-то подумай: как бы я это прочитал, если бы не умел?

После этого удивительного открытия тетки, купившие все семена из этой коробки (и потратив на это рублей двадцать), по дороге к Казанскому вокзалу еще свернули на Покровку… на Свердловку, со мной зашли в книжный магазин и книжек мне купили шесть штук. Две они выбрали, детские какие-то, со страшными картинками, а еще четыре я уже сам выбрал. Тетки были настолько ошарашены фактом того, что мальчонка двух лет от роду читать умеет, что безропотно за все книжки в кассе деньги заплатили, даже не посмотрев, какие именно я книжки выбрал. И это было уже просто замечательно…

В Кишкино «всеобщей грамотностью» пока еще даже не пахло. Из «сохранившихся с прошлого века» стариков читать и писать хорошо умел разве что дед Митяй, бабы через одну разве что имя свое написать могли без ошибок (а вот фамилии часто и не могли, не такое уж это и простое дело) — но вот мужчины-металлисты все были грамотными. И отец мой, и дядьки тоже читали без затруднений — а потому одну из привезенных мною книг они уже через день прочитали, тем более что она и не особенно толстой была. Скорее брошюркой — но то, что они из нее вычитали, привело к новому накалу страстей. Снова собрали они «собрание мужиков», снова часа два на площади перед колодцем спорили. И снова тетка Наталья их утихомиривала. То есть по домам она их разогнала, но теперь все металлисты деревни продолжали спорить о прочитанном по дороге на работу и с работы. А на работе не спорили, а тихо и незаметно старались сделать то, о чем в книжке так интересно рассказывалось. А когда идея овладевает массами… то есть когда четыре десятка профессиональных рабочих-металлистов решают что-то сделать, они это делают. И результат их профессионализма деревня увидела в начале сентября. То есть увидела начало результата, однако последствия этого стали вскоре заметны не только в Кишкино…

Глава 5

Эту брошюрку я быстренько прочитал (а, скорее, просто пролистал) еще по дороге из Горького в деревню. Напечатана она была лет пять назад в каком-то ленинградском издательстве, и поэтому я ничего нового из нее не узнал. Правда, в ней были и формулы разные полезные, однако, чтобы эти формулы понять, нужно было сначала запомнить используемые в формулах обозначения — и обозначения в ней были, мягко говоря, непривычные. То же давление в ней почему-то обзывалось буквой D, что как бы подтверждало подпись к названию «переведено с немецкого»: по-немецки-то давление будет Druck. Но непривычно все это, то ли дело современные общепринятые обозначения! Вот смотришь в книжку, видишь обозначение P — и понимаешь, что это давление. Или фосфор… А вот если видишь букву, скажем, F — то сразу понятно, что это — сила. Или фокус, или свободная энергия. Или фарада. Или фтор, или функция какая-то любых переменных, или вообще нота фа. Или, если мы уж до музыки добрались, сокращенная запись указания «форте». Но книжка-то вовсе не про музыку была, и называлась она «Турбина Вестингауза». И в ней много чего не по-людски называлось, не только давление. Например, лопатки турбин в ней назывались «перья», да и все остальное навевало мысли о том, что переводил книжку вообще какой-то суровый гуманитарий, искренне верящий в то, что Пифагор был древним греческим кутюрье, первым в мире придумавшим одеть мужчин в брюки. Я эту книжку на будущее взял, на предмет посмотреть, как такие турбины делать, а еще, как я понял уже в поезде, и посмеяться от души.

Но посмотрели ее мужчины в доме гораздо раньше, чем я предполагал, и посмотрели вовсе не для смеха, а всерьез, и всерьез написанное восприняли — а если русскому мужику что-то втемяшится, то нет в мире силы, способной у него эту дурь из головы вышибить! А им втемяшилось такую турбину сделать. В принципе, ход их мысли мне была понятен: сообразив, что в следующую зиму курятники останутся без освещения, мужики решили деревню электрифицировать, ведь что такое электрический свет, все они знали, такой на заводе уже был проведен. В Ворсме даже своя подстанция была, дающая городу свет — но тянуть провода в деревню, понятное дело, никто и не собирался. А на остановке «Ворсма» на железной дороге была своя электростанция, с мотором бензиновым, и там свет был. Тетка Наталья, как председатель сельсовета, буквально вырвала в области ордер на поставку генератора на пять киловатт (в Кишкино мужики решили, что по одной стосвечевой лампочке на курятник все же хватит), но ордер был только на сам генератор, а крутить его предполагалось локомобилем. В Грудцино в колхозе был один, на восемь лошадиных сил — им веялку крутили, но ведь зимой-то веялка уже не работает и был шанс с соседями договориться об аренде. Только вот упомянутый локомобиль, работавший в основном на соломе, за час сжигал в топке этой соломы восемь пудов! Была надежда что если в него дрова пихать, то некоторая экономия топлива случится, но разве что небольшая. А тут, в книжке, русским по белому написано, что турбина Вестингауза с паровым котлом на двадцать атмосфер требует в шесть раз меньше топлива, чем паровая машина!

Вот мужики и решили топливо-то сэкономить по-крупному. А Нижегородчина-то маленькая, у каждого есть какой-то родственник, кто если не сам поможет, то точно знает кого-то, кто в деле любом помощь оказать способен! В общем, через друзей знакомых знакомых друзей вышли на Сормовский завод и там кишкинцам сделали (за умеренную очень плату, мужики только материалы оплатили) котел двадцатиатмосферный. Котелок, которым мог обеспечить паром турбину киловатт до десяти. Всетопливный котел, то есть который мог и на соломе работать, и на дровах, и на угле каменном. А турбину мужики сами на заводе сделали, причем рассчитал ее по приведенным в книжке формулам лично главный инженер завода. А редуктор к турбине мужики уже и сами рассчитали, и сами же сделали, и единственное, что во всей этой электростанции было «покупным» (если генератор не считать), то это подшипники турбины. То есть сами-то подшипники, самоцентрирующиеся, парсоновские, тоже на заводе сделаны были, а вот шарики для них они именно купили, в магазине, где велосипеды и принадлежности к ним продавались. Ну а генератор покупным можно было и не считать, ведь его-то по ордеру получили. Именно получили, а не купили…

Вообще-то в эту авантюру кишкинцы вовлекли просто тучу народу: окончательные расчеты самой турбины делали знакомые главного инженера завода из Горьковского университета, в Горьком же, в паровозном депо, сделали автоматический податчик угля в топку, а еще на одном заводе (на инструментальном в Канавино) изготовили забавный регулятор подачи воздуха в топку, работающий от центробежного датчика оборотов и насос для питания котла. А еще в депо изготовили конденсатор для пара: какой-то товарищ в университете подсчитал, что при низкой нагрузке на генератор пар не успеет превратиться обратно в воду для подачи в котел и без конденсатора всю эту конструкцию запускать будет очень опасно. В общем, народ героически трудился и, что меня больше всего удивляло, трудился практически бесплатно. Но — «на перспективу»: все считали, что если эксперимент пройдет удачно, то заводы получат дополнительные заказы и, соответственно, рабочие получат дополнительные деньги на зарплату…

То есть это я так думал, а вот тетка Наталья, которая, собственно, и начала всю эту авантюру, хотя моё соображение насчет будущей зарплаты и не отвергала полностью, говорила, что большинство трудится для того, чтобы быстрее построить обещанный социализм. Правда, когда я попросил ее мне рассказать, что же из себя этот социализм представляет, она такую пургу нести начала… но, если к мелочам не придираться, мысли ее мне понравились, да и народ ведь действительно работал! Бесплатно работал, тот же конденсатор с холодильником в депо паровозном рабочие на воскреснике сделали, то есть мало что бесплатно, так еще и в собственный выходной! Я вот только удивился, что воскресник этот пришелся на среду — но это мне уже отец объяснил: это только в Ворсме на заводах на введенную большевиками «шестидневку» все… проигнорировали и работали «по-старому», а в городе (почему-то и жители Ворсмы, которая сама городом считалась, «городом» называли исключительно Нижний…) Короче, в городе все предприятия работали «по шестидневке» и «воскресенье» могло вообще в любой день недели настать.

Но главным — лично для меня — была даже не то, что «вся деревня в едином порыве», а в изменении моего статуса в этой деревне. Теперь меня дети иначе, как Вовка-шарлатан и не называли, а взрослые в большинстве своем именовали меня уважительно «Шарлатан Вова». Но это — пусть хоть горшком называют, а вот прочие «символы изменения статуса» были куда как более весомые и интересные. На мое двухлетие мне «официально» подарили маленький самовар: был у нас такой, очень старый и изрядно помятый, объемом с четверть, даже чуть меньше. Так отец его выправил, почистил — и торжественно мне его вручил (а раньше я, найдя его в кладовке, просто так использовал). Но еще отец поинтересовался, что бы мне в подарок в магазине купить (очевидно, имея в виду фунт карамелек), а я попросил десять фунтов парафина. Который тоже в керосиновых лавках продавался, как раз фунтовыми «плошками»: из него народ самостоятельно свечи себе делал. Ну сказал — и сказал, все посмеялись. Но не забыли, и уже в конце месяца, когда как раз вся деревня в едином порыве строила у себя в огородах «башни для кабачков», а мужики на заводе уже начали делать «перья» для турбины, отец, немного смущаясь, выдал мне семь парафиновых «плошек» — а смущался он потому, что «в лавке больше не осталось, я последние купил». А еще больше его смутил мой хохот при получении «долгожданного подарка» — ну а рассмеялся я потому, что как раз перед приходом отца с работы мне десяток парафиновых блинов сначала дядя Коля принес, а за ним и дядя Алексей…

Но парафин, как оказалось, лишним не оказался: оказывается, сухая береза его впитывает больше, чем весит сама. А я как раз в парафине (в кипящем парафине) пропитал все палочки, которые успел настрогать с весны, и досочки, которые мне уже отец настрогал. Ремня я за это получил, правда, уже трижды: сначала мать меня выпорола, затем тетя Маша «ума вложила», а напоследок и тетя Настя провела «медицинскую процедуру массирования ягодиц»: свои палки и доски я в парафине кипятил в большом жестяном корыте, которое женщины использовали вообще-то для стирки белья, а когда белья не было, то мелких детей купали. Зато отец встал на мою защиту (точнее, просто выдал мне небольшую лопатку деревянную и приказал корыто очистить — изнутри, а снаружи от копоти он его сам отмыл). И отмыл тот парафин, который я соскоблить не сумел, керосином отмыл. А потом просто приказал ему рассказать подробно, что же я такое теперь-то затеял.

Я рассказал, а он после моего рассказа довольно долго смеялся, но все же помог мне ящички собрать. На самом деле помог он сильно: все же даже в два года напилить все палочки так, чтобы они одинаковой длины стали, практически невозможно, а уж вставить их ровно в просверленные коловоротиком отверстия еще невозможнее. Однако при помощи отца невозможное стало возможным, и у меня появились пять очень интересных ящиков с «сетчатым» дном.

Ну а с остальным я и сам справился. Правда, на этот раз я все же сначала попросил разрешения использовать старый чугунок, который вообще-то никем уже не использовался: он был внутри эмалированный, но эмаль давно потрескалась и в этих местах чугун заметно проржавел. Ржавчину-то убрать было нетрудно, но взрослые боялись, что вокруг трещин эмаль будет отваливаться и попадать в еду, так что для готовки чугунок не годился. А для помойных целей его не использовали потому, что когда-то еще дед сказал бабе Насте, что на заводе газорезчики знают, как эмаль починить — но им для этого нужна какая-то другая эмалированная посудина, с которой они недостающее наковыряют. Так чугунок и стоял, ждал, когда в доме появится что-то эмалированное, но испортившееся. Думаю, он много лет стоял, так что в ответ на мою просьбу баба Настя плюнула, что-то пробормотала, перекрестилась и сказала «забирай».

Чугунок я забрал, и на уличной печке варил в нем «варево». В него я кидал все очистки с кухни, траву, которую собирал при прополке огорода, из леса всякое приносил. Много всего я туда кидал, а когда получалась густая «каша», ждал, пока она остынет и аккуратно ее добавлял в свои ящики. А ящики я заранее подготовил, точнее подготовил пока лишь один ящик: дно соломой выстлал, которая после чистки курятника возникла, затем насыпал на солому перегноя на два пальца (моих пальца). И в этот ящик высыпал дождевых червяков, который я (с помощью Васьки-самого младшего) накопал. И копал я их там, где почти все деревенские мальчишки их для рыбалки копали: возле конюшни. Дед Иван не возражал, червяков там в земле много водилось — так что за несколько дней мы накопали червяков больше двух сотен. Сверху их тоже перегноем немножко присыпал, а уже поверх земли накладывал свою «кашу», слоем не толще моего пальца, и прикрывал старой газеткой. И дней десять после этого только следил за тем, чтобы газетка оставалась влажной (но не мокрой), а под ней еще лежит моя «каша». А когда под газеткой каша вдруг исчезала (обычно за неделю она исчезала) поверх газетки еще слой «каши» клал и новой газеткой его прикрывал. Да, я прекрасно знал откуда-то, что дело это очень небыстрое, но небыстрое оно лишь поначалу, а вот потом…

Тем более, что уже к третьей перемене (газетки) в доме стало появляться много отходов от пастилы. Яблок, конечно, в этом году заметно меньше уродилось, но и их требовалось запасать, так что сердцевинки яблок и не пролезшие через сито шкурки меню червяков сильно разнообразили… И разнообразили его аж до сентября, когда первый ящик внезапно оказался целиком заполненным землей. Но у меня уже и второй ящик был подготовлен, так что я взгромоздил его на первый, следя, чтобы земля из нижнего все же касалась влажной соломы в верхнем, и на некоторое время просто прервался в своем животноводстве. Потому что чуть ли не под звуки фанфар сельские металлисты приволокли (на телеге) свое творение: турбину Вестингауза. Изготовленную на ножиковом заводе.

У меня почему-то промелькнула мысль, что напрасно советская власть производство ножей там прикрыла, переведя завод полностью на выпуск медицинского инструмента. Ведь ножики эти — не просто неплохие и нужные в хозяйстве инструменты, они в чем-то даже представляют собой историческое наследие русской промышленности. Ведь даже знаменитый на весь мир «Викторинокс» — это всего лишь ухудшенная и нелицензионная копия Завьяловского перочинного ножа, за который Иван Гаврилович получит в шестьдесят втором году золотую медаль всемирной выставки в Лондоне. В тысяча восемьсот шестьдесят втором, да и делать ножи из качественной нержавейки в Ворсме начали еще в девятьсот десятом, на одиннадцать лет раньше швейцаров. Но мысль была очевидно глупой, завод ножей-то делал очень много, причем уже третий год на многих ножах обкладки делались уже не из рога, а из красивого, переливающегося как перламутр, целлулоида — так что мысль промелькнула и погасла…

А вот турбина продолжала блестеть — или блистать, но блестеть тоже, и блестела она у нас в комнате. Я-то, когда представлял себе паровую турбину, думал об огромном агрегате весом в много тонн — а мужики принесли блестящую железяку размером с чемодан на колесиках, причем с такой, с каким большинство авиакомпаний пускают в салон. И весила эта железяка меньше центнера, так что пол под ней не прогибался. А у нас она стояла по двум причинам: во-первых, в запале никто в деревне даже не подумал, куда электростанцию пихать, а во-вторых, к ней генератора все равно не было. Заводчане-то с турбиной успели и в Нижний скататься, там ее испытали от паровозного котла… В общем, турбина у них получилась рабочей, но даже от паровоза с его двенадцатью атмосферами она показала мощность в районе десятка киловатт. Ну, промахнулись ребята, бывает. И промахнулись-то не Ворсменские инженеры, а те, кто книжку писал: там формулы оказались неточные, в университете ученые это проверили. Но раз мощность турбины получилась выше, то и генератор стоило бы помощнее поставить — и грудцинские колхозники договорились с заводом в Сормово, что там такой генератор для нас изготовят. Два генератора изготовят, за которые соседние колхозники сормовцам деньги заплатят — а за это в Ворсме им еще одну такую же турбину сделают. А так как денег за улучшение параметров электростанции с кишкинских колхозников никто не требовал, то мужики согласились. Тем более все равно даже «старый» генератор ставить было некуда: изначальную мысль поставить электростанцию «в старой конюшне» сходу отмели сормовские котлостроители, очень живописным и доступным языком обрисовав, как эта старая конюшня, если ей внутрь котел поставить, будет ярко и красиво гореть…

И тут, в начале сентября, жителям Кишкино стало понятно: электростанцию строить нужно новую, и строить ее нужно из кирпича. Но проблема заключалась в том, что ближайшее месторождение кирпича — Свято-Троицкий монастырь — было уже за Ворсмой и городские власти уже сами к месторождению хищно приглядывались. К тому же кирпич там было и добывать не очень легко: крепко его предки клали. А вдобавок, женская половина деревни к использованию монастырского имущества отнеслась резко отрицательно. Можно было, конечно, и самим кирпича нажечь — но тут уже другие проблемы возникали. Не с глиной, глины-то в окрестностях было завались, а вот с углем… Уголь (а, точнее, торфоугольные брикеты) «область» пообещала поставлять когда уже электростанция заработает, а для того, чтобы древесного угля на кирпичную печь нажечь, слишком уж много времени требовалось.

Все это обсуждалось у нас в комнате (точнее, в комнате Николая, где я все же обитал), когда — после митинга возле колодца — турбину Николай к себе затащил. И обсуждалось довольно бурно, пока я не произнес вслух одно слово. Как там, «вначале было слово, и слово это было»… Я произнес слово «Приорат», и заводской инженер, до того горестно рассказывающий о том, что в книжке с формулами сильно было напутано, просто замер, затем очень внимательно на меня посмотрел и спросил у Николая:

— А это у тебя тут кто?

— Это? Это наш шарлатан Вовка, книжку который про турбину принес. Очень сообразительный у меня племянник растет, он еще выдумал…

— Так, Вова, ну-ка повтори, что ты там сказал? И почему ты это сказал?

— Я сказал «приорат», и сказал потому, что для его постройки кроме извести ничего и не надо привозить. А если мужики забоятся, то можно будет на зиму наружные доски и не убирать…

— Да уж, сообразительный у тебя племянник. Я, пожалуй, пойду уже… в Ворсме, конечно, нужных книг я не найду, а вот завтра в Нижнем… Вы там на заводе скажите, что я в область в командировку уехал…

Здание электростанции мужики выстроили за день, шестнадцатого сентября выстроили. То есть только стены поставили землебитные, а стропила, крышу и все остальное еще недели две доделывали. Причем доделывали уже после того, как в «помещение» через не изготовленные еще ворота затащили котел. Он тоже не особо большим получился, его, хотя и с трудом, на грузовике привезли, а после этого двое рабочих из Горького его изнутри огнеупорами выкладывали. Тоже работенка оказалась не быстрой, тем более огнеупоры были взяты с ремонтируемых паровозов, уже сильно попользованные и даже испорченные, так что каждый еще и допиливать по месту пришлось. Но — допилили, топку кирпичами выложили, затем и все трубы как нужно соединили. А тут и генератор привезли, и его уже сормовские рабочие три дня к турбине подсоединяли. А в Кишкино все вдруг вспомнили, что когда-то самогон они довольно неплохо гнали и «аппараты» на металлолом все же не сдали. Вспомнили, «аппараты» из загашников достали и запустили их в работу, правда уже не самогон все гнали, а простую дистиллированную воду. Потому что котельшики и турбинщики сказали, что питать котел нужно только водой дистиллированной, а нужно ее «на одну заправку» порядка полутонны. Ну и запас небольшой иметь не помешает, ведь в случае, если колел перегреваться начнет, весь пар просто в воздух через клапана аварийные система выпустит.

Но чтобы селян не нервировать, главный из Сормова сказал, что на котле есть и свой, внутренний уже, дистиллятор, который при работе станции будет нужной воды ведер по пять в сутки производить. Так что, продолжил он, когда станция недели две проработает, вы свою воду можете домой забрать, обратно через аппараты перегнать и получить воду уже чистую колодезную…

Так, с шутками и прибаутками, станцию и строил народ почти со всей области. А местные (в основном бабы) тем временем расставили по деревне столбы для электропроводки, приехавшие из Павлово монтёры провода протянули («телеграфные», железные, толщиной миллиметров по пять, причем их еще по два скрутили), по домам проводку провели. Причел до домов от столбов тоже провода были железными, а внутри уже клали провода медные, и клали «своеобразно»: один провод с выключателем вел в курятники, по одному проводу с выключателем шли в комнату (в одну лишь комнату в каждом доме) и один провод шел к розетке на стене в месте, которые хозяева обозначили в роли кухни. Никаких счетчиков даже не предполагалось. Но, думаю, это «пока не предполагалось» пока в домах, кроме лампочек никаких потребителей электричества не было. Правда, на собрании кто-то из баб заикнулся уже и об электроплитке, но тетя Наташа сказала, что если она узнает, что кто-то в деревне к такой хотя бы приценяться задумал, то она лично у данного товарища сократит число конечностей, причем начинать будет с тех, которые из задницы растут. Оно и понятно: десяток плиток электростанцию уже перегрузят.

Все те, кто делал оборудование для этой станции, ее испытали двадцать второго сентября, причем испытали ее, подключая непосредственно на станции к генератору те самые электроплитки. Инженеры и ученые из Горького пришли к выводу, что двенадцать киловатт станция дает устойчиво, частота даже при резкой смене нагрузки больше чем на один герц не плывет, и станция к эксплуатации готова. Так что двадцать третьего ее запустили уже «официально» и в курятниках деревни загорелись «лампочки ильича». Именно те самые: австрийские «Осрамы», просто других «стосвечевых» в стране еще не было. Но и советские тоже загорелись: шестидесятиваттные как раз по комнатам развешены были. А в нашем доме таких загорелось уже сразу четыре штуки: отцу и дядьям собрание разрешило лампочек побольше повесить, как инициаторам всего процесса. Правда, при этом в районе лампочки (как и патроны, выключатели и розетки электрические) вовсе закончились, кишкинцы скупили их все, и некоторым из односельчан даже пришлось в Нижний за покупкой ехать. А я вернулся обратно в комнату родителей и бабушки, и у меня появилась личная настольная лампа: мне ее отец подарил «за сообразительность». И я ее мог жечь даже когда все спали, потому что моя кровать стояла теперь в огороженном дощатой стенкой закутке. Закуток был, правда, без двери, но проем все же занавеской закрывался и свет остальным не мешал, так что я со спокойной совестью занимался вещами, которыми поколениями родители запрещали заниматься детям: я читал в кровати. И читал много, так как я несколько раз успел съездить с кем-то из родни в Ворсму и книжек там подкупил немало. Причем и книжки мне все оплачивал сельсовет: тетя Наташа решила, что выгода от того, что я книжки читаю, уж больно заметна всей деревне. Знала бы она, что я в книжках следующим вычитаю, то или бы меня вообще приказала запереть в темном чулане, или наоборот, орденом бы наградила. Потому что вычитал я там что-то, возможно, и не особенно интересное, но уже в четверг, двадцать седьмого, на площадке перед колодцем снова собрались все мужики деревни. Уж при свете двух висящих на столбах ламп собрались, и разгонять собрание тетке пришлось уже в темноте. То есть тоже при искусственном освещении, но лампочки-то были явно не ксеноновые, и я из окна так и не разобрал, сердитая у нее была физиономия или довольная. Но мне на это, по большому счету, было уже наплевать: я теперь твердо знал, на что способна идея, овладевшая массами.

А перспективы, открывающиеся после того, как эти массы очередную идею все же воплотят, меня радовали. А если учесть, что и моя собственная, сугубо личная идея тоже начала воплощаться ускоренными темпами, в будущее я смотрел весьма уверенно. Впрочем, мальчишки двух с небольшим лет от роду туда всегда только так и смотрят…

Глава 6

Воплощение моей собственной идеи было бы невозможным без существенной помощи взрослых. То есть, думаю, у меня все равно что-то получилось бы, но криво и долго, а вот когда к делу присоединились взрослые… Собственно, от именно взрослых мне потребовалось «две помощи», и первая заключалась в том, чтобы очень сильно колотить по земле. Я собрал приличную команду детишек себе в помощь, но даже самая сильная детишка в возрасте пяти и даже шести лет не может колотить колотушкой землю так же сильно, как самый немощный взрослый — а мне именно колотить и нужно было: я решил тоже домик выстроить землебитный. Небольшой, домик у меня получился примерно два на три метра размером, но все равно земли в стены пришлось натрамбовать немало. Но мне помогли дед Митяй и дед Иван, а еще помогла тетка Наталья. Хотя тетка землю и не колотила, она просто выдала нам остатки извести со стройки электростанции и лично ее в деревянную опалубку подсыпала. Потому что, как она объясняла, «мужики — народ расточительный, зазря известь изведут, а потом за новой просить прибегут».

Мишка тоже в «строительстве» участие принимал, хотя сам и землю не копал, и деревяшки не сколачивал: он в окрестных лесах собирал бересту. А бересты нужно было много: ей в несколько слоев сначала понизу стен гидроизоляцию проложили, а затем и крышу ей покрыли под дранкой, чтобы не протекала. И вот крыша была как раз «второй помощью»: старики сами приволкли из лесу несколько бревнышек или, скорее, крепких жердин, их обшкурили и соорудили перекрытия. И как раз дранкой ее и застелили, причем и саму дранку сделали.

А домик я строил для своих червяков: было у меня подозрение, что дома мне не разрешат ящики с червяками в комнату затаскивать, чтобы они за зиму не померзли. А чтобы в домике они тоже не замерзли, я там еще и печку выстроил. Настоящую печку, из кирпичей, разве что кирпичи были необожженные. Кирпичи две девочки из «команды строителей» лепили, и для них дядя Алексей из досок специальные формочки сколотил. А будущий Мишкин отчим принес нам колосник, печную дверцу и заслонку.

Тетка Наташа ведь выбила из «области» еще и ставку кочегара для электростанции, и соблазнила этой ставкой довольно пожилого дядьку из депо, который приезжал цеплять к турбине конденсатор. То есть она его на работу в деревню перейти соблазнила, а теперь, похоже, что и не только на работу: о грядущей свадьбе Мишка нам рассказал, когда еще стропила на крыше моего червякового домика не встали. Он рассказал, а я к этому дядьке подошел и сказал, что за такую невесту и выкуп должен быть соответствующий. Мы вопрос выкупа обсудили — и для печки в червяковом домике образовался весь необходимый чугун. Правда, колосник был треснувшим, вместо отколотой петли к дверце отец какую-то другую проушину болтами прикрутил, а еще отец сделал железную дверцу для поддувала, такой же конструкции, какая на буржуйках делалась — так что в домике у меня теперь и отопление имелось. А когда закончилось строительство электростанции, мы с мальчишками натаскали оттуда ненужных уже досок от опалубки и выстроили рядом с домиком навес для дров. И даже дров из лесу натаскали, правда дрова были мелкими, их правильнее было бы называть «крупных хворостом» — но их было много! Впрочем, мама, поглядев на мое творение, заметила, что запаса дров мне хватит хорошо если на месяц, да и то лишь осенью, но лес-то рядом, нужно будет — я еще натаскаю…

Самым трудным в этом строительстве оказалось застеклить окно. Оно в доме одно было, довольно маленькое — но стекла-то и вовсе не было. Так что Мишка откуда-то принёс крупные осколки, с ладошку и больше, и мы все как-то пытались их в раму вставить. И как-то даже вставили, хотя теперь окно выглядело, как витраж, сотворенный пьяным абстракционистом — зато оно все свет пропускало. Немного, но червяки-то вообще в темноте живут, а люди могут и лампу использовать, тем более «свободных ламп» в деревне стало много. Ведь раньше-то в каждом доме керосиновых ламп было минимум по паре штук…

А вторая идея была все же не совсем моя, я всего лишь задал дяде Алексею один вопрос: а нельзя ли на колодец наш вместо чугунного ручного насоса поставить уже насос электрический. Ведь если вместо того, чтобы качать тяжеленную ручку можно будет просто кнопку нажать… А Алексей потому и был мастером, что умел думать, как любую работу делать правильно. А если сам придумать не мог, то спрашивал у тех, кто придумать может. Вот он и пошел к инженеру с завода, задал ему несколько вопросов про насосы электрические. А затем поговорил с женихом тетки Наташи, который ему рассказал, как в депо воду в паровозы заливают. А затем на собранном им курултае кишкиневские мужики решили, что в деревне с электричеством, но без водопровода жить просто неприлично. Ну решили — и решили, а после решения стали думать, что им для водопровода будет нужно, и вот когда они все хорошенько обдумали, жизнь в Кишкино резко поменялась. Не сразу, конечно, поменялась, но перемены стали заметны уже в ноябре. Причем даже для меня заметны: тетя Наташа жила через один дом от нас, и изменения были слышны у нас даже при закрытых окнах. Простые изменения: ей жители деревни купили мотоцикл.

А купили ей это «средство передвижения» потому, что решили, что председателю сельсовета ездить теперь в разные места придется очень много. Просто потому, что водопровод — это и трубы, и цемент в большом количестве, и еще много всякого такого, что просто так нигде не найти и все придется «выбивать» из начальства, причем скорее даже не в районе, а в области. Мотоцикл, конечно, в ларьках на колхозных рынках не продавался, его тоже «выбивать» пришлось — однако предсельсовета, первой выстроившей у себя «паровую электростанцию», руководство области пошло навстречу и мотоцикл деревне продали. Оно и понятно: там просто не догадались, что с мотоциклом тетка теперь с руководства области вообще не слезет…

Но «доставать» власти до весны она не собиралась, и пока вела «переговоры с руководителями смежных территорий». С грудцинским руководством договориться у нее не получилось: колхоз уже строил себе электростанцию на своем непересыхающем ручье Суринь, причем они не только новое здание (кирпичное) строить начали, но и копали в излучине ручья «пруд-охладитель» на четверть гектара для будущей своей электростанции. А вот с «властями» деревень Коровино и Долотково она уже договорилась, и грозилась до Рождества и с жителями деревушки Ворвань тоже к согласию придти. К согласию по очень простому вопросу: до деревень всех этих расстояние было от электростанции в пределах пары километров, так что если на «нашей» электростанции поставить еще один генератор, то «электричества всем хватит». Ну, для освещения точно хватит, однако пока на большее никто и не замахивался. Во-первых, никто не знал, для чего еще электричество в деревне нужно (почти никто, а про грядущий водопровод тетка предусмотрительно другим не рассказывала), а во-вторых, удовольствие-то получалось не особо и дешевым. То есть в конце-то концов электрическое освещение для каждого отдельного мужика окупалось только на керосине меньше чем за год, но вот сразу выложить денежки, которые за год постепенно тратить предполагалось, было несколько… даже не жалко, а трудно, так как мужики с осени деньги только до следующей весны запасали, да к тому же и по минимуму: в конце-то концов можно и в темноте посидеть. Но у Натальи был очень веский аргумент: можно-то оно можно, конечно, но при свете куры в среднем хозяйстве больше пятисот яиц снесут — а яйца на рынке даже и летом не особо залеживаются…

Переговоры эти были все же долгими, нудными и противными, у нашей председательши времени отнимали много — так что уход за ее коровой поручили Нюрке. И я задумался: почему в деревнях при общей скудости имен никогда людей именно одинаково соседи не именовали? И мать, и эту Нюрку родители Аннами назвали — но поди ж ты: к матери никто в деревне, причем буквально с младенчества, никто и никогда иначе, чем Аней или Анькой и не обращался, а вот Нюрка всегда была именно Нюркой или Нюрой, и если я в разговоре говорил о ней «Анна», то собеседники просто не понимали, о ком речь. Да и у нас дома три Василия было, но всех звали по-разному, причем не только домашние…

Но это были так, пустые размышления, я теперь больше о другом думал. Потому что много нового чуть ли не каждый день узнавал. Тетка Наталья разговоры-то свои с соседями вела, предполагая, что на электростанции второй генератор с турбиной поставят, а на заводе изготовлением турбин управлял Алексей — и она часто к нему заходила, с ним о чем-то тоже говорила. Ну а меня уши-то ватой не заткнуты были, и я узнал, почему жители Ворсмы «городом» только Нижний называли. То есть Павлово они и называли именно как «Павлово», а если «город» — то это, всем понятно, уже Горький. Оказывается, Ворсма была не городом, а просто поселком — а почему я его городом считал, было непонятно. Впрочем, похоже мне «перепривыкать» не придется, областные власти явно намечали Ворсму уже городом сделать. Они поначалу решили на завод (два завода, оказывается, в Ворсме именно два завода ножиками занимались, имени Ленина и имени какого-то съезда чего-то) план навесить по изготовлению новых турбин, но заводские областных куда-то далеко послали. Пояснив, правда, не только где они областные власти видели, но и по какой причине — и в области решили, что Ворсма срочно нуждается в еще одном заводе. И завод новый было решено уже весной начинать строить, а к заводу и несколько домов для рабочих в планах предусматривалось. И поселок уже должен был заметно вырасти, а если там уже три завода будет, то это уж точно минимум город!

Причем «реализацию плана» начали уже в конце октября: власти денег выделили, на заводе Ленина набрали из окрестных деревень учеников больше полусотни (в основном парней лет по шестнадцать-восемнадцать), даже места под новые дома и под общежитие завода разметили — но главное, на окраине города уже приступили к постройке завода кирпичного. Полнятное дело, что для кирпича нужно топливо какое-то, причем не дрова — но в районе народ знал, как проблему решить, и неподалеку от Ворсмы была намечены к постройке сразу два торфопредприятия — а обжигать кирпич на торфе народ в районе умел. Собственно, и в Грудцино кирпич на торфе для постройки электростанции мужики сами и наделали, и предприятия новые торфяные на самом деле должны были стать расширением «стихийных» торфяных промыслов. Небольших, там и болота-то были маленькие, но лет на пять торфа кирпичникам должно было хватить…

Еще я узнал, почему в Кишкино не было, как в том же Грудцино, отдельного дома для сельсовета. Оказывается, что в деревне сельсовета вообще не было, деревня должна была подчиняться сельсовету Грудцинскому. Но так как в Кишкино колхозных «домохозяйств» не было, народ на решения сельсовета внимания не обращал, а официально должность тетки Натальи именовалась «член исполкома сельсовета, руководитель секции местного хозяйства и благоустройства по дер. Кишкино». Ну, собственно, благоустройством она и занималась…

Меня же ее деятельность коснулась лишь тем, что «в свете новых решений» в Кишкино народ тоже решил кирпичным производством заняться. Но решил заняться довольно своеобразно: каждый ребенок в возрасте от пяти лет должен был за зиму слепить по пять сотен кирпичей, а когда наступит тепло, эти кирпичи уже взрослые «выжгут» в яме. Понятно, что меня это решение вроде и не касалось — мал еще, но оказалось, что оно меня коснулось очень даже непосредственно. Ведь лепка кирпичей (их делали, просто вколачивая глину в деревянные формы) — дело довольно грязное, в домах, понятное дело, никто детишкам разрешить это проделывать и не собирался. У кого коровы водились, там детвора кирпичным производством в хлевах занималась, а у кого скотины не было… Почему-то у нас в доме решили, что лучше всего кирпичи лепить в моем червячном домике. Но он мало что очень маленький, так еще и стучать по глине — это червяков до одури пугать.

Вот интересно: мне всего два с половиной года было, однако взрослые меня выслушали и аргументы мои (вообще-то для любого человека смешные) приняли. И не потому что я — весь из себя «шарлатан», а потому что человек, чье мнение важно независимо от его возраста. Тем более, что я предложил «разумную альтернативу»…

Правда, поначалу моя «альтернатива» вызвала среди мужчин в доме лишь приступ бурного веселья, но тут в дело вмешалась тетя Маша. Она-то у себя в Ичалках школу чуть ли не с отличием закончила, так что ее слова о том, что «мальчонка-то про товарища Архимеда не врет» были приняты уже всерьез. Настолько всерьез, что уже через десять дней — как раз в канун Рождества — Алексей с Николаем приволокли в дом изготовленный по их заказу заводскими инструментальщиками агрегат. Простой как лапоть, ну, разве что чуточку посложнее: рычажний пресс. С двумя рычагами пресс: одним внутри железной формы поднималась и опускалась «опорная» плита (размером в кирпич как раз). А вторым, уже составным рычагом на форму опускалась… я эту штуку назвал «давильная плита», и ее вслед на мной и все остальные так же называть стали. Но суть не в названии: мужики агрегат опробовали — и на этом «детская самодеятельность» закончилась. Поскольку у детей просто веса не хватало, чтобы кирпич качественно сжать в форме, а двое мужчин за час вечером сотню сырых кирпичей могли налепить. Причем лепили-то они кирпичи не из мокрой, а чуть влажной глины — а такие можно было хоть в печке сушить, они уже не трескались. Поэтому они кирпичи лепили, затем заворачивали в мешковину и как раз в печку и запихивали. А утром относили готовые (и уже совсем сухие) кирпичи в дровяной сарай, где одни до весны должны были храниться. Глины для кирпичей взрослые запасли еще осенью, и нашего запаса хватило почти на три тысячи кирпичиков, которые легли в дровяном сарая на хранение уже в середине января, а чуть позже Алексея едва не побили соседи — за то, что он им не рассказал про такой полезный агрегат. Но все же не побили, и к концу месяца в деревне уже четыре кирпичных пресса появилось…

С материалами для этих агрегатов трудностей не было: по каким-то «высшим соображениям» заводу имени Ленина начальство выделило двести пудов котлового железа — это в дополнение в нержавейке, из которой, собственно, ножи (а теперь и «перья» турбин) и делались. Откуда такие «соображения» появились — мне неведомо. Я, конечно, подозревал, что «сообразил» лично товарищ Каганович, который всей областью руководил. Но не Лазарь Моисеевич, а Юлий, хотя тоже Моисеевич, а с двумя классами образования соображаловка иногда очень странные мысли выдает. Но так как народ котловое железо все же за деньги на заводе забирал, то и заводское начальство не возражало (за выделенный-то металл ему как-то отчитываться требовалось), да и рабочие не плакали, часто из него что-то для дома делая. А в деревне теперь появился кирпич для постройки водонапорной башни. То есть его еще и обжечь нужно было, но уж как это проделать, в деревне знали все.

Март в этом году выдался довольно прохладным, температура подниматься выше нуля начала только в двадцатых числах, да и то ненадолго. Однако деревенских морозцы не напугали, и уже в середине марта мужики выкопали сразу четыре кирпичных ямы. Впрок выкопали, так как до мая в них просто класть (в смысле топлива) было нечего. Но ведь в апреле-то времени на это не будет, уже свои огороды на подходе — а там копать и копать! Но копать когда уже снег растает, так что начиная со второй половины марта жизнь в деревне замерла. Почти замерла: Федор (новый муж Натальи) приволок в дом радиоприемник. Здоровенная такая тумбочка, а под верхней крышкой там еще и проигрыватель для пластинок имелся! Народ приобретение осмотрел, послушал (пластинка в Федора только одна была), затем надолго задумался. В основном, переваривая сообщенную Федором цену агрегата — а вот уже в апреле после того, как посланный гонец вернулся из Горького и рассказал, какие еще бывают в продаже приемники, Федор получил прозвище «Буржуй», а местное население начало прикидывать, как бы побыстрее с соседними деревнями договориться о существенном расширении электростанции: электричества-то приемники потребляли в районе сотни ватт, сколько же, сколько и самые яркие лампочки, висящие в курятниках…

Но с прикидками внезапно пришлось погодить: Наталья выбила фонды на водопроводные трубы (именно «фонды», а не «ордер»: за трубы теперь нужно было платить полную цену) и вопрос с избытком наличности в деревне самоисчерпался. А ведь еще нужно было цемент для строительства башни покупать за деньги, насос тот же. Так что приемник в деревне еще появился только у деда Митяя, и он приемник купил не Александровского завода, а Тульского, размером раза в три меньше, без проигрывателя. И электричества он вроде потреблял вдвое меньше, а вот насчет цены ничего дед Митяй сказать не мог: ему это приемник (почти новый) отдали за трехлитровую банку «весеннего меда»…

В конце апреля в деревне началось строительство. Вот только строили еще не башню водонапорную, и не новое здание для электростанции, а простые избы: Народ-то на «грядущий» завод в Ворсме уже набирать стали, а насчет жилья в го… в поселке пока еще было туго. Очень туго: товарищ Каганович все же о жилье для рабочих будущего турбинного завода позаботился и в Ворсму (пока еще на станцию только) привезли в разобранном виде несколько двухэтажных деревянных домов. Рассчитанных все же на кирпичные фундаменты, так что даже их никто строить тут же не бросился. А вот для еще одного завода даже в план жилье рабочим не включили, только сам завод выстроить решили. Сормовский-то завод новые генераторы делать отказался, уж совсем им это «не по профилю» было — и Юлий Моисеевич решил, что «пусть генераторы делают там же, что и турбины». В принципе, решение было не самым глупым: турбины-то — изделия непростые, много их даже завод делать не сможет, а генераторы для таких турбин — тут и заводик-то на два десятка рабочих потребуется. Но ведь и двум десяткам рабочих нужно где-то жить — и в районе поступили просто: закупили где-то на Каме готовые срубы и, как только реки вскрылись, по воде довезли их до Павлово. А оттуда их развезли по деревням (кто-то, видимо, решил, что негоже в будущем городе избы ставить) — и шесть таких срубов привезли в Кишкино. Не по разнарядке какой, а «во исполнение воли народа»: народ-то тут большей частью из семей весьма многодетных, все всех знают — вот родственникам кишкинцев местные и решили с жильем помочь. А под шумок «отъели» у Грудцинского колхоза почти восемь гектаров полей… мирно отъели, так как большинство новых жителей деревни были людьми семейными и жен своих как раз в колхоз и записали. А колхозникам-то, как ни крути, нужно и приусадебные участки выделить…

Вот только дома новые жители строили уже «не по правилам», нижние венцы в махорке не вымачивали, а просто дегтем обмазали, да и на чердаки махры они, понятное дело, выращивать себе не стали. А я подумал, что теперь, когда народу в деревне станет больше, меньше в лесу станет грибов, и даже поделился своими опасениями с мамой. Но она рассмеялась и сказала, что нынче-то в лесу и половину грибов не собирают, так что новички нас уж точно не объедят. Я меня, правда, прежнее мнение не поменялось, но я сделал вид, что с ней согласился…

А потом весна уже закончилась и наступило лето — и тогда уже началось строительство водопровода. И на этом строительстве я, благодаря неизвестно откуда возникавшим в моей голове знаниям, сэкономил деревне пару тысяч рублей. Мужики, когда из колодца выгребли все стружки, защищающие колодец от морозов, перекусить собрались у нас во дворе, там столик дощатый стоял. И стали обсуждать, где взять денег на новый прибор, поставить который «очень советовал» горьковский инженер, которого наняли для обустройства насосного оборудования. Он предложил поставить там прибор, который уровень воды будет отслеживать и отключать насос, если воды в колодце станет маловато и насос из воды вылезет — а я это услышал и сказал, что «никогда воды в колодце мало не будет». Потому что откуда-то я точно знал, что вода в колодце этом берется из целой подземной реки, которая в основном течет в озеро Ключик и питает вытекающий оттуда всегда полноводный ручей Суринь, а одним рукавом как раз до нашей деревни и добирается. Поэтому вода в колодце всегда на одном уровне будет — и я мужикам именно это и сказал. Они, конечно, посмеялись — но приборчик-то дороговат был, так что после обеда они героически старались два часа воду из колодца выкачивать и при этом измеряли, насколько в нем уровень опустится. То есть пытались измерять, но ничего у них не вышло: уровень воды при всем старании им опустить хоть на сантиметр не удалось. Мне в результате они из Ворсмы принесли в подарок большой кулек с конфетами (с «Коровками») и сразу десяток петушков на палочке! А инженеру сказали, что «раз Шарлатан сказал, что уровень измерять не нужно, то мы и не будем. Перебьемся без прибора»…

А через неделю всего я с важным видом сорвал со своей «кабачковой башни» первый в этом году кабачок (потому что я его посадил в горшок еще в середине апреля и в середине мая пересадил на грядку под вощеную бумагу) и заправил «травяной кашей» уже третий ящик с червяками. Отец, когда я его попросил десятого июня перетащить мои ящики из «домика» в огород на площадку за баней, мне помог — но все же поинтересовался, «на кой черт мне это надо». Ну я ему и показал, вытряхнув из ящика примерно ведро упитанных червяков, причем вытряхнул я их возле курятника на сильно утоптанной площадке, так что ни один никуда закопаться не успел. Отец почесал в затылке и уточнил:

— Это ты за год почти ведро червяков вырастил? Мне кажется, что накопать столько можно было бы куда как быстрее.

— Когда кажется, креститься надо, — ответил я ему «толстым голосом». — Я столько червяков из каждого ящика теперь за две недели вытряхивать смогу.

— Так это что же получается, — вслух начал подсчитывать отец, — если у нас этих ящиков будет дюжина, то на кур можно будет даже проса не тратить?

— И это тоже, но главное тут другое. Я сейчас вот эту землю оставшуюся высыплю на нашу картошку, и там, куда я ее высыплю, картошки вдвое больше вырастет.

— Врешь!

— Шарлатаны не врут! Они всегда говорят правду…

— Ну уж нет, я узнал, что слово сие все же означает. Вот, помню, был в Ворсме проездом как раз шарлатан, и он пообещал показать, как из ничего богатство добыть…

— Так ведь и показал! Вы ведь ему деньги отдали, он их и забрал, ничего не сделав, то есть богатство получил! И все это видели!

— Только сразу не поняли… а ты у меня соображаешь! А насчет картошки…

— Осенью сам увидишь.

— А тебе еще ящиков не сделать? Только вот где парафина столько набрать…

— Можно и без парафина, если ящики не из березы, а из клена делать или черемухи: береза просто быстро гниет, а клен — медленно.

— Или из дуба… точно, шарлатан из тебя знатный растет. И я тебе ящики сделаю… пойдем, мамка уже лепешек с кабачками напекла, не стоит ждать, пока они остынут. Горячие-то они вкуснее…

Глава 7

На трехлетие мне подарили целую куче подарков, причем дарили их мне не только родные. Почти все жители деревни хоть что-то, да подарили. Очень много подарили разных вышивок, три тетки принесли куски тканей, которые они сами соткали, а еще мне надарили кучу цветных карандашей и целых три альбома для рисования! А «коллектив мужчин деревни» подарил мне небольшую тележку на четырех колесах с деревянным кузовом — чтобы, как они сказали, я мог в ней сестренку катать. Причем мужчины предусмотрели и то, что в деревне дороги и тропинки ухабистые, кривые и в мокрую погоду превращаются в грязь, так что колеса они сделали не только довольно широкими, но и «одели» их в резиновые шины. Забавные такие шины: их, похоже, из сырой резины слепили — такой, какую в автомастерские привозили чтобы проколы в камерах автошин заделывать — и вулканизировали в какой-то обычной печке, а изнутри эти шины были набиты (довольно плотно) пенорезиной. А если точнее (мне об этом дядя Николай рассказал), то резиновыми губками, которые в магазинах продавались. Никакого корда, понятное дело, не было, и шины не полностью продавливались разве что когда в тележку одна Маруся садилась — но действительно, в ней катать сестренку было замечательно. Для нее замечательно, после «торжественного обеда» в полдень я Марусю смог из тележки выгнать только к ужину, раз десять или даже двадцать прокатив ее через всю Нагорную улицу из конца в конец. Причем, если кто-то, кроме меня, в тележку впрягался, сестренка начинала громко орать, так что ломовой лошадкой мне пришлось поработать в одно лицо. А прервать это занятие удалось лишь когда мама ее забрала, пригрозив ей страшными карами за пропуск обеда: дома так сильно праздновали мои именины, что никто и не заметил, что мы даже не обедали.

Впрочем, и мы не заметили: пока мы гуляли, нас чуть ли не в каждом доме звали в гости «перекусить, чем бог послал» или просто что-то вкусненькое выносили и угощали. Тетки и бабки угощали: мужчины-то все на работе были, ну, почти все. И у нас дома праздновали только женщины, а мать спохватилась и погнала нас домой лишь когда мужчины с работы вернулись и отец поинтересовался, где же дети. Поинтересовался, поскольку времени на общение с нами у него почти не оставалось, мы с ним только за ужином и виделись — а после ужина (на что отводилось минут по двадцать после возвращения с работы) все мужчины шли «строить водопровод», и строили его «до темноты», а часто и «после темноты» домой возвращались — и это в конце июня, в дни летнего солнцестояния!

Потому что работы было не много, а очень много. Это в какой-нибудь обычной деревне мужики выкопали бы канавы, бросили в них трубы, как-то друг с другом соединенные, отводы бы в дома сделали — и через месяц сидели бы и довольные все из себя наслаждались «удобствами». А через год снова бы бросились трубы выкапывать и посыпать головы пеплом — а вот в Кишкино, где каждый почти мужчина был металлистом и про разные железа знал все и еще немножко, водопровод строился иначе. Совсем иначе…

Трубы в деревню привезли где-то в десятых числах июня, и дети в Кишкино сразу выучили много новых и интересных слов. Цензурных (использовать матерщины вне работы в деревне считалось величайшим грехом), но очень и очень выразительных: трубы были ленинградские. В смысле, отечественные, а пока в стране только на одном заводе в Ленинграде изготавливались стальные водопроводные трубы, то есть по названию водопроводные. Но вот для водопроводов, по мнению всех жителей деревни (причем включая убеленных сединами и еще не оторвавшихся от материнской сиськи), эти трубы вообще не годились. Потому что голое железо, точнее, голая паршивая сталь с еще более паршивым швом проржавела бы за полгода. Ну да, в Москве и в Ленинграде трубы использовали привозные, немецкие главным образом, а в Горьком, в Заречной части, там, где автозавод располагался, водопровод американскими трубами прокладывался, так как в СССР вообще не производили оцинкованных труб. А в Нагорной части, где его еще при царе строили, трубы использовались чугунные. Однако в Кишкино ни чугунных, ни иностранных оцинкованных труб не было, но грамотный народ строить себе водопровод за очень немаленькие деньги, который прослужит хорошо если год, почему-то не захотел.

Я, сидя где-нибудь в уголке и слушая разговоры дядьев с отцом за ужином, искренне не понимал одной просто вещи: почему в стране, где самые большие месторождения цинка в мире, на оцинковку труб этого цинка сделать не могут. Причем, похоже, никто этим и заниматься не хочет — в смысле, цинк добывать и трубы водопроводные цинковать. То есть возможно кто-то и хочет, но если в тридцать девятом к лету страна производит всего тридцать тысяч тонн столь нужного металла, из которых почти сорок тысяч тратит на выделку на самом деле очень нужной очень много где латуни, то ясно, что кого-то за саботаж нужно срочно расстрелять. Но я со своим ценным мнением к мужчинам не лез, а с интересом наблюдал, как они проблему решают. Качественно решают, хотя им и приходилось вкалывать как папам Карлам. И платить нанимаемым специалистам очень много денег, а так же изрядно тратиться на «расходные материалы».

То, что трубы были привезены уже ржавые, народ не смутило: профессионалы знали, как от нее избавиться. То, что на многих трубах был обнаружен непровар швов, уже мужчин сильно расстроило, но тут приходилось выкручиваться самим: тетка Наталья и выбить-то смогла фонды только на трубы «второго сорта», так что в деревне и к этому были морально готовы, а заодно готовы и физически, заранее договорившись с заводскими газорезчиками об «оказании технической помощи». Но помощь не ограничивалась только повторной проваркой бракованных швов, там все было куда как круче.

В деревне были вырыты канавы для прокладки труб, но канавы тоже были выкопаны «по правилам»: их копали довольно глубокие, а затем дно где-то на аршин засыпали песком (и отмели в Кишме стремительно исчезали). Затем в этих канавах строился кирпичный «канал», в котором должны были лечь трубы, а напротив каждого дома еще строился и кирпичный же колодец, в котором помещались тройники и крестовины (их на заводе газосварщики из обрезков труб варили). Каналы и колодцы клались на извести (портландцемент мужики где-то добыли, но из него собирались только цистерну для воды на башне делать и зря не тратили), а чтобы известковый цемент побыстрее крепчал, они каналы закрывали глиняными же «кирпичными» крышками (их просто так клали, не на цементе) и в каналы пускали дым из специально сделанных жаровен вроде небольших мангалов с крышкой. На самом деле пускался-то не дым, а углекислый газ, от которого мягкий гидроксид кальция превращался в прочный гидрокарбонат, но, мне кажется, мужики в такие тонкости не вникали, им важнее было все сделать быстро и качественно и трубы куда надо положить.

Причем между колодцами трубы между собой соединялись муфтами, а в колодцах тройники и крестовины к трубе привинчивались с помощью фланцев. Так что сначала трубы клались, измерялись, лишнее отрезалось — и затем эти уже нарезанные трубы везли в Ворсму на завод. Так к ним, где нужно, приваривались фланцы, резьбы нарезались под муфты — а затем трубы и фитинги на заводе никелировали!

Или хромировали, я точно так и не выяснил. Чтобы разжиться никелем или хромом, мужики наняли какого0то студента из Горьковского университета, и он «добывал» нужные металлы их отходов нержавейки, которых на ножиковых заводах было довольно много. А медный купорос, которым проводилось «подготовительное омеднение» стальных труб, мужики просто где-то покупали. Еще покупали кислоту всякую, еще какие-то реактивы. Какие — они и сами не знали, всей химией студент этот занимался. А чтобы ему было проще химичить, рабочие выстроили на территории завода «гальванический цех» — большой дощатый сарай, в котором все «химия» и выполнялась.

Причем, так как никель (или хром) обходился очень недешево, трубы они никелировали только изнутри и снаружи лишь по резьбам (а фланцы и все фитинги целиком металлом нержавеющим покрывали), а трубы (только трубы) снаружи мазали печным лаком (который сами же и делали), а затем мазали битумом, обматывали оберточной бумагой и еще раз битумом горячим обмазывали. В после укладки труб муфты соединительные тоже битумом заливали, только на муфтах вместо бумаги уже мешковину прокладывали.

Все это было очень непросто и жутко дорого, так что я впервые в жизни услышал (случайно, конечно) как тетка Наталья ругается матом. Ну, после того, как дядька Алексей ей принес очередную смету от студента и накладную, полученную за покупку бумаги и мешковины. Но в деревне никто даже не думал о том, что «и без этого можно было бы обойтись»: все же металлисты, причем большей частью весьма опытные и знающие. Да и Наталья тоже, похоже, в этом разбиралась (не иначе, как от мужиков знаний набралась): на очередном собрании (которое «по традиции» состоялось напротив нашего дома у колодца) она высказала все, что думает по поводу советской цинковой промышленности, а заодно — и по поводу производства стальных труб в СССР.

Она все это не односельчанам высказала, люди в Кишкино это и сами прекрасно знали — но тут в деревню приехал лично товарищ Каганович на предмет посмотреть «достижения простых колхозников в деле электрификации страны». Ну и посмотрел, узнал очень много нового, и ему особенно повезло, потому что именно в тот день утром мужики выяснили, что для полной водопроводизации деревни не хватает почти пары сотен метров труб. Ленинградцы-то трубы в тоннах отвешивали, а не в метрах отгружали…

А так как о приезде Юлия Моисеевича уже заранее все знали, то на собрание не только жители Кишкино пришли, тут собрались вообще все, кто к постройке водопровода хоть какое-то отношение имел. А чем лично мне понравился Юлий Моисеевич, так это тем, что он, похоже, в брата пошел: крыть всех матом и репрессии учинять до того, как в вопросе досконально не разобрался, он не стал. Напротив, он внимательно выслушал всех выступающих, вопросы разные позадавал на предмет «предложений по устранению». А предложения были разные, причем не в стиле «всех врагов немедленно расстрелять и сослать на Магадан пожизненно», а вполне себе рабочие.

А закончилось собрание для всех совершенно неожиданно: когда все всё, что хотели, высказали и немного успокоились, Юлий Моисеевич встал на «трибуну» (то есть все еще не снесенную «сцену» колодца, и важным голосом сообщил, что за «выдающиеся достижения в деле электрификации и водопроводизации советской деревни» (именно от него я такое слово впервые и услышал) тетка Наталья награждается орденом «Знак почета». Ну и какой-то там денежной наградой — а какой, я не услышал: народ так орать стал от радости, что даже товарищу Кагановичу пришлось речь свою прервать минут на пять.

Еще троих (включая дядю Алексея) наградили медалями «За доблестный труд», а орден для директора завода имени Ленина он не вручил, так как директор как раз на собрание не приехал. Но мужики сразу после митинга все отправились в Ворсму директора поздравлять, и вернулись очень поздно, я уже спал. Так что о решении товарища Кагановича о строительстве трубного завода в Павлово я только утром узнал…

Ну как завод — заводик скорее, или даже большая мастерская там должна была строиться, с двумя десятками рабочих. А в Павлово потому, что там электричества было много: для завода автотракторного инструмента был выделен довольно большой лимит по этому электричеству. Его там как раз рабочие на собрании и предложили выстроить: в Грудцино, Коровино и даже в крошечной деревне Кишемское с сотней жителей народ тоже оводопроводиться захотел, раз у них электрификация уже наметилась. Изготовить пару сотен метров труб для Кишкино на заводе имени Ленина рабочие взялись, и даже оснастку сделать успели для сворачивания труб из листа — но вот больше их сделать уже и сил не было, и прочего всего (а том числе и электричества): там-то металл варили ацетиленом, а правильнее было бы электричеством. Потому что карбид уже стал исключительно дефицитным «расходным материалом», а на его производство того же электричества тратилось куда как больше, чем на сварку. И вообще-то о том, как трубы лучше варить, товарищ Каганович знал, пожалуй, лучше рабочих из Ворсмы, ведь в Выксе трубы так варились уже два года. Только вот трубы в Выксе варились не самого водопроводного размера, а в деревнях трубы требовали одно– и двухдюймовые. Конечно, а в Выксе дюймовую трубу сварить точно не могли, там использовалась «печная сварка», и трубы меньше пяти люймов там изготовить было практически невозможно. Но и изготовление самой стальной трубы — это всего полдела, а вот сделать так, чтобы она не ржавела…

Юлий Моисеевич дураком точно не было, и идея никелирования труб его не вдохновила — но тот самый студент предложил, пока с цинком у страны проблемы, трубы изнутри эмалировать. Понятно, что такие трубы гнуть уже не получится, но студент-то не зря арифметике учился, он предложил заранее делать гнутые переходники всего пяти радиусов, с которыми трубопровод можно было любой кривизны выстроить. Неуклюже и тоже довольно дорого — но лучшего-то пока просто не было, и товарищ Каганович решил, что уж лучше так, чем никак. А меня такое решение заинтересовало потому, что появилась надежда починить мой облупившийся чугунок: если там будут трубы эмалировать, но наверняка найдут щепотку эмали для заделки дырки в чугунке…

Но с чугунком — это дело будущее, причем не самое близкой, а пока я занимался сугубо настоящим. Разводил червяков, за сестренкой следил. Играл с ней, причем когда я возился с червяками, самым главным я считал следить за тем, чтобы Маруся червяков не ела. Конечно, червяк — он зверь практически стерильный, у него даже какашки (тот самый биогумус) стерильные, но все же людям лучше есть человеческую еду.

А червякам — червяковую. То есть всякую органику, в землю попавшую. Или ту, которая в земле завелась. А так как червяк любую органику сжирает (и стерилизует), то и всякие мелкие гадины, вроде нематод, им изживаются. Я, конечно, весной в своей «корзине» кабачковой землю поменял, но все равно в новую червячка подсыпал щедрой рукой: мало ли какая гадость во свежим перегноем туда попала. А червяк — он эту гадость превратит в удобрение — а заодно в него же превратит с старую солому, и прочее всё, что насыпано туда было. Мама, правда, когда увидела, что я червяков в корзину сыплю перед пересадкой кабачков, спросила, а не пожрут ли червяки все кабачковые корни, но я ей честно сказал, что живые корни червяки не жрут, а только уже отмершие, и из тоже превращают в удобрение. Она мне ничего не то не сказала: у нас каждый вправе свое мнение иметь — но в глазах ее я увидел большое сомнение. Которое погасло почти сразу, как только фрукт попер — а попер он раза в два сильнее, чем в прошлом году. Так что кабачков у нас в этом году стало во много раз больше. Потому что и «кабачковых башен» у меня уже три было, и «биогумуса» я в каждую подвалил изрядно. А еще у нас вдруг стало много денег, то есть у меня стало.

То есть все же у нас: мне отец, после дня рождения, изготовил на заводе очень простой девайс: круглую терку. Я ему на подареной бумаге специальную картинку нарисовал… То есть терки-то на заводе Ленина делали, а он работал на заводе имени съезда, но стальной лист с крупными терочными зубьями ему дядья сделали из какого-то обрезка ненужного, он его в рулончик скрутил (что было очень непросто, однако мастерство не пропьешь), ручку приделал, потом дядья ее у себя хромом покрыли в гальванике (собственно, из-за того, что гальваника на заводе уже имелась, мужики и трубы решили «гальванизировать»). Я же сделал деревянную подставку под девайс (из вишни, которая в прошлом году вымерзла и которую на дрова срубили), проварил дерево в парафине… А когда отец увидел, как я — трехлетний мальчишка — с бешеной скоростью тру на такой терке кабачки и картошку, то он меня послушался и оформил ее как изобретение. Народ на заводе (уже на заводе Ленина) посмеялся над выдумкой, отец в сердцах принес мою терку на завод и людям ее показал в работе, проходящий мимо столпившихся мужиков директор задумался…

И в конце июля завод имени Ленина приступил к серийному производству «круглых терок». Причем первые штук пятьсот расхватали жители самой Ворсмы, ведь с такой теркой даже ребенок мог продукт тереть не рискуя руки себе порезать, да и скорость процессе возрастала в разы. А девайс получился в производстве недорогой, его народ расхватывал и в Горьком чуть не в драку — тем более, что к подставке завод Ленина уже три разнокалиберных терки прикладывал. А за изобретение в стране Советов изобретателю полагалось аж два процента от стоимости произведенного изделия!

В принципе, два процента от трехрублевой терки — это немного, но когда терки выпускаются многими сотнями в сутки, то отец в состояли легкого обалдения после получения первой выплаты заметил, что семья теперь может следующие три года вообще не работать, а того, что не успеет истратить, еще лет на десять хватит. И мне хватит: он, видимо так из обалдения и не вышедши, десятую часть премиальной получки просто мне отдал (правда, предупредив, чтобы я любые покупки кроме конфет и пряников с родителями все же согласовывал) и сказал, что и «впредь будет со мной делиться». А на возмущенный вопль мамы он философски заметил:

— Он все время что-то полезное придумывает, а если с деньгами он еще что-то новое придумать сможет, то всем нам будет не просто хорошо, а еще лучше.

— Он и без денег придумает!

— Верно, но сам-то он придуманное сделать, скорее всего, не сможет. А попросить кого — сама понимаешь…

Вот интересно: в деревне отцу никто завидовать не стал — то есть черной завистью не стал, а многие просто гордиться стали, что являются односельчанами такого важного человека. А когда отец всем рассказал, что «круглую терку» не он придумал, а всем известный Шарлатан Вовка, то гордиться стали не только мужики, но и бабы, и все дети. А первую премию мы в первое же воскресенье и потратили. То есть мы обсудили дома, на что ее тратить, а потом отец один поехал в Горький и оттуда приволок радиоприемник. Приволок, потому что в деревне с электричеством стало заметно лучше: в конце августа на электростанции второй генератор заработал. Конечно, теперь к электростанции уже три деревни подсоединились, но их подключили к генератору старому, а для Кишкино заработал новый, уже на двадцать пять киловатт. Потому что на заводе в свете «накопленного опыта» турбину немного пересчитали, вместо пяти ступеней поставили на ней уже шесть, давление в котле подняли до тридцати уже атмосфер. И в деревенских домах уже по несколько лампочек вечерами горело. Правда, теперь почти все лампочки в деревне были импортными: новый генератор был сделан под «прогрессивное» напряжение в двести двадцать вольт, а не на сто двадцать семь, как прежний.

Вообще-то «прогрессивный германский» вольтаж в СССР пытались внедрить еще в начале двадцатых — но не случилось, однако местами (очень редкими) и такое напряжение уже в сетях применялось. А у нас в деревне его применили практически вынуждено: электрики (не монтеры, а ученые из университета) сказали, что наша линия с железными проводами на старом напряжении просто тока не выдержит. Так что народ затарился австрийскими лампочками на двести двадцать, а радиоприемники в стране еще с начала тридцатых почти все выпускались с переключателями под оба напряжения. Конечно, это создавало серьезные проблемы с заменой лампочек, в магазинах-то в основном только советские продавались, на сто двадцать семь — но народ к проблеме подошел достаточно философски: кончатся австрийские — так купим трансформатор. А не кончатся, так и с «немецким» напряжением поживем. И некоторые «отсталые мужики» сразу трансформаторами обзавелись, но большинство предпочло пока не заморачиваться…

У нас дома я один «заморочился», только трансформатор купил не на сто двадцать семь, а на тридцать шесть вольт: такие лампочки тоже в продаже были. Денег-то мне досталось довольно много, а трансформатор стоил всего-то двадцать семь рублей. Слабенький, но мне много и не надо было: я провел освещение электрическое в свой «червяковый домик». И провел туда (за свой счет) и провода, причем из сеней, где отец мой трансформатор поставил. Причем не просто провода на столбе развесил с изоляторами из бутылочных горлышек, а повесил на трех столбах настоящий кабель, медный и в двойной изоляции! В тройной, он еще был в нитяной оплетке, пропитанной каким-то лаком (чуть ли не олифой), но я в кабеле был уверен: в магазине он обозначался как «морской». Правда, еще и как «телефонный», то есть как бы слаботочный, но две жилы сечением по четверти примерно миллиметра от лампочки в сорок ватт по идее перегореть вроде бы не должны…

А в сентябре пришло время копать картошку. Я весной во время спора с отцом себе на картофельной грядке огородил восемь кустов, и лично за ними ухаживал в целях «демонстрации результата от червяковой земли». На самом деле я все же слегка смухлевал: мало что подсыпал под кусты тот самый «биогумус», так еще и окучил картошку за лето раз наверное пять или шесть. Но все же биогумус сработал знатно: из-под «моих» кустов отец вынул картошки раза в два больше, чем из-под всех прочих. То есть и клубней получилось больше (это все же за счет окучивания, я думаю), но ведь и клубни получились гораздо крупнее!

После того, как урожай был собран, отец в задумчивости сколотил мне еще два десятка ящиков для «зверушек», а когда Алексей с Николаем вернулись из «отпуска за шерстью», они и своим детям по десятку ящиков спроворили. Правда, впрок: уже теперь все даже мои ящики в червячный домик не помещались, так что заселение новых «угодий» откладывалось до следующей весны. И тогда же мужчины решили выстроить еще один «домик», в который до сотни ящиков влезть сможет. То есть они пока лишь решили, так как по «строительству» у них на весну уже очень большие планы сформировались, да и не только у них: вся деревня готовилась к грандиозной стройке. К грандиозной перестройке, а вот что из этого получится я пока не знал. То есть пока не был уверен, что у них хоть что-то из намеченного получится, но ведь если они не попробуют, то я и не узнаю! Так что «в зимний стойловый период» я входил в состоянии напряженного ожидания. И не только я…

Глава 8

Я откровенно удивлялся деревенским мужчинам: они даже не двужильные были, а какие-то многожильные. Честно отрабатывали смену на заводе, затем чуть не бегом домой, там — после быстрого перекуса — отправлялись копать и таскать, трубы измерять и пилить, а ведь трубы-то они простой ножовкой по металлу пилили, у них вообще ничего, напоминающего болгарку, не было. А когда наступала темнота и на улице больше работать становилось невозможно, они валяли не ваньку, а валенки. А ведь это тоже та еще работенка…

Женщины тут тоже какие-то многожильные: раз у мужчин времени на какие-то дела нет, то тогда они за мужчин эти дела делают, буквально не разгибаясь. У нас в доме тетя Настя и тетя Маша теперь валенки почти по полному циклу валяли, только последняя «варка» с окраской и обработка пемзой остались их мужьям. Да и во всей деревне точно так же женщины работали.

А раз у взрослых времени по лесу шастать за грибами стало гораздо меньше, то их заменили уже дети: деревенские мальчишки и девчонки в день теперь раз по пять ходили и притаскивали полные корзины грибов. И сами же их и обрабатывали: что можно — сушили, что нужно — солили, что оставалось — готовили взрослым на обед и ужин. Но кое-что оставалось неизменным: за белым грибом Алексей все равно ходил каждое воскресенье один. Только вот чтобы меньше времени на такие походы тратить, он теперь в лес дальний на велосипеде ездил, причем с Валькой — но дочь оставлял на опушке велик караулить. А еще теперь он не один гриб приносил, много маленьких (то есть все равно больших, но не гигантских) тоже из лесу домой захватывал.

А когда в деревне все поголовно трудятся в режиме бешеных пчелок, то как-то неудобно «от коллектива отрываться», потому я тоже трудился как мог. Мог я, конечно, пока еще довольно скромно, но все же кое-что я был сделать способен! Ну и делал, открыв для себя — еще в июле — очень интересный источник для заготовок. Правда, открытие мне запомнилось надолго, мама умища, вкладываемого мне ремнем через задницу, явно не пожалела — но оно того стоило!

Вообще-то «источник» всем женщинам в деревне был знаком, но он слишком уж далеко от меня находился, аж в Павлово. А летом в Ворсме, в рамках подготовки преобразования поселка в город, вытроили настоящий гастроном, и в нем, как и полагалось для любого советского гастронома, был прилавок, за которым продавались соки в розлив. С большими стеклянными конусами с краником внизу — но, как и в павловском гастрономе, когда сок народ выпивал, там оставались пустые банки, причем трехлитровые. А так как до Ворсмы было-то недалеко…

Так что я. погрузив Марусю в тележку, пошел добывать банки. Банки в соковом отделе тетки-продавщицы продавали людям с удовольствием, ведь тогда им не приходилось заморачиваться с хранением и сдачей тары, а для меня теперь полтора рубля за банку были деньгами в общем-то небольшими. Но кроме денег в деле была ее и «транспортная проблема» — а я, похоже, не рассчитал своих «трехлетних» сил. То есть до Ворсмы-то я Марусю довез, примерно за час — и дорога мне показалась очень длинной. В гастрономе я и сам сока попил, и Марусю напоил, и даже, заплатив еще один полтинник за бутылку, ее соком наполнил «на обратную дорогу». И еще бутылочку уксуса и пакетик перца горошком взял. Вообще-то я хотел купить и пару трехлитровых банок: бабы в деревне говорили, что в магазине их с удовольствием продают чтобы не возиться с отправкой куда-то пустой посуды, но уже поя сестренку соком я сообразил, что такие банки мне просто некуда будет класть: тележка-то Марусей занята! Но мне повезло: когда я сок покупал, продавщица стала открывать новую банку — и открывала она ее очень интересно. Вероятно, у нее кто-то из родни тоже на металлическом заводе работал и сделал ей интересную открывалку: тетка чем-то вроде больших клещей цепляла крышку за боковые ребра и снимала ее с банки целиком!

В общем, почти десяток таких крышек она мне просто так отдала, а я (с Марусей в тележке) зашел в магазин с другой стороны, где располагался «Пункт приема стеклопосуды» и купил пять банок уже литровых. Сложил их в заранее заготовленный мешок, хитро привязанный к спинке тележки, и отправился в обратный путь…

Спустя еще примерно час, когда до Кишкино оставалось еще полдороги, я горько пожалел, что вообще затеял эту авантюру, но нас нагнал какой-то мужик, посмотрел на мою заплаканную физиономию, взял тележку за веревку, а меня на руки — и через пятнадцать минут мы вошли в деревню. Где бегала мать и еще несколько теток в поисках «пропавших детей» — ну а все последующее для меня стало сразу очевидным. И в ожиданиях я не обманулся, а попа у меня не покрылась шрамами скорее всего лишь потому, что Маруся вокруг матери бегала и кричала, что «не надо Вовку пороть, он мне сок купил вкусный!»

Вечером еще с отцом был тяжелый разговор, но он меня пороть уже не стал: решил, что я уже достаточно проникся. А затем мы с ним обсудили «работу с металлом» — и на следующий день он принес мне готовую закаточную машинку. Правда, скепсис у него в глазах не пропал, когда он мне машинку отдавал — но ведь и терка поначалу выглядела фигней какой-то! А еще через день он уже с легким любопытством рассматривал банки с маринованными кабачками. Впрочем, «окончательно поверил в сына» он лишь попробовав продукт где-то через неделю, хотя, подозреваю, все равно поверил не до конца. А в середине августа он принес домой такую же открывалку, как у продавщицы в магазине, два десятка литровых банок, полмешка крышек от них…

Вообще-то лето мне много открытий принесло. Я теперь узнал, как делать печной лак (в четверти кипящего березового дегтя растворить стакан железного купороса — и всё, лак готов), что повторное использование железной крышки вовсе не гарантирует сохранность продукта (к концу августа из заготовленных мною двух дюжин банок в кабачками пять помутнели и из них кабачки пришлось просто выкинуть), а еще то, что в Нижнем на стеклозаводе делают уже крышки стеклянные, и продают их вместе с резиновыми колечками всего за рубль. Мне их тетя Маша привезла, когда в город ездила валенки продавать, причем привезла столько, «сколько поднять смогла» — и к концу месяца у нас в подполе уже полсотни банок стояло, и не меньше — в подполе у тети Маши. А у тети Нади в подполе на полках было расставлено уже два десятка банок трехлитровых: все же кабачок — фрукт очень урожайный. А еще тетя Маша привезла из Горького семена совсем уже фрукта экзотического: патиссона. Причем, как она записала на пакетике, «патиссона сибирского». Насколько я помнил, патиссон — это такая же тыква, как и кабачок, и если их выращивать рядом, то что вырастет в следующем году из семян, было совершенно непредсказуемо, но дед Митяй сказал, что если на выращивание патиссонов народ где-нибудь в дальнем конце Кишкиневских полей соблазнить, то перекрестного опыления не произойдет: пчелы, набрав пыльцы и нектара, по дороге домой на другие цветы все же не лезут. И вообще, переопылять цветы пчелы умеют только в радиусе метров ста — а он насчет пчел понимал всё лучше любого другого человека в деревне, так что я решил патиссоны попробовать, но уже следующей весной. А пока готовился к зиме.

И вся деревня к зиме готовилась, хотя и довольно неожиданным образом. Ближе к концу сентября все водопроводные трубы (магистральные) уже легли в землю, керамические крышки над каналами, в которых трубы лежали, тоже на место легли, канавы все закопали и даже местами травку посеяли (ребятня посеяла, в качестве дополнительного развлечения). Но вот вода в домах не появилась: оказалось, что трубу проложить внутрь дома, который просто на ровной земле выстроен, практически невозможно. То есть в одном доме трубу как-то провели — в том, за которым теперь водонапорная башня стояла, и на этом водопроводизация деревни остановилась. И в деревне почти всем было понятно, как проблему решить можно — но просто раньше, с ней вплотную не столкнувшись, никто из мужиков о ней просто не подумал, а теперь…

А теперь началась вторая часть все того же марлезонского балета: по воскресеньям все мужчины деревни шли копать глину. А все женщины эту глину носили себе во дворы. То есть деревенские лошадки тоже без перекуров и даже без перерывов на обед глину по дворам развозили, но так как ее теперь нужно было на порядок больше, чем для постройки водонапорной башни, ее иногда даже и детишки таскали. Много ли может натаскать глины трехлетняя детишка вроде меня? Оказывается, не так уж и мало, я в день натаскивал (точнее, в тележке привозил) глины, которой хватит на два десятка кирпичей. А у детей в деревне появилось разных тележек (в основном тачек) уже десятка два, так что и дети запас сырья создавали изрядный. А «кирпичные ямы» снова заработали в полную силу: народ пришел к выводу, что для проведения водопровода в дом нужно этот дом поставить на нормальный кирпичный фундамент.

А для фундамента средней избы нужно уже порядка семи тысяч кирпичей, причем лучше уже ближе к восьми, если его над землей еще на полметра поднять. Как под готовой избой поставить фундамент, в деревне почти все знали. То есть точно знали, как место для такой стройки освободить: церемония замены нижних сгнивших венцов избы тут была отработана чуть ли не веками. То есть в нижних венцах прорубались требуемые пазы, избу приподнимали на четырех паровозных домкратах, бревна менялись на свежие… Можно было и без домкратов обойтись, народ знал как избу приподнять и с помощью других бревен — но с домкратами оно было проще, а взять их напрокат на станции труда не представляло: ведь на железной дороге родственники были у десятка деревенских жителей. Определенное неудобство состояло в том, что для, допустим, нашего «нестандартного» дома домкратов требовалось уже минимум семь — но и эта проблема была решаемой. А вот отсутствие кирпича для кладки самих фундаментов процесс обеспечения деревни водопроводом резко притормозило. И резко стимулировало народ на усиленное валенковаляние: на один дом кирпича для фундамента нужно было около двадцати кубов, а в кирпичной яме для выжигания такого объема еще и угля требовалось немало. На худой конец, торфоугольных брикетов — их приобрести было проще, но все равно на одну закладку ямы (то есть на двадцать тысяч кирпичей) нужно было еще купить и брикетов этих почти двадцать кубов…

И покупали, потом еще платили возчикам, которые брикеты привозили со станции Ворсма, а покупали их в Павлово: туда приходили баржи доставлявшие торфяные брикеты откуда-то из Рязанской, что ли, области — и в там они были заметно дешевле, чем в самой Ворсме на дровяном складе, а из Павлово до Ворсмы из везли по железке. И все три деревенских лошадки с октября тоже возили брикеты (причем умудрялись туда-обратно за день по два раза сходить): в ямах-то кирпич получался хороший, но в яме он две недели готовился, так что на всю деревню кирпичей наделать получалось хорошо если к следующему лету если зимой тоже кирпич жечь не переставая, а с ноября брикетом торговать уже на дровяном рынке в Павлово прекращали и нужно было хоть какой-то запас сделать. В общем, забот у всех было невпроворот и вся деревня работала буквально спин не разгибая. И даже я был не самым младшим тружеником…

Все эти перевозки были возможны скорее всего потому, что осень выдалась довольно сухая и дороги в грязь не превратились. Но все хорошее когда-то заканчивается: тринадцатого ноября прошел последний в году дождь (не очень сильный, дороги он не развез), а двадцать первого — выпал первый снег. Немного, но на дорогах стало ездить уже совсем паршиво и скользко, а для саней снега было еще слишком мало — и «транспортные операции» временно прекратились. И вообще как-то резко наступило время ничегонеделанья. То есть все занялись делами домашними, которые реально месяцами откладывали. В смысле, в свободное от работы время занялись, потому что все продолжали и обычную свою работу. И я тут узнал, что и мама у меня работала, а работала она «секретарем секции исполкома», то есть тетке Наташе помогала, а еще она теперь работала «заведующей Кишкинским детским садом». Организовали такой летом, как-то тетка выцарапала из руководства района нужные «фонды». То есть выцарапала один новый сруб (избу деревенские за день сложили и за неделю привели ее в жилой вид), ставку заведующей и ставку сторожа-истопника. И какие-то деньги на обеспечение детишек в этом саду питанием. И «питательные» деньги сразу же и потратила очень эффективно: купила какую-то породистую корову. Очень породистую: молока она каждый день давала литров по двадцать, даже больше, правда, и жрала как не в себя, но сена для нее уже народ сам купил у соседей (в Грудцино луга обширные были, колхозники всегда сена с большим запасом косили). А мать — она теперь этим садом заведовала: то есть выполняла всю работу кроме, разве что, рубки дров для печки. То есть все же не одна она все делала: в Кишкино было уже сорок семь домов, детишек-дошкольников — человек семьдесят (правда, совсем маленьких «в сад не брали» и постоянно три-четыре матери с младенцами «просто так» моей маме помогали), но и с полусотней детишек справиться ой как непросто. Так что я решил маме помочь — и где-то с конца октября стал ей помогать уже всерьез. Очень всерьез: я взялся управлять «старшей группой».

В саду «групп» было две: от трех до пяти лет и с старше пяти (примерно до восьми: в школу детей здесь в восемь отправляли), и я предложил маме помочь как раз со старшими: чем их занять, я представлял (у меня же уже была «своя группа помогальников»), а младшие… Они, кроме всего прочего, еще в постели писаются, там одной стирки каждый день много, куда уж мне с таким справиться. Мне, ксатати, с этим как-то повезло: писаться в постель и в штаны я перестал сразу, как только сам ходить научился — но как это у меня получилось, я не знал и малышей научить такому не сумею. А вот тех, кто постарше, грамоте…

В детском саду хорошо: кормят по расписанию, спать после обеда укладывают, а поспать днем — это же такое счастье! А на улице уже зима, за грибами в лес ходить уже не надо и вообще дел детям почти не осталось — так почему бы пока грамоте не научиться? Учил я всех примерно так, как в каких-то книжках описывалось обучение плаванию. То есть в воду-то я своих одногруппников не бросал, а рассказывал им разные истории (то есть читал ту детскую литературу, которую мне успели надарить взрослые), примерно по половине книжки читал. А потом говорил, что «продолжение сами прочитаете» — и приступал собственно к обучению. Буквы показывал, говорил, как из букв получаются слова и слоги… Дети — они очень быстро все усваивают, особенно если им интересно — а я всем интереса еще добавил тем, что за каждый выученный урок еще и «материальное поощрение» добавил: выдавал конфетку. Но, думаю, конфетки (карамельки дешевые, но и такие в деревне были очень редким лакомством) сыграли роль вспомогательную, а ребятам на самом деле было интересно научиться читать. Я в купленном мамой журнале увидел маленький отрывок из замечательной детской книжки «Что я видел», и всем в группе его прочитал, на этот раз целиком. А на громкие вопли «Еще!» сказал, что книжка выйдет в следующем году (об этом в журнале и написано было),причем книжка большая и толстая — а «еще» узнают лишь те, кто к тому времени сам уже читать научится… В общем, к Новому году (в детском саду про Рождество постарались не вспоминать) у меня в группе читать умели все. Не бегло, по слогам и очень медленно — но умели. А это произвело на деревенских такое впечатление, что все скинулись и купили — для детского сада! — много тетрадок школьных, ручки с чернильницами-непроливайками и много-много карандашей.

Я чернильницы сразу попросил «отправить в школу»: интерес-интересом, а координация движений у детей еще не отработана. И стирать залитые чернилами одежки куда как сложнее, чем описанные простыни — а с карандашами проблем вообще не было. Все же Кишкино — деревня не совсем обычная, тут все дети чуть не с колыбели с ножами ходят… с ножиками перочинными, и даже большинство трехлеток карандаш заточить могли без напряжения, а что уж про пятилеток говорить! Кстати, про трехлеток: их я тоже учить читать начал после Нового года. Успехи были, конечно, не такими заметными, но мне прогресс в этом деле был заметен, и мама тоже замечала, что ей забот с детьми стало меньше. Никто не терялся, никто даже сопли не распускал: прядок я навел в саду железный. Правда, деление на группы совсем уже развалилось: каждый «старший» — не по группе, а по возрасту — отвечал за свою «ячейку» из пяти малышей, причем отвечал и за порядок в своей ячейке, и даже за мытье посуды после обеда. И ведь отвечал!

Конечно, «самоорганизация» всего лишь в малой степени сняла заботы с мамы и ее помощниц, но все равно получилось неплохо. А в конце марта дядя Алексей сделал для меня (смеясь над затеей, не без этого) медали для детишек. Одну, размером с пятак, латунную, со звездой и надписью «Могу читать», а другую, уже серебряную, с надписью «Могу читать и писать». Я устроил что-то вроде экзамена и медали «в торжественной обстановке» вручил почти всем детишкам в саду, причем серебряные получили уже почти два десятка «старших». Писали они, конечно, в большинстве своем довольно коряво, но прочитать ими написанное было все же можно — а уж каким стимулом для всех остальных стали эти медали! То есть серебряные (на самом деле серебрёные): малышня постоянно обсуждала, когда и они такие же получат. А в апреле мама мне во время еще одного торжества в саду вручила медаль уже мне. Настоящую серебряную, с надписью «могу учить других читать и писать»…

Но уже с апреля количество детей в саду стало резко сокращаться: все же их в деревне широко привлекали к разным домашним делам и у детей уже времени на сад не оставалось. И у меня тоже: апрель выдался теплым и сухим (если не считать ливня, прошедшего десятого, смывшего все остатки снега и сделавшего землю в огородах уже годной для перекапывания), так что я всерьез занялся и кабачками, и червяками. На этот раз мне даже отец не помогал: многие «старшие детсадовцы» мне и землю таскали (песок с речки), и колья вбивали, и прутья переплетали. И занимались они этим, чтобы научиться и дома так же сделать. Причем не тупо повторяли за мной, а и свою голову включали.

Тот же Мишка (хотя он в сад и не ходил, а уже успел третий класс в школе окончить) спросил, а нельзя ли вместо бумаги вощеной использовать рамку со стеклом. Я, понятно дело, ответил, что так оно даже лучше (для кабачков) будет — а в первых числах мая он меня позвал к себе на огород и показал «кабачковую башню» со стеклянным куполом. А на вопрос, откуда он столько стекла взял, открыл мне великую тайну.

Тайна-то была невеликая: он со своим отцом за какими-то покупками ездил в Павлово, а там была лавка, в которой оконное стекло людям продавали. И продавали его, вырезая из больших листов нужные покупателям куски, а обрезки, естественно, выкидывали. То есть разбивали и выкидывали, но Мишка в город попал в «базарный день», когда в этой лавке покупателей оказалось много — и уговорил стекольщика обрезки побольше не разбивать, а продать ему за небольшую копеечку.

Вообще-то так было не принято, то есть в деревнях и поселках вроде Ворсмы стекло просто так не продавали, там ходили эти стекольщики по домам и сами стекла куда надо вставляли. Но Павлово-то стало уже большим городом, и стекольщик решил, что можно свои походы с тяжелым все же материалом подсократить: в любом случае в городе люди рукастые, а если кто стекло криво вставит или даже разобьет при установке, то ему и налегке зайти уже несложно будет, и заработок дополнительный появится. И Мишка сумел случаем воспользоваться — а еще он мне рассказал, что уже битого стекла у стекольщиков вообще немеряно. В принципе, они это стекло при случае сдавали уже приемщикам со стекольных заводов, но те режко в Павлово, допустим, приезжали и у того, у которого Мишка обрезки купил, битым стеклом был заполнен ларь как бы не побольше наших соляных. А на естественный уточняющий вопрос он рассказал, что в Нижнем стекольных заводов целых три штуки, и на одном (еще дореволюционном) делались стеклянные банки. Еще один выпускал стеклянные бутылки из зеленого стекла, а третий — «новый» — завод выпускал пузырьки всякие, бутылочки небольшие и баночки их стекла уже прозрачного и оттуда как раз и ездили к стекольщикам сборщики вторсырья — но в Павлово они заезжали редко, раз в месяц-два…

По этому поводу у меня родилась очень интересная мысль, но она в голове как-то быстро промелькнула и погасла: других мыслей было много. Но все же погасла эта мысль у меня не совсем, и я снова пошел просить отца «сделать мне нужную вещь». Он пообещал, но пообещал сделать просимое «при случае» и только «после следующей получки за терки»: все же выполнить просимое было не очень и дешево. Ну а я снова начал заниматься червяками. Потому что червяки — это, кроме корма для кур, еще и удобрение, а следовательно, и повышение урожаев.

Но я точно знал, что ничего из ничего не получается. И червяки из ничего удобрения произвести не могут. Азот в почве делают микробы, которые живут на корнях клевера и гороха, так что на огороде нужно сажать горох. Калий… с ним сложнее: в земле-то его много, а вот в почве всегда мало. Потому что его много в глубине земли, а почва — она сверху, и оттуда растения его быстро вытягивают. Деревья в лесу умеют вытягивать калий и из глубины земли своими корнями, поэтому в золе получается поташ, и если из золы его вымыть, то получается щелок. А если щелоком что-то вымыли, то водой получившуюся грязной лучше огород полить. С фосфором все вообще паршиво, его какие-то микробы тащат в болотную руду и оттуда его просто так уже не выковырять: они его специально в какой-то нерастворимой форме в руде запасали. И ни червякам его было не выковырять, ни людям. Поэтому и удобрение из червяков получается разным, в зависимости от того, чем их кормят. Лучше всего их кормить банановыми шкурками: в шкурках и калия много, и фосфора, и азота — вот только где бы взять много этих шкурок? Пока что бананы в Советском Союзе вообще нигде не продавали…

Но раз бананов нет, нужно пользоваться тем, что есть. В том числе и удобрениями минеральными, которые уже в продаже появились. Тот же суперфосфат, который в Нижнем производился, продавался в магазинах Колхозного союза и в бумажных мешках по пятьдесят килограммов, и в мешочках по пять и десять килограмм. Правда, ближайший такой магазин был только в самом Горьком, но если очень нужно, то и до города добраться было не особо трудно. Мне-то трудно, но есть же еще и взрослые. Например, дед Митяй, который регулярно туда ездил мед продавать. А у меня с ним сложились отношения очень дружеские, он мне в небольшой любезности не отказывал и пятикилограммовые мешочки удобрения мне привозил. А в мае привез мне кое-что еще более интересное…

Глава 9

С дедом Митяем мы как-то сильно подружились. Еще прошлым летом мы вместе изобретали разные новые блюда из кабачков (включая кабачки в меду, довольно забавно у нас получилось), рассуждали о всяком. Вообще-то у него было четверо детей (то есть четверо до взрослого состояния выросли), но все они уже давно разъехались и к отцу очень давно уже не приезжали, поскольку жили очень далеко. И внуков у деда было довольно много, вот только он и видел-то лишь одного, еще до моего рождения видел: все же широка страна моя родная, а транспорт ходит слишком уж медленно.

Зато в Горький ездить стало и просто, и быстро: Ворсму, вероятно в связи с постройкой там сразу трех новых заводов, все же весной еще назначили городом, а перед Новым годом по наскоро проложенной железной дороге пустили поезда. Правда, дорога была простенькой узкоколейкой от города до станции, и на ней локомотивом работала переделанная «полуторка», таскающая за собой единственный вагончик. Но на самом «локомотиве» на месте кузова выстроили деревянную будку для пассажиров, так что из Ворсмы на станцию теперь можно было доехать быстро и без хлопот. И дальше можно было просто уехать: теперь поезда между Горьким и Павлово ходили каждый час. То есть сначала из Нижнего в Павлово ехал поезд, а через час он же ехал обратно — но и возможность каждые два часа поехать в город была всеми воспринята очень положительно.

Правда, у меня сложилось впечатление, что те, кто проектировал «пассажирский салон» на полуторке-локомотиве, вдохновлялся достижениями самых бюджетных авиакомпаний: в будке длиной меньше трех метров они умудрились лавки вкорячть аж в пять рядов. Но и ехать в этом экипаже до станции было не больше пяти минут, так что народ теснотой не возмущался и транспортом активно пользовался, тем более что пассажиров «локомотив» возил как раз к прибытию поездов на станцию. А если пассажиров набиралось больше, чем могло в будку войти, то транспорт и по два рейса делал: все же свои, а правила — они для начальства, которое далеко. И вот дед Митяй транспортом и пользовался активно, и в конце весны привез мне подарки. То есть удобрения он мне «за деньги» привозил, хотя они и стоили сущие копейки, а вот подарок…

Он мне подарил четыре больших и толстых книжки. Одна была «Лесной газетой» тридцать пятого года издания, в обложке из «мешковины», на которой были нарисованы олениха и два олененка. Книжка была уже не новая, но в отличном состоянии. А еще три книги представляли собой «Жизнь животных» Брэма (так на обложке было написано), причем это было «эталонное» издание аж одиннадцатого года, с цветными картинками — и, несмотря на очевидную «древность», книги были практически новыми. Если бы не слегка пожелтевшая бумага на обрезе, я бы сказал, что дед Митяй их просто в типографии взял, тепленькими еще — а он сказал, что даже бандероли при нем распечатали чтобы убедиться, что в них именно то, что написано. И эти книжки он мне именно подарил, а на вопрос «сколько они стоят» промычал что-то невнятное. Ну а в довесок он еще парочку брошюрок принес, но мне их дарить не стал: сказал, что мы вместе их поизучаем. Потому что одна была как раз о выращивании кабачков и патиссонов, а другая — вообще про лимоны.

А лимоны в Павловском районе были практически «национальным деревом», их в каждом втором доме выращивали. У нас тоже дома они росли, причем в каждой комнате. Вот только у теть Насти и Маши они даже лимоны иногда выдавали, а который у бабы Насти рос, только листьями богател. Давно богател, семечку бабе Насте еще дед привез откуда-то «из-за границы», и именно по этой причине дерево не выкидывали. А я в начале лета предложил дерево именно «на лето» вытащить во двор, все же в комнате, хотя и с двумя, но маленькими окнами было темновато. Ну что, баба Настя меня послушала, озадачила отца (все же дерево-то в горшке размером ведра на два росло) и дерево на двор вытащили. Даже в огород закатили, а там уже и я порезвился: совочком половину земли из горшка выкинул и насыпал новой, перегноя с биогумусом. За что мне были обещаны самые страшные кары небесные — но это если хоть один листок высохнет и отвалится, а листья уже через неделю наоборот зазеленели со страшной силой. Нет, не старые листья: дерево выпустило много новых крошечных веточек с новыми же листиками. И на нем расцвели сразу три цветка!

Из этого моего «достижения» мировая общественность в лице семьи сделала три разных вывода, проявив во всей красе «плюрализм мнений»: баба Настя, сказав, что «господь внука наградил», отправилась в церковь за меня свечки ставить, дядя Алексей приказал своим троим детям (включая Вальку, которая уже ходила с «серебряной» медалью) «выучить все книжки, которые Шарлатан уже прочитал», а тетя Маша принялась у себя все цветы пересаживать в «новую землю». Правда, цветов у нее было немного: кроме лимона еще был горшок с «китайской розой» (я все же думаю, что это был гибискус) и в деревянном ящичке рос непременный столетник. Еще она принесла откуда-то вонючую герань, так что у нее поголовье цветов только выросло…

Но вот в чем семья была едина, так это в том, кто отныне будет отвечать за огород. Безо всякого плюрализма это дело было поручено мне, и хорошо, что тем же «решением» меня все же назначили именно «старшим по огороду». То есть если я говорил отцу и дядьям, что нужно идти и окучивать картошку, то они молча шли и окучивали. А тетки теперь огород поливали когда я им говорил, и поливали именно столько, сколько им указывалось. И тем, чем указывалось — правда, все же собирать навоз на дорогах и заячьи какашки в лесу (а других зверей там просто не водилось) приходилось мне уже самостоятельно. Правда, когда я первый раз принес из лесу кузовок с этим добром, родня посмеялась «убогости добычи», но через день после того, как я сказал, что «один такой кузовок — это лишнее ведро картошки в урожай», Николай принес мне жестяной кузовок с самозахлопывающейся крышкой и замочком. А на вопрос тети Насти, зачем он так мучился, дядька как-то задумчиво ответил:

— Зайцев-то в лесу мало, не гоже, чтобы другие дети… над Вовкой смеялись.

На четвертые именины мне снова много чего надарили, и самым важным для себя подарком я счел новую кровать. Ее мужики деревенские сделали, причем сделали ее не из елки какой-нибудь, а ясеневую. Отец и дядья все же металлистами были, с деревом, хотя и умели работать, но больше в смысле дров наколоть или новую болванку для валенок сделать. А мужики пригласили опять чьего-то родственника-столяра, и кровать у меня получилась вообще с резными спинками. Очень своевременный оказался подарок: раньше-то я просто на сундуке спал, а с него и свалиться было нетрудно, да и я вдобавок вырос так, что уже длиннее сундука стал. К тому же мужики очень творчески подошли к моей просьбе (хотя и просил я отца, а не их): кровать мне сделали двухэтажную, так что и у Маруси появилось удобное спальное место. Потому что сестренка-то у меня тоже росла, и в люльке она даже вытянуться уже не могла. А теперь настало вообще счастье.

Ну а домашние (очевидно, о подарке предупрежденные) его существенно улучшили: для Маруси матрац спроворили (подозреваю, что покупной немного перешили, чтобы в размер кровати попасть), подушки новые сделали две, пуховые (большую — мне, поменьше — сестренке). Простыни, наволочки и даже пододеяльники сшили, и одеяла стеганные — причем ткань для них тетки снова сами соткали. Это, откровенно говоря, меня сильно удивило, ведь теперь любых тканей в магазинах было просто завались — но «деревня», «традиции»: мне баба Настя сказала, что до пяти лет детям «положено быть в домотканом». Но положено и положено, однако и простыни, и наволочки с пододеяльниками были сшиты из покупной ткани, и это никого не смутило.

Еще мне именно к именинам дядья сделали подарок довольно специфический: они, как и обещали, выстроили для меня новый «червяковый домик». Тоже землебитный, но уже размером примерно четыре на шесть метров (внутри), и с настоящим чердаком. Только вот махоркой его утеплять не стали: они подумали, что «от махры и червяки сдохнуть могут». Опровержения данного тезиса у меня не нашлось, и дом на потолке утеплили «по новому способу»: керамзитом. То есть они, похоже, даже слова такого не знали, но керамзит у них «сам образовался». В деревне было принято при замене нижних венцов в избе одновременно и дранку на крыше менять, так как она все же подгнивала постепенно — а народ-то в деревне грамотный, книжек всяких начитался, и решил, что нужно деревню сделать «лучше, чем у буржуев». И вместо дранки застелить крыши черепицей.

Попытки изготовить черепицу из «кирпичной» глины успехом не увенчались: все же черепица должна быть тонкой (относительно тонкой) и размером побольше кирпича — и такие глиняные необожженные заготовки еще при укладке в кирпичную яму все сломались. Но кто-то «вспомнил», что «черная глина с болота за Грудцино, засыхая, как камень становится» — и пару возов этой глины в деревню привезли. Ну да, «сырая черепица» получилась очень прочной, при укладке в яму не треснула — вот только из ямы мужики достали толстые пористые пластины — тот самый керамзит, только не в виде катышков. И вот этими плитками мне потолок в червяковом домике и утеплили, положив их в четыре слоя. Думаю, не ради того, чтобы «новые технологии» испытать, а просто, чтобы «не выкидывать же, зря, что ли, старались». Однако домик получился действительно неплохим и, надеюсь, теплым. А в старом я дрова на зиму уложил: все же «под крышей».

Но эта стройка была ими проведена «в свободное время»: в деревне шло массовое строительство кирпичных фундаментов под избами. Я уж не знаю, откуда мужики притащили сразу девять паровозных домкратов, но все избы в деревне они подняли чуть ли не на метр еще до конца июня, а сами фундаменты строили две нанятых «сторонних» артели. Причем обе вместе строили фундамент под нашим домом: очень непростой работенка оказалась. Потому что и дом «кривой», и фундамент очень непростой получался. Причем артелям этим еще дополнительных рабочих нанять пришлось: по проекту из-под дома вообще всю землю нужно было на два метра выкопать. А проекты все составлял тоже специально нанятый архитектор, причем его вообще откуда-то очень издалека пригласили, чуть ли не из Костромы. И архитектор этот был вообще не «советский», он еще до революции у себя в губернии церкви строил, а пригласили именно его потому, что после революции ни одну из выстроенных под его руководством церквей сломать так и не смогли…

Я с этим интересным дядькой тоже много о чем поговорить успел, и от разговоров мне была большая польза — правда, дядья были готовы меня после этого неделю без перерыва пороть. Потому что дядька этот предложил мужчинам в семье дом еще на аршин поднять, в результате чего в доме должен был появиться большой и просторный подвал. Тетки, естественно, такое предложение приняли с восторгом, баба Настя — и изрядным скепсисом (поскольку теперь нужно было печь в комнате перекладывать полностью), но возражать все же не стала. А вот мужчины…

Против жен они пойти не могли, тетки их в таком случае просто живьем бы сожрали — но для выполнения их теперь уже совместного желания требовалось срочно где-то добыть еще почти шесть тысяч кирпичей, а вариант «купить» можно было даже не рассматривать. И быть бы мне поротым нещадно, но меня спас дед Митяй: он согласился дать кирпичи нам взаймы, с тем, чтобы наши ему новый кирпич выделали уже к сентябрю: у него-то дом стоял на отшибе, с отдельным краном в водопроводе и там в дом трубу можно было позже всех завести и воду уже в октябре даже пустить. А пока все это делается, он договорился с месячишко пожить у деда Ивана, деревенского конюха.

И меня пороть не стали, а я, буквально пятой точкой чувствуя, что это мероприятие ненадолго просто отложено, мобилизовал «детсадовцев» и мы за неделю натаскали столько глины, что из нее можно было и десяток тысяч кирпичей налепить. Куча получилась очень большой, и она даже наполовину перегородила Полевую улицу — но никто на неудобство такое даже внимания не обратил: вывешанная за углы на бревнах изба тоже полулицы перегораживает вытарчивающими из-под нее бревнами, а кучи земли, из будущих подвалов выкапываемые, тоже простора не добавляли, так что кучей больше, кучей меньше…

Но кучи эти все же изрядно мешали, и особенно большая куча образовалась напротив нашего дома. И я, договорившись уже с дедом Иваном, приступил потихоньку к их «ликвидации». Далеко увозить многие кубометры земли мне было откровенно лень, так что я придумал для земли совершенно другое применение. Не самое простое и дешевое, все же мешок цемента в Ворсме на строительном рынке стоил пятнадцать рублей, но терки продавались уже не только в Горьком, их теперь даже в Москву возили чуть ли не вагонами, а отец свое обещание по поводу «десяти процентов» честно выполнял. Так что я снова «организовал детишек» на очередную авантюру — и «процесс пошел». Не очень быстро, однако взрослые хотя бы поначалу не мешали, а потом уже поздно мешать было: народу то, что мы успели сделать, очень понравилось. Настолько понравилось, что мне деревенские пообещали «до зимы» вернуть потраченные мною полторы сотни рублей.

А «авантюра» была простой: откуда-то я точно знал, что если в землю добавить цемента, примерно по мешку на кубометр, а потом эти землю сильно утрамбовать, то она, когда в ней цемент немного схватится, будет «не уступать камню». Так что дед Иван привез нам из Ворсмы десять мешков цемента, мы с мальчишками его тщательно с землей перемешали, насыпали ровным слоем на площадку перед колодцем и утрамбовали. Трамбовками, которые мужики сделали для постройки землебитных домов. Трамбовать землю, конечно, я привлек детей уже «самых старших», и привлек «на платной основе» — но парни дело делали с удовольствием, а плата в виде тех же карамелек была для них уже просто дополнительным стимулом и, часто, поводом для объяснения родителям, почему они согласились «помогать Шарлатану». Почему-почему, вы же мне конфет-то не покупаете, вот мы их и зарабатываем. Не воруем, а честно своим трудом зарабатываем! А все вопросы закончились примерно через неделю, когда — после довольно сильного дождя — утрамбованная площадка осталось мало что почти сухой, так еще и «твердость» сохранила, не превратившись в жидкую грязь…

Осенью в Ворсме заработали все три новых завода: турбинный, генераторный и котельный: котлы начальство тоже решило здесь же производить. Дядю Алексея перевели на новый турбинный, чему он был очень не рад, но сейчас по закону никто не имел права даже выбирать, где ему работать, и даже уволиться с работы стало невозможно. Отца переводить не стали, все же завод у низ всякое медицинское производил и относился не к инструментальному тресту, а к наркомату здравоохранения. Николая тоже не перевели, а он как раз хотел: для завода новые дома строили и рабочим там обещали вскоре квартиры дать. Именно квартиры, не комнаты…

А я снова вернулся в детсад, и «на ту же должность»: снова стал односадников грамоте учить. И заметил, что в саду и маме стало работать куда как проще: там, как и в большинстве домов в деревне, уже заработал водопровод, а в саду еще и колонку дровяную поставили чтобы сразу горячую воду делать. Так что и посуду мыть стало куда как проще, и простыни стирать. А еще почти до середины октября малышня (то есть все же «старшая группа») дважды в день прочесывала лес в поисках грибов, но всё собранное сразу же по домам разносилось: в детском саду грибы не запасались на зиму. А когда грибы в лесу закончились, то детям, кроме как играть и учиться, делать стало вообще нечего.

Я, правда, придумал для малышни несколько игр, в которых было нужно для выигрыша все же буквы знать, а конфетки в качестве премий за выигрыш уже детсадом закупались. Так что стимул «научиться читать» был у всех — и к весне даже трехлетки читать научились. Мне даже показалось, что они и читать стали лучше «прошлогодних» малышей, но сравнить у меня не получилось бы: «прошлогодние»-то за лето тоже процесс подосвоили и теперь читали практически бегло. И все они практически поголовно успели прочитать вышедшую летом книжку «Что я делал», хотя не целиком еще, но «процесс» действительно «пошел». И все деревенские, когда попадали в город, обязательно старались детям книжки купить. Вот только в магазинах детских книг было до обидного мало…

Зато все прочее имелось в изобилии. И с продуктами было прекрасно, и с несъедобными вещами. Тех же тканей: в магазинах (правда, не во всех, но в Нижнем на Сверловке особенно в глаза бросалось) был и шелк, и самые разные хлопковые ткани, и шерстяные — и выбор расцветок был довольно приличный. Я теперь с мамой по воскресеньям как раз в Горький ездил и с ней по Свердловке ходил, и, сильно подозреваю, она меня с собой не просто так брала. Потому что каждый раз, выкладывая вечером покупки из сумки, отцу она приводила один и тот же довод:

— Это не я купила, а Вовка, он на свои деньги все покупает, а я у него носильщиком…

А я почему-то сообразить не мог, какого рожна мне срочно нужно закупить и на платья ткани, и на белье постельное. Я даже драп требовал у мамы купить, причем просил отрезы, из которых всей семье можно было пальто зимние сшить. А еще я покупал обувь: себе, Марусе, Вальке и Настьке, Кольке, обоим Васькам а так же маме и теткам. По несколько пар покупал, и маме говорил, что это я им на именины в следующем году запасаю. Дядьям я ничего из обуви не покупал, просто потому что мама их размеров не знала, а вот отцу я купил настоящие унты из оленьего меха — и все это добро я складывал на хранение на чердаке «червячного домика». Подозреваю, что даже мама не знала, сколько я туда уже натаскал.

И не знала, чего я натаскал. Потому что зимой я бегал (именно бегал) по паре раз в неделю в Ворсму и в Грудцино и там в магазинах покупал по паре кило сахара, консервы в железных банках, тот же чай (который продавался в жестяных коробках). Покупал еще очень забавные продукты: кисель клюквенный в брикетах (ну, его дети много покупали, так что и мои покупки продавщиц не особо удивляли), а еще брикеты «супа горохового с копченостями». Хорошие такие брикеты, в драке они прекрасно заменили бы обломки кирпича… Но почему я не мог удержаться, видя все это на прилавках, я не понимал — впрочем, я об этом вообще не задумывался. Думал лишь о том, смогу ли я все купленное дотащить до дому…

Консервы я покупал исключительно мясные, причем одного сорта: «Свинина тушеная», так как их почти никто не брал и в магазинах они почти всегда были. Дома я густо мазал банки солидолом и распихивал в пустые «червячные» ящики: их мне отец с большим запасом наделал, и он же мне и большую банку солидола принес по моей просьбе. Сахар я покупал в пачках с надписью «Цукор буряковий пиляний» — его тоже никто не брал, я сам слышал, как какая-то тетка в магазине говорила, что ей «нужен сахар белый, буряковый пусть нищие едят». И сахар, и брикеты я аккуратно укладывал, предварительно завернув в бумагу, пропитанную парафином, под плитки «потолочного утеплителя» — ну, чтобы если кто случайно на чердак залезет, вопросов лишних не задавал. Хотя на чердак червячного домика лезть никому, похоже, и в голову не приходило — но лучше-то перебдеть…

И я продолжал развлекаться «быстрым шопингом»: отец мне деньги раз в месяц выдавал, куда я их трачу — не спрашивал (видимо, ему хватало маминых «отмазок»), а я «нарабатывал мышечную массу»: весной, когда уже снег сошел, на пробежку в Грудцино или в Ворсму с покупкой всего и возвращением обратно у меня уходило не больше часа. И даже мама часто не знала, что я куда-то уходил: бегал-то я исключительно в «тихий час». А в часы уже «шумные» все так же читал соратникам по саду книжки, учил их читать. И учил, похоже, более чем неплохо: в конце мая, когда дети уже почти все в сад ходили уже редко, в деревню снова приехал Юлий Моисеевич. Приехал, чтобы лично убедиться в том, что ему рассказывала «член исполкома сельсовета, руководитель секции местного хозяйства и благоустройства», выбивая какие-то очередные плюшки для детского сада. Хорошо, что о его приезде тетка Наталья рассказала заранее и все дети были в сборе. А мне было поручено в тот день устроить очередной «экзамен», сопровождающийся вручением медалей «особо отличившимся дошкольникам» — но отличились-то все! Юлий Моисеевич даже решил, что это какое-то хитрое очковтирательство и на выбор малышне предлагал почитать газету, которую вытащил из своего кармана — но кишкинцы маму не подвели! Уехал партийный босс из деревни в глубокой задумчивости, а в начале июня из города в деревню прибыл какой-то его помощник и вручил маме орден.

И все в деревне считали, что орден маме заработал я, хотя это было неправдой: она же так усердно работала, чтобы все дети были сыты и здоровы! Но на народный роток не накинешь платок — и мои пятые именины ознаменовались новым подарком. Причем это был не просто какой-то подарок вроде новой мебели или даже пальто с воротником из подкотика, нет. Мне односельчане вручили медаль, которую они же и учредили: медаль «Почетный гражданин деревни Кишкино». Медаль была настоящая (размером с царский рубль, только с ушком), подвешенная на колодке, обернутой алой шелковой лентой. И была она сделала из чистого серебра! Предыдущая тоже была серебряной, но ее-то сделали из серебряной мелочи низкопробной, а эта была уже «настоящей серебряной». Я, конечно, в медалью на пузе походил, погордился, перед всеми гостями покрасовался — а когда застолье закончилось и гости разошлись, я попросил у отца разрешения положить медаль на сохранение «в ту шкатулочку». В которой разные «ценности» семейные лежали. Отец, конечно, разрешил…

Укладывая медаль в шкатулку, я вдруг разглядел в ней очень необычную вещь: немного потемневшую латунную зажигалку Зиппо. С большой строчной буквой «е», помешенной в наклоненный узкий эллипс, и с подписью под буквой на иностранном языке: (⅔*2)toString(). И меня как будто обухом по голове ударило: я вспомнил, что эту зажигалку мне сослуживцы подарили на день рождения. На шестидесятипятилетие, четыре года назад… или уже девять? А еще я вспомнил кое-что еще. То есть вспомнил вообще все, и мне стало страшновато. То есть, если уж начистоту, меня просто обуял ужас и буквально столбняк напал. Но и это было не самым страшным…

Глава 10

Я вспомнил действительно всё, и сообразил, что завтра начнется самая страшная для Советского Союза война. Но даже это меня не сильно испугало: все же у меня хватило ума сообразить, что она начнется независимо от того, что я буду делать или не делать. Меня буквально до ступора испугало то, что я очень четко осознавал: всё, что я знал и умел, здесь и сейчас стране вообще никак помочь не может. Вообще никак, потому что раньше я был программистом. Хорошим, очень хорошим программистом, не просто же так довольно крупные компании просто заваливали меня разными благами, лишь бы я на них поработал. Любыми благами, которые только можно было себе представить — потому что руководители крупных компаний понимали, что хотя я, скорее всего, далеко не лучший программист на земле, но со своим опытом я могу принести компании пользы больше, чем гениальная молодежь.

Та же зажигалка: на ней была выгравирована эмблема забытого еще во времена моей работы Интернет Эксплорера, а внизу была формула, позволяющая однозначно определить, в каком браузере работает приложение. И я постоянно поучал молодежь: скрипт нужно писать так, чтобы он правильно работал именно в Эксплорере, тогда он везде будет правильно работать. Поначалу надо мной посмеивались молодые коллеги, руководство лишь отмахивалось, когда эта молодежь жаловалась, что я «им мешаю создавать шедевры». Однако когда какие-то арабы купили разработку компании, отношение к моим советам мгновенно поменялось: они ее купили потому, что «приложение прекрасно работает в Эксплорере, а все конкуренты — нет». Причем арабы были не дикими кочевниками из пустыни, а самыми что ни на есть шейхами, выбирающими систему для своих банков, и эти шейхи компании дали просто кучу денег для перевода системы на арабский — а все потому, что буржуи деньги считать умеют. И я это знал очень хорошо, потому что несколько лет как раз на буржуев за океаном и поработал. И точно знал, что даже такой монстр, как Чейз Манхэттен, в двадцатом году на своих ста сорока тысячах терминалов использовал «хрюшу» с эксплорером, так как на это лицензию они уже купили, а выкидывать сотни миллионов на смену работающей системы на что-то хотя и модное, но непонятное, дураков в буржуиниях не было.

Но не было «сильно потом», а сейчас, когда завтра начнется война, от моих знаний и умений пользы вообще я пользы вообще увидеть не мог. Ну действительно, какую пользу может принести стране пятилетний мальчишка, способный за пару дней написать на джаваскрипте и плюсах вполне рабочий интерфейс для DB2, если таких слов еще вообще никто в мире не слышал? А ведь больше-то я ничего делать и не умею, полсотни лет исключительно программированием и занимался… И эта мысль меня просто пригвоздила к полу, я вообще стоял и не шевелился, судорожно сжимая в руке зажигалку. И я даже не знаю, сколько бы времени я так простоял, но в комнату зашел отец:

— Ты чего тут застрял-то?

— Что? Пап, а откуда у нас вот это? — я протянул в его сторону руку со все еще судорожно сжимаемой зажигалкой.

— А, нашел! Это, наверное, доктор потерял, который тебя у мамы принял.

— Какой доктор?

— Егоров его фамилия была, или Еремин, не помню. Я, честно говоря, тот день вообще плохо помню, ты лучше у бабы Насти спроси, она тебе все в подробностях расскажет.

— Хорошо, спрошу. А можно мне это взять?

— Конечно бери, это, получается, как раз тебе на день рождения подарок получился. Я-то думал доктору эту штуку отдать, но никто в деревне не знает, как его найти. А он, если не путаю, тоже звался Владимиром Васильевичем… получается, что и тебя назвали именно в честь него: когда меня что-то спросили в поссовете… я им как раз говорил, что тебя доктор приезжий принимал и подумал, что они имя доктора спрашивают. А домой вернулся: в руке — метрика, и написано, что сын у меня как раз Владимир. Но дома никто против не был… а про прочее ты все же у бабы Насти спроси.

Баба Настя дала информации побольше:

— Так свадьба в тот день была у Голубевых, младшую замуж отдавали. А в Павлово тогда приехал брат Пашкиной жены из Ленинграда, с приятелем приехал, на рыбалку они вроде в отпуск собрались, в сторону Выксы будто бы. Но гостя же бросать одного негоже, его тоже на свадьбу взяли. А Анька рожать принялась, и было ей худо очень: Дунька, повитуха наша, ты ее не помнишь, она тем же годом померла, сказала, что не родит Анька, помрет, и ты тоже — я и побежала к Голубевым сказать, чтобы шумели потише. А приятель врачом, оказывается, был: сразу к нам прибежал и Аньке тебя родить и помог. На другой день мы эту штуку в бане-то и нашли, доктору отдать хотели, думали, золотая она. Искали, Пашка женину брату письмо писал — но тот сказал, что приятель был соседом его в квартире, но съехал, а куда — неведомо. Мы игрушку эту на всякий схоронили, вдруг доктор вспомнит и придет за ней: штука-то иностранная, дорогая поди… Но вот не пришел, а раз отец сказал, что можешь ее взять, то и бери. Но береги: этой штукой, почитай, тебе жизнь дарована!

Так получилось, что именины мои праздновали утром: большая часть мужчин деревни работали во вторую смену и вечером просто не смогли бы придти меня поздравить. А когда мероприятие закончилось и отец тоже уехал на работу, я залез в шкатулочку, в которой семья держала деньги, выгреб оттуда все и отправился в детский сад, к маме. А там ей, вручив все эти деньги, сказал:

— Мам, ты сейчас бери деда Ивана и купи в Ворсме на все деньги просо для детского сада. Кооперация его из амбара распродает, если его сейчас взять, то экономия выйдет большая, или детям больше каши достанется.

— Так в сад-то деньги только первого переведут, на что покупать-то?

— АВ ты не по счету покупай, а за наличные. Бери, мне кто-то из городских сказал, что в кооперации проса очень мало осталось, до первого может все кончиться. Так что надо брать пока оно есть еще…

Мама покачала головой, но все же со мной согласилась: дома уже как-то привыкли, что «шарлатан плохого не посоветует». А деньги… я сказал, что с тетей Наташей договорюсь, чтобы нам деньги вернули после перечисления их на детсад. Вообще-то так уже не первый раз делалось, а о том, что кооперация для очистки амбаров перед новым урожаем зерно продает по дешевке, народ знал и многие уже этим воспользовались. Все же кур кормить всяко надо, а червяков еще в деревне было недостаточно для прокорма всего поголовья. Правда, тут был один неприятный момент: в кооперации продавали именно просто, для того, чтобы получилось пшено, его нужно было пропустить через крупорушку. Однако если есть лишние руки (например, молодых мамаш с младенцами), то закупка проса действительно была в финансовом отношении очень выгодной. А еще всегда была возможность просто передать для обмолота родителям дошкольников, и если каждый дома обмолотит хотя бы килограмм — а крупорушки-то в каждом доме ведь имелись. Конечно, после крупорушки пшено требовалось еще руками перебрать, чтобы в кашу не попали необмолотившиеся зерна, но ведь и в «магазинной» крупе таких было немало, здесь разве что побольше зерен нужно было выбрать, однако чаще это проделывали еще дома у дошкольников, ведь «отходы» шли на корм тем же курам. Так что все «отрицательные стороны» закупки были понятны и не страшны, а вот риск того, что просо в кооперации закончится, мама сочла существенным…

Очень существенным: она купила проса столько, что деду Ивану пришлось за ним и во второй раз ехать: просто мама решила «потратить все деньги». Не совсем все, она меня несколько раз переспросила, а осталось ли в доме еще хоть сколько-то. Но я, сделав «честные глаза», ответил, что «на все, что потребуется, денег достаточно осталось», и, по большому счету, даже при этом не соврал: в доме точно уже было все, что могло бы потребоваться до конца месяца (то есть в «нормальных условиях» могло бы), а небольшой запас «отцу на обеды» я оставил. Обычно все деревенские на работу еду с собой брали, но если им приходилось работать сверхурочно (что в последнее время случалось нередко), то была возможность и в заводской столовой перекусить. Еда там, правда, была довольно скудной (в плане меню): обычно там подавали какую-нибудь кашу (причем, что меня удивляло, в основном рисовую), чай (настоящий, но грузинский) с сахаром — и все это обходилось рабочему заметно дешевле рубля. Так что да, десятку я дома оставил, а спать лег с чувством выполненного долга: мать закупила для детского сада чуть ли не тонну проса и два мешка риса. Причем с рисом совсем уже смешно получилось, его забрать заведующая кооперацией мать уговорила. Ей действительно нужно было поскорее амбары освободить.

Хотя до урожая было далеко, амбары все старались освободить к началу июля, а при возможности — и раньше. Потому что подготовить амбар к приему следующего урожая было делом довольно долгим. Амбар следовало вычистить, вымыть, просушить, протравить и снова высушить. А окон-то в них не было, сквознячок там для быстрой просушки не устроить, и даже двери настежь открытыми держать было нельзя, чтобы пыль с улицы не налетела — вот и уходило на эту работу до двух месяцев. А в Ворсме просо все же особой популярностью не пользовалось: пшено в магазинах продавалось всегда, а лишние копейки за то, чтобы с крупорушкой не маяться, никто великой тратой не считал. Так что хоть в этом повезло, и единственное, о чем я пожалел, засыпая, так это о том, что мама довольно много денег потрать так и не смогла. Ну не стала она консервы для детей покупать, и даже если бы я ее попросил, все равно не стала бы…

Но все же спасть я ложился не со спокойной душой. Да, я сумел обеспечить кишкинских детей лишними продуктами за следующую зиму — но ведь это означало, что кому-то в Ворсме продуктов не достанется. И даже возможно, что кто-то зимой от голода помрет… хотя вряд ли, город небольшой, почти у всех городских в окрестных деревнях родня имеется, и они не дадут уж совсем помереть. А вот в том, что в лесу нашем грибов станет куда как меньше, я был уверен абсолютно. Это раньше жители поселка в «наш» лес не ходили почти, так, по своему краешку грибы собирали, да и то разве что детишки. И не потому не ходили, что лес был «наш» (хотя так уже больше века считалось), а потому, что в другую сторону от Ворсмы и лес был гораздо большим, и грибы там росли погуще. Но когда каждая калория на счету, то никто на «традиции» внимания точно обращать не будет. Впрочем, эта проблема была, вероятно, самой мелкой в ближайшие годы…

Все же я уснул, и мне даже вроде сны страшные не снились. И проснулся, хотя и с первыми петухами, но вполне выспавшись. Проснулся, оделся, захватил с собой Вальку, Настюху, Колю и Ваську младшего — и пошел с ними в лес по грибы. Как там, война-войной, а обед-то по расписанию! Так что мы пошли за грибами, и я сказал, что брать сегодня нужно все грибы, даже сыроежки-мокрушки (которые чаще всего народ не брал: возни с ними много, навару мало, да еще они уже в корзине крошатся) и кулачки (так в деревне называли валуи). И в лес мы пошли, взяв корзины «бельевые», а грибной сезон только начался — так что вернулись мы в деревню хотя и с полными корзинами, но уже часов в восемь, когда, понятное дело, все в доме уже позавтракали. А мы — еще нет, и я сразу пошел жарить мокрушки: для них я даже отдельную корзинку взял, ту, которую мне отец давно еще сплел, маленькую — но этих грибов нам на завтрак должно было хватить. А две полные корзины были набиты кулачками, и я вообще-то ждал, что мама за эти грибы меня ругать начнет — но никто на эти корзины и внимания не обратил. И вообще, не только дома, но и во всей деревне ощущалось какое-то напряжение. То есть пока еще «никто ничего не знал», но какие-то слухи уже просочиться в деревню успели…

Народ нервничал, а я, позавтракав и удивляюсь собственному спокойствию, вытащил на двор «чистый» бак (была у нас в доме такая здоровенная, ведра на два эмалированная кастрюля, снаружи вся, конечно, закопченная, но внутри именно чистая, поставил ее на летнюю печку, в баке этом отварил валуи (много из было, пришлось в два захода это проделать), и засолил собранное в двух больших, еще дореволюционных «двенадцатифунтовых» банках. Как валуи солить, я знал, а соли было сколько угодно — только топориком соляным махай и бери ее, а засолил грибы, прикрыв их в банке хреновыми листьями (вообще-то на обе одного листа хватило). А закончив с засолкой (я при этом на ходики-то поглядывал время от времени) позвал Ваську-большого, мы с ним вдвоем (то есть он нес, а я командовал куда) вытащили наш приемник на крыльцо. К этому времени почти вся деревня уже собралась на площади возле колодца и что-то обсуждала. Но когда я приемник включил (минут без пятнадцати полдень), на площади установилась тишина. И все до полудня так молча (и практически даже не шевелясь) и простояли.

Ну а что было потом, всем (точнее, пока лишь мне одному) было давно известно: выступил товарищ Молотов, сказал, что было убито уже более двухсот человек, обозвал фашистов всячески и закончил всем известными словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Когда речь Молотова закончилась, я радио выключил, а когда некоторые мужики закричали, чтобы я обратно включил, вдруг еще чего скажут, я сказал Ваське радио уносить обратно, а собравшимся на площади людям ответил так:

— Ничего нового они не скажут, там, в Москве, еще сами толком не знают, что на границе происходит, но товарищ Молотов главное уже сказал. У нас началась война, и война эта будет очень тяжелой. Там товарищ про двести убитых сказал, так это он только чтобы народ успокоить. Фашисты уже убили много тысяч наших людей, а убьют еще миллионы!

— Ну, допустим, про миллионы ты погорячился, — недовольно заметил дед Митяй, — но фашист — он парень серьезный, воевать любит и умеет.

— Вот именно! А чтобы его победить, бойцам на войне нужно и оружие, и патроны, и снаряды. Одежда и обувь, еда — и нашей первой задачей будет им все это дать. Я тут слышал, что кто-то уже собрался в город в военкомат идти, так забудьте: военкомат тоже пока инструкций не получил и тоже не знает, что делать нужно. А когда получит, то кого надо, сам в армию позовет, когда это потребуется — но не раньше, так что нечего там панику создавать.

— А мы ни оружия, ни патронов со снарядами-то не делаем!

— Ну да. Но вы теперь делаете турбины с генераторами, а одна такая турбина обеспечит электричеством десяток станков. А десять станков — это сто, а то и больше снарядов в день…

— А шарлатан-то дело говорит, — раздался чей-то голос, — на работу нам идти нужно, а не в военкомат. Сделаем больше машин электрических, другие рабочие больше снарядом и прочего сделать смогут. Ну что, мужики, пошли на заводы?

— Стойте все! — закричал уже во весь голос я. — Прежде чем идти, еду приготовьте с собой взять, сдается мне, что столовую на заводе сегодня точно не откроют, а с голодухи вы такого наработаете…

Ну что, народ меня все же послушал и в город все пошли уже в начале второго. А вернулись уже заполночь, когда все уже спали. То есть почти все: я сразу после того, как народ с площади разошелся, сам спасть пошел, все же и ночь была почти бессонная. И проснулся я ни свет, ни заря. А теперь выспался, и сидел на освещенной двадцатипятисвечовой тридцатишестивольтовой лампочкой скамейке возле двери червячного домика. Отец меня увидел, подошел:

— Что, Вовка, не спишь? Или уже спать, а что я поздно вернулся, так сейчас, наверное, я так всегда возвращаться буду. У нас на заводе собрание было, там тетка из Тумботино приехала и сказала, что к ним уже запрос пришел из наркомата на увеличение выпуска мединструмента аж втрое. А сами они с таким планом не справятся, да и нам, скорее, тоже план ох как увеличат…

— Я днем выспался. Пап, а ты мне можешь еще несколько железяк непростых сделать?

— Нет, Вовка, забудь об этом. Сейчас все мы — и я, и Алексей, и Николай, да и вообще все рабочие из нашей деревни… вообще все рабочие должны время тратить только на то, что стране нужно.

— То, что я придумал, стране нужно.

— Есть у нас в стране товарищ Сталин, товарищ Молотов, другие товарищи — и они уж точно лучше тебя знают, что стране нужно. И мы — все мы — будем делать только то, что они скажут. А вот когда победим, я тебе железячки твои и сделаю, договорились?

— Договорились, только я эти железяки сам раньше сделаю.

— И Ваську с Колей в помощники возьми. Но может, все же спать пойдем?

Я когда-то читал о том, как народ в стране воспринял начало войны, но теперь ничего, похожего на описанное в литературе, не заметил. То есть народ резко посерьезнел это верно, и работать все стали гораздо больше — но вот всё остальное… Никто в той же Ворсме не бросился скупать соль, мыло, спички и керосин, и не бросился по двум причинам. В Ворсме все же у народа избытка денег не было, и скупать все было просто не на что. А еще — люди действительно пока не поверили, что война — это уже всерьез. То есть поначалу не поверили, но когда Совинформбюро сообщило, что Минск немцы взяли…

То есть Совинформбюро про то, что Минск немцами взят, вообще не сообщило, но второго июля в сводке появилось «Борисовское направление». А так как карту Советского Союза сразу же повесили в школе, людям все про Минск стало ясно. Вообще-то нам не полагалось эти сводки слушать, еще двадцать пятого вышло распоряжение о сдаче всех радиоприемников «на хранение в учреждения связи». И в деревне все немедленно послушались — и послушались потому, что раз в Кишкино почты вообще не было, еще в конце сорокового года тетя Наташа учредила такой (по документам) у себя в избе. Адрес «отделения связи» — есть, значит, и отделение имеется. На самом деле ей это понадобилось потому, что почтальон из Ворсмы в деревню если и приезжал, то лишь по большим праздникам или спьяну, а лесу заблудившись — и все жители были вынуждены за почтой своей самостоятельно в Ворсму переться. А почтальон имел право (и даже обязанность) всю почту для «подведомственной территории» получать, и даже почтовые переводы получать мог получать вместо адресата! В Ворсме тогда этому очень обрадовались, ведь тетка туда на мотоцикле чуть ли ни каждый день могла заехать за почтой — а это упростило и хранение корреспонденции, и потери писем и газет закончились. А теперь она просто «приняла» все пять или шесть приемников, которые в деревне уже завелись, но не имея отдельного склада передала их «на хранение ответственным товарищам». Таких в деревне нашлось трое: дед Митяй, дед Иван и… и я. Тетка Наталья данный факт пояснила просто:

— Родителям твоим или еще кому взрослому я приемник оставить не могу. Дед Иван — он извозчиком на почте числится, у Митяя место, защищенное от посторонних граждан.

— Это какое место, и кем защищенное?

— Пчелами! Ты к нему в мшаник зайти не пробовал?

— Пробовал, пчелы тех, кто не курит, не кусают.

— Ну, это ты знаешь… а тебя я владельцем приемника записать не могу, а вот хранителем — запросто. Потому что тебя по закону даже наказать не могут, если у тебя приемник найдут. А если ты его еще в свой червяковый домик поставишь, то и не найдут никогда.

— В домике для приемника электричества нет.

— Так проведи! Давай так сделаем: завтра с тобой в Павлово съездим, купишь там провод нужный, розетку, что еще нужно…

— А почему не Иван Кузьмич?

— Потому что он в котлах понимает, а в электричестве нет. А ты ведь сам у себя в домике электричество сделал? Значит, знаешь как, и еще раз сделаешь. А почему у тебя там приемник будет, так это я начальству объясню легко: красного уголка у нас нет, но площадь для собраний — вот она, а так как приемники можно на собраниях слушать, то мы его рядом и храним. Ну как, договорились?

И вот когда Совинформбюро не рассказало о падении Минска, народ осознал, наконец, что война — это не шутка. Но все равно в панику впадать не стал. Разве что безо всякой паники в огородах еще с полсотни «кабачковых башен» выстроил… Однако люди не только о войне думали: проявилась еще одна проблема. Скорее даже проблемища: сельская электростанция. Котлы этой станции в час сжигали чуть меньше четверти центнера брикетов, полтонны в сутки. И всем было понятно, что зимой дровами ее «прокормить» не получится: не было столько дров в окрестностях. Весной, когда первые баржи в Павлово пришли, деревенские этих брикетов почти сотню тонн натаскали на угольный склад, но всем было понятно, что на зиму этого запаса не хватит. Так что оставался единственный вариант: самим где-то торф добыть — но ближайшие торфяники располагались в Заочье, за селом Тумботино. Причем далеко за Тумботино, там еще немало километров пройти нужно было. Но даже если там торф и накопать, то его еще через реку как-то переправить требовалось…

Тетка Наталья с невероятной силой занялась «местным хозяйством» и договорилась в районе о том, что селянам можно будет в тех краях торф на зиму запасать, причем даже «лимита» на количество добытого не устанавливалось. А в результате почти все дошкольники (включая же и вовсе младенцев) снова отправились в детский сад: матери пошли копать торф на болоте. И пошли надолго, ведь туда просто добраться не меньше дня требовалось, так что поехали они на «месячную вахту». И хорошо, если на месячную, Наталья им поставила «норму» в четыре тонны сухого торфа в день — ну, это если именно на месяц ехать копать. А перевозить торф добытый тетка решила уже зимой, когда Ока встанет и можно будет на санях без пересадки торф в Кишкино с торфодобычи доставлять. Потому что «до мороза» топлива электростанции вроде должно было хватить…

Женщины на торфоразработку уехали почти все, в деревне осталось не больше десятка. А мужчины продолжали работать на заводах, так что местными делами занимались в основном деды и бабки. И дети, которым теперь пришлось взять на себя большую часть «взрослых» забот. Мне тоже приходилось матери помогать изо всех сил, ведь теперь больше половины дошкольников так в детском саду и жили. При этом я как-то успевал с командой «старшегруппников» и лес по паре раз в день прочесать на предмет грибов, а еще я с ними и новой стройкой занялся. А еще теперь я в тихий час спал, спал без задних ног. Потому что вечерами, когда уходил домой, я шел в сарай, где дядья поставили для себя верстак, и принимался за настоящую работу. Да, я был всего лишь программист, но все же я знал, что означает слово «алгоритм». А еще я успел и в школе физику поучить, и в институте. Правда, в институте у меня выше «трояка» оценок не было — но все же каких-то знаний я там набрался!

Набрался, а теперь из консервных банок, гвоздей, бумаги, слюней и проволоки делал то, что считал очень для страны нужным. Очень нужным для нашей Красной армии. И, хотя я теперь ходил весь измазанный зеленкой (хорошо еще, что мама для детского сада ее целую коробку когда-то купила), периодически плакал в сарайчике от бессилия, я работал каждый вечер, работал, пока просто не валился от усталости…

В деревне говорили, что многие мужчины пытались записаться в армию добровольцами — но военкомат всех из посылал в известном направлении. Что было не очень понятно: из того же Грудцина призвали больше полусотни человек, из других деревень тоже народ призывали и даже из крошечного Кишемского пятерых военкомат забрал. Но оказалось, что и на Кишкино мобилизация тоже распространяется: в самом конце августа повестка пришла дяде Николаю. Когда он об этом рассказал, тетка Наталья вскочила на мотоцикл и помчалась на торфоразработку нашу, и оттуда привезла домой тетю Машу. Баба Настя забрала в нашу комнату Настюху и Ваську на пару дней, и Николай с женой пару ночей провели вдвоем. А затем дядя Коля, взяв котомку, отправился на войну. Тетя Маша весь день проплакала а затем снова на торфоразработку отправилась. А я — через день после отъезда дяди Николая — сам отправился в Ворсменский военкомат. Но вовсе не затем, чтобы «записываться в Красную армию», у меня план был совершенно иной. И если он осуществится, то будущее может стать тоже немножко иным. А возможно, что и вовсе другим. И я очень надеялся, что то будущее станет куда как лучше того, про которое я вспомнил в свои именины…

Глава 11

Я привык когда-то к тому, что информация является вещью общедоступной. Не вся, конечно, но основная ее часть. Конечно, это не значило, что получаемая информация хоть в какой-то степени верна, но если сравнивать информацию, получаемую из многих независимых источников, и она оказывается в целом одинаковой, то ей, скорее всего, можно все-таки верить. Однако недаром русская пословица предупреждает: доверяй, но проверяй — ну я и проверил, на собственном опыте…

Оказалось, что в Ворсме нет военкомата, да и не было никогда. Люди этим словом называли воено-учетный стол, работающий при заводе имени Ленина, и в этом «столе» работали ровно три человека. Тетка лет сорока была делопроизводителем (то есть оформляла, отправляла в собственно военкомат и выписывала людям нужные бумажки). Кроме нее там работала довольно молодая девица, которая называлась вроде как сотрудницей архива — и ее заботой было хранение копий документов всех зарегистрированных в городе и ближайших селах военнообязанных. А третьим сотрудником там был пожилой мужик с необычной для Советского Союза должностью «курьер», и он занимался перемещением бумажек между военкоматом (который размещался в Павлово) и «столом», а так же развозил повестки мобилизуемым. Еще, как он сам мне рассказал, отвозя меня на своей бричке обратно в Кишкино (пожалел бедного меня, всего аж взмокшего, таща свою тележку так далеко, а «мне всяко в ту сторону сегодня-завтра ехать, так поеду сегодня»), ему полагалось, в соответствии с приказом военкома, возвращать семьям мобилизованных гражданскую одежду. Ну да, избытка одежды ни у кого не было, а кто придумал ее возвращать родне, было неизвестно. Я о такой практике никогда раньше (то есть позже) и не слышал, но вряд ли простой районный комиссар мог такое приказать? Или мог?

Пока мужик укладывал в свою бричку котомки с вещами, которые ему предстояло раздать в деревнях, я забежал в магазин и купил мыло. Мыло там продавалось обычно двух сортов: хозяйственное и банное, иногда и туалетное какое-то попадалось, но редко. А сегодня хозяйственного не было, а банное было, и продавщица, которая меня уже знала (я с мамой часто сюда заходил, когда она что-то для детского сада покупала), сказала тихонько, наклоняясь ко мне, хотя в магазине никого больше и не было:

— Шарлатан, а у тебя денег-то много сегодня? Я гляжу, ты с тележкой, так бери мыла побольше, на все деньги бери: говорят, что в Ленинграде и в Москве на все уже карточки ввели, того и гляди и у нас введут. А вам-то в деревне откуда карточки-то брать? Их, говорят, только по городам раздавать будут…

Ну, насчет того, что «карточки только по городам», я был абсолютно не уверен, ведь не будет же страна своих кормильцев в грязи держать — но совета послушал. Тем более что, по словам продавщицы, «мыло только вчера привезли» и было его очень много. Так что банного по рублю за кусок большой (не очень большой, на сто пятьдесят граммов) я купил целых пятьдесят кусков, а еще взял — для девчонок только — и туалетное мыло «Земляничное». Оно, конечно, дороговато было, девяносто копеек за маленький стограммовый кусок, но пахло-то оно очень хорошо! Его я двадцать кусков взял, и продавщица мне все мыло завернула в три больших куска плотной оберточной бумаги и помогла свертки аккуратно в тележку положить. Меня удивило, что она же потом подошла к кассе и пробила чеки, но она, заметив мой взгляд, тут же пояснила:

— Зинка-то теперь на завод ушла работать, одна я осталась. Но оно и к лучшему: остальное мыло я потом пробью.

— Почему потом?

— А не положено нам больше двух кусков в одни руки давать, спекулянтов начальство опасается. Но тебе-то… мы ведь должники твои. Так что это, считай, наше спасибо.

— За что?

— Ну все же знают: Шарлатан придумал делать электрические машины для деревень, а теперь муж мой на генераторном мастером, квартиру вон нам дали. Ну ладно, иди уже… — она помогла мне спустить тележку со ступенек магазина и — я обратил внимание, когда заворачивал за угол, направляясь к «столу» — стояла у входа и смотрела мне вслед. И я подумал, что в провинции народ, несмотря на войну, совсем не оскотинился. Наверное и потому, что здесь всегда люди друг к другу как-то душевнее относились, и потому, что здесь все всех знают, а потому за собственной репутацией все же следят, стараются ее не запачкать…

А еще, что я тоже счел важным, народ поверил и осознал, что вместе они работают для того, чтобы сделать всем хорошо. И что даже случайный прохожий на улице — он тоже работает, чтобы каждому было лучше. А что всем становилось лучше — это каждый человек каждый день видел. Я вообще часто читал, что советские люди считали сороковой год самым счастливым, и теперь своими глазами увидел, почему. Да, в магазинах изобилия любой роскоши не наблюдалось — но все необходимое в них практически всегда было. В гастрономе в Ворсме уже поставили «холодильный прилавок», даже три прилавка — и там всегда в продаже и масло сливочное теперь было (хотя чаще все же топленое продавали), часто и мясо свежее, а еще очень часто была самая разная рыба. И икра, но не красная, а черная — ее тоже на развес продавали, но обычно она в магазинах была в начале лета. И все понимали, что это изобилие достигнуто трудом других людей, а поэтому и к такому незнакомому прохожему тоже стоит отнестись с уважением, а уж если о ком-то «заранее известно», что он делает людям хорошо, то не высказать ему благодарность, не проявить в отношение него свое уважение — это вообще последнее дело.

Вот продавщица и проявила — а в результате у меня случился первый облом. То есть все же не первый, а первый в полностью самостоятельной работе…

Военный курьер меня довез до самого дома: оказалось, что среди всего прочего он и в Кишкино «посылку» отвозил. Вещи дяди Николая — и он очень удивился, что дом под номером один расположен вообще в центре деревни. А еще больше он удивился деревенским дорогам, которые были даже лучше, чем городские (не все городские, а те, которые в Ворсме были). Оно и понятно: «детский эксперимент» с площадью перед колодцем всех в деревне вдохновил, за зиму мужики навозили очень много цемента с базы стройматериалов, которая была открыта возле станции, а весной, как только земля подсохла, все кучи возле домов «преобразовали в мостовую». Для удобства преобразовывания они — тоже еще зимой — изготовили две небольших электрических бетономешалки и землю с цементом в ним и смешивали. Правда, утрамбовывать ее трамбовками деревянными они не стали: приволокли откуда-то асфальтовый каток (небольшой, ручной) и раскатывали им землю лишь утоптанную. А утаптывали ее как раз дети, для них это было развлечение и даже соревнование «кто больше утопчет». И в соревновании победила как раз малышня: много было в деревне именно мелких детишек, а я их выстроил в колонну по пять, и такой колонной, да под ритмичную песню, они рассыпанную землю топтали очень быстро. И при этом даже не особенно и уставали: я предложил, чтобы после каждых десяти «топов» первый ряд отходит и становится позади колонны. И таким образом они и уставали меньше, и заодно все считать научились до десяти.

А еще теперь именно малышня деревенская поголовно ходила с медалями: на маленькой, размером с три копейки, медали из нержавейки было написано «Ударник топтыгинского труда». Колодка к медали была по форме «Геройской», а ленточка — оранжевой с коричневыми полосками по бокам — эти ленточки тетки деревенские и соткали, из ниток мулине. Вообще-то по краям основа была черной, а уток везде был оранжевый, но получилось вот так…

А курьер дороге такой удивился, спросил у меня, «где тут первый дом, направо или налево ехать», выгрузил меня перед домом и отдал котомку с вещами дяди Николая. Затем спросил, как тут лучше в Грудцино проехать — и убыл. А я сначала занес котомку в комнату тети Маши, затем разгрузил мыло (его я тоже в «червячный домик» отнес), и только потом увидел, что тяжелые свертки с мылом измяли мою поделку. Совсем измяли, ее теперь даже починить было невозможно: хоть плохонько, но сопромат нам в институте дали, а вот с материаловедением там было совсем никак…

Не сказать, чтобы я очень расстроился, все же заменить поломанные «детали» можно было вообще за пару дней, правда при наличии материалов. А с материалами… Перед тем, как идти к маме в детский сад, я завернул на минутку к тетке Наташе: увидел стоящий на улице перед ее домом мотоцикл, значит она откуда-то приехала и пока не уехала. Поговорил с ней минут пять, получил ремнем по заднице: оказывается, мама меня уже искала и просила всех женщин, которые меня где-то встретят, передать. Именно ремнем передать, и тетка Наталья просьбу выполнила, хотя и без особого энтузиазма. И пообещала в ближайшие дни выполнить и мою просьбу…

Мама, несмотря на мои уверения в том, что тетка Наталья мне уже ума вложила, тоже мне устроила массаж заднего места. Оказывается, она хотела меня подзапрячь на стирку простыней с утра, чтобы они к тихому часу уже высохли. А раз я не пришел утром «на работу», теткам в саду пришлось срочно новые простыни шить: вообще-то детям там по две простыни уже было сделано, но из-за ряда событий их уже два дня и не стирали. Впрочем, простыни шить было несложно: еще зимой для детсада мама закупила две «штуки» широкой бязи, и теперь тетки просто ее нарезали на ровные куски и подшивали края. На швейной машинке подшивали: теперь и в саду такая имелась. Только как раз машинка была вообще не детсадовская, ее решением общего собрания (на этот раз не мужиков, а баб деревенских) купили «на всех», а в детском саду она стояла потому что там был выстроен специальный сарай, изображающий как раз «швейную мастерскую». С двумя большими окнами на юг, и там под потолком сразу шесть лампочек повесили…

А меня на стирку мама всегда ставила, потому что ей когда-то очень понравилось, как я со своей одеждой разбираться стал. Стирали здесь в основном не мылом (мылом разве что младенцам пеленки стирались, да и то пока пупок не зажил), а щелоком. Но щелок — он руки очень сушит, так сушит, что кожа на руках и потрескаться может. А я «придумал» другой способ: в горячую воду этот щелок добавлял, в нее потом просто всю подлежащую стрике одежду скидывал и палкой (специальной, «стиральной») ее там топил. И просто ждал, изредка белье в корыте помешивая той же палкой. А где-то через час — когда вода в корыте окончательно остывала — я воду с щелоком просто выливал, слегка белье отжимая той же палкой, а затем в том же корыте, белье не вытаскивая, его несколько раз прополаскивал. И первый раз полоскал в горячей воде, а потом уже просто взятой из бочки (она была все же теплее колодезной), а потом, даже не пытаясь одежду отжать получше, ее на веревке развешивал.

Вообще-то мне такой способ в свое время жена подсказала, когда я с детьми еще на даче летом сидел. Для дачи — способ абсолютно рабочий, разве что, если дети в грязи извалялись, землю стоило перед такой «стиркой» все же смыть. А если на одежде была не грязь, а, допустим, чернила или в траве одежду зазеленили, то белье как раз в щелоке и замачивалось. То есть не в щелоке, а в соде — но, после того, как я уже здесь способ опробовал, то оказалось, что и щелок всю дрянь прекрасно отъедает. Правда, с шелком этот способ лучше не применять, шелковые вещи почему-то сразу блестеть перестают — но в Кишкино-то в шелках я почему-то не щеголял…

А именно меня мать стирать отправляла потому, что по ее мнению, я лучше знал, сколько щелока в воду лить нужно, и как часто белье палкой в корыте ворочать. Но я стирал не в корытах: для детсада народ купил десяток детских ванночек из оцинкованной жести, а в них помещалось тех же простыней раза в два больше, чем в тогда же приобретенные детсадовские корыта. Правда, на этот раз пришлось и корыта задействовать, в них я наволочки попихал, так как в ванночки они уже не влезали.

В детсад я пришел где-то ближе к полудню, в стирке слегка смухлевал (щелока побольше добавил, но и «вылеживал» белье меньше времени), а после «стирки» мамины помощницы простыни даже отжали — и на веревке, да под ветерком, они все равно к тихому часу высохли. А я еще маме сказал, что если бы она на порку меня время не тратила, то я бы и постирал все быстрее, и высохло бы все бы еще раньше — но почему-то она данный аргумент всерьез не приняла. Но я и не расстроился по этому поводу: мама меня давно уже порола больше «демонстративно», вроде как «по обязанности», не больно. Ну, чаще всего так…

А на следующий день в деревне умерла баба Варя, про которую дети рассказывали, что ей уже больше ста лет. Ну, выглядела она действительно древней, однако я теперь выяснил, что было ей всего семьдесят девять, а баба Вера — бабы Насти подруга, часто к нам забегающая чаю попить и языком почесать, была ее дочерью. А еще мне открылась тайна, раньше мне покоя не дающая. То есть не то, чтобы я по этому поводу сильно переживал, мне было интересно, почему в Кишкино нет кладбища. Во всех селах и деревнях вокруг (не говоря уже о городах) кладбища были, а в Кишкино — нет. Оказалось, что нашей деревне кладбище просто «не положено», и даже не потому, что это была деревня и церкви в ней не было. В Ворвани крошечной тоже церкви не было, но кладбище вполне себе имелось. И я по молодости лет даже думал, что в Кишкино люди вообще не умирают, тем более за почти пять лет моей осознанной жизни вроде никто и не помирал — а оказалось, что раз Фролу Кишкину землю под деревню выделили из «казенных Ворсменских», то и деревня считалась как бы частью Ворсмы, а, соответственно, и покойников жителям деревни полагалось хоронить в Ворсме. То есть это «при царском режиме» считалось, а при советской власти эта самая власть на такие вещи просто внимания не обращала и все оставалось по-прежнему. К некоторому неудовольствию отдельных жителей деревни, например, баба Настя все причитала после похорон, что «Верке-то теперь к матери вон как далеко ходить придется, а она-то не девочка уже». Да, ходить было действительно далеко: кроме двух с лишним километров до города и там еще столько же идти было…

Однако это событие уныния деревенским не добавило, и даже баба Вера, хотя и грустила, конечно, к бабе Насте реже заходить не стала. Хотя, когда на дворе война, поводов для грусти и так больше чем хочется. Мужчины, вон, снова домой далеко не каждый день приходить стали, многие в Ворсме и ночевать оставались, чтобы время на дорогу до завода не тратить. Зато теперь старшие дети туда чаще наведывались, относя отцам обеды и ужины. И все теперь продукты отцам носили в судках: это были комплекты из трех кастрюль, через ручки которых подевалась длинная ручка с крючками для переноски всех кастрюлек стразу. Судки эти зачем-то в магазин в Ворсме завезли в большом количестве, но раньше никто их не покупал: дороговаты они были, да и непонятно, зачем дома нужны. Но если есть приходится не дома, то всем всё сразу стало понятно — и посуду кишкинцы там раскупили за один день. То есть сами мужчины раскупили, и всем нашим ее хватило — а вот другим уже нет.

Но и посуды такой всем досталось только по одному комплекту, так что мальчишки и девчонки в Ворсму уже по два раза в день бегали: утром, чтобы еду отнести, и после обеда, чтобы грязную (или уже чистую) посуду принести обратно. Но никто вообще не возражал, ведь «по дороге» он и грибов успевали набрать по большой корзине. И не только грибов, то есть все же грибов, но домой они приносили уже другой продукт…

Мне вот с мылом откровенно повезло: приказ по Горьковской области о введении карточной системы вышел первого сентября. И уже со второго без карточек продукты и «парфюмерию» продавать прекратили, а почти все непродуктовые товары перестали продавать вовсе (как продавцы говорили, «в ожидании указаний»). Но в некоторых «отдельных районах» соответствующие «инструкции» вообще через задницу передавались, а определенных продуктов имелся «некоторый избыток». И получилось так, что столовая (общая на три новых завода) осталась вообще без продуктов и рабочих там кормить стало просто нечем. Директор турбинного — довольно молодой парень, окончивший какой-то горьковский институт в тридцать девятом — едил по этому поводу в Горький, а вернувшись, ругал матом и нехорошими словами нового первого секретаря (какого-то Родионова). Но проблему решил, причем в значительной степени благодаря тете Маше. Она сама была родом из Ичалок, а брат ее там сейчас каким-то мелким начальником стал — и он несколько раз в Кишкино приезжал, пытаясь договориться с местными рабочими об изготовлении и для них электростанции. Тогда у него ничего не вышло, а теперь он снова приехал, зашел к этому директору — и договорился. Договорился о том, что тамошний колхоз заводу отгрузит (постепенно, не сразу) тонн двести картошки и тонну подсолнечного масла, а за это заводы Ворсменские ему сделают «сверхплановую» электростанцию на двадцать пять киловатт. Но одной-то картошкой сыт не будешь… то есть будешь, но ее всухую жевать не особо полезно, да и белков в картохе маловато. Однако в Павлово этому директору серьезно так пошли навстречу и выделили «что могли насчет пожрать», а смогли они только вагон сахара. И теперь кишкинские детишки в этой столовой за килограмм грибов (в столовой брали только белые, подосиновики и подберезовики, видимо другие там готовить не умели) выдавали карточки на сто граммов сахара. А по карточкам-то сахар шел по фиксированной цене, еще довоенной — так что домой дети возвращались и с грибами, и с сахаром. То есть с грибами, которые они на обратном пути собирали…

Я в этом процессе не участвовал, потому что отцу еду относил Вася, который старший сын Алексея. Он и отцу носил, и… то есть и своему отцу, и моему. Ну а я — я в деревне был по уши занят. Ведь и в детском саду приходилось крутиться, как ужу на сковородке, и грибы собирать, но больше всего времени у меня занимала засолка валуев. Не знаю, в деревне вроде все грибы солить умели, но валуи тут с издавна считались грибом негодным, и почему-то очень простые правила по его засолке, которые я объяснял взрослым, до них не доходили. Или доходили, а они просто вид делали, что не понимают: ведь чтобы гриб получился не просто съедобным, но еще и вкусным достаточно, чтобы рвотных позывов не вызывать, с него требовалось кожицу с шляпки содрать — а это работенка долгая и нудная. Но все теперь закончилось тем, что мне притащили две бочки, которые нужно было солеными грибами заполнить, и все грибники валуи только мне и таскали. Не только всё же мне: и Валька, и Колька, и Настя — все они тоже ножиками шуровали не разгибаясь — и бочки постепенно наполнялись. Общие на всю деревню бочки, но ведь и нам там что-то в голодную годину обломится, так что никто не ленился. А еще мы валуи в банках солили — это уже в наш подпол отправлялось. То есть уже в подвал.

Хороший у нас подвал получился, во весь дом. И если наверху у каждого была своя комната, то подвал никто делить не стал. В смысле, там у северной стенки три кладовки женщины устроили, но даже они были не «отдельными», а просто три уставленных полками «секции». А весь остальной подвал оказался в моем полном распоряжении. За сентябрь я там окончательно оборудовал небольшую мастерскую, ровно под нашей комнатой, так как в этом закутке строители, когда печку перекладывали, и отдельную небольшую печь сложили, с общей трубой с нашей русской печкой. То есть труба-то была отдельной, в смысле с отдельной заглушкой, а на чердаке эти две прислонютые друг у другу трубы соединялись. Но главное, эту мастерскую можно было отдельно протопить, а еще в ней было небольшое окошко и электрический свет. Даже «два света»: под потолком висела лампочка на сто ватт (и на двести двадцать вольт), а над верстаком на стене были подвешены уже две лампочки, ватт по сорок вроде (на них не было написано) и напряжением на тридцать шесть вольт. Подвал все-таки, место «потенциально сырое»…

Еще я прошлой зимой, пользуясь преимуществами «независимой печки», стены в своем закутке оштукатурил. Кривовато, конечно, но уж как смог. А весной и стены выкрасил белой краской, так что мастерская у меня вышла светлой и уютной. И просторной, все же «закуток» получился слега за двадцать пять метров. И вот когда все остальные дети в доме, наломавшись на очистке и засолке грибов, отправлялись спать, я спускался в себе в подвал и продолжал трудиться. Причем и мать, и баба Настя были искренне убеждены, что я тоже спать ухожу: я еще летом (при помощи отца, конечно) из досок сколотил себе некое подобие кровати, перетащил туда перину, подаренную мне еще на первые именины, одеяло и подушку — и переселился, чтобы «женщин лишний раз не смущать». И не смущал, баба Настя перебралась на мое место, Маруся продолжила «жить на верхней полке», зато когда отец ненадолго возвращался в деревню, им с мамой точно никто не мешал.

А мне никто не мешал ночами и читать в кровати, и даже делать всякое нужное. Тетка Наталья мне обещанную плотную бумагу купила уже через неделю, и я за следующую неделю поломанное исправил. То есть сначала просто заново сделал, а затем подумал — и починил то, что сломалось. А теперь вечерами лежал и думал, как бы мне все сделанное военкому-то показать.

А сделал я вещь, которая — по моим соображениям — должна была неслабо так помочь нашим бойцам на фронте. Вот только соображения пятилетнего мальчишки никто ведь и слушать не будет. В смысле, в армии никто слушать не станет (в деревне как-то уже привыкли к тому, что я только полезное советую) — но ровно до тех пор, пока сами не увидят, что вещь стоящая. И увидеть эту вещь должен человек, который сможет все же понять, что именно еиу показывают — а в Павлово военкомом работал, как я многократно уточнил, бывший минер с какого-то революционного корабля. Или с не очень революционного — но в технике он точно разбирался. И уж точно не схватит при виде меня рупор и не закричит «мальчик…», просто потому не закричит, что наверняка его заинтересует одна многим знакомая, но все равно этим многим до конца не осознанная вещь: электрические машины — они в основном обратимые. А если машина такая изготовлена топором на коленке, то из обратимости этой столько можно вытащить!

Все «железо» у меня давно уже было готово и даже проверено на испытаниях, так что за то, что демонстрация может не получиться, я не волновался абсолютно. А вечером двадцать восьмого сентября я вообще об этом волноваться прекратил: тетка Наталья договорилась с военкомом о встрече (там что-то по поводу использования нашего «швейного цеха» намечалось) и согласилась взять меня с собой. И даже пообещала, что уговорит его посмотреть на мое изобретение. А по поводу того, что пришлось вставать в пять, я вообще не переживал: отоспаться всегда успею.

А уже в восемь без примерно пятнадцати я этому дядьке в зеленом мундире сделал простое предложение:

— Хотите увидеть чудо? Ну, смотрите внимательно, показываю один раз. Пока только один, а вот что будет потом…

Глава 12

Как любил говорить мой отец (не Василий, а в «прежней жизни»), женские ручки сродни детским: дай им двухпудовую гирю, так ручку отломают. Насчет женских у меня теперь были некоторые сомнения, а вот насчет детских… Динамка велосипедная, которую мне дядя Николай отдал, была неразборной — но я ее разобрал. И до глубины души осознал, что Прометею боги дали еще очень мягкое наказание, а Прометей этот людям не просто огонь какой-то принес, а электрический свет — как раз эту динамку и изобретя. Тут, конечно, и рабочие рукожопые свою лепту внесли (в динамке ротор вообще скреб по статору, а в зазоры в магнитной системе можно было спичку просунуть), но и конструктор постарался так, что вырывать ему печень было проявлением милости. Я просто очень внимательно прочитал инструкцию, затем еще раз прочитал, решив, что я что-то пропустил — но нет, все оказалось верно: если к ротору приложить двадцать пять ватт механической мощности, то на выходе получится целых полватта электрической!

Одно меня с этой конструкцией примирило: в динамке уже был щеточно-коллекторный узел и вырабатывала она постоянный ток. То есть все же пульсирующий — но мне-то на форму тока было вообще плевать. Потому что я ток из динамки и получать не собирался, я же помнил, что «электрические машины в большинстве случаев обратимы». А в переводе на русский язык это означало, что если на динамку электричество подать «снаружи», то она превращается в мотор. Эта динамка превратилась в мотор исключительно хреновый, но мне повезло в том, что отец (нынешний, Василий) решил, что хорошо, когда сын к технике тянется, и помог моторчик улучшить. Сильно помог: сделал нормальные магнитопроводы с минимальными зазорами, корпус вместо отлитого чуть ли не из чугуния сделал стальной, тонкий и легкий, и даже посадил ось моторчика на шариковые подшипники — хотя последнее вообще случайно получилось: когда еще товарищ Каганович распорядился турбины и генераторы в серию запустить, снабженцы что-то напутали и на завод пришли шарики для опорных подшипников не в две линии, а в два миллиметра. Нафиг никому не нужные, вот отец немножко и взял «для домашнего пользования»…

Однако тогда (а это в начале прошлого года все происходило) проект заглох. А когда я «все вспомнил», у меня возникла очень интересная идея. Потому что ранее проведенные эксперименты показали, что моторчик получившийся не сгорает ярким пламенем даже при подаче на него напряжения в сорок восемь вольт (хотя и прилично при этом греется), а ток через него течет с силой аж до двух ампер — ну, это если к нему подключить сразу четыре автомобильных батареи. Правда, у меня именно автомобильных не было, да и не поднял бы я столько — но еще до конца июня я купил в Ворсме две коробки с забавными батарейками под названием «Гном» — их какая-то артель производила. А если соединить двенадцать таких батареек последовательно, то напряжение подучается довольно высоким — при том, что данная конструкция весила меньше двух килограммов. А если две таких «конструкции» соединить уже параллельно…

Все остальное я сделал сам. Простенькая логическая схема на релюшках (я их сам лично мотал), сердечник релюхи делал из обрезка гвоздя-двухсотки, замыкатель прекрасный получался из обрезка консервной банки. С проводами у меня тоже было все прекрасно: по моей просьбе еще в прошлом году, когда у меня оставались идеи по доработке моторчика, дед Митяй купил мне несколько катушек к Горьком: страна активно поощряла радиолюбительство и в городе даже специальный магазин был, где всякое для радиолюбителей продавалось. Правда, в первый раз дед ошибся и приволок мне большую катушку с проводом ЛЭШО: литцендрат, да еще в сине-фиолетовой шелковой оплетке. Но сейчас оказалось, что и этот провод вполне для моей затеи подходит, вот только отматывать по одной жилке длиной в полкилометра было ой как не просто. Но я справился (а заодно у меня появился и клубок темно-синего шелка размером с мой кулак — вещь пока вроде и не нужная, но неизвестно, что будет дальше).

Еще мне в работе прилично так помог Васька-старший (который сын дяди Алексея). Когда еще мы с отцом «улучшали мотор», отец принес несколько довольно мощных маленьких магнитов (в генераторе и магниты были, мягко говоря, ублюдочным), а Васька помог мне из непригодившихся сделать еще два маленьких моторчика. То есть он из тогда для себя сделал, для игрушечной лодки-аэроглисера, но после того, как оказалось, что моторчики эти «высасывают» квадратную батарейку для фонарика минут за пятнадцать, и у него проект заглох — а у меня появились два небольших мотора.

Все остальное было сделано из… ну да, из палок, а большей частью все же из оберточной бумаги. То есть из крафт-бумаги, склеенной во много слоев столярным клеем. Не сказать, что конструкция подучилась прочной, но для «показа» жесткости ее хватало, просто не стоило на нее ставить разные тяжелые предметы. И в Павлово я поехал, все свое «оборудование» уложив в большой короб, крепко привязанный к багажнику мотоцикла, а сам я поместился на специальную сидушку-подушку, которую тетка Наталья на бензобак мотоцикла приделала. Именно для перевозки мелких детишек приделала, причем для того, чтобы заболевшую детишку очень быстро в больницу привезти…

Но я был пока еще вполне здоров и прокатился с удовольствием — а потом остался «караулить» теткин мотоцикл, а сама она ушла в военкомат. Народу там было немного: все же понедельник, утро, да еще, видимо, в этот день мобилизованных собирать не предполагалось, а добровольцев сотрудники военкомата еще в начале августа «поставили не место»: рабочим с заводов объясняли «в письменном виде», почему им придется и дальше на заводе работать, а разную особо патриотичную молодежь сотрудники военкомата просто пинками разгоняли (настоящими, причем «от души»), и все местные уже знали, что «сюда без повестки ходить не нужно».

Насчет повода для разговора с военкомом я, похоже, сильно ошибся, а разговор получился очень уж «горячим»: минут через пять Наталья с военкомом вышли на улицу «остыть». Военком закурил, а тетка продолжила:

— Ты когда свою бумажку писал, каким местом думал-то? В Кишкино даже в мирное время хорошо если сотню пар валяли!

— Но сейчас-то война!

— Вот именно, все мужики на заводе сутками работают, в деревню не каждое воскресенье возвращаются, а бабы валенок свалять вообще не может: тут сила нужна, а у баб-то откуда такие силы возьмутся?

Насчет «баба не может» тетка Наталья явно врала: сама-то она своим детям валенки валяла, и на рынок с моими тетками пар пять, а то и десять отправляла — правда, тоже детских. Но, может, детские валенки валять проще? Да и тетка была, пожалуй, самой сильной в деревне…

— Так что писульку свою исправляй быстро, — продолжала тетка, — я тебе так скажу: выйдет хоть сколько валенок для армии свалять — мы сделаем. Но уж точно не две сотни, а может и вовсе ничего не дадим. Не потому что мы против Красной армии, а потому что…

— Да понял я уже, могла бы и не приезжать, а на бумаге все написать.

— А ты бы нашей бумагой подтерся. Нет уж, в глаза оно вернее получается! Да, тут наш шарлатан Вовка что-то для армии придумал, говорит, штука очень полезная.

— Шарлатан? Вы там что, всяким шарлатанам…

— Да нет, прозвище у него такое просто, а так парень-то шустрый и умный. Ведь это он придумал, как электростанции для деревень делать, так что ты его выслушай и то, что он покажет, посмотри внимательно. Если по совету мальчонки сам товарищ Каганович велел три завода в Ворсе выстроить…

— Ну, раз Каганович… и где этот твой шарлатан?

— Да вот он стоит. Вов, показывай, что там у тебя для военкома было?

Товарищ военком постепенно после спора с теткой Натальей успокаивался, аккуратно достал из пачки еще одну папиросу, прикурил, посмотрел на меня с усмешкой:

— Да, мальчик, показывай, что ты для армии придумал.

Я подошел к мотоциклу и достал из привязанного к нему короба бутылку. Винную, на три четверти литра:

— Вот, дяденька, представьте, что это снаряд.

— Что-то не очень похоже… но допустим…

— А теперь посмотрите на меня: я мальчик, мне всего пять лет.

— Я думал, меньше.

— Просто недоедал в детстве, — и после этих слов пожилой военком действительно заулыбался — но силушку я уже наел. Вы бутылку-то в руки возьмите, только она очень тяжелая, не уроните.

— Действительно тяжелая. Интересно, чего ты в нее напихал-то? — поинтересовался он, вглядываясь в черноту за стеклом.

— Железо всякое, обрезки. Я хотел в нее дроби насыпать чтобы она потяжелее была, но в деревне только у деда Ивана картечь нашлась, да и то в спичечном коробке, для грузил к удочке. А еще я туда печного лака долил для тяжести. А это я к чему: вот эту бутылку, даже если бы она была дробью заполнена, я могу забросить… — в оглядел окрестности. Военкомат находился на улице, шедшей вдоль берега Оки, почти что напротив дебаркадера, а совсем уже по берегу шла дорога к парому (который, как я увидел, стоял возле противоположного берега). — Я эту бутылку могу вон до причала парома забросить, и не просто забросить, а в будку паромщика попасть.

— Ну давай, а я посмотрю. Посмеюсь заодно, а то что-то давно в цирке не был…

— Хотите увидеть чудо? Ну, смотрите, показываю один раз. Пока только один, а там посмотрим. Но вы паромщику сами потом скажите, что, если бутылка разобьется, я не из баловства ему там все испачкал.

— Скажу, ты ее докинь сначвла…

Тетка Наталья не знала, что я военкому собрался показывать, так что она просто стояла в стороне и с легкой улыбкой смотрела на мои «упражнения»: все же в деревне привыкли к тому, что я если что и показываю, то это по меньшей мере интересно. И, подозреваю, она уже просчитывала в уме, что сможет от военкомата еще получить для того, чтобы людям в Кишкино жилось хоть немного получше. И я ее не разочаровал.

Достал из короба толстую бумажную трубку, из которой слегка торчал носик моторчика с насаженным на него пропеллером — я этот пропеллер из клена вырезал. Сзади в трубу воткнул «кормовую часть» фюзеляжа, в которой «из задницы» торчал проводок, аккуратно присоединил крылья (очень аккуратно, ведь при этом нужно было и тяги зацепить правильно), хвостовое оперение. Над хвостом на проволочных стойках была прикреплена хитрая металлическая (и телескопическая) трубочка, из которой вытарчивал хвост бенгальского огня. Аккуратно воткнул болтающийся на конце проводка разъем в пульт управления, соединенный с оставшимися в коробе «батарейками». Достал зажигалку, (я с ней после «обретения» вообще больше не расставался), зажег бенгальский огонь, быстро пояснив при этом, что «это для того, чтобы было видно, куда летит», надвинул на огонь наружную трубку, чтобы искры самолет мой бумажный не сожгли, а затем с криком «смотрите теперь» нажал кнопку на пульте и изо всех сил запустил руками самолетик в небо. Сил у меня все же было маловато, самолетик едва пузом (со вставленной в держатель бутылкой) не чиркнул по дороге. Военком при этом успел сказать «ну куда же ты» — так как я самолет не совсем в сторону парома направил, но мотор все же «игрушку» вытянул и она пошла вверх. Ну да, почти полсотни вольт, два с лишним ампера — для пятикилограммовой игрушки силы достаточно. А я, нажимая кнопки деревянного «джойстика», самолетик довернул в нужном направлении и повел его в сторону будки паромщика:

— Я попробую я трубу попасть, но будка далековата, отсюда уже плохо видно… а, нет, вроде попадаю!

В трубу я не попал, но самолетик врезался в стенку будки почти точно под ней: просто я слегка высоту не выдержал. И бутылка разбилась, только не об стену, а когда уже на землю упала. Военком несколько секунд смотрел на будку, замерев на месте, а потом с криком «ну как же ты это так?» бегом побежал смотреть, что в будке случилось. Хотя ничего особенного и не случилось, все было просто и понятно: дешифратор двух команд на маленьких релюшках (четырех, если «вверх» и «вниз» разными командами считать), исполнительных механизм на двух маленьких моторчиках, четыре пружинки для «возврата нейтрали» элеронов — и четыре проводка. Ну, еще катушка с которой эти проводки, скрученные в один жгут, аккуратно разматывались…

В принципе, у меня был еще один комплект крыльев и «запасной» хвост самолетика с катушкой, но второй раз я показать девайс дядьке не смог: пропеллер сломался, а вот его запасного у меня просто не было. К тому же я хотел ему уставить именно «рабочий экземпляр», чтобы у него было что показать уже совсем серьезным военным дядькам. И до меня дошло, что он действительно кому надо мою игрушку покажет: после «демонстрации» мы все уже пошли в военкомат и там я долго ему рассказывал, как вся эта штука устроена. Действительно долго: военком отослал тетку Наталью домой, сказав, что меня домой он лично на машине отвезет, и то, то я ему говорил, он понимал. Довольно легко разобрался в релейной схеме, довольно долго выслушивал мои объяснения почему катушка с проводом не вертится, разматывая этот провод и что такое решение дает — и не отставал от меня пока не разобрался в этом вопросе. Причем он даже пересчитал диаметр проводов питания и пришел к выводу, что провод можно делать заметно тоньше, а следовательно и длиннее.

В общем, поговорили мы, думаю, с пользой, причем этот капитан и внимание на мой возраст очень быстро обращать перестал. Мы с ним буквально как равные обсудили вопрос о том, где лучше наладить производство нужных электромоторов и релюшек, как пионеров на изготовление «бумажно-деревянных» деталей самолетиков массово посадить, что лучше не бенгальчкие огни использовать, а заряды от трассирующих снарядов, многие прочие касающиеся производства вещи. Но не сразу, а после того как он поинтересовался, долго ли я учился так метко самолетик мой в цель направлять. Правда, на этот вопрос я внятного ответа не дал: сам-то я беспилотниками управлять научился когда с внуками на даче их пускал, но и мой ответ «грамотные солдаты это быстро освоят» его вполне удовлетворил. Затем я ему показал, как собирать самолетик и как его обратно разбирать для перевозки, рассказал, как им управлять. И домой он меня отвез уже ближе к вечеру, причем даже подарил канистру с бензином для моей зажигалки. Маленькую, литров на пять — но и это было очень неплохо, так как с бензином в наших краях совсем грустно стало. У тетки Натальи в сарае две бочки стояли, для мотоцикла запас — но его пополнить она уже очень давно не могла, и сама на последних остатках как-то перебивалась, мотоциклом пользуясь лишь в самых важным случаях…

Спасть в этот лень я ложился в каком-то странном настроении: вроде я все нужное сделал, то есть все, что сам мог сделать — но ощущение неудовлетворенности оставалось. Я чувствовал, что на самом деле могу сделать гораздо больше, но что именно и как — не понимал. И именно с этой мыслью уснул, в проснувшись, пришел к очень простому выводу: я не понимаю, как и что нужно сделать потому что я не знаю, как и что сейчас сделать можно. А чтобы с этим разобраться, нужно просто учиться, учить то, чему сейчас людей учили. А людей, особенно маленьких сейчас учили в школе.

С этой мудрой мыслью я пошел, как и всегда, в детский сад. А там, собрав «команду» ребятишек постарше, сообщил матери, что мы теперь идем учиться в школу. Она, конечно, посмеялась, а затем, что-то видимо придумав, сказала:

— Ну идите. Но если вас учитель выгонит, вы с ним не спорьте, а сразу возвращайтесь.

Наивная селянка! То есть это я исключительно мысленно произнес, а вслух сказал «Спасибо, мама!» И мы всемером потопали в школу. Школа вообще-то располагалась на другом конце деревни, но дошли мы быстро. Правда, сразу в нее ломиться не стали, дождались перемены…

Со школой в деревне все было непросто. То есть и раньше было непросто: учителем работал парень из Богородска. Будучи правоверным комсомольцем конца двадцатых, он, когда партия сказала «надо», немедленно ответил «есть» и, закончив месячные учительские курсы, стал учителем в Кишкинской школе. И жил он в течение учебного года в здании школы, а на лето уезжал в Богородск, к матери и сестре. До начала своей учительской карьеры он работал столяром, а в результате вся кишкинская молодежь (включая девчонок) с деревом работать умела довольно неплохо, а вот с остальным… Впрочем, читать и писать он детей все же обучал, и считать все выпускники Кишкинской школы первой ступени не только до ста, а даже до тысячи, и многие умели даже цифры в столбик умножать и делить «уголком» — и вроде всем этого хватало. Потому что мальчишки после окончания этой школы в большинстве своем шли в какие-нибудь ФЗУ, а девчонки… девчонки сильно по разному. И всех такое положение дел удовлетворяло.

Но этим летом учитель еще в июне записался добровольцем в Красную армию, а о том, что деревня без учителя осталась, народ узнал лишь в последних числах августа. Узнал, собрался, посовещался — и на освободившуюся должность «глас народа» назначил Надежду Ивановну Векшину. Надьку Векшину, шестнадцати лет от роду, которая чуть ли не единственная из всех деревенских девчонок закончила семилетку в городе. Ну да, читать и писать она умела хорошо, да и считать наверняка уже до миллионов научилась, а вот все прочее… Однако тетка Наталья ее немедленно записала на заочный курс в педучилище, и теперь в школе детей обучала эта девчонка. Вероятно, с большим успехом: в большинстве своем в деревне дети в школу шли в восемь лет, заканчивали ее кто в двенадцать, а кто и в более старшем возрасте — и вот справиться шестнадцатилетней девахе с великовозрастными балбесами было не очень-то и просто. По крайней мере, когда она вышла на перемене на свежий воздух, в ответ на мое сообщение она лишь кивнула. Потом, правда, до нее что-то, вероятно, дошло и она переспросила:

— Ну-ка, повтори, что ты сказал?

— Надюха, мы пришли учиться в школе, давай, записывай всех нас. Только побыстрее, сейчас перемена закончится…

— Шарлатан, мне твои шутки не нравятся, так что возвращайтесь в детсад!

— А я и не шучу, нас мама из сада отпустила и отправила как раз в школу.

— Она что, совсем спятила? Мне еще только малышни в школе не хватает!

Малышня в рядок стояла на краю дороги, школьники побежали играть во двое и довольно громко галдели, так что наш разговор уже в паре шагов слышно почти и не было — и мы с Надюхой были «акустически вдвоем», поэтому я понизил голос и сказал:

— Дура ты, Надька! У тебя первоклассники все читать и писать уже умеют, а это я их научил. И другому тоже научу, буду тебе помогать. Половину школьников возьму, тебе уже первый и второй класс учить и не придется, а со старшими я тоже договорюсь и порядок наведу.

— Это ты серьезно говоришь?

— Конечно серьезно. Мама и тетка Наталья же понимают, как тебе трудно учителем быть, вот и придумали, как полегче тебе сделать.

— Ага, полегче! У меня сорок два человека, они уже в комнату с трудом помешаются…

— Сегодня у нас пятница, завтра мои малыши к школе как следует подготовятся, а с понедельника первый и второй класс будут учиться с восьми до двенадцати, а третий и четвертый с часу и до пяти. И в комнате даже посвободнее станет. Ну, чего расселась, иди, записывай нас в школу!

Мама тому, что нас все же в школу взяли, очень удивилась, и даже немного расстроилась: все же я ей в саду действительно много помогал. Но спорить не стала: Надюха-то по документам числилась «директором школы» и ее полномочий хватало и на прием детей, и на установление расписания занятий. К тому же я ей пообещал в школе только до обеда учиться (а на обед вместе со своими новыми одноклассниками все равно в сад приходить — по крайней мере до Нового года: дома-то на них никто уже обеды не готовил). В целом, мы с мамой «разошлись мирно», а тетке Наталье о таком изменении в «системе образования» вообще никто не сказал. Зачем, у нее и без того забот выше крыши!

Как раз в начале октября деревенские тетки закончили добычу торфа, и даже немного его перевезли в деревню. В виде плохоньких брикетов перевезли: перетащили туда парочку наших «кирпичных прессов». Конечно, на пароме много не навозишься, но то, что привезти успели, использовали только для проверки: сможет ли электростанция на таких работать. Выяснили, что сможет, только очень плохо — а чтобы она хорошо работала, эти рыхлые брикеты нужно еще по два в кирпичный пресс запихивать и еще раз прессовать. А так как у нас в деревне теперь самым сильным человеком осталась только тетка Наталья (муж ее тоже вроде мог брикеты улучшать, но тогда кто будет котлами-то управлять?), она целыми днями на электростанции и крутилась. Туда еще по тетке из каждой деревни приходили, каждый день приходили, чтобы «плохие» брикеты в прессы укладывать…

А в середине октября в деревню к ней приехала машина военная. Я как раз из школы домой шел и увидел, как немаленький такой старшина лупит в двери ее дома. Подошел, вежливо поинтересовался:

— Эй, дяденька, ты чего двери-то ломаешь? Не видишь разве: нет никого дома.

— А где хозяева-то? У меня приказ посылку ей доставить, а времени ждать у нас нет.

— Так доставляй, положи вон под дверь, у нас никто ее не сворует.

— Такую под дверь не положишь, — и он кивнул на кузов полуторки.

— Но, положи во двор, я сейчас ворота открою…

Старшина и два бойца выкатили из кузова две здоровенные железные бочки и закатили их под дровяной навес во дворе. А на мой вопрос он ответил:

— Приказано доставить две бочки бензина для мотоцткла и масло… Сураев, куда ты масло дел? Забыл? Я сейчас тебе забуду, неделю сесть не сможешь! Вот, масло тоже сюда ставим. Мальчик, а ты письмо хозяйке отдать можешь? Письмо не простое, приказ ей из военкомата… велено в почтовый ящик не опускать, да и не вижу я тут ящика никакого…

— Давай, дяденька, письмо, я обязательно передам. Как она вечером вернется, так и передам…

Военные дядьки уехали, а я просто зашел в тетке Наталье в дом и хоткел письмо ей на стол положить. Однако конверт оказался незаклеенным…

В конверте был специальный ордер на мотоцикл, удостоверяющий, что у тетки Натальи этот мотоцикл не может быть ни для нужд армии взят, ни для любой другой цели никем и ни при каких условиях. И пописан этот ордер был командующим Приволжским военным округом.

Еще в конверте была записка, которой военком сообщал тетке, что ей «бензин нужнее», а если и этот кончится, то пусть в Павлово заедет, там ей еще дадут.

А третья бумажка заставила меня напрячься: на ней,напечатанной на бланке какой-то «горьковской комиссии», тетке предлагалось некоего «Владимира Васильевича Шарлатана» доставить (именно доставить!) в Горьковский обком партии в понедельник третьего ноября в одиннадцати часам утра…

Глава 13

Весь октябрь погода держалась около нуля и паром в Павлово ходил без перерывов. Так что на телегах было можно торф возить — и его возили, причем на «нашей» торфоразработке постоянно (вахтами) трудились по два десятка женщин. Правда теперь большей частью туда торф прессовать катались тетки из других деревень, ведь электростанция четыре деревни током снабжала, и все бабы в этих деревнях прекрасно понимали, что не работая там хрен они зимой электричество у себя увидят. А торфа до холодов тетки накопали уже очень много, просто потому что для трех десятков отнюдь не дистрофичных женщин накопать даже четыре тонны этого торфа можно было даже «работой» не считать, а ведь туда чуть попозже и грудцинские бабы приехали! Вообще-то рядом с Грудцино имелись и «свои» небольшие болотца — но там и торфа было куда как меньше, и копать его было не так удобно, а насчет холодов зимой тамошний народ все сам понимал прекрасно. Поэтому в Заочье и на прессовку торфа много баб выехало, а грудцинские мужики запрягли в телеги всех своих лошадок и организовали вообще «транспортную эстафету»: часть мужиков торф возила от разработки до Оки, на пароме переправляли только телеги (без лошадей), а другая группа мужиков эти же телеги с другими лошадьми гоняла между Павлово и нашей электростанцией.

Ну и к своей электростанции тоже, но к нам они гораздо больше торфа возили, просто потому, что лошадь с телегой от Кишмы до Павлово и обратно за день успевала пройти, а вот до Грудцино — уже нет. Потому что это было лишних десять километров пути, и этих десяти хватало, чтобы лошадь в дороге уморить. Так что грудцинские выстроили возле нашей станции несколько больших сараев-хранилищ и торф туда складывали, а на их станцию оттуда топливо возили две лошадки слабосильные, древние, ни на что иное уж не непригодные — но так как их электростанция сжигала килограммов десять брикетов в час, лошадки эти с задачей справлялись.

А тетка Наталья ругалась буквально матом на нового первого секретаря (я сам случайно такое услышал) за то, что кроме нас в Заочье торф вообще никто не копал. Топлива в городе не хватало просто катастрофически, для населения дрова аж с Унжи везли на дровяных баржах, но и их половину промышленность забирала — а вот наладить добычу того же торфа никто не собирался. Потому что торф накопать-то было нетрудно, даже лопатами и приданными лопатам бабами, как показал кишкинский опыт — но вот вывезти его без, допустим, узкоколейки было почти невозможно. На пяток деревень — возможно… некоторое время, а к концу октября и это превратилось в огромную проблему. Потому что резко сократилось поголовье доступных лошадей, и если в конце сентября торф таскало два десятка только грудцинских лошадок, то в конце октября там осталось всего шесть лошадей, считая и трех кишкинских: из колхозов всех пригодных лошадей забирали в армию…

Наших лошадей не забрали. Во-первых, потому что они вообще нигде не учитывались: колхоза-то в деревне не было, а лошади и как «частовладельческие» не учитывались, так как были в общей собственности жителей деревни. Во-вторых, в армию не брали жеребят, лошадей старых и жеребых, а у нас Зорька уже разменяла двадцатник, а две других (и тоже отнюдь не молоденьких) оказались жеребыми. Ну и на годовичка нашего никто не позарился — но он-то пока и в работе использоваться не мог.

Так что на торфе теперь работали старые клячи, но и с ними до ноября удалось топлива на электростанцию нашу завезти почти что на год вперед, так что тетки в деревне теперь чувствовали себя относительно уверенно (в плане электричества), да и «продовольственную программу-минимум» выполнить удалось. Потому что весь сентябрь и октябрь все деревенские дети очень тщательно зачищали леса от грибов и ими же в основном и кормились. То есть и сами грибами питались (включая детсадовцев, чтобы «побольше картошки на зиму сберечь»), и отцов своих ими же на работе обеспечивали. А самым популярным блюдом в деревне были буквально до конца октября кабачки, тушеные с грибами: сами-то кабачки перестали плодоносить еще в конце сентября, но плоды в подполах еще с месяц продержались. И как раз к концу октября все хозяева свои «кабачковые башни» разобрали, землю растащили на грядки, на которых в следующем году планировалось картошку сажать — и «сельскохозяйственный год» на этом закончился. Вместе с последними грибами в лесу…

А «зимний стойловый сезон» для меня и тетки Натальи начался с поездки в Горький. И поехали мы с ней в город по железной дороге: несмотря на войну, движение поездов из Павлово в Горький шло по довоенному расписанию, разве что на линии теперь бегал единственный паровоз, причем даже не дореволюционный, а вообще из девятнадцатого века. Но несмотря на древность, бегал он очень шустро и в одиночку успевал выдерживать расписание. Мне какой-то попутчик, сам, вероятно, железнодорожник, рассказал, что эти паровозы до революции были чуть ли не самыми быстрыми в России, а уж с двумя вагонами он мог и до ста двадцати километров разогнаться. Ну, не знаю, может и мог, и вполне возможно, что и разгонялся: вагон мотало иногда так, что мне двумя руками за скамейку держаться приходилось. Но и на Казанском вокзале мы оказались «точно по расписанию», без нескольких минут восемь — а чтобы не сидеть в углу на скамейке и не трястись в ожидании визита в Кремль, мы с теткой прошлись по Сердловке, на людей поглядеть и содержимое магазинов поизучать. Ну, поизучали: товарное изобилие, естественно, пропало, а то немногое, что еще в продаже оставалось, продавалось только по карточкам. Причем исключительно горьковчанам, все приезжие могли смело идти боком. Без карточек только книги и газеты продавались, еще чернила (в брусках, ализариновые, их потом нужно было самостоятельно в воде разводить) и карандаши — но карандаши в продаже были только простые, «химические» и красно-синие. Я себе четыре таких карандаша купил (то есть красно-синих), и не купил больше только потому, что тетка сказала, что на обратном пути мы снова сюда же зайдем и купим в магазине карандаши вообще все. С тетрадками оказалось хуже, их тоже только по карточкам продавали. То есть если бы они в продаже были, то и продавали бы по карточкам…

Еще мы зашли на рынок — но и он на тетку произвел удручающее впечатление. Там продавали исключительно грибы, в наших местах именуемые «черным груздем». Ну, в принципе да, эти до самых морозов в лесах росли, хотя не особо и густо — но тетку не сами грибы в тоску ввергли, а цены на них. Впрочем, покупать они грибы точно не собиралась, а цены — с ними все и без посещения рынка понятно было. А в продуктовых магазинах (которые мы тоже посетили, исключительно в качестве туристов, обозревающих местные достопримечательности) тетка обратила внимание лишь на то, что даже соль — и та по карточкам продавалась. Тоже в принципе понятно, ведь ее в города возить нужно было, а теперь все дороги железные военными грузами заняты, не до соли сейчас…

В здание обкома мы пришли все же задолго до назначенного времени и больше получаса просто сидели в приемной. А потом нас вызвали — и мы оказались в кабинете второго секретаря товарища Киреева. Кроме нас туда же пригласили еще кучу народа, среди которого я заметил и Павловского военкома — а дальше все пошло примерно так, как я и ожидал. Не совсем, конечно, так, но в целом…

Сначала Сергей Яковлевич поздравил тетку Наталью и вручил ей медаль «За трудовое отличие»: оказывается, она не только в Кишкино всем заправляла, но и в окрестных деревнях много чем занималась. И, в частности, организовала пошив военной формы в объемах, достаточных для обмундирования всех мобилизованных мужчин района. То есть сельские тетки по домам все это шили, а она потому и носилась как угорелая по деревням, что развозила нитки, ткани, пуговицы и отвозила все пошитое уже в райвоенкомат. И мне стало понятно, почему ей военком бензин «в любых количествах» выдавать решил. Еще тетке передали одну медаль уже для моей мамы: оказывается, мама, занимаясь с более чем полусотней детишек, «высвободила для работы на благо страны» почти столько же трудоспособных женщин. Одна высвободила (судя по всему, тетка Наталья просто не стала кому-то рассказывать, что матери полдеревни помогали. Ну, не полдеревни… но да, работала мама с раннего утра и до самого позднего вечера). А напоследок и меня наградили — и, как я понял, именно поэтому все награждение и провели именно в горкоме, а не в канцелярии райсовета. Конечно, Героя соцтруда мне не присвоили, и ордена никакого не дали. И даже медаль пожалели, а просто вручили почетную грамоту от имени обкома партии. Но это вручение сразу две каких-то тетки (как я понял, из газет) обфотографировали со всех сторон, а после того, как процедура закончилась и нас всех из кабинета выперли, эти тетки бросились (обе сразу причем) брать у меня интервью.

Было немного смешно: очевидно, что журналистки эти вообще не поняли, за что меня наградили. Впрочем, даже тетка Наталья не совсем поняла, так как формулировка, зачитанная вторым секретарем очень торжественным голосом, предназначалась, очевидно, для введения в заблуждение вражеских шпионов. Меня наградили «за разработку принципиально новых методов древообработки, позволивших резко нарастить выпуск оборонной продукции при снижении общих затрат». И газетчицы, кроме всего прочего, еще и боялись задать мне «неправильные вопросы»: а вдруг пятилетний малыш с испугу раскроет страшную военную тайну?

Пришлось дело взять в свои крепкие (ну, для моего возраста действительно крепкие) руки. То есть сначала в свои руки дело взял наш военком: увидев, что газетные тетки собираются меня зажать в углу и устроить допрос, позвал всех в горвоенкомат, где, по его словам, уже подготовлено для нас праздничное чаепитие. А уже там, когда нам разлили по стаканам чай и мне дали два больших пряника (а остальным — по куску белого хлеба с маслом и каким-то джемом) уже я повел неизбежное интервью. Жерналисткам сказал, что я ничего не разработал, в просто предложил «давно известные» способы применить немножко в другой области, и вся моя заслуга сводится к тому, что я сначала сам все сделал и показал «дяденькам военным», что так делать можно и нужно. И, в принципе, я вообще ни слова неправды не сказал, ведь наградили-то меня не за игрушечный самолетик. Точнее, не за «весь самолетик», а только за пропеллер к нему.

Просто когда мы с товарищем капитаном обсуждали возможности серийного производства этих игрушек, он немного расстроено сказал, что пропеллеры строгать придется посадить «всех пионеров области», а я ответил, что их вообще строгать не нужно. Потому что даже у профессионального столяра или вообще у скрипичного мастера пропеллер всяко получится кривоватым, поэтому их следует не вырезать, а штамповать. Причем штамповать из дерева.

В гораздо более поздние времена я встретился с одним гражданином, барыжившим «тибетскими амулетами, изготовленными монахами Шаолиня из редчайшего каменного дерева». Тогда много всякого «экзотического» людям впаривали, а так как это гражданин свои амулеты по-тибетски шаолинил на соседнем дачном участке, как-то за шашлыком он своим секретом и поделился. «Редчайшим каменным деревом» оказалась «сосна обыкновенная», а каменела она под двадцатитонным гидравлическим прессом в нагретой форме. И все его расходы свелись к изготовлению хитрой подогреваемой формы, а дальше все было просто. деревяшка (главное, чтобы она без сучков была) нагревалась в духовке до примерно ста двадцати градусов, потом вкладывалась в нагретую то ли до ста шестидесяти, то ли до ста восьмидесяти градусов форму и неторопливо прессом сжималась, в объеме сокращаясь примерно втрое, так как их нее попросту весь воздух выходил. При этом она становилась и цвета «благородного», коричневого, и по прочности к камню приближалась. А еще она становилась практически негорючей, весьма гибкой (то есть сломать ее было куда как труднее, чем исходную деревяшку) и очень водостойкой. Сам мой тогдашний сосед до катастройки был как раз инженером древообработки, и по подобной технологии из практически бросовых досок изготавливал арочные перекрытия для полевых зернохранилищ. Исключительно качественные: он мне даже показывал на фотках одно такое после пожара: хранилище поверху железом обили, а когда в нем сгорело несколько тысяч тонн зерна, то не только железо крыши полностью сгорело, но даже забитые в арки гвозди — и те выгорели. А вот сами арки так о остались стоять, просто слегка закоптились: оказывается, что у обработанной таким способом древесины и теплопроводность становится ниже, чем у асбеста. Деревяха, конечно, получается довольно тяжелая, в воде она камнем тонет — но, как он говорил, если использовать древесину хвойных пород, то в воде она даже не намокает!

Вот я военкому всю технологию эти и расписал. Он, конечно, мне вообще не поверил: мало ли пятилетка нафантазировать может! Но насчет «приказа товарища Кагановича» он на всякий случай проверил, потом призадумался и попросил рабочих с инструментального технологию проверить. А те все, как я говорил, проделали, и даже форму «под пропеллер» изготовили — и за день «наштамповали» сотню симпатичных темно-коричневых пропеллеров, которые даже довольно крепкие мужики сломать не могли руками. И которые вообще не горели…

В общем, он с моим самолетиком и с пригоршней пропеллеров приехал в Горький, все это показал как раз товарищу Кирееву, добавил свои впечатления от демонстрации. Товарищ Киреев в области как раз отвечал за всю военную промышленность, поэтому он срочно вызвал инженеров с двадцать первого завода и «попросил озаботиться опытным производством». Собрал во всей областной торговле динамки велосипедные, кому-то поручил и управляющие моторчики изготовить — и теперь в отдельном цеху двадцать первого завода самолетики с делались на потоке. В новом цеху, внешне от сарая не отличаемого, а возле заводского аэродрома сразу взвод только что призванных солдат осваивали «новую технику». На мой самолетик все же не очень похожую, тамошние авиаинженеры и аэродинамику пересчитали, и схему электрическую стали делать на серийных деталях, а не их изготовленных из гвоздей и консервных банок. Пока вроде пару сотен самолетиков сделать успели (просто динамок больше не нашлось), но, как мне сказал уже на обратном пути военком, Ворсменскому генераторному уже поручено наладить производство «тяговых моторов» конструкции моего отца. И ведь наладят: в Ворсму было эвакуировано человек двадцать рабочих с ленинградской «Электросилы» и человек тридцать из Харькова…

Перед отъездом из Горького мы снова зашли в книжный и там действительно купили «все карандаши». То есть купили все красно-синие, их и было-то чуть больше полусотни, а еще купили две коробки простых (по двести пятьдесят штук в коробке), и нам их продавать не захотели, но вмешался военком и сказал, что это для школ района — так что карандаши нам продали. А химические мы покупать не стали. То есть тетка Наталья купила их два десятка, но она сказала, что детям мы их не дадим, а то все будут в деревне с синими ртами бегать. Еще мы хотели ручки купить — их, обычных «вставочек», там тоже кучи буквально лежали, однако перьев для них не было — но ведь и карандашами тоже можно писать.

Так что домой мы ехали довольные, только я на тетку обиделся: она в мой разговор с газетчицами влезла, когда те спросили, как же я до всего додумался в пять лет, и сообщила им, что «наш шарлатан много выдумывает, он ведь сам придумал, как колхозные электростанции делать»… Военком распорядился, чтобы про электростанции тетки не писали, а вот про все остальное, что им тетка Наталья наговорила — нет…

Ноябрь выдался, мягко говоря, прохладный: Ока у Павлово покрылась льдом уже четырнадцатого числа. А паром последний раз реку пересек еще третьего, и до того, как лед на реке не станет достаточно прочным, чтобы по нему можно было хотя бы пройти, сообщение между берегами остановилось. Настолько остановилось, что застрявшим в Заочье теткам с торфоразработки домой пришлось добираться через Гороховец и Горький. То еще приключение оказалось: мало что до станции Гороховец тетки только пятого добрались, так еще их в поезд сажать не хотели, потому что «без документов». Хорошо еще, что у них хватило ума (и денег хватило) послать телеграмму «застряли гороховце без денег документов еды», и тетка Наталья через военкомат проблему решила. В Горький их каким-то попутным воинским эшелоном привезли, на Казанском вокзале бесплатно (по ордеру горвоенкомата) в поезд посадили… В общем, домой они добрались без потерь, а теперь нужно было ждать, пока Ока окончательно встанет — то есть до середины декабря скорее всего. Но в Кишкино сразу жизнь полегчала, особенно у мамы моей: ей чуть ли не половина теток помогать ринулась. А остальные ринулись на электростанцию: «заводские» брикеты никто «до серьезных морозов» тратить не хотел. Просто потому, что они, торфоугольные, горели лучше и золы давали меньше, так что с котлами было проще заниматься — а проблем там уж точно никто не хотел. Потому что электричество — это свет, а когда другого света нет и не предвидится… Керосин-то в магазинах почти полностью пропал!

Отец за весь октябрь домой только два раза приезжал, а дядя Алексей — вообще один раз. И дядя сказал, что они до Нового года, скорее всего, вообще домой приезжать не будут — ну, это кто на турбинном работает. И кто на генераторном — тоже, потому что мало что планы установлены почти неподъемные, так кишкинцы решили еще и сверхплановую электростанцию изготовить, «в запас» для нашей электростанции. Уж больно она была «уникальной», двести двадцать в случае чего просто заменить будет нечем — а как жить без электричества, народ уже очень плохо представлял. Зато с электричеством можно было так уже развернуться!

Именно в Кишкино можно было развернуться, и мы это с дядей Алексеем и отцом отдельно обсудили. Правда, взрослые меня снова сначала обсмеяли, но затем отец сказал, что «хуже-то всяко не будет» и пообещал мне нужную железяку сделать. Только не сразу, а когда он договорится с начальством: в военное время никакая самодеятельность, начальством не ободренная, все же не допускалась. А начальство, выяснив «масштаб работ», просто сказало «деньги в кассу — и забирай». Я уж не знаю, какие слова произнес отец, выяснив, сколько нужно будет в кассу вносить, но он всегда обещания свои держал…

На завод (который позже стал имени какого-то съезда) еще до революции завезли металл, простые листы толщиной в две линии. Но металл был непростой, а нержавеющий. Самый что ни на есть хороший для изготовления разных хирургических инструментов — если бы не одно «но»: он был очень, очень твердый и очень хрупкий. Поэтому листы этого металла так на заводе и валялись, ведь из него ничего полезного сделать было просто невозможно. А я ничего из него делать и не собирался, мне такой лист — размером примерно в квадратный аршин — нужен был сам по себе.

Лист я получил, затем с помощью старшеклассников (то есть второклассников все же) сложил рядом с нашей электростанцией печку «правильную», уговорил деда Ивана пару раз со мной в Павлово съездить. Это же просто, дорога уже наезженная была, а торф все равно возить не требуется — так пусть лошадки разомнутся! Они и размялись, а у меня в большом коробе появилось чуть больше тонны битого стекла: павловский стекольщик разрешил его просто бесплатно забрать — ну, мы его и забрали.

Про стекло я точно знал две очень важных вещи. Первое — оконное стекло становится жидким при температуре в тысячу четыреста градусов, но начинает размягчаться уже при шестистах. А второе — что стекло к полированной нержавейке не прилипает. Так что я слепил из глины невысокий бортик на своей железяке, аккуратно разложил на нем осколки стекла примерно в два слоя и сунул железяку в печку. Надолго сунул, а чтобы торф пожарче горел, я еще и что-то вроде мехов сделал и мы с мальчишками (то есть мальчишки под моим мудрым руководством) часа четыре воздух в печку качали. Стекло, как и предполагалось, размякло довольно быстро, а вот оплывать оно все же стало медленно — но и мы никуда не спешили. А когда и не спешить устали, просто подкинули в печку еще торфа и спокойно отправились по домам спать.

Заниматься мы этим начали после школы (точнее, после первой смены и даже после обеда, то есть около часа дня), а когда на следующий день в это же время вернулись к печке, то она уже остыла. И стекло в ней тоже остыло. Правда, получилось оно каким-то мутноватым, да и волнистым — но все же свет оно пропускало, а лично мне большего и не требовалось. Правда по краям, там где был глиняный бортик, оно стало слегка цветным (с переливом от коричневого к зеленому), но разноцветные полосы по краям были не шире сантиметра и мне уж точно не мешали. А «сделанное самостоятельно» стекло детей очень воодушевило и вторую порцию в печь заправили уже меньше чем через час, так что получилось все замечательно. Тем более замечательно, что у мамы зеленки точно на пару лет впрок запасено было…

Следующий этап «стеклянной эпопеи» начался уже в декабре, после того как я рассказал о своих планах Надюхе. Она мобилизовала уже старшеклассников, они рядом с моей печкой сколотили из разных досок балаган и начали в нем уже землебитный «цех» стекольный строить. И к Новому году выстроили (то есть только стены поставили, и двери с окнами сколотили, правда окна пока тоже дощатые были, без стекол), и приступили к постройке крыши. Настоящей, негорючей — то есть в балагане они в деревянных формах пока бетонные балки делали. Железобетонные (используя остатки проволоки, которая не пригодилась для электропроводки). Завершение строительства (и постройка уже настоящей стекольной печи) намечалось на середину, в крайнем случае на конец февраля. А вот листы «неправильной» нержавейки Надюха с завода все «экспроприировала» для нужд народного образования, то есть вообще бесплатно их забрала.

А я потихоньку в своей печке по листу в сутки выделывал, и даже не очень расстраивался, когда примерно два листа в неделю из печки выходили треснувшими. Времени было, конечно, жалко — но я-то вообще стекольщиком никогда не был, так что и полученный результат считал очень хорошим. А когда наберусь опыта…

Однако с набором опыта пришлось немного притормозить: меня (причем теперь только меня) опять вызвали в Горький. Почему-то на одиннадцатое января, то есть вообще на воскресенье. Причем в вызове особо указывалось, что за мной из города машину пришлют! А вот зачем меня туда вызвали, ни я не понимал, ни мама, ни тетка Наталья. И даже павловский военком понятия об этом не имел…

Глава 14

Сама мысль о том, что кто-то собирается приехать за мной в Кишкино на машине, вызывала у меня припадки смеха. В принципе, дорога из Ворсмы в деревню была проезжей, вот только проехать по ней могла лишь лошадка, запряженная в легкие сани, причем лошадка упорная в своих намерениях и способная преодолеть снег, выпавший на эту дорогу слоем чуть меньше метра. На самом деле все же по дороге время от времени народ ездил, снег слегка утаптывал, так что лошадке пришлось бы преодолевать снег всего лишь по колено — а уж машина какая-нибудь тут бы точно застряла. Но в принципе до Ворсмы и на лыжах дойти можно, а вот дальше…

Дальше из Ворсмы были два возможных пути: в Павлово или в Богородск. Но тут дороги никто даже не утаптывал, ибо незачем было: проще по рельсам проехать. И все именно по рельсам и ездили, и даже в Богородск из Нижнего по рельсам, так как на машине было точно не проехать. Так что вариант с автомобилем отпадал, а как мне ехать одному в Горький, было не совсем понятно. То есть я-то знал, что доеду и не заблужусь, но всем остальным-то это не объяснить!

Но объяснять никому ничего не пришлось: в субботу после обеда к нам в деревню приехал военком (на крепкой лошадке, запряженной в сани все же), поговорил сначала с мамой, потом — с теткой Натальей — и забрал меня с собой — чтобы доставить в город уже нормальным образом. Предупредив при этом, что мне еще «нужен сопровождающий, а лучше сопровождающая». А так как сам он меня сопровождать не мог из-за кучи работы, то волевым решением тетки Натальи в сопровождающие мне назначили Надюху. Завтра же воскресенье, в школе выходной, а за старшеклассниками кто-нибудь другой сегодня присмотрит. То есть, как я понял, предполагалось, что я с мамой поеду, и нам даже вроде комнату для ночевки в городе определили — но мама точно ехать не могла: а Маруську на кого тогда оставлять? Но военком сказал, что и Надюха вполне годится, тем более что меня обещают вернуть домой уже завтра вечером, в крайнем случае на рассвете послезавтра. Правда, он так и не сказал, зачем я в городе понадобился: ему об этом тоже никто не сообщил.

А вот на Казанском вокзале нас встретили, другой военный дядька и именно на машине. И он отвез нас аж в обкомовскую гостиницу, и Надюхе выдал талоны на питание! На обед (на который мы уже окончательно опоздали), на ужин и на завтрак. Но дядька сказал, что завтракать нам придется очень рано, потому что он снова за нами заедет уже в семь утра. Я еще подумал, что заезжать-то зачем, ведь до обкома тут пешком идти минуты три, причем мне столько идти и совсем при этом не спешить — но мысль позавтракать пораньше мне понравилась. Поначалу понравилась, пока мы ужинать в столовую гостиницы не пришли. Я-то думал: обкомовская столовая, тут и еды внавал, и разносолы всякие — а вот шиш: внавала-то было прилично (потому что нам и по обеденным талонам еду все же принесли, они все на одной бумажке были напечатаны и Надька их все вместе официантке и дала), а вот с разносолами оказалось как-то не очень. То есть дали нам суп гороховый (это «за обед»), очень вкусный, но вообще без мяса, потом картошку жареную — тоже «за обед», и я уже наелся. А Надюха слопала и суп (порция была как раз для меня), и картошку, и две порции макарон с маслом — это уже как раз на ужин давали. Вообще-то габаритами Надька была в половину тетки Натальи, но от обкомовских порций она уж точно не обожралась. Но хоть наелась, а то в школе-то у нее особо и поесть было нечего. У Векшиных детей-грибников уже не было, выросли все, так что дома с едой у них было довольно скромно. И я подумал, что и завтрак ей отдам. То есть не весь, но уж половину точно отдам: в этой столовой единственное, что порциями не считали, был хлеб — а если в завтрак еще и маслица дадут, то я и хлебом с чаем наемся…

Но делиться утром с Надькой не пришлось: судя по всему, местные обкомовские повара считали, что постояльцы обедать после завтрака в столовую приходят ближе к ужину (вчера ведь нам и суп дали довольно теплый), а потому Надюхе навалили полную и довольно большую миску гречневой каши с молоком. А затем официантка уже у меня спросила, нести ли мне столько же каши или в тарелку поменьше положить. Я сказал, что пусть несет такую же, а я что не доем, Надьке отдам, а она — тетка лет за сорок и какая-то очень серьезная — вдруг улыбнулась и сказала, что на завтрак можно сколько угодно добавки просить. И принесла мне кашу в какой-то «детской» тарелке, но мне хватило (и Надюхе, кстати, тоже, причем без добавки хватило). А к компоту официантка еще мне две небольших печеньки принесла…

А потом пришел давешний военный, нас снова посадили в машину и увезли… на аэродром двадцать первого завода. Там завели в какую-то комнату, где были две военных уже тетки. Сопровождающий нас военный вышел, а одна из теток сказала:

— Так, девушка… Надежда Ивановна? Раздевайтесь.

— Что, совсем? — Надюха явно испугалась.

— Нет, конечно. Тулупчик свой снимите, шаль…

Затем она Надюху причесала, позвала какого-то парня, затем Надьку посадили у белой простыни и сфотографировали, а военная тетка (с капитанскими, между прочим, петлицами) пояснила:

— Вы же вообще без документов приехали, сейчас вам временный пропуск сделают, это быстро. А пока… ну-ка, примерьте вот это.

Надьке дали унты (вроде бы летчицкие), потом полушубок новый, светло-бежевый, шаль пуховую. Еще меховые рукавицы вместо Надькиных вязаных. А когда Надюха унты начала мерить, тетка посмотрела и сказала:

— Да, пожалуй и чулки вам нужно новые, вот, возьмите.

После чего все Надькины вещи тетка попихала, аккуратно сложив, в мешок. Немного подумала и достала обратно шаль:

— Пожалуй, мальчика в нее стоит дополнительно укутать, там все же холодновато будет. Так, девушка, распишитесь вот тут в том, что вы вещи получили. Да не волнуйтесь, они теперь ваши будут, а все старые вам домой сегодня же привезут…

Откровенно говоря, я волноваться и не собирался, потому что уже просто потихоньку паниковать начал, но тут пришел давешний военный дядька, протянул Надьке картонный пропуск — уже с фотографией! — и пригласил «следовать за ним», сказав, что время у нас еще есть, но лучше не опаздывать. Но мы вроде и не опаздывали: прямо напротив дома, в который нас завели, только с другой стороны (мы и вышли через другую дверь) стоял самолет — и дядька сказал нам залезать внутрь. Тут уж я не выдержал:

— А куда вы нас отправляете?

— По вызову, вас там встретят. Давай, мальчик, я тебя подсажу…

Да, в самолете на самом деле было «холодновато», явно ниже минус десяти. То есть холоднее, чем на улице, а сколько на улице, я посмотрел на градуснике, который висел за окном той комнатухи, где Надьку приодевали. Но раз велели куда-то лететь…

Додумать эту мысль я не успел: буквально через минуту после того, как мы уселись в кресла самолета (он был именно пассажирский, с креслами), заревели моторы и самолет отправился в путешествие. Но куда нас повезли, было совершенно непонятно такую рань на улице еще темно, так что даже по солнцу не сориентируешься. Одно было ясно: если из Надюхи сделали просто куколку, то точно везут нас не в тюрьму…

Еще третьего января на совещании в Ставке Верховного Главнокомандующего товарищ Жуков докладывал текущую обстановку:

— За прошедшие сутки наши войска досрочно, с опережением графика на сутки, освободили Сухиничи. Войска генерала Шмидта попытались контратаками остановить наше наступление, однако его танковые колонны были уничтожены и враг в панике отступил в направлении на Думиничи и на Соболевку.

— Так уж и в панике, — усмехнулся товарищ Сталин.

— Именно в панике. Когда за десять минут уничтожаются танковый полк, повод для паники появляется, а когда там же целиком сжигается и полк мотопехотный, причем практически без потерь с нашей стороны…

— И чем же бойцы товарища Белова так ловко пожгли вражеские танки и бронемашины? Он же еще недавно жаловался, что ему не хватает артиллерии…

— Тут без артиллерии получилось обойтись, — Жуков недовольно поморщился, и по нему было видно, что дальше рассказывать ему не хочется. — И без бойцов товарища Белова. Немецкая наступающая колонна нарвалась на засаду, организованную отрядом испытателей с двадцать первого завода, и они, проводившие испытания своего нового оружия, сожгли и танковый полк Шмидта, и почти целиком два сопровождающих танки мотопехотных батальона. Причем сожгли, даже не дав фашистам выйти на дистанцию действенного артиллерийского огня, поэтому и сами потерь практически не понесли.

— С двадцать первого? Какие-то новые доработки машин товарища Лавочкина?

— Нет, товарищ Лавочкин тут вообще не причем, это был пехотный отряд.

— И что же за новое оружие они так удачно испытывали?

— Точных данных у меня нет, я рапорт генерала Белова получил два часа назад.

— Но прочитать-то его успели?

— Мне кажется, что товарищ Белов несколько… излишне отметил освобождение Сухиничей, так что я не могу считать написанное в рапорте хоть сколь-нибудь…

— Так что же он там написал-то?

— Генерал Белов в рапорте отметил, что отряд испытателей двадцать первого завода уничтожил танковый полк вермахта целиком и мотопехотный полк более чем на половину с помощью… извините, товарищ Сталин, но в рапорте так и написано, с помощью… бумажных самолетиков. Я, конечно, сегодня же укажу генералу Белову на недопустимость…

— Товарищ Василевский, а где сейчас находится товарищ Белов?

— Сейчас штаб его переместился в Козельск…

— Спасибо. Товарищ Жуков, я сам постараюсь разобраться в том, что товарищу Белову допускается. А теперь рассмотрим, что у нас происходит на Ленинградском фронте…

Когда совещание закончилось, Сталин лично вышел в приемную:

— Товарищ Поскребышев, соедините меня с товарищем Беловым.

А через полчаса, выслушав от генерала уверения в том, что «самолетик действительно бумажный, я его в руках лично держал» и уточнив все, что можно было уточнить по телефону, он связался с руководством двадцать первого завода. Но и оттуда новой информации получить не удалось, дежурный лишь сообщил, что новыми изделиями занимается организованный по поручения товарища Киреева цех, заводу не подчиняющийся, и руководит которым инженер Чугунов. Который сейчас на испытаниях находится, но завтра уже должен на завод вернуться. Сталин, отдав все нужные распоряжения, положил трубку и вернулся к делам, однако иногда он прерывался и о чем-то задумывался, глядя в завешенное тяжелой шторой окно…

Когда на аэродроме нас встретили и посадили в большую машину, я уже почти догадался, куда нас везут. Вот только все еще не понимал, зачем — однако до разгадки оставалось не больше часа. И когда машина въехала в Кремль, я окончательно убедился в том, что догадка моя оказалась верной. А вот зачем — об этом я узнал еще через десять минут.

Надюху, дрожащую как осиновый лист, оставили сидеть в приемной, а меня завели в кабинет. Иосиф Виссарионович меня оглядел, пригласил сесть в кресло, покрутил в руках трубку, затем положил ее на стол:

— Володя, нам тут в среду на военном совете товарищ Чугунов рассказал, как ты изобрел замечательное оружие, очень живописно расписал, как его испытатели сожгли твоими… да, бумажными самолетиками фашистскую танковую колонну. И Военный совет единодушно решил тебя наградить…

— Это будет ошибкой, не надо меня награждать. Потому что не за что.

— Это как? Ты считаешь, что три десятка сгоревших фашистских танков…

— Война, боюсь, закончится не скоро, и в масштабах этой войны тридцать танков — это почти ничто. Самолетики-то мои — вообще никакое не супероружие, а просто имитация такого. Да, имитация страшноватая, но если разобраться, то пользы от него мало.

— Это почему?

— Самолетики эти… и они не мои, я как их делать в журнале прочитал, вроде бы в «Технике-молодежи», но точно не помню. Так вот, летает он медленно, управляется плохо. В тихую погоду, да если использовать фактор внезапности, пользу они принести могут, но уже через неделю-другую фашисты догадаются, что сбить его просто. Из винтовки, конеячно, сбить его почти невозможно, из пулемета — проще, но патронов не напасешься, а из дробовика даже косорукий его парой выстрелов собьет. Из дробовика кто угодно его сбить сумеет: летит медленно, ровно, сам большей — ну просто идеальная мишень. А против ветра самолетик летать не сможет. Делать их, конечно, надо, но, как дядька тот говорил, строить для их выпуска отдельный завод смысла нет. Потому что через месяц единственный смысл этих самолетиков будет в том, что фашисту придется с собой постоянно дробовики таскать, на случай, а вдруг мы по ним их запустим. И их действительно иногда нужно будет запускать, но и сарая Вовки Чугунова для их изготовления будет достаточно. Пока их делает два десятка инвалидов из го… из оберточной бумаги и палок, они ведь и стоить будут копейки, мы с отцом считали, что рублей в полтораста уложиться можно будет. А за такие деньги пугалки на фронте использовать полезно, ну и иногда, в хорошую погоду, с ними можно будет сбросить связку гранат на голову фрицам. Главное, что их нужно будет применять не часто и в разных местах…

— Володя, а тебе точно только пять лет? Рассуждаешь ты…

— Я рассуждаю как любой нормальный человек: если эти самолетики по всему фронту в разных местах по два десятка в день пускать, то фашистам придется с собой кроме винтовок и дробовики таскать, и кучу к ним патронов. А на заводах вместо винтовок и пулеметов эти дробовики делать — и это мне дед Митяй сказал. То есть он сначала сказал, я потом придумал, как самолетиком из журнала по проводам управлять можно, но это вообще ведь просто: четыре провода, четыре сигнала: правый-левый элерон вверх-вниз, а в пульте на девяти релюшках шифратор команд, самая примитивная логическая схема. Только я не помню, в каком классе логику проходят, поэтому не знаю, сколькиклассник такую же за пятнадцать минут придумал бы.

— Интересные у тебя рассуждения… а за что тебя шарлатаном-то прозвали? Ты же вроде не врешь…

— Вру, просто вру так, что другие верят. Даже вы поверили, что бумажный самолетик — это оружие.

— Ну… да. Однако и за вранье такое тебя наградить все же будет правильно: если мы поверили, то и фашист поверит, что у нас страшное оружие появилось. Чем бы тебя наградить-то? — Сталин бросил беглый взгляд на находящиеся в кабинете предметы.

— Не надо меня награждать, я же уже сказал. А вот Надюхе если вы ручку хорошую в награду дать сможете, а то она мучается со свое вставочкой, да и перья сейчас к ней не купить…

— А Надюха?..

— Надька Векшина, Надежда Ивановна, она у нас училкой работает. Одна работает, на всю школу одна…

— А ты ее Надькой обзываешь, нехорошо это. А если она услышит? — Иосиф Виссарионович широко улыбнулся.

— А я ее не обзываю, я ее всегда так зову, или Надюхой еще. Ей же пока всего шестнадцать…

— Ну да, по сравнению с тобой вообще девчонка! Договорились, будет ей ручка. Но ты точно уверен, что тебе ничего не надо? Одежда, обувь…

— Если вы мне что-то дадите, значит это что-то не достанется кому-то другому, а у меня все уже и так есть. Валенки мне дядя Алексей свалял, зачем мне больше-то? У меня ведь только две ноги… одежды братья мне на три жизни оставили, а если мне что-то еще понадобится, то я уж это сам себе сделаю.

— Понятно, но вот на память… — Сталин что-то вспомнил, подошел к столу и вытащил из ящика очень знакомую вещь. — Ты же мужчина, хотя и невелик пока, а мужчине без ножа…

— Иосиф Виссарионович, от нашей деревни до Ворсмы два километра, все мужчины там работают. Этот нож, я думаю, как раз дядька Алексей и делал. Ну, может этот и не он, но мне он точно такой же на пять лет подарил. Сам сделал и подарил. А зачем мне два одинаковых ножа?

— М-да, товарищу Сталину нож такой на пятьдесят лет подарили, а товарищу Шарлатану на пятилетний юбилей. Но, вижу, это даже правильно, ты такой точно заслужил… Спасибо, Володя, мне было очень приятно с тобой познакомиться. Но если тебе вдруг что угодно понадобится, ты просто письмо напиши. Адрес простой: Москва, Кремль, товарищу Сталину. Только ты уже на конверте укажи, что письмо от шарлатана, договорились?

Когда мальчик с сопровождающей его девушкой сели в машину (Иосиф Виссарионович за этим в окно наблюдал), он вспомнил, как инженер Чугунов рассказывал про изобретение этого самолетика, буквально захлебываясь от восторга:

— Я просто раньше не представлял, что возможно так просто систему управления сделать! Абсолютно уверен, что до Шарлатана никто даже не догадывался передавать по двум проводам четыре сигнала, используя биполярное напряжение. А этот шифратор сигнала, который он в пульт воткнул: невероятно сложная схема, хотя и выглядит просто. Мы недели три просто понять пытались, как она работает и зачем там вообще все эти релейные переключатели поставлены, а мальчишка ее придумал! То есть когда мы разобрались, то да, она и для нас стала простой, но вот придумать ее…

— Вы называете этого конструктора мальчишкой, но ведь вы и сами… весьма молоды.

— Извините, я, наверное, неверно выразился. Все это изобрел мальчик, которому всего пять лет. Он, кстати, и новую технологию обработки древесины придумал, ее как раз для изготовления многих деталей на двадцать первом заводе уже используют. Детали становятся прочнее, не горят после обработки вообще. Ему за это изобретение даже грамоту от обкома выдали и в газете, в «Горьковской Правде», про него писали. В заметке под названием «Наш юный шарлатан» — это прозвище у мальчишки такое…

Да уж, подумал Иосиф Виссарионович, в чем-то прозвище свое мальчик и вправду заслужил. Да и в логике ему точно не откажешь, и в сообразительности: действительно, сумел же толпу вполне взрослых мужчин обмануть! Конечно, с пользой для страны, но ведь обманул! Однако будь в стране таких шарлатанов побольше… Надо бы помочь ему в это непростое время и дальше…. шарлатанить и «обманывать». Да и девушка эта, Надежда — ведь сейчас на таких, как она, в значительной степени страна держится. А когда подрастут такие, как шарлатан этот, то Союз просто расцветет.

Сталин кивнул свои мыслям, еще раз улыбнулся, отошел от окна и вернулся к работе: все же время сейчас действительно очень непростое и работы было очень много.

Назад на аэродром нас отвезли на той же машине, и на том же самолете повезли обратно в Горький. Надюха просто вся светилась от счастья, ведь когда товарищ Сталин проводил меня из кабинета, он подошел к ней и пожал руку! И сказал «Спасибо за вашу непростую, но очень важную работу»! Я, конечно, не удержался, посоветовал ей теперь руку вообще год не мыть — и заработал подзатыльник. Но даже это подзатыльник был пропитан Надькиным счастьем.

А в Горьком нас отвезли на Казанский вокзал (уже другой дядька отвез), посадили в поезд (и попутчики, ругаясь, сообщили, что поезд вообще чуть не на час задержали) — а вечером мы уже были дома. То есть Надюха пошла в сопровождении почти всех деревенских женщин в школу: у нее умища хватило сказать, что «сам товарищ Сталин ей руку пожал» и общественность возжелала подробностей. А я все же пошел именно домой. Маме сказал, что «нормально съездили, но я немного устал и потом все расскажу (до нее весть о Надюхином рукопожатии, похоже, не дошла), и лег спать. Почему-то меня встреча со Сталиным вообще никак не взволновала — и это оказалось ошибкой. Утром мама меня была готова выпороть за то, что я ей не рассказал, куда нас на самом деле возили, а Маруська только спросила 'а пряников тебе там не дали?» и расстроилась, что пряников не было. Причем не потому, что я ей пряника не принес, а потому, что мне пряника не досталось…

А во вторник в деревню с работы пришли все мужчины, и спать мне удалось уйти только ближе к полуночи, а уж как Надюхе пришлось отдуваться, я вообще не представляю. Но уже в среду ажиотаж несколько схлынул и жизнь вернулась в привычную колею. Почти вернулась: после уроков Надька попросила меня остаться ненадолго и, посадив меня перед собой и подперев щеку рукой, она меня с какой-то тоскливой интонацией в голосе спросила:

— Ну что, Вова, мы теперь будем делать-то? Полушубок новый и чулки — это, конечно, здорово, но ведь теперь в деревне все на меня и на тебя так смотрят…

— Нормально смотрят, завидуют потихоньку, но и уважают. А мы этим уважением воспользуемся.

— И как?

— Как-как… Пока никак, а вот когда снег растает…

— Это нескоро.

— Это скоро. А пока он не растаял, ты, как директор школы, выбей для школы отдельный приусадебный участок. Раз тебе сам товарищ Сталин благодарность объявил, то в районе в этом тебе не откажут. А мы весной на участке… то есть школьники все на участке всякого посадят много, на следующую зиму будет чем детей подкормить. Да и летом — если детей на звездочки разбить по пять человек и каждой звездочке поручить кабачковую башню выстроить…

— Да, это будет неплохо, а то на школу еды и вовсе не выделяют.

— И вот еще что, сейчас выковырянных везде расселяют (этим словом в деревнях, не заморачиваясь яыковыми изысками, называли эвакуированных), так, думаю, и к нам кого-то привезут. Причем с детьми привезут.

— И их придется в школу зачислять⁈– с непритворным испугом спросила директор нашей деревенской школы. — у нас же со следующего года из детсада еще…

— И из детсада тоже, причем там будет сдвоенный выпуск.

— Какой?

— Матери совсем тяжело сейчас, будем в школу забирать и восьмилеток, и семилеток. А может, и шестилеток тоже.

— Вов, не надо меня запугивать, у нас столько детей просто посадить будет некуда.

— В избе этой — да некуда. Поэтому мы весной начнем строить новую школу. И учителей новых найдем, а ты будешь уже настоящим директором. Я тебе кнут сделаю, будешь нерадивых учителей им подгонять…

— Шутишь?

— Конечно шучу: я кнуты делать не умею, готовый возьму у деда Ивана. Но вот все остальное я серьезно сказал. И учти: пока все помнят о большом Сталинском спасибо, ты можешь школу нашу вообще хоть в семилетку превратить, и не воспользоваться таким случаем будет в корне неправильно.

— Ага, а строить ее из чего?

— Ока встала, сейчас торфа на санях много навозят. Налепим кирпичей, обожжем в ямах — тетки тебе помогут. Цемент… можно же и на извести стены класть, стекло я сделаю, а деревяшки у нас каждый умеет. Так что новую школу мы просто выстроим.

— Все у тебя просто…

— Не всё. А дальше будет еще не проще, но мы же победим!

— Это ты про войну?

— И в войне победим тоже, но уже не мы. А мы для победителей сделаем так, чтобы им домой было не стыдно возвращаться.

— Тем, кто вернется…

— Да. А еще мы постараемся сделать так, чтобы им очень хотелось вернуться, чтобы все они знали, что их здесь очень ждут…

Думаю, по всей стране оставшиеся женщины очень ждали возвращения своих мужей, отцов и сыновей, но война слишком часто разбивает надежды и ожидания. В начале февраля ожидания разбились и в нашем доме: на дядю Николая пришла похоронка…

Глава 15

Война — войной, но людям все рано нужно жить. И нужно где-то жить, а с этим — учитывая, сколько народу попало под эвакуацию — было очень напряженно. К трем новым заводам в Ворсме выстроили сразу шесть многоквартирных домов, и в них рабочим (не всем, но самым опытным) даже квартиры выделили, но ведь и эвакуированным тоже где-то жить требовалось, и квартиры эти превратились в коммуналки. Никто по этому поводу не роптал, все понимали, что страна воюет и для победы нужно чем-то поступиться, но проблемы такая ситуация вызывала довольно серьезные. И главным образом потому, что приезжие менталитет имели вообще другой, слишком уж «городской». Не такой, как в Нижнем, а вообще другой, и для жителей Ворсмы и окрестностей очень странный — и на бытовом уровне эти отличия приводили к конфликтам. Были конфликты и не бытовые, но с ними городское руководство разобралось очень быстро: десяток семей «выковырянных» просто выслали из города дальше куда-то (и не думаю, что на курорты) — это случилось сразу после того, как некоторые товарищи нажаловались в обком партии на то, что их женам не выдали продуктовые и вещевые карточки. Ну да, не выдали: постановлением облсовета «иждивенческие» карточки выдавались только на детей до двенадцати лет, инвалидам и лицам старше шестидесяти пяти — а «безработным» женам карточки не полагались. Но их двух с лишним десятков семей эвакуированных из Ленинграда рабочих к январю сорок второго на какую-то работу устроилось всего пятеро женщин. Остальные решили, что «им вакансии не подходят» — а с вакансиями для людей без какой-либо квалификации было, конечно, грустно. Да и с запрашиваемой квалификацией: ну не было в Ворсме десятка вакансий библиотекарей, и даже одной вакансии театрального критика не было!

А вот идти работать в ОРС большинство приезжих идти просто боялись: первые две поступивших на работу тетки уже через месяц были арестованы и отправлены в лагеря с приговором «десять лет без права переписки». Ну конечно, воровать продукты в городе, где все всех знали, было занятием не самым умным, а тот же товарищ Родионов излишним человеколюбием уж точно не страдал. В Горьком он махинации с продуктовыми карточками лично отслеживал и у городе в основном ворам приговоры выносились расстрельные, а по области партийные организации следовали его примеру. Все равно воровали, но именно в Ворсме в силу невеликости города это было делать уже практически невозможно.

А еще невозможнее было заниматься кражей продуктов в Павловском районе: там вся торговля продуктами (кроме двух городов, то есть собственно Павлово и Ворсмы) шла через сельпо, и шла она «в обе стороны», то есть селяне туда продукты продавали в обмен на промтовары всякие — и шла эта торговля без карточек и даже без денег, путем «натурального обмена» — а в такой системе просто что-то своровать очень, очень трудно. Особенно трудно это было проделывать в деревнях и селах Грудцинского сельсовета: там решением Павловского райсовета ответственной за «натуральный обмен» поставили тетку Наталью. Очень ответственной ее назначили, даже наган ей выдали. И тетка Наталья периодически его даже из кобуры вынимала и совала под нос разным, скажем, не совсем советским гражданам (хотя я, например, знал, что она его даже не заряжала никогда и вообще оружия опасалась). А назначили ее буквально «от безысходности»: Грудцинский сельсовет почти в полном составе (то есть вся его мужская часть) ушла в армию, причем все мужчины- члены сельсовета ушли туда добровольцами. А оставшиеся уже членки в основном были скорее бабками, чем тетками, и за пределами своего села или деревни ничего уже просто физически делать не могли.

А тетка Наталья могла, да и головой думать она точно умела, к тому же у нее и мотоцикл был. Замой по засыпанным снегом по пояс дорогам мотоцикл, конечно, помогал ей не очень — но она и верхом на лошади умела, так что орднунг на вверенной территории она поддерживала четкий. Правда, что меня несколько расстраивало, предпочтения родной деревне она не отдавала (то есть моей родной, сама-то она откуда-то их другого места была) — но все же к доводам разума прислушивалось, и мне ее несколько раз удавалось «склонить к переходу на темную сторону». По крайней мере постановление об учреждении в Кишкино новой школы-интерната, причем семилетки, она их райсовета принесла.

Семилетка вообще-то в обозримых окрестностях была одна, в Ворсме. И поэтому в окрестных селах детей, семилетку закончивших, были буквально единицы: не набегаешься в школу-то, особенно зимой. А то, что стране нужны люди образованные, она прекрасно понимала. Ну а я вдвинул идею постройки такой школы и на территории сельсовета, причем сразу школы-интерната, чтобы детишки из соседних сел и деревень не бегали бы учиться за несколько километров. А Кишкино я для этой цели предложил как «самый оптимальный вариант», так как только у нас и водопровод был, и электричества сколько угодно. Причем именно «кишкинское электричество» уже обеспечило деревне серьезное преимущество перед всеми прочими вариантами размещения: весной сорок первого, когда в области выяснили, что лампочки на двести двадцать никому в области больше не нужны (кроме единственного цеха в Павловской районной электростанции), весь запас торговли был продан (за деньги, конечно) в Кишкино. Невелик был этот запас, но деревне его лет на пять бы хватило — а теперь для новой школы в любом другом месте просто лампочек достать не получилось бы: ленинградская «Светлана» производство прекратила, а в Москве лампочек делалось столько, что эвакуированным заводам не хватало.

Кроме того, у нас было стекло для окон, паршивое конечно, но было (причем официально — в собственности именно Кишкинской школы первой ступени). Не в изобилии, но на окна в классах и жилых комнатах его мы сделать могли, так что по поводу того, где такую школу строить, вариантов, собственно, других и не оставалось. Но, понятно, постановление — это дело хорошее, однако из постановления не то что школу, даже сортир в огороде не выстроить, его в этом сортире разве что на гвоздик повесить можно — но ведь в нем и гвоздика даже не было. Но с ним уже модно было «поднимать на трудовой подвиг людей» — и тетка Наталья людей подняла.

До конца февраля из Заочья вывезли весь запасенный до зимы торф, а как только температура на улице стала приближаться к нулю (то есть в самом начале апреля, когда еще снег все же не сошел) народ в деревнях и селах начал массово глину копать и лепить из нее кирпичи. Попутно дерева в лесах нарубили и даже вывезли, причем всю «деловую древесину» в Кишкино перетащили. То есть в Кишкино привезли достаточно, чтобы всю «деревяшку» в будущей школе изготовить, причем в уже «годном для работы» виде: бревна сразу везли в Ворсму, там на тарном производстве завода Ленина из них напилили брусья и доски — и вот это все в Кишкино и доставили. А большую часть все же оставили в городе: руководители всех пяти основных городских заводов совместным решением договорились для «выковырянных» новое жилье летом выстроить. То есть «типовые деревянные дома» строить собрались: бытовые свары уже всех в городе достали. В том числе и самих этих руководителей: из десяти заводских начальников (то есть директоров и главных инженеров) в своих частных домах жили только двое, а остальные как раз и получили после приезда «понаехалов» в своих квартирах классические коммуналки…

А еще «квартирный вопрос» сильно достал и всех рабочих из Кишкино: их привычную уже «зимнюю ночлежку» сделали общежитием для эвакуированных и им теперь приходилось почти каждый лень возвращаться в деревню, а рано утром снова бежать на работу. То есть часть все же оставалась в городе ночевать, на турбинном и на генераторном в заводских конторах устроили места, где можно было ночь перекантоваться — но это только в уж самом крайнем случае, так как в конторе-то даже умыться толком было негде. Мне об этом рассказал отец, когда я спросил, почему он, несмотря на то, что выматывается до предела, в Ворсме на ночь никогда не остается. И у меня родилась очень умная идея, которой я поделился с дядей Алексеем: он-то теперь был на турбинном старшим мастером и вполне мог мою идею и директору с главным инженером передать. А идея-то было исключительно простой.

То есть простой она стала где-то в конце февраля, когда «локомотиву», бегающему по маршруту «Ворсма-Ворсма» (то есть от города до станции) перестали выделять бензин. Его и раньше-то выделяли в обрез, а теперь вообще бензин закончился. Но локомотив после этого ездить не перестал, потому что с ГАЗа в Ворсму прислали газогенератор для автомобиля и парочку слесарей, которые этот генератор в машине присобачили. Это было непросто, на «локомотиве»-то вплотную к кабине стояла пассажирская будка, так что они его присобачили перед мотором — но если кататься по рельсам, то получился вариант вполне рабочий, а уж дров для того ценного транспортного средства найти было не особо и сложно.

А я решил как бы «уточнить» у родного дядьки, как и почему в Ворсме и окрестностях возникло «ножевое производство», причем такое, что крошечный рабочий поселок в тридцать девятом давал стране девяносто пять процентов перочинных ножей и почти сто процентов — ножей «специальных». Сейчас завод Ленина тоже сто процентов тех же «командирских» ножей армии выдавал, но сталь сейчас завод использовал привозную, а вот раньше…

Вот за что я очень сильно уважал потомственных рабочих (то есть тех, которые поколениями работали на одних и тех же заводах), так это за то, что они работой своей гордились и, вдобавок, знали историю своих заводов чуть ли не с момента их основания. И с гордостью знаниями делились — так что и дядя Алексей начал рассказ со времен, когда Земля была еще тепленькая. Но я его прервал «на самом интересном месте» и задал еще один вопрос. Тут он слегка завис, затем решил уточнить, что именно меня интересует…

Трубный завод в Павлово так и не заработал. То есть он сейчас как-то работал, выпускал что-то металлическое для нужд фронта, но вот «по основному профилю» не функционировал: сварочную машину для труб с него забрали и перевезли на ГАЗ, и там с ее помощью бронекорпуса для броневиков варили. А прокатный стан, на котором должны были катать стальной лист для изготовления труб простаивал. Потому что такой стан никому и нафиг не уперся: изготовленный еще до революции он мог катать металл кусками шириной сантиметров до пятнадцати. И вообще представлял из себя высокую раму с одним набором валков, к которому кое-как присобачили электромотор на полста киловатт. Предполагалось, что он будет катать полосу, которую потом свернут и сварят — и получится труба, вот только болванки, из которых полосу нужно было катать, подразумевалось получать из Кулебак — а там теперь завод катал броневые листы для танков и на всякие «посторонние предметы из гвоздевой стали» завод отвлекаться уже вообще не мог. Так что трубное производство осталось без сырья — но я-то знал, как эту проблему решить!

После того, как мне дядя Алексей рассказал, что ножи в Ворсме, Грудцино и в других местах поблизости делать начали четь ли не в семнадцатом веке потому, что было здесь много «хорошей железной руды», из которой местные жители для себя железо и выделывали. А на вопрос «а руда-то осталась?» он сказал, что руды-то хоть чем хочешь жуй, но добывать ее менее выгодно, чем в той же Выксе или в Кулебаках, хотя дело это не особо и трудное.

Ну да, невыгодно ее добывать — это когда другой завались. А когда с рудой в стране такой напряг, как сейчас… Вот только «здесь и сейчас» ее добывать смысла нет, так как если с перевозкой, да хоть в те же Кулебаки, она в такую копеечку влетит! Но я-то знал, как ее можно вообще никуда не возить, чисто теоретически знал. И осталось лишь «проверить теорию практикой» — а вот для этого я решил припахать уже Настюху. После того, как она всем чуть ли в обморок не падая от восторга рассказывала, как «сам товарищ Сталин целый час у нашего шарлатана спрашивал, как верно страной управлять» (ну, это я ей так пересказал в кратком изложении мой десятиминутный разговор с Иосифом Виссарионовичем) она, думаю, вообще любую мою просьбу исполнила бы. То есть любую «производственно-общественную» — и подозрения мои оправдались: когда я ей рассказал о моей новой затее, она лишь спросила «сколько надо». Ни «зачем», ни «а ты уверен, что получится», и даже «а не сошел ли ты с ума» не спросила…

Еще в марте у нас стекло стало получаться не мутным, а прозрачным: тетка Наталья перетащила их Горького семью какого-то древнего старика, в молодости работавшего на баночном заводе — а он про стекло очень много знал. И сказал, что стекло у нас получается мутным потому что остывает слишком медленно, после чего процесс у школьников-стеклоделов поменялся: светящееся желтым светом стекло вытаскивали из печки, а когда оно становилось тускло-красным, запихивали уже в ту секцию, где шел его отжиг — и уже часов через восемь на свет появлялся прозрачный стеклянный лист. Причем стари к этот даже ранее изготовленное нами мутное стекло довел до прозрачного состояния, хотя более ровным оно и не стало.

А еще в конце апреля у тети Маши родился Николай Николаевич. Тетя Маша, получив похоронку, изменилась не очень, и внешне даже выглядело так, что она и не переживала особенно из-за смерти мужа, но чуть позже стало заметно, что она полностью поседела. Не сразу — сразу только в страшных сказках люди седеют за ночь, так как их уже выросших волос меланины испариться не могут. Но вот дальше волосы у нее росли уже совершенно седые. А после поучения похоронки (первой и единственной в деревне) все тетки за ней стали ухаживать как за мадонной: и кормили ее «по правилам» (часто на самом деле от себя отрывая), и работой нагружали в меру. И все говорили, что она просто обязана родить сына здоровым и счастливым. Рожала она, как и положено, а бане (которую баба Настя еще за две недели для этого подготовила и постоянно следила за тем, чтобы все в ней оставалось в нужном состоянии), а роды принимала врачиха из Ворсмы (из эвакуированных ленинградцев), причем именно профессиональный врач-гинеколог: за ней Мишка на материном мотоцикле ездил. Мишка, конечно, потом получил по заднице от души, но не за то, что мотоцикл без спроса взял, а за то, что вез по лесной дороге на нем живого человека. Но и он в содеянном не раскаивался, и тетка Наталья потом его отдельно всякими вкусностями за это же накормила: врачиха городская сказала, что без медпомощи у тети Маши могли произойти всякие неприятности. А так не произошло, и всем бабам в деревне нашлось новое занятие: теперь они и за младенцем помогали ухаживать, и за диетой тети Маши следили чтобы у нее с молоком все было отлично. Даже раз в неделю в каком-то доме специально курицу забивали чтобы ее куриным супом накормить — и тетю буквально ни на минуту не оставляли наедине с собой. Все же умеет наш народ о ближних заботиться…

Апрель выдался довольно сухим, только в конце месяца два сильных ливня прошли. Но уже засеянные поля дожди эти полили очень неплохо. Только с самими полями было не очень-то и весело: с МТС очень много тракторов ведь в армию забрали, как и большинство лошадей в колхозах, и вспахать все поля просто не получилось. Но и то, что не вспахали, кое-как засеяли, так что все надеялись, что в районе — или по крайней мере в Грудцинском сельсовете — голода точно не будет. На МТС мужики работали чуть ли не круглосуточно, стараясь реанимировать старую, давно уже сломавшуюся технику, в полях бабы и старики в основном трудились тоже спин не разгибая…

А в Ворсме в мае выстроили пять новых деревянных домов, в которые всех эвакуированных и переселили. Правда, теснота в городе отнюдь не пропала, к рабочим из деревень приехало много молодых родственников, только на турбинном заводе к работе приступило сотни полторы мальцов лет по четырнадцать-шестнадцать, а еще совсем уж стариков тоже много на заводах появилось. И очень много молодых девиц, что, откровенно говоря, меня довольно сильно удивляло. Потому что в деревне все же с продуктами было куда как легче, а в городах люди на самом деле сильно недоедали — но люди понимали, что «заводы куют нашу победу» и шли на них работать, прекрасно зная, что есть им придется гораздо меньше…

Хотя деревенская родня это тоже понимала прекрасно и «своих», ушедших в город, старалась все же подкармливать. Правда, это тоже с кучей трудностей встречалось, с транспортом-то стало совсем уж паршиво, так что даже родному сыну или дочери передачку принести было делом уж очень непростым: основным средством «пассажирского транспорта» стали ноги этих пассажиров. А велосипеды считались уже транспортом элитного класса…

Вероятно в том числе и поэтому дядя Алексей к моей в целом довольно бредовой идее отнесся довольно позитивно и пересказал мои слова уже своему начальству. А это начальство сказало «пусть попробует, сможем — так поможем», а именно помощь со стороны заводов я считал главным в реализации задуманного. Потому что все остальное я собирался сделать с помощью школьников, но кое-что школьники изготовить были просто не в состоянии. И я уж не знаю, как там заводчане выкручивались, добывая нужные мне примерно пять тонн разного металла, но они все, что мне было нужно для проверки моей идеи, сделали уже в начале июня. То есть пока еще не совсем всё, но специально приехавший на стройку главный инженер с завода имени Ленина сказал, посмотрев на то, как все строится:

— Шарлатан… ну ты точно самый что ни на есть шарлатан, но если твоя печка заработает как ты обещал, все остальное мы за два дня изготовим.

А песка была вообще-то довольно простой, я предполагал, что уже в июле мы ее запустим. То есть все же совсем простой печка не была, да и школьники на ней точно работать не смогли бы, однако заводское руководство и об этом подумало и вывезли из Горького еще трех стариков. В городе-то старикам совсем кисло было насчет пожрать, нормы выдачи по иждивенческим карточкам позволяли разве что не сразу с голодухи сдохнуть — а в деревне-то хоть поесть почти всегда можно досыта. Это в любой деревне, а уж в Кишкино с едой уже совсем сладко стало. Собственно, тетка Наталья и старика-стеклодела таким же образом в деревню заманила…

Песка была простой — идейно простой, и к тому же получилась она довольно дешевой, ведь ее мальчишки строили вообще «бесплатно». И девчонки тоже активно помогали — так что в последних числах июня ее поставили «на просушку» и вся деревня замерла в тревожном ожидании. Потому что если эта печка хотя бы наполовину будет работать так, как я предполагал, то жизнь в деревне сразу же изменится в лучшую сторону. Ну, почти сразу.

В начале перестройки мне немного повезло: уехавший за океан аспирант с нашей кафедры (в самом начале восьмидесятых уехавший, «правильно» женившись) пригласил меня поработать в его компании: когда он готовил диссертацию, я как раз дипломом занимался и мы вместе почти год по ночам на вычислительных машинах вместе работали, так что он знал, что я делать умею. А он в буржуинии организовал свою небольшую компанию, которая занималась автоматизацией разных технологических процессов. В основном он работал на нефтяников, но и от других заказов не отлынивал — и мне он предложил одним таким «левым» заказом и заняться.

В конце девяностых и начале двухтысячных в США треть стали делалась из чугуна. Но чугун — это домны, а домны — вообще фу-фу-фу, очень неэкологично, поэтому чугун буржуи возили из других стран. В частности, из Бразилии, где множество мелких компаний этот чугун выплавляли. Специально выращивали эвкалипты, потом из эвкалиптов самым варварским образом (просто в кострах) делали древесный уголь и на этом угле в небольших домнах делали чугун. Паршивый, как чугун паршивый — но из-за особенностей местной бразильской руды очень подходящий для выплавки из него высококачественных сталей. И вот одна американская компания, которая как раз в Бразилии этим и занималась, обратилась с просьбой «процессы автоматизировать», чтобы плавки поэкономичнее шли и чтобы угля все же не самого дешевого в печки кидать меньше, чем руды. А чтобы что-то автоматизировать, нужно все же разбираться хоть немного в самом процессе — вот я и поразбирался. Тогда проект не взлетел, оказалось, что «лучше уже не сделать» — но как устроена «правильная» домна объемом кубометров в восемь, я узнал. Не в деталях — но детали я уже из «современных» книжек выяснил. И даже узнал, как недорого из чугуна тут же, буквально с места не сходя, получить сталь. Да, довольно паршивую, но зато «почти бесплатную» и для моей затеи очень ладе подходящую. А затея состояла в том, чтобы узкоколейку из Ворсмы в Ворсму слегка так удлинить и соединить железными дорогами с Ворсмой все села и деревни района. Ведь если есть сталь, т из нее на незаработавшем трубном заводе можно и рельсы прокатать…

С рудой было все просто: именно из-за легкодоступности ее здесь ножиковая промышленность и возникла. По верхней части Кишемского разлома (то есть к востоку от реки) возле всех рук, ручьев и болот было очень много руды болотной, настолько много, что неленивый мужик в день ее пудов тридцать набрать мог. И сейчас ее осталось очень немало, а в некоторых местах (причем известных еще аж с восемнадцатого века) на глубине от метра до двух эта руда просто пластами лежала толщиной до тридцати сантиметров. У Выксы и Кулебак пласты лежали поглубже, но уже толщиной до метра, и там руду можно было в шахтах копать, а здесь… Четыре школьника лет по двенадцать могли накопать за день руду с пары квадратных метров «рудника» в «карьере» — что для промышленной разработки явно невыгодно. Но вот для кустарной…

К первому июля школьники из шести деревень руды собрали и накопали уже тонн сто, так что я, делая вид, что в успехе полностью уверен, с гордым видом достал из кармана свою зажигалку и поджег пучок соломы. После чего запихнул горящую солому в подготовленную печку и минут пятнадцать слушал радостные вопли столпившейся вокруг печки детворы: взрослым было не до развлечений, все работу работали, так что кроме школьников у печки были только старики-металлурги, но они пока еще ликовать не спешили. И действительно, нужно был сначала убедиться хотя бы в том, что печка не развалится еще во время прогрева, а уж чугун из нее раньше чем через неделю точно не польется. Однако самый старый из них все же ко мне подошел, потрепал по голове:

— Ты, парень, хотя и кличут тебя шарлатаном, придумал все здорово, и я думаю, что все у тебя получится. А когда получится… ты со своей учительницей поговори, может она ребятишек сагитирует и металлистам в деревне дома выстроить? Я еще бы человек пять стариков пригласил, а то, боюсь, втроем мы с печью не справимся. Да, я знаю, что бабы уже среди себя поделили, кто на печи когда работать будет, но все же не бабское это дело. Поговоришь? Очень я на тебя надеюсь…

Глава 16

Хорошо, что даже во время войны люди не теряют чувства юмора, хотя периодически этот юмор, по моему мнению, немного выходил за рамки. Совсем чуть-чуть выходил, так что мне юмориста даже убить на месте не хотелось, а так, посадить на полчасика голой задницей на муравейник, не больше. Маринка Чугунова, дальняя родственница нашей бабки Анны, занимала какую-то должность в районном комитете комсомола, и с ее подачи началось издание «апериодического журнала» для октябрят и пионеров под названием «Юный шарлатан».

Маринка в Кишкино приезжала ненадолго еще в начале апреля, когда бабка Анна приболела сильно — и мы с ней про всякое поговорили. То есть это она со мной поговорила, увидев на дворе у бабки всякое, и в разговоре я как бы между прочим заметил, что такой «передовой опыт» было бы неплохо среди октябрят и пионеров распространять, например, рассказывая о нем в каком-нибудь исключительно пионерском периодическом издании. Под лозунгом «знай и умей» (вспомнил я такую книжную серию времен моего детства… в прошлой жизни). Она и расстаралась — а я узнал о выходе этого пасквиля только после выхода уже пятого номера журнала. Ну как журнала: размером он был чуть даже поменьше школьной тетрадки, только листов в нем было шестнадцать (включая обложку), а пасквилем он был потому, что на последней странице было написано совершенно русскими буквами: «Главный редактор Владимир Кириллов», и больше ни одной фамилии там не указывалось. И это при том, что я даже не знал о том, что такое где-то печаталось!

Но, нужно отдать должное, в журнале печаталась информация реально полезная. Весь первый номер был посвящен разведению червяков, во втором очень подробно (и с картинками) рассказывалось, как завалить страну кабачками. Третий номер целиком был посвящен пользе освещения курятников в зимнее время, в четвертом было расписано, как из битого стекла изготовить небитое. А пятый — и он вышел «двойного размера», в тридцать два листа — описывал мою печку! Ну и все прочее, к печке прилагаемое и для ее работы необходимое.

Вообще-то печка (а если смотреть шире, то и весь наш «металлургический завод») по эффективности и экономичности наверняка превосходил домницы каких-нибудь древних руссов. На тонну чугуния печка потребляла почти две тонны торфа (да, ее именно торфом топили), весь заводик целиком в сутки выпускал около двух тонн стали. В принципе, сталь получаемая тоже было вообще никакой: в болотной руде в нашем районе того же фосфора было аж восемь процентов, так что даже после превращения ее в сталь в томасовском конвертерефосфора в железе оставалось ну очень много. По идее, такая сталь должна была трескаться, не обрабатываться толком и ни на что не годиться — но идея, как выяснилось, была неверной. Настолько неверной, что даже из Горького несколько ученых металлургов примчались анализы стали проводить, ведь полученный металл противоречил всем теоретическим выводам знатных металлургов: он был пластичен и в то же время довольно тверд, почти не ржавел, в а ходе исследований уже в университете выяснилось, что он и морозы прекрасно выдерживает. И это при том, что фосфора в нем оставалось почти полпроцента!

Но мне (как и всем жителям окрестных населенных пунктов) на научные изыски было плевать, все радовались простой вещи: печка (точнее, заводик целиком) в сутки выдавал стали достаточно, чтобы из нее изготовить рельсов на восемьдесят метров узкоколейки. Немного, но когда в стране лишнего гвоздя не найти, и это становится заметным достижением, настолько заметным, что сельский народ в области резко так возбудился и бросился такие же заводики себе строить. То есть сначала бросился в Кишкино, чтобы своими глазами убедиться и при случае опыт перенять. И старики-металлурги опытом были готовы делиться с утра и до вечера, ведь теперь их жизнь перестала быть тоскливой и голодной, а вот с возбуждением пришлось слегка так притормозить. Потому что кое-что для этого заводика кишкинцы изготовили в Ворсме «сверх плана», причем якобы «незаметно для руководства» — ну, последнее исключительно для того, чтобы начальство под репрессии всякие не подставлять. Официально шесть киловаттных электромоторов мужики изготовили дома, из завалявшихся еще с дореволюционных времен желез, котел-экономайзер слепили из оставшихся со времен постройки водопровода труб, а турбину и генератор… генератор где-то на свалке нашли, еще до моего рождения и притащили в деревню ради меди, а теперь просто починили как смогли. Ну а самую кривую отмазку придумали как раз про турбину: ее, оказывается, собрали из остатков самого первого прототипа, который когда-то мне они принесли для инспекции, но я (тогда еще, между прочим, трехлетний мальчонка) ее забраковал, и они с расстройства просто поленились ее обратно на завод тащить на переделку. А то, что турбина по мощности совпала с генератором на семьдесят пять киловатт — так это просто случайное совпадение случайно так совпало… Суперотмазка получилась, но областное руководство сделало вид, что рабочим поверило, и даже выдало постановление о том, что трем заводам — котельному, генераторному и турбинному следует изучить «случайно попавшие им в руки артефакты» и в кратчайшее время их воспроизвести в серийном производстве.

Вид начальству делать было не особенно сложно, все же и котел был, мягко говоря, ни на что не похожий, и турбина с генератором в номенклатуру выпускаемых серий не попадали. Заводы-то серийно делали станции на двенадцать киловатт, на двадцать пять и приступили к производству только что разработанного перебравшимися в Ворсму харьковчанами комплекта на сто двадцать киловатт — а семьдесят пять точно здесь были ни к селу, ни к городу. А на то, что если на турбину подавать не двадцать атмосфер с котла-утилизатора, а положенные тридцать, причем после пароперегревателя, то она как раз сто двадцать и выдаст, никому интересно не было…

А котел этот утилизировал горячий газ, вылетавший из «лежачего каупера»: к доменке именно такой был пристроен. Размером в три русских печки в длину и две в ширину он позволял в домну подавать воздух, нагретый чуть ли не до тысячи градусов. Но в цикле разогрева такой каупер газ выпускал с температурой явно свыше восьмисот градусов, и не использовать такое «попутное тепло» было просто нерационально. Вообще-то я этот котел предложил в качестве «возможной опции на будущее», но советские пролетарии и советские инженеры в условиях острой нехватки любого топлива решили, что уж чем-чем, а опцией это точно не будет. Так что заводик и сам себя электричеством полностью обеспечивал, и «наружу» его довольно много выдавал. Правда, выдавал он его в «промышленном виде», трехфазным на триста восемьдесят, так что без трансформаторов в быту это электричество только в Кишкино и могло потребляться. Хотя и из этого факта тот же товарищ Киреев сделал довольно интересные (для нашей деревни) выводы. Правда, на будущее, хотя и не самое отдаленное.

А заводик — в масштабах страны он вообще был незаметен, но в масштабах района он мог население хотя бы гвоздями обеспечить. Правда, и гвозди их этой стали получались так себе: настоящий гвоздь должен ржаветь (поскольку именно заржавев, он конструкцию и держит, недаром профессионалы гвозди перед забитием в доску во рту держат), но не везде же в руде столько фосфора. А еще слегка обалдевшие ученые металлурги из Горькова сделали вывод, что получившаяся «малоуглеродистая сталь» (ага, в томас-конвертере-то углерод почти полностью выжигался) по всем своим характеристикам могла считаться «конструкционной».

Причем настолько конструкционной, что из нее вполне можно и мост выстроить. Какой-нибудь небольшой, вроде железнодорожного моста через Кишму в Ворсме. А то получалось как-то некузяво: приехав из Ворсмы в Ворсму для того, чтобы далее добраться до Кишкино опять по рельсам, нужно было по обычному мосту через речку пешком идти. Вот только чтобы проложить рельсы от прежнего, «первого вокзала» до собственно реки, нужно было еще и полтора десятка «частных» домов снести…

Пока до сноса домов народ в городе не дозрел, а вот в мыслях, похоже, это уже держал: отец как-то за ужином сказал (маме, не мне), что руководство заводов планирует новую узкоколейку довести через Кишкино до Грудцино и далее до Фроловского, причем исключительно из «корыстных» соображений. Простых таких соображений: после того, как дорогу пробросили до нашей деревни, в городе на рынке в разы выросло предложение сельхозпродукции. Понятное дело, что в первую очередь это были кабачки (у деревне у нас мало у кого меньше десятка «кабачковых башен» на огородах стояло), а еще в больших количествах появились яйца. В очень больших количествах, потому что в город их теперь возили и наши тетки, и грудцинские. Потому что в селе тоже кур стало много, и куры эти яйца несли в количествах, которые просто дома стало не съесть — а деньги-то всем нужны. И, хотя из-за некоторого «затоваривания» цены на яйца в Ворсме стали минимум вдвое ниже, чем в том же Горьком, торговать в город народ ездил вообще каждый день…

Странная получилась картина: из-за того, что поля толком даже вспахать не смогли, люди пришли к выводу, что зерна тем же курам будет сильно не хватать — а поголовье кур сразу чуть ли не вдвое выросло. Мужики и бабы как ведь решили: нет зерна, так будем курей червяками кормить — и червячное производство уже к лету выросло на порядок. Червяк-то — он скотинка неприхотливая, жрет вообще все, а той же гнилой соломы найти нетрудно. Опять же, народ выяснил, что и старый навоз червяк у удовольствием жрет, и даже не навоз — а в редком доме сейчас «работало» меньше двух десятков ящиков с червяками. А тут еще народ с радостью выяснил, что на мясной диете куры даже несутся заметно интенсивнее. Но резкому росту предложения на рынке сильно поспособствовало еще одно «пионерское изобретение», про которое было написано уже в шестом номере «Юного шарлатана»: Маринка специально к нам приехала, чтобы я ей рассказал все в подробностях и даже показал «производственную линию». Линию по изготовлению картонных упаковок на десяток яиц.

У нас в деревне «линия» была совсем простой: в большом котле юные пионеры долго варили собранную во всех возможных местах макулатуру, затем варево зачерпывали специально сделанными черпаками с прямоугольным тряпочным дном, когда вода стекала, мокрый и рыхлый пласт варева просто клали в деревянную (и пропитанную парафином) форму, потом кто-то потяжелее на эту форму садился попом — а затем форму открывали и ставили на просушку. Производительность «линии» была не особенно и велика, в день хорошо если десяток упаковок делалось (силами трех-четырех пионеров), но на деревню и этого хватало. А в Грудцино мужики сделали из бетонной отливки терку, на которой растирали в мокрую кашу уже осиновые бревнышки, и там коробки делали уже в основном из этой «каши» — впрочем, и отварную макулатуру туда же добавляли. Тара получилась «многоразовая»: ее покупатели обратно в вилле макулатуры обязательно приносили (понимая, что количество яиц в городе напрямую зависит от объемов макулатуры в Кишкино и Грудцино) — но Ворсме пока поставляемых на рынки яиц все же не хватало — а более дальние деревни в торговле из-за трудностей с транспортом на рынок продукт не поставляли. Вот заводчане и решили «району с транспортом помочь». И даже помогли вторую доменку в Кишкино выстроить (не совсем в Кишкино, она воле электростанции была построена), а еще одну заводчане выстроили в самом Грудцино и сразу две уже в Ворсме: одно «крупное месторождение руды» располагалось недалеко от города, но на противоположной от Кишкино стороне — так что возить в деревню руду оттуда было просто не на чем. И все эти «металлургические гиганты» заработали уже в конце августа.

Заработали, но Павловский завод мог переработать сталь на рельсы минимум с десятка доменок, причем при работе в одну смену. Но пока с новыми «гигантами металлургии» перспективы просматривались более чем туманно: новым просто топлива не хватало. В Грудцино для своей начали срочно «разрабатывать» пару крошечных болотец поблизости, но сельские металлурги понимали, что торфа там хорошо если на год работы хватит, а ведь еще и «электростанции» требовалось топливом обеспечивать. И в Павлово власти уже районные решили, что «деревни подождут», а узкоколейку там постановили класть к торфоразработке в Заочье. Там летом уже довольно много торфа накопать успели: специальным постановлением райкома всех «безработных жен эвакуированных» копать торф и отправили. Но накопать-то его несложно, а вот чтобы его вывезти…

Вероятно, Павловское руководство не читало «Как закалялась сталь» и дорогу они распорядились выстроить вообще за три недели. Правда, для этого пришлось немного стали за «трубный» завод привезти аж из Выксы, но ведь и там понимали, что без топлива всем будет очень грустно. В Выксе же и подкладки для рельсов сделали, и накладки для свинчивания рельсов — и в середине сентября дорога от торфоразработки к Оке напротив Павлово уже заработала. Для того, чтобы она не просто так на земле лежала, на заводе автотракторного инструмента сделали штук пять специальных вагонов для перевозки торфа и несколько ручных прессов, чтобы торф уже в виде брикетов возить. Других прессов, не «кирпичных»: брикеты в них делались гораздо меньшего размера, но их можно было сразу и в топки электростанций пихать, и в доменки…

А когда с торфом проблем нет, то возникают совсем уже интересные варианты. Правда первый такой «вариант» возник еще весной, когда неподалеку от Ворсмы был выстроен газовый завод. Небольшой заводик, с двумя газогенераторами, которые могли и на дровах работать, и на торфе. А газ потребовался для заводика уже совсем нового, цементного: в Ворсме много чего строить наметили, но как раз с цементом… то есть с цементом стало хорошо, это без цемента плохо было. А хорошо теперь стало не только в Ворсме, в Кишкино тоже с ним стало неплохо и за лето была выстроена и школа новая, и интернат при ней.

Школу нам спроектировал инженер, приехавший из Харькова, причем его сюда вообще «по ошибке» направили: он был инженером-то на турбинном заводе, но там работал в отделе капстроительства и по профессии был как раз архитектором. Думаю, очень неплохим: он и новые жилые дома для Ворсмы придумал, и проект нашей школы сделал. И сделал с учетом того, что «цемента стало много, и со сталью проблем нет». То есть оба здания (и школа, и интернат) были с железобетонными перекрытиями, а на естественный вопрос тетки Натальи (в моем присутствии заданный) он ответил, что с такими, если нужно будет, можно за лето и второй этаж на школе добавить, а на интернате — и третий. А так как все строительство велось за счет области, то никто и возражать не стал.

А «область» так в деревню вложилась (точнее, именно в школу) скорее всего потому, что директором в ней была «хорошая знакомая товарища Сталина». Иосиф Виссарионович просьбу мою о хорошей ручке Надюхе выполнил и даже перевыполнил: ручек он прислал две (одну на подставке, другую в красивой коробочке), и на подставке была выгравирована надпись «Векшиной Надежде за отличную работу. С уважением, И. В. Сталин», а к коробочке прилагалась грамота с личной подписью вождя. Понятно, что грамоту Надюха на стенку в школе повесила, а теперь она видела в «директорском кабинете» уже в новой школе, и каждый, грамоту знающий, мог прочитать, что товарищ Сталин лично Надюху очень уважает и готов оказать ей любую помощь и в будущем. Судя по всему, товарищу Сталину никто не сообщил, что девчонка всего полгода в школе работала, а уж из нас двоих кто кого учил, даже в деревне почти никто не знал. Подозреваю, что и сама Надюха не догадывалась, а то, что я ей разные книжки почитать подсовывал… в деревне (и не только в нашей) к людям относились на возраст не глядя, отношение определялось тем, что человек делает. А если я что-то интересное и нужное делал, то и поговорить со мной как со взрослым было нормально…

Нормально со мной разговаривал и Вовка Чугунов, старший Маринкин брат, который был начальником производства «бумажных самолетиков» на двадцать первом заводе. Он в деревню приезжал наверное по паре раз в месяц, за кабачками и яйцами: у него жена была то ли младшей дочкой, то ли старше внучкой бабки Анны и старушка их усиленно подкармливала, так как Вовкиной дочке едва год исполнился. Жена у него учительницей работала, карточки получала «для служащих», и, хотя сам Вовка получал карточки высшей категории, еды им не хватало: у них еще и одна бабки Аннина внучка теперь жила, с малышкой нянчилась. А я, собственно, коробку для яиц и придумал, когда он пожаловался, что даже в корзинке с соломой из дюжины яиц пять по дороге разбил…

Ну так вот, Вовка рассказал, что фашист этих самолетиков боится до одури, как только где-то на фронте они летать начинают, так немцы танки с этого участка вообще убрать стараются. Он не просто так похвастаться решил, а в ответ на вопрос, за что получил орден «Знак почета». Еще он рассказал, что фашист все ж таки допер, как самолетики из дробовиков сбивать, но избытка дробовиков у него пока не наблюдалась — и поэтому, хотя летом Харьков нашим отбить не удалось, немцы в своем контрнаступлении Оскол так форсировать и не смогли. Да, невелика речка этот Оскол, но форсировать его под градом самолетиков оказывается просто невозможно…

Еще он рассказал, что немцы за пульт управления самолетиком награду какую-то объявили, то ли в двадцать пять, то ли в пятьдесят тысяч марок — сказал, что у него дома даже листовка такая немецкая валяется. Ну да, пусть с пятью кнопками на джойстике — это действительно «ноу-хау» высочайшего уровня для нынешнего времени. Не потому что конструкция сверхсложная а потому что до такой концепции пока еще никто в мире не додумался. Так что пока самолетики определенную пользу приносили. И бойцы советские их очень любили: как самолетик взлетает, то немцы только по месту пуска его и стрелять начинали — а догадаться, что оператор сидит на сотню метров в стороне от стартовой катапульты, пока не смогли.

Собственно, Вовка и орден (второй, первый — «Звезду» — он получил, когда его «группа испытателей» из шестнадцати человек за десять минут по два танка на рыло сожгла) получил не за то, что полсотни инвалидов у него в цеху клеили по сотне самолетиков в сутки, а как раз за изобретение этой катапульты. Простой как три копейки: там холостой патрон от винтовки стрелял порохом в цилиндр с поршнем, поршень уже сжимал воздух в трубе с другим поршнем, который самолетик и запускал, причем довольно плавно. Катапульты эти тоже на двадцать первом заводе делались, правда уже не в его цеху, и делали их вовсе не инвалиды…

А в Ворсме на заводах инвалидов стало уже немало: с фронта довольно много их приехало. В основном все же не нижегородских, народ большей частью был кто из Белоруссии, кто с Украины — то есть из мест, которые еще под немцами были. Но заводчане и таким рабочим рукам были рады, все же планы буквально с каждым днем увеличивались, однако большое количество инвалидов в городе своих проблем добавило. Проблем с жильем в первую очередь, ведь инвалидам многим на традиционное нижегородское крыльцо просто подняться было очень трудно: здесь издавна крыльцо делалось узким и без намека даже на перила. А в многоквартирных домах было еще сложнее: после невысокого относительно крыльца у подъезда нужно было еще подниматься ступенек на шесть-семь до уровня первого этажа. Соседи, конечно, всегда были готовы помочь — ну а если соседей просто нет дома?

Мне о проблеме отец рассказал, когда в очередной раз домой смог на выходной выбраться. На заводе мединструментов выходные для мастеров в принудительном порядка устанавливались, потому что мастер, работая без отдыха, начнет гнать брак, да и станкам нужно обязательно профилактику делать. И в районе начальство это понимало (в Тумботино тоже завод вообще по воскресеньям почти замирал), так что раза три в месяц отец целый день проводил дома. И вот он и рассказал за обедом (матери, не мне), что «есть хорошие мастера среди инвалидов, но как их на завод взять, непонятно, ведь в городе их просто жизни нет». А на следующий день ко мне за очередным «изобретением» приехала Маринка.

Я уже знал, что «Юный шарлатан» она вообще в одно лицо издавала, и знал, что должность ее называлась «второй секретарь райкома по работе с молодежью» — то есть позиция была достаточно солидная. Поэтому я, вместо рассказов о том, как делать очередное «мое изобретение», поехал с ней на генераторный завод (который, кстати, и моторчики «конструкции Василия Кириллова» делал) и там изложил свою незатейливую мысль про электрические подъемники для инвалидов, которые несложно в любом подъезде установить. Идея главному инженеру генераторного понравилась, ведь на заводе тоже рабочих не хватало просто катастрофически, поэтому мы в Ворсме почти весь день провели, беседуя и с архитектором, и с инженерами-технологами, и с рабочими. И с приглашенными на совещание инвалидами тоже. Маринка даже на поезд в Павлово опоздала, так что я ее спать уложил у себя в подвале — и ей это очень понравилось. Не потому что в подвале, а потому что здесь она полночь спокойно сидела при свете лампочки и что-то так важное писала, а ее никто за это не ругал…

И даже я не ругал, потому что тоже рядом сидел и отвечал не ее разные вопросы. Очень такие конкретные: ее и секретарем комсомола в районе назначили не только потому, что все парни оттуда на фронт ушли, а еще и потому что она, как сама, смеясь, сказала, была единственным человеком во всем комитете «с неначавшимся высшим образованием»: она поступила на заочный в горьковский институт на инженера. Учеба у нее, как она пожаловалась, шла трудновато, все же после окончания школы (а она десятилетку успела закончить) уже три года прошло, многое забылось, и особенно забылась математика — а тут вообще все новое в институте давалось!

Ну, я ее, как мог, успокоил, сказал, что на самом деле ничего сложного в этой математике вообще нет. И мы где-то часов до двух ночи обсуждали эту самую математику — то есть я (пятилетний мальчишка вообще-то) очень подробно и с примерами объяснял ей (то есть девицу почти двадцати лет от роду) все вопросы, которые, насколько вспомнить мог, давались не первом курсе института. Маринка вроде материал воспринимала и даже радовалась, что все так просто, настолько просто, что и второклассник в них легко разбирается. Правда, на следующее утро в город она поехала в состоянии хотя и сонном, но, похоже, и изрядно ошарашенном — но это были уже точно не мои проблемы. Потому что мои проблемы, похоже, лишь начинались: примчавшаяся из города тетка Наталья (а она так и продолжала 'заведовать Кишкинским постовым отделением) сообщила мне довольно непонятную новость: а деревню собрался приехать лично товарищ Киреев. Причем приехать прямо из Москвы, даже домой не заезжая. А проблемой было то, что приехать он собрался по мою душу…

Глава 17

Вообще-то наступление осени и окончание уборки урожая не обеспечило отдыха крестьянам: сейчас все свободные от иных дел мужики и в гораздо большей степени бабы (потому что баб просто было гораздо больше) занимались копанием земли. Точнее, они руду добывали, но чтобы выкопать из земли одну тонну этой руды, требовалось перелопатить кубов пять-шесть грунта, а так как основным инструментом тут была простая лопата, то копать приходилось очень много. Однако от такого тяжелого во всех смыслах труда почти никто не отлынивал, потому что каждый уже видел вполне осязаемый результат такой работы: в Павлово на инструментальном заводе изготовили несколько (два или три, показания разнились) гвоздильных автомата и гвозди теперь в каждом сельпо лежали. А гвоздь — это не просто кусочек красивого железа, гвоздь, если он доступен, позволяет легко и просто сколотить ящик. А ящик, в который можно набить всякий мусор — это источник ценного пищевого продукта. Продукта для кур — вот только один червяковый ящик за три месяца позволяет вырастить этих самых кур на мясо штук пять. Или, если кур сразу не забивать, то за те же три месяца получить сотни две яиц — а это в любом крестьянском хозяйстве — очень заметная прибавка. И к рациону прибавка, и к семейному бюджету. Потому все, способные держать лопату в руках, копали…

Но копали не только тугую глину, очень неплохо копался и весьма податливый торф. Тоже в крестьянском быту штука весьма полезная, причем не только в качестве топлива для получения гвоздей. Сначала я у себя дома «внедрил прогрессивную технологию», принудив всех гадить не в выгребную яму, а в ведро, в котором поступающий продукт жизнедеятельности присыпался (дабы ароматы не разносились) сухим торфом, а затем содержимое ведра вываливалась уже не в ящик, а в огороженную досками компостную кучу. Туда же обильно добавлялась червяковая молодь — и довольно быстро содержимое кучи превращалось во вполне себе качественное удобрение. К весне сорок второго такие кучи в Кишкино уже в каждом дворе появились, да и в Грудцино народ начал перенимать прогрессивный опыт. Несколько поздновато, конечно, массово народ бросился компостные кучи у себя организовывать уже после того, как в Кишкино картошку выкопали — но размеры урожая, нашими бабами не скрываемые (а так же демонстрация соседям особо выдающихся картофелин) просто вынудили народ в соседних деревнях заняться улучшением собственных огородов. И это стало тем более просто потому, что на том же инструментальном изготовили несколько мельниц для шлака из наших конвертеров, а что такое «томас-шлак», любой грамотный мужик сам прочитать мог еще в разных дореволюционных изданиях. Мог, и даже читал, почесывая в затылке — а тут этот самый шлак появился!

Понятно, что в компостные кучи не только собственное дерьмо народ скидывал, навоз (у кого были коровы или лошади) тоже мимо них не пролетал — но все в деревнях считали, что червяку-то все равно что жрать, он всяко одинаковое удобрение производит — а это удобрение, используемое в «кабачковых башнях», обеспечивало (уже обеспечивало) свежим и пользующимся огромным спросом на рынке продуктом крестьянское хозяйство в просто невероятных количествах. А то, что осень наступила высохли цветы и глядят уныло желтые кусты, определенной части кабачков нисколько не навредило и они упорно продолжали радовать продуктом некоторых людей. Конкретно — школьников в Кишкинском интернате: здесь была построена настоящая теплица (небольшая, но именно настоящая, даже с печкой и с кучей лампочек), и внутри этой теплицы таких «башен» поместилось почти два десятка. А так как кабачкам было тепло и светло, то они и продолжили плодоносить — и когда она собрались это дело прекращать, никто не знал, и все просто радовались, что пока есть возможность детей в школе посытнее кормить. Вторая почти такая же теплица стояла теперь у нас в огороде, и вся наша семья тоже этому радовалась. Да и вообще почти все в деревне этому радовались, так как мама большую часть урожая в детсад к себе уносила. Правда, нашлась одна гнида, нажаловавшаяся в район, в райком партии, на то, что какие-то «частники забесплатно общественное электричество потребляют без счета», но после приезда «комиссии», состоящей из второго секретаря партии и начальника районного НКВД, в деревне просто освободился один дом, о чем никто в Кишкино не пожалел. Разве что еще с неделю бабы судачили о том, что «не нужно нам эвакуированных жидов больше к себе пускать», но тетка Наталья такие разговоры быстро пресекла, сказав бабам, что «нее нужно путать евреев с жидами» и что гвоздильные станки как раз приехавший их Ленинграда еврейский инженер и сделал всем на радость. Ну да, гвозди оказались аргументом простым и понятным, и в деревне согласились, что «гниды в любом народе заводятся»…

Ко мне в середине сентября еще раз приехала Маринка и мы с ней долго говорили по поводу содержимого новых выпусков «Юного шарлатана». Она предполагала сразу два номера печатать, но оказалось, что весь материал можно и в один запихнуть: описание технологии производства коробок для яиц поместилось на пяти страничках, а на оставшихся уже я расписал, как «сильно сократить расход торфобрикетах в доменках». Вообще-то очень простое решение: в торф перед брикетированием подсыпать угольную мелочь, причем уголь брать древесный, выжигаемый в ретортах из веток и прочих древесных отходов на лесосеках — и как раз описание процесса получения «веникового угля», как это назвала Маринка, и занял почти все оставшееся место. Я еще заметил, что можно и крошку каменного угля использовать (о чем, впрочем, народ и без меня знал и даже такие брикеты массово производились уже), но я это «заметил» с «эдаким намеком»: крошки-то такой было немало, особенно на станциях она скапливалась, куда уголь с шахт привозили. А привозили его много…

Я вообще-то на происходящее на фронтах внимания мало обращал: все же голова еще маленькая, в нее много мыслей одновременно не помещаются. Но кое-что «положительное» я все же заметил, благодаря рассказам Вовки Чугунова: наши крепко зацепились за Оскол и немец его нигде форсировать так и не сумел. А еще не сумел в низовьях Серерский Донец пересечь, и наши не пустили немца в Ворошиловоград — в с летнем наступлении отбили у немца Сталино. И с Донбасса уголь снова пошел в больших количествах, в том числе и в Горький. Уголь был, конечно, для обычных доменный печей большей частью не годный, но если угольную крошку в торфяной брикет добавить, что в мелких доменках получалось очень неплохо. Все равно в них топлива тратилось чуть ли не вдвое больше, чем в настоящих домнах, но все рано многое можно было теперь стального сделать, например узкоколейки по району проложить или даже мост выстроить. Железнодорожный, через Кишму в Ворсме — и его уже выстроили! А так как торф теперь в Заочье добывался в очень заметных количествах, то выходило, что вроде «дополнительный металл почти бесплатным выходил». Ну да, бесплатным, люди-то на торфоразработке только за пайки и работали…

А если так считать, то и кабачки в теплицах тоже получались бесплатными: электричество для лампочек шло с «доменной электростанции», вообще в качестве попутной продукции, стекло… Со стеклом было посложнее, все же избытка стеклянных отходов у стекольщиков сейчас не было (да и стекла оконного тоже почти уже не было), но благодаря Маринке нижегородская пионерия стала массово стеклобой собирать наравне с макулатурой и металлоломом, и на нашем «стеклозаводе» с сырьем было все еще неплохо. Не хорошо, а просто терпимо, ведь бой тех же банок и бутылок теперь приходилось в печке и греть сильнее, чтобы стекло успело растечься, и крошить стекло перед насыпанием на стальные листы приходилось тщательно, но все равно листы получались «пузырястые». Дед, который стекольным производством у нас заведовал, все грозился отдельную печь для переплавки этого стеклобоя выстроить — но сам он этого сделать не мог, а все печники района были очень сильно заняты. Потому что кроме них мало кто умел правильно кладку вести, а строили уже много всякого. Однако два Грудцинских печника пообещали, что весной они стеклянную печь все же выстроят…

На совещании, посвященном итогам сельскохозяйственного года, Иосиф Виссарионович не смог не заметить несколько выделяющиеся из общей статистики показатели по нескольким районам Горьковской области. Настолько выделяющиеся, что по завершении совещания он попроси остаться представляющего область второго секретаря обкома. И поинтересовался:

— Товарищ Киреев, вы можете как-то пояснить, почему у вас три района сельхозпродукции сдали в полтора раза больше плановых заданий, в то время как все остальные районы даже план не выполнили?

— Могу, и я даже специально все материалы захватил. Тут, я считаю, основная заслуга принадлежит второму секретарю Павловского райкома комсомола товарищу Чугуновой, которая стала выпускать в Павловской типографии детский журнальчик.

— А при чем тут детский журнал?

— А в нем она рассказывает про опыт одного юного умельца, котрый приумывает как все сделать. Как урожаи кр-артшки на огороде втрое увеличить, как кур кормить, зерна не тратя, как заставить кур зимой нестись как и летом — много всякого полезного, причем настолько простого, что даже октябрята — и те всем этим заниматься могут. Они и занимаются, то есть октябрята и пионеры, а результат мы все теперь видим. Но главное, что и колхозники результат увидели и они тоже стали передовой опыт перенимать. Я как раз хотел в ЦК комсомола обсудить вопрос об издании этого журнальчика не в одном районе, а на всю страну: если район производство яиц втрое увеличил и теперь в Ворсме и Богородске яйца вдвое дешевле на рынке продаются, чем в Горьком, а теперь на рынке и курицу купить стало нетрудно и относительно недорого…

— И что же это за журнал такой волшебный?

— Вот, смотрите, пока вышло семь номеров, но товарищ Чугунова говорит, что до конца года еще минимум пять выйдет.

— Что⁈ Это кто такой… талантливый название–то это придумал?

— А, название… Да есть у нас мальчонка, его в деревне все так и кличут. А в журнале пока только его придумки расписываются.

— Уж не тот ли мальчонка, который бумажный самолетик придумал? Помню я его, толковый парнишка. Вроде уже в первом классе в свои пять лет…

— Уже во втором, и лет ему уже шесть. Но да, придумывает он много чего полезного.

— И за что же его шарлатаном-то прозвали, если придумывает полезное?

— А он шарлатан и есть. Он же ничего почти сам не делает. Просто проситает где-то что-то интересное, а потом всех как-то убеждает, что «все это знают, только дураки этим не пользуются» — а дураком-то никто себя не считает. Вон, прочитал он у Фабра в «жизни насекомых» про червяков — а теперь их в четырех или пяти районах уже в каждом буквально дворе разводят. И в каждом дворе на этих червяках кур выращивают втрое больше прежнего — а получается что куры теперь у крестьян кормятся гнилой соломой, прелой листвой и навозом… всяким. И на зерне экономия огромная, и яйца, мясо опять же…

— А с самолетиками как, про них он тоже у Фабра прочитал? — усмехнулся товарищ Сталин.

— С самолетиками да, непонятно: на двадцать первом заводе все журналы перерыли, ничего похожего не нашли. То есть нашли, в немецком журнале, про модели самолетов там написано было, и похожий самолет с мотором резиновым там расписывался — но обычный, из дерева, бумагой оклеенного, а тут целиком из бумаги почти сделан получился. Впрочем, в деревне у него все деды в приятелях ходят, а один в ту еще войну в австрийском плену был, немецкий знает — может он ему и рассказал? Но и тут он только сам планер склеил, моторы ему отец и брат старший соорудили, а реле — но катушку намотать нетрудно, а остальное ему тоже другие мальчишки, постарше, сделали. Зато про домны его мы все выяснили, нашли, откуда он все вычитал.

— Какие домны?

— Да он придумал небольшие доменки ставить и из болотной руды стал выплавлять на торфе. Вроде и пустяк, там металла тонны две в сутки выходит — а по Павловскому району узкоколейки проложили, и теперь там и с топливом хорошо, так как торфоразработку новую устроили, и продукты в города крестьяне возят легко. Вот с Ворсме, да и в Богородске с продуктами и полегчало очень заметно, теперь часто и из Горького туда народ ездит. А к следующему лету, когда уже три района такими узкоколейками соединят…

— Погодите, а тут написано, что главный редактор журнала какой-то Кириллов.

— Так Марина… то есть товарищ Чугунова, журнал в одиночку готовит, но по каждому номеру с этим шарлатаном советуется, он как раз все ей и поправляет, чтобы ошибок не вышло. То есть редактирует…

— Мальчик в пять лет.

— В шесть, но, говорят, он уже в три хорошо читал и писал. Семья у него такая правильная, моторы-то к бумажным самолетам его отец придумал…

— Надо бы всех их отметить, а журналы эти, вы правы, нужно на всю страну печатать. Вы мне их оставьте, я попробую договориться, чтобы в самое ближайшее… а отметить их действительно нужно.

— Я хочу на Чугунову представление на «Знак почета» подготовить.

— Не готовить нужно, а награждать! Это же в вашей компетенции, так чего вы бюрократией-то решили заняться?

— Товарищ Родионов возражает…

— Так, вы сейчас выйдите, у товарища Поскребышева возьмите бумагу и представления напишите. На Чугунову и на этого шарлатана малолетнего… я думаю, товарища Владимира Кириллова нам следует наградить медалью «За трудовую доблесть». То есть я думаю, что этого все же маловато такому разностороннему фантазеру, но он сам просил его не награждать за то, что в книжках вычитал. А вот за редактирование медаль будет вполне достойной наградой. Представления напишите, вернетесь, я их подпишу — и завтра же, как домой вернетесь, их и наградите. Людей, которые так работают на благо Родины, награждать нужно сразу…

Моя паника по поводу приезда товарища Киреева оказалась напрасной. Он всего лишь наградил меня медалью, причем «за редактирование очень нужного стране молодежного журнала» и рассказал, что журнал сам по себе тоже получил орден «Знак почета», а еще таким же орденом наградили Маринку «за успехи в деле воспитания молодежи». И Надюхе орден такой же дали, с той же самой формулировкой, а целом визит большого начальника никаких неприятностей и волнений не принес. Еще Сергей Яковлевич с большим интересом оглядел наши теплицы, похвалил всех школьников, которые за кабачками ухаживали — и уехал. И жизнь в деревне снова потекла как обычно.

То есть не совсем как обычно. Это в раньшие времена лес между Кишкино и Ворсмой всю деревню дровами в достатке обеспечивал, а теперь тут и школа с интернатом появились, и две теплицы, а еще в каждом дворе стоял свой «червячковый домик», который тоже никто замораживать не хотел. Опять же курятники нуждались в тепле и в свете — а это и печки, и электричество дополнительное. Ладно, электричество теперь в достатке поступало с «металлургического завода» — но и оно из топлива получалось. Конечно, торфяных брикетов стало много, тем более, что в Нижнем… то есть в Горьком для нового торфопредприятия изготовили специальные брикетеры — но чтобы их оттуда привезти, тоже топливо для «локомотивов» требовалось. И люди: пока Ока не встала, торф нужно было три раза перегрузить. Хорошо еще, что в Павлово приняли мудрое решение (я про него Маринке все уши прожужжал) и брикеты теперь возили в небольших деревянных контейнерах, которые перегружали вообще козловыми кранами. На деревянных котлах, а моторы к ним на генераторном сделали в достатке — но ведь с остановки «Кишкино» узкоколейки до электростанции (и нашего металлургического гиганта) все равно нудно было с километр брикеты на телегах возить…

В общем, работы (причем совсем не «крестьянской») хватало всем. Даже старшие школьники брикеты в тачках возили, так как телег просто не хватало, а для зимы дед Иван теперь срочно делал школьникам «грузовые санки». Но даже дети предстоящую работу воспринимали с радостью: им же в интернате и тепло было, и светло, и сытно. При школе соорудили отдельный курятник на полсотни кур (два курятника, чтобы в случае заразы какой без кур не остаться), а отопление в октябре в школе сделали вообще от собственной ТЭЦ! То есть поставили еще одну электростанцию, маленькую, на двенадцать киловатт, и «лишним теплом» от нее и школу с интернатом отапливать решили. Для этого отдельно Надюха ездила а Павлово, и там на трубном заводе изготовили, наконец, именно трубы! А на нашем металлургическом гиганте старики отлили чугунные батареи. Честно говоря, народ такое отопление поначалу оценивал очень скептически, но в середине октября, когда температура ночами начала в минус уходить, скептицизм как-то быстро испарился: в интернате пришлось вообще форточки даже на ночь не закрывать.

В Ворсме тоже к октябрю произошли заметные изменения: все же городские власти решили, что кое-какие дома очень сильно мешают «транспортной связности» района и там приняли решение полтора десятка «частных» домов снести нафиг. Но людям-то где-то жить все же надо — и прежних жителей этих домов было решено переселить в новые, уже кирпичные дома, причем в дома с центральным отоплением. В городе для «собственных нужд заводов» и новую электростанцию поставили, с четырьмя сразу генераторами на сто двадцать киловатт каждый, а вот «попутное тепло» для отопления «жилого фонда» и решили использовать. Старики-металлурги в Кишкино получили теперь в дополнение ко всему и рабочие карточки, причем по высшей категории — за то, что они и для города батареи отольют, Надюхе — за то, что она снова договорилась в павловцами об изготовлении новых труб — городские власти вручили медаль «За трудовое отличие»…

Кстати, о трубах. Выяснилось (это ученые мужи из горьковского университета выяснили), что трубы из «фосфотированного железа» — то есть из вырабатываемой на нашем заводике стали — почти вообще не ржавеют. То есть от воды не ржавеют, потому что там что-то такое фосфор обеспечивает. А еще я узнал, почему ученые нашу продукцию сталью в бумагах не обзывают: сталь-то — это сплав железа с углеродом, а в нашей продукции этого углерода было всего две сотых процента. Ну да, в конвертере-то весь углерод выгорает, чтобы из получаемого железа сталь получить, в ковши специально его после конвертера добавлять положено (в виде угольного порошка или графита), а у нас никто об этом вообще не знал. И хорошо, что не знал: оказывается даже самая паршивая гвоздевая сталь с таким, как у нас, содержанием фосфора стала ты настолько хрупкой, что гвоздь из нее при ударе молотком мог расколоться — а у нас материал получился не хуже конструкционных сталей, вон, мост через Кишму из него выстроили…

Но это у нас: в деревню приехали в конце ноября мужики уже из-под Тулы, где вроде тоже решили несколько таких же доменок выстроить — и там были люди, которые тамошнюю руду хорошо знали. И они сказали, что такого железа у них просто не получится, зато настоящей гвоздевой они у себя сделают куда как больше нашего. Ну и пожалуйста, нас и своя устраивает, а если в Туле другую сталь сварят лучше нашей, то мы только порадуемся за туляков. Потому что они не станут тогда от нас гвозди увозить для восстановления своих порушенных деревень. То есть нам на такое восстановление гвоздей для них было не жалко, все же помогать ближнему в тяжкую годину — это у нашего народа в крови. Но если этот ближний и сам себе помочь может, то мы уж лучше им поможем самим себе помогать…

Год выдался очень урожайным на яблоки: баба Настя только пастилы заготовила килограмм двести. Еще и грибов много в лесу уродилось — го наши бабы в заготконтору их не сдавали: все же местность-то было вокруг не лесная, грибов самим едва хватало. А вот соли на засолку хватало, и чтобы капусты наквасить тоже: хотя последний раз ее в сороковом году привезли, лари с солью едва наполовину опустошить получилось. Правда теперь ее из ларей приходилось топориком добывать, но это труд все же невелик. А вот в городе с солью стало очень грустно. В городах: в Ворсме еще народ как-то перебивался (родственники из деревень помогали), а в Павлово с ней было уже худо. И в Горьком — тоже, хотя где-то под Семеново каменную соль копали, а возле Балахны ее выпаривали из соленых родников. Но все равно соли было маловато, и в более лесных районах заготконторы грибов от населения много получали: за сдачу грибов и соль выдавали, и разные другие очень нужные товары. Например, обувь, которую иным способом было почти невозможно заполучить. Мне-то хорошо было, у меня от старших обувка оставалась, а вот взрослым приходилось мучиться: пока зима не настала, в валенках-то не походишь…

Я эту проблему все же решил, с помощью Вовки Чугунова: когда он в очередной раз приехал в теще на соленьями, я ему пожаловался на то, что отцу на работу ходить не в чем, и он пообещал помочь. И помог, привез отцу специальные «рабочие» ботинки. Причем сказал, что выписал он их в качестве премии за мой пульт управления самолетиками: этот пульт решили использовать и для других самолетиков, которые стали теперь в Уфе уже делать. То есть сами самолетики были почти такими же, как и горьковские, только на них уже не электрический мотор ставился, который сейчас от каких-то «полуанодных» батареек работал, а внутреннего сгорания, работающий на смеси эфира с касторовым маслом. И уфимский самолетик мог теперь летать уже на три километра и тащить груз до восьми килограммов — и всем, кто в проектировании его принимал участие, полагалась «материальная премия». Вовка и меня записал, так что ботинки сорок второго размера официально мне были выданы… и ботинки уже женские, тридцать шестого (это он для моей мамы выписал). Он еще сказал, что этот же пульт управления где-то вообще для ракет использовать собрались, но деталей он не знал, это слух такой пронесся. Но слух вроде обоснованный: мне он не сказал, для какой конторы у него все схемы и технологические карты запросили, но сам-то он знал, куда их посылал.

Так что мои родители босиком осенью не ходили, а зимой спокойно перешли на валенки. И дядя Алексей снова начал понемножку валенки валять, не для продажи, а для своих, конечно — но Вовка об этом узнал и как-то с ним договорился, что Дядя Алексей и ему валенки сваляет. Не просто так, и даже не за деньги: он и дядьке пообещал хорошие ботинки в обмен на валенки привезти. Однако перед Новым годом он в Кишкино приехал в валенках, но без ботинок. И даже не за очередной порцией еды к теще приехал: он сразу пришел к нам и сказал, что его вызвали в Москву, к товарищу Устинову на прием. А когда я его с этим поздравил, а отец просто усмехнулся столь откровенному хвастовству, Вовка добавил кое-что ее, отчего отцу сразу стало не до смеха. Оказывается, Вовку вызвали не одного, ему было приказано и меня с собой захватить…

Глава 18

Вообще осень сорок второго прошла успешно. И для Кишкино, и для Ворсмы, и вообще для всей страны. В стране — отбили у фашистов приличный кусок территории возле Ленинграда и в город даже успели до снега ветку железнодорожную проложить. А в Ворсме все же успели разобрать полтора десятка домиков (частных) и на освободившемся месте тоже железную дорогу протянули, от первой узкоколейной станции возле завода до дороги, ведущей в Кишкино и даже в Грудцино. Только я думал, что жителей снесенных домов в новые кирпичные переселят, но пока их дома просто разобрали, собрали на новом месте (заменив самые гнилые бревна) и народ в своих же старых домах жить стал. А новые пока только строиться начали, но до снега там только фундаменты поставить успели. Но все уже поверили, что весной и сами дома готовы будут: пока для четырех собрали дощатые балаганы, внутри которых кирпич в тепле класть станут, а еще остальные фундаменты просто досками сверху прикрыли и насыпали кучи торфа. В качестве теплоизоляции (чтобы земля у фундаментов не промерзла и кирпичную кладку не разрушила) и как запас топлива для электростанции на зиму.

Но главное — в городе появились люди, которые строить все будут: в Ворсме организовали лагерь для пленных немцев. Их где-то с сотню привезли, поселили в двух бараках и сразу погнали дома строить. Всем в городе было понятно, зачем сделали лагерь именно в нас: завода планы получили очень жесткие, чтобы их выполнить, нужно было очень много новых рабочих набрать — а рабочим-то жилье нужно. А к жилью, понятное дело, нужно и воду провести, и канализацию по возможности, и свет.

Со светом особенно интересно получилось — ну, если из Кишкина на это дело смотреть. Понятно, что электричества много не бывает, и новые электростанции в городе, хотя и мощности отнюдь воображение не поражающей, уже работали — но строили-то их для того, чтобы заводы электричеством обеспечивать. И генераторы этих установок честно выдавали свои триста восемьдесят вольт трехфазного тока. А чтобы из них получить сто двадцать семь однофазного, требовались трансформаторы — но трансформаторов вообще не было, и сделать их было не из чего: вся медь шла «на оборону». Ну, почти вся, все же для изготовления генераторов ее заводу выделяли — но не больше. Настолько «не больше», что сверхплановые генераторы для окрестных деревень и даже для «металлургических гигантов» делали из меди, собираемой у местного населения. Осталось у народа сколько-то царских и первых советских медяков, какие-то тазы для варенья тоже на дело электрификации народ на завод сдавал, а дед Митяй даже свой медный самовар не пожалел. И уж почти все крестьяне района сдали на это святое дело свои змеевики от самогонных аппаратов…

Но на генераторы меди этой хватило, а на трансформаторы ее уже не оставалось — но оказалось, что и «для дома» появилась возможность такое!«промышленное электричество» использовать. Товарищ Киреев оказался человеком все же технически подкованным (все же Горьковский индустриальный закончил) и под его патронажем на одном из небольших городских заводиков было налажено производство лампочек накаливания как раз двухсотдвадцативольтовых. Небольшое производство, но на новые дома в Ворсме их уже вполне хватало. Точнее, и на новые дома в Ворсме их тоже хватало: все же производство такое Сергей Яковлевич не ради счастья жителей Кишкина организовал, а исключительно в целях «получения медного металлолома». Потому что на горьковских заводах в большинстве цехов были установлены по три линии электроснабжения: триста восемьдесят для станков, сто двадцать семь (через трансформатор) для общего освещения и отдельно еще тридцать шесть вольт для ламп местного освещения на станках. А если освещать цеха с помощью «нормального напряжения», то можно и по одной линии проводов в цехах поснимать, и тяжелые трансформаторы в металлолом сдать. И уже зимой на двадцать первом заводе началась массовая замена освещения на лампочки «нового стандарта». Заодно и старые в магазины стали передавать, население в городе смогло, наконец, при необходимости перегоревшую лампочку заменить…

А в Кишкино пока еще старые, осрамовские лампочки не закончились, так что нас все это вообще интересовало чуть меньше чем никак и я узнал о «новом достижении советской промышленности» как раз от Вовки Чугунова. Узнал, когда мы уже в январе сорок третьего неторопливо ехали в поезде в Москву. Поезд был дневной, к тому же весь он был собран из общих вагонов — так что даже поспать в дороге было невозможно, вот мы и трепали языками, обсуждая всякие «не касающиеся секретных производств» темы. А так как Вовка знал, зачем его, собственно, вызвали, причем к руководителю «чужого» наркомата, то примерно половину долгой дороги я ему рассказывал о принципах построения логических схем на двоичных элементах. Ведь то же реле — оно именно такой элемент: через него ток или идет, или нет…

В Москву мы приехали уже поздно вечером и нас, понятное дело, никто встречать даже не собирался. Но метро еще не закрылось, так что мы до гостиницы нашего наркомата добрались и даже койку получили. Одну на двоих, зато в каком-то очень хорошем номере: тетка–ресепшионистка (уж не знаю, как сейчас эта должность называется), слегка офигев от написанного в предписании Устинова и командировочном удостоверении (моем удостоверении, мне его на двадцать первом заводе на всякий случай изготовили), сначала обозвала матерно «чужого наркома» лицом нетрадиционной ориентации (про себя, неслышно, но дети такие слова по губам читают лучше глухонемых), а затем сказала, что в этом номере есть диванчик, на котором, наверное, «можно и мальчика на ночь разместить». Но не пришлось: номер был двухместный, а вернувшийся совсем уже поздно сосед сказал, что за ним койка еще на два дня закреплена, но он уже ночью улетает к себе на завод, а потому мне можно в нормальной кровати поспать. В настоящей, с панцирной сеткой: наверное, этот номер для разного начальства предназначался, в нем, кроме крошечного диванчика. еще и телефон имелся!

А на следующий день начался настоящий цирк, правда без коней. Сначала меня не хотели вообще в здание наркомата пускать, но все же, после довольно долгих разборок на проходной и предъявления всех удостоверений (включая удостоверение «главного редактора журнала» и фотографией и печатью райкома комсомола, которое сне Маринка сделала) нас все же пропустили. Но это еще цирком не была, сам цирк начался, когда мы вошли в кабинет наркома.

— Товарищ… Чугунов? Вы засеем привели с собой этого мальчика? У нас тут не детский сад, — с очень недовольной рожей заявил Дмитрий Федорович.

— Привел по вашему распоряжению, вы же сами приказали привезти на совещание Владимира Кириллова.

— Я распорядился привести конструктора систем управления инженера Кириллова, вы что, распоряжение даже прочитать не удосужились⁈

— Я его внимательно прочитал, и в отделе кадров нашего завода тоже его прочитали. А конструктор систем управления изделий серии ШВ –как раз этот мальчик. И сами изделия ШВ он разработал, они так и называются, по прозвищу и имени его ШВ, что означает шарлатан Вова.

— Вы что тут, издеваться сюда пришли⁈ Немедленно уберите мальчика отсюда, да и сами убирайтесь! Вы в гостинице остановились? Вот туда и убирайтесь, и там ждите: за вами придут и разберутся, что это вы тут за цирк устраивать вздумали!

Ну, мы с Вовкой и убрались, в сопровождении двух очень серьезных дядь вернулись в гостиницу. И дяди нас в номер буквально запихнули, и даже выходить запретили. Но Вовка не растерялся: снял трубку телефона и попросил его соединить с товарищем Шахуриным. Алексей Иванович, по Вовкиным словам, «за своих» кого угодно мог растерзать — и он, похоже. Не очень-то в этом и ошибся. Уже через полчаса дежурная по этажу постучалась в номер и сказала, что серьезные дяди территорию гостиницы уже покинули и мы можем, для разнообразия, в гостиничную столовую спуститься: по распоряжению уже нашего наркома нам должны были «усиленный обед» предоставить. Но мы в столовую не пошли, нам обед прямо в номер принесли. Но не потому что Вовка или я в столовую идти поленились: буквально следом за дежурной по этажу прибежала давешняя ресепшионистка и сказала, что нам велено сидеть в номере и ждать звонка. Ну и о доставке обеда в номер она и распорядилась — и обед действительно был «усиленный», мы его с Вовкой едва осилили. А когда обедать мы уже закончили и я даже расположился на кроватке с целью «вспомнить тихий час в детском саду», зазвонил телефон…

Алексей Иванович Шахурин действительно был всегда готов «за своих специалистов» кому угодно глотку порвать. Не за всех, а за тех, кого он считал именно специалистами — а таких все же было, по его мнениию, не очень-то и много. Но вот Владимир Чугунов к таковым точно относился, ведь он наладил производство очень нужных стране изделий буквально в дровяном сарае и постоянно перевыполнял планы производства. Пользуясь, конечно, своими «семейными связями» — но и это, если шло на пользу стране, не возбранялось и даже поощрялось. Так что спустя буквально две минуты после звонка Чугунова наркому телефон зазвонил уже у товарища Поскребышева.

— Иосиф Виссарионович, тут товарищ Устинов творит форменное безобразие: он задержал руководителя отдела двадцать первого завода и готовит постановление о его аресте, причем за то, что товарищ Чугунов в полном соответствии с распоряжением самого Устинова доставил в Москву на совещание конструктора системы управления бумажного самолетика.

— Это мальчонку этого, шарлатана, что ли?

— Так точно, а товарищ Устинов накричал на товарища Чугунова, сказал, что тот издевается и приказал задержать. Сейчас они под охраной в гостинице нашего наркомата содержатся…

— Товарищ Устинов, конечно, тут сильно погорячился, но мы его простим: все же не знал он, кто этот самолетик придумал. А охрану мы уберем, не сомневайтесь, и перед товарищем… Чугуновым мы, конечно, извинимся. Но вы хоть знаете, зачем товарищу Устинову товарищ… шарлатан-то так потребовался, что он его в Москву приказал доставить?

— В курсе. У него управляемую ракету придумали, противотанковую, и на нее такую же систему управления поставили. Но ракета быстро летит, наша систему управления просто не успевает, и он, думаю, хотел попросить новую, более быструю, специально для ракет придумать. А тут — мальчик…

— Да, но мальчик-то очень сообразительный. Вы сейчас придумайте форму извинения для товарища Чугунова… и для шарлатана этого, а я прослежу, чтобы их больше не задерживали: у них ведь наверняка и своей работы хватает?

Спустя еще пять минут товарищ Устинов, с красными от волнения ушами, отдал распоряжение своим «серьезным дядям» гостиницу НКАП покинуть. А Иосиф Виссарионович, в ходе краткого разговора с наркомом кое-что понявший, попросил товарища Поскребышева подготовить еще один важный телефонный разговор. И спустя час он снял трубку телефона…

Когда в номере зазвонил телефон, трубку снял Вовка, а спустя несколько секунд он протянул ее мне:

— Тут товарища Кириллова к телефону просят.

— Кто просит?

— Не представились. Но это телефоны от наркомата, кто угодно точно звать тебя не станет. Так что не задавай глупых вопросов, бери трубку. А мне потом расскажешь, кто это с тобой поговорить так срочно желает и зачем.

Голос в трубке оказался очень знакомым, причем не только мне, его вся страна знала:

— Володя? Это товарищ…

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

— У меня к тебе один простой вопрос… то есть, ты, надеюсь, на товарища Устинова не обиделся? Он же не знал, что это ты самолетик бумажный придумал.

— Не обиделся. Чего мне на него обижаться? Я его вообще не знаю, да и знать не хочу.

— А вот это зря, то есть что знать не хочешь. Он же тебя не просто так пригласил, а по делу. У него твою систему управления для другого изделия применить хотели, но, говорят, она что-то слишком уж медленно работает…

— Это для ракет что ли? Конечно медленно, на релейных схемах быструю и не сделать. Там же пока моторчики элероны повернут…

— А ты можешь сделать управление более быстрое?

— На реле — точно нет. Ракета же быстро летит, релейная схема просто не успевает. Тут надо схему на сельсинах делать.

— И ты знаешь какую?

— Да чего тут знать-то? Две пары в трансформаторном режиме сигнальных, слаботочных, на ракете еще парочка сильноточных, которые непосредственно рули крутить будут.

— Хм… А ты нарисовать схему можешь? А то я половину слов твоих просто не понимаю пока.

— Пять минут — и нарисую. Только у меня бумаги нет… ручка у Вовки есть, а на чем рисовать… я у начальницы гостиницы спрошу, у нее-то точно бумага есть, она же отчеты всякие на чем-то пишет? Скажу, что товарищу Сталину нужно, она бумагу наверняка даст.

— Ты за пять минут схему нарисовать сейчас уже можешь?

— Ну да, но только общую схему, а все параметры должны будут уже настоящие инженеры просчитать. Например, автоматики из Энергетического института.

— Я понял. Но ты у начальницы гостиницы бумагу не проси, скоро к тебе специальные люди приедут, со специальными тетрадями, ты в них все нарисуешь и им потом свои рисунки отдашь. И никому об этом не рассказывай, хорошо? Да, а про ракеты ты откуда узнал?

— Не помню, вроде в цехе, где управляющие системы для самолетиков паяют, кто-то говорил, что и ракетчики такие же себе хотят. Но я уже тогда говорил, что для ракет они не годятся!

— Ты больше про это ни с кем не говори, ладно? Потому что это — военная тайна. Ты такую книжку читал?

— Читал. Ладно, не буду больше ни с кем говорить. А с Вовкой Чугуновым можно? Ему же такие системы управления на сельсинах тоже могут пригодиться… да и делать их, скорее всего, у нас в Ворсме на генераторном заводе…

— Вова! Я же сказал: никому об этом не рассказывай! Мы потом решим, кому можно будет об этом знать… и тебе отдельно сообщим. Договорились?

— Договорились, никому не скажу. А когда ваши дядьки приедут? Я хотел, пока время есть, в душ еще залезть: дома-то у нас такого вообще нет! Хоть попробую…

— Скоро приедут, а в душ ты после того, как все им нарисуешь, залезешь. Ну все, родителям от меня потом отдельный привет передавай…

Честно говоря, про систему управления на сельсинах я только краем уха слышал, на курсе электротехники, когда в институте еще учился. И тогда же преподаватель говорил, что подобные схемы вроде на первых советских ПТУР ставили — и когда Сталин позвонил, у меня в голове такая схема и представилась. В самых общих чертах представилась, а уж рассчитать ее параметры я точно не сумел бы — но ведь в стране специалисты-то уже точно были! Ведь их вроде в СССР как раз перед войной и придумали — вот пусть теперь специалисты эти и управление в ракетам рассчитывают. Ведь и ёжику понятно, что шестилетний мальчика такое рассчитать не способен.

Обещанные Сталиным дядьки пришли уже через полчаса, только из троих дядек две оказались тетеньками. И одна принесла мне в подарок махровое полотенце большое, два куска какого-то душистого мыла — так что душ я после их ухода принял с огромным удовольствием. Ну а вечером мы с Вовкой отправились на поезде домой, причем слегка обалдевший Вовка в своем планшете еще и благодарность от товарища Сталина моим родителям вез. Наверняка Иосиф Виссарионович решил, что не поверят они тому, что им сам товарищ Сталин привет велел передать, и на бумаге им благодарность написал. «За воспитание замечательного сына» — и бумагу эту родители повесили в рамке на стену в своей комнате. На самом деле повесила благодарность баба Настя, в красном углу, рядом со своими иконами, но надеюсь, если Иосиф Виссарионович об этом узнает, то не обидится…

Наверняка не обидится, ведь не просто же так ЦК комсомола выпустил постановление и превращении районного журнальчика для дошкольников и младших школьников во всесоюзный. Причем если бы комсомольцы это сами бы придумали, то наверняка и название бы сменили — а фигу, журнал так и остался «Юным шарлатаном». И «главного редактора» комсомольцы не поменяли, а вот Маринку Чугунову перевели на должность уже третьего секретаря обкома, и в этой должности за издание журнала (всесоюзного, но уже в горьковской типографии печатающегося, на Варварке — то есть на улице Фигнер, но улицу так вообще никто не называл) именно она и отвечала. Только уже не в одно лицо: у нее для этого был организован специальный отдел, в котором человек пять постоянно работало, да еще «привлеченных специалистов» она могла «привлекать» почти без ограничений. И Маринка переехала в Горький, ей выделили отдельную квартиру в старинном доме на площади Ромена Роллана. И телефон в доме поставили — а перед самым Новым годом телефон (причем «прямой горьковский номер») поставили и в Кишкино. У нас в доме: нужно же «главному редактору» всесоюзного журнала его всесоюзно редактировать. Впрочем, городские (то есть горьковские) телефонисты к вопросу подошли «комплексно»: линия же всяко через Ворсму проходила, и там (в Ворсме) поставили отдельную «мини-телефонную станцию», благодаря которой восемь каналов телефонной связи, ведущих из Горького, распределялись («добавочными номерами», причем тоже набираемыми с помощью диска телефона) на почти четыре десятка телефонов в самой Ворсме и окрестных деревнях и селах. Так что в Кишкино телефонов стало два (один у тетки Наталью образовался), в Грудцино парочка телефонов появилась, и даже до Ворвани один добрался: мало ли, вдруг нужно будет срочно врача из города вызвать. На самом деле у тетки Натальи два номера телефонов было: один — ей, как «начальнику», другой — как бы «на Кишкинском отделении почты». Но номеров-то было два, а вот аппарат стоял только один: не было в стране лишних телефонных аппаратов…

Впрочем, звонить уже с конца января можно было по обеим номерам: я для «почты» сделал отдельный аппарат, попроще, без номеронабирателя. Сам целиком сделал (с помощью старших школьников, один бы точно не справился), из деревяшек, проволоки, бумаги и консервных банок. Когда я был совсем маленьким (то есть в «другой жизни когда был), мне родители купили забавную игрушку производства ГДР, такой незатейливый 'электрический конструктор», из деталек которого можно было собрать и телеграф (не печатающий, сигнал от ключа нужно было на слух принимать), и телефон. Микрофон в конструкторе был угольный (я его, естественно, разобрал, и потом вся квартира была покрыта мелкой графитовой пылью, а я с неделю спал на животе), а динамик был с простой металлической мембраной. Вот что-то подобное я и сейчас изготовил (изучив параметры телефонной линии по описанию у журнале). Ну да, катушку для динамика мне все же инженер с генераторного рассчитал — но сделал я ее собственными руками. И звонок сам сделал, так что когда на номер поступал сигнал, слышно было прекрасно. Только голос собеседника слышно было все же слабовато, но хоть так — а в школе поднялся ажиотаж на предмет «телефонизации всей деревни». Пользы конечно, от ажиотажа было немного, все же конструкция предполагала прямую проводную связь отдельно с каждый аппаратом — но «конструкторскую мысль» школьников это сильно подтолкнуло вперед. А на «почте» (то есть в сенях теткинастиной избы) чтобы позвонить куда-то, ее аппарат с номеронабирателем на время на вторую линию переключали…

А в школе вообще от «энтузиазма и ажиотажа» стало аж дышать трудно: Надюха очень сильно школьников сориентировала на помощь стране и узе в ноябре дети своими руками (несмотря, что на праздник морозы перевалили за пятнадцать градусов) воздвигли целых четыре курятника. Больших, в них школьники решили и червяков «прям на месте» для кур разводить, правда пока с самими курами было еще не очень: половину кур в «старом» курятнике (а их было десятка два) посадили цыплят высиживать и первые только как раз в январе и вылупились. А к весне ожидалось еще десятка три-четыре будущих несушек — но оставшиеся куры нестись-то продолжили! Их, правда, сажать на гнезда никто и не предполагал, все же пока курица цыплят высиживает, она больше яйца не несет, а продукт этот в рационе интерната явно лишним не казался. Но тут я вспомнил прекрасную повесть Носова (вроде еще не написанную), своими словами ее ребятам пересказал — и началось! «Инкубаторов» на лампочках было сразу устроено три штуки (просто больше градусников не нашли), ребята распределили между собой ночные дежурства. Надюха мне пообещала страшные кары за то, что «дети заниматься приходят сонные и ничего не понимают» — но другие учителя (их уже в школе четверо стало) решили, что дело-то хорошее, а для «сонных» можно и дополнительные занятия организовать. И ни один человек в деревне даже не подумал, что я мог вообще фигню спороть: товарищ Сталин-то за кого попало родителей в личном письме благодарить не станет!

Впрочем, в то, что я в состоянии придумывать не фигню, все они убедились еще при постройке курятников: в мороз-то крайне сложно кирпичи цементным раствором скреплять, и даже на извести из класть почти невозможно. А на балаганы для защиты стройки от мороза в школе (и вообще в деревне) досок просто не было. Поэтому я поговорил с дядей Алексеем, он немного «доработал» старые кирпичные прессы — и теперь их них стали выходить кирпичи в стиле «лего», то есть я углублениями и «шипами». И вот их этих-то кирпичей, необожженных, курятники-то и складывались, причем безо всякого цемента, просто между кирпичами насыпали немного гашеной извести (в расчете, что «со временем схватится»). Стены получились устойчивыми, так как клали их «в четыре кирпича» чтобы перевязка между рядами попрочнее получалась, да и стройка шла очень быстро. А теперь эти строения (изнутри уже после того, как в них и печки затопились, промазанные дополнительно глиной чтобы щели замазать) просто «ждали своих жителей». И уже поселенные там червяки их ждали, ведь кормить их предполагалось в том числе и грязной соломой из подстилки для кур.

А школьники ждали, когда через двадцать один день из «инкубаторов» вылупятся драгоценные цыплята. И пятнадцатого января, в день, когда столбик термометра опустился до минут тридцати, из первого «инкубатора» раздался столь долгожданный писк…

Конечно, Надюха немедленно сообщила об этом Маринке, та так же немедленно приказала (именно приказала!) мне написать всю технологию высиживания цыплят в коробках из-под обуви для распространения этой информации в следующем номере «Шарлатана». Я, само собой, в телефонном разговоре высказал Маринке все, что я об этом приказе думаю. Но вовсе не потому, что мне не хотелось, чтобы школьники в СССР не стали цыплят в коробках разводить, просто мне как-то вообще не до того стало. И она, между прочим, об этом узнала еще раньше меня — но после обмена любезностями я пообещал «заметку про нашего мальчика» ей в город привезти уже на днях. То есть вообще через день в воскресенье, так как именно в воскресенье меня все равно вызвали в город. Лично товарищ Киреев вызвал…

Глава 19

С Маринкой я пособачился исключительно с устатку: ночью жутко не выспался, а она позвонила как только я все же приготовился лечь и доспать. Поезд из Москвы ехал неспешно, и, хотя нам достались места в купейном вагоне, соседями у нас оказались два летчика-перегонщика как раз с двадцать первого завода, и они аж до Владимира громко обсуждали, как неправильно воюют летчики на фронте и как бы они сами фашисту показали кузькину мать, если бы их на фронт отпустили. На просьбы Вовки заткнуться они не реагировали (были в изрядном подпитии) и даже его обзывали всячески (причем слово «штафирка» было самым, что ли, вежливым). Но когда его они окончательно достали, он сообщил, что выполнить их тайные желания и уже завтра днем они отправятся на фронт — и только после этого в купе настала тишина. Но уснуть у меня получилось уже во втором часу, а в Горький поезд пришел в половине шестого утра, а затем еще два с лишним часа я до дому добирался — так что Маринка позвонила в самый нужный для получения словесных люлей момент. Впрочем, я и сам сообразил, что слегка погорячился, ситуацию ей объяснил — и она вроде бы не обиделась. Точнее, решила не обижаться, и мы договорились, что я ей в воскресенье новый материал для журнала занесу.

Родители (особенно мать) уже «привыкли» к тому, что меня в разные места постоянно вызывают и даже не особо возражали против моих отлучек — однако одного в город все же не отпускали. То есть в Ворсму мне самостоятельно мотаться уже разрешалось, а вот в Горький уже нет. Поэтому в город я поехал в сопровождении Надюхи: в воскресенье в школе все же был выходной, а она хотела что-то там в городе для школы купить. То есть я точно знал что: чернила, и меня удивляло лишь то, что эти почти черные брусочки свободно продавались в любом книжном магазине областного центра, причем безо всяких карточек и по «довоенной» цене — но вот в других городах их в продаже не было. Не завозили, хотя и груз вроде невелик, и спрос приличный — однако от родни односельчан было известно, что эти чернила свободно продаются еще только в Арзамасе. Правда, иногда их «централизованно» в школы присылали, но наша, которая «школа-интернат», почему-то мимо централизованного распределения пролетела.

Самое забавное, что этот факт вообще никого не волновал: всегда же хоть кто-то из деревни или города в большие города ездил, и купить там десяток крошечных брусочков труда, конечно, не составляло. Теоретически, однако в Ичалках, например, в школе писали «самодельными» чернилами на основе «печного лака». И было непонятно: то ли тамошним лень сорок верст до Арзамасе ехать, то ли они этих довольно вонючих чернил столько запасли, что покупать «заводские» просто смысла не видят. И я думаю, что основной является именно вторая причина: в селе уже достраивали ГЭС на Пьяне и местные постоянно в Арзамас мотались за разными железяками — но вот письма от тамошней родни все еще приходили с «легким запахом дегтя и керосина».

А у нас Надюха считала, что чернила просто обязаны быть «настоящими» и фиолетовыми, и денег на чернила не жалела. Ну да, когда брусок чернил стоит сорок копеек, а яйца на рынке шли по сто с лишним рублей за десяток, жалеть было просто бессмысленно. Но, как всегда, внезапно в школе чернила подошли к концу и наша директорша решила «воспользоваться случаем». А заодно отоварить, наконец, свои «мануфактурные карточки»: они «сельской интеллигенции» выдавались регулярно, срок их действия в области был установлен в полгода — а в специальных магазинах в Горьком (их два было) только селян и обслуживали. В принципе, такой магазин и в Павлово был, но, по слухам, в Горьком выбор товаров был получше…

В воскресенье я проснулся рано и вы с Надюхой отправились в очередное путешествие. На Казанском вокзале нас встретила Маринка, после чего директорша наша отправилась за покупками, а мы с «юной комсомолкой» — в обком партии. Честно говоря. Я от этой поездки в город ничего выдающегося не ожидал и потому был приятно удивлен. Точнее, меня удивило лишь то, насколько быстро и четко сработала «советская бюрократия».

В обкоме система работала очень четко: первый секретарь (то есть товарищ Родионов) «отвечал за все в области», а второй секретарь (то есть товарищ Киреев) лично и персонально отвечал за работу промышленности, в основном, конечно, военной. И был, по сути, представителем всех оборонных наркоматов в области, в том числе и наркомата вооружений. И вот от имени этого наркомата (точнее, от лица наркома) Сергей Яковлевич передал мне извинения за то, что нарком в моем присутствии ругался нецензурно и меня «обижал недоверием». Хотя на самом деле при мне Устинов все же матом точно не ругался, а на его недоверие мне вообще было начхать. Однако извинения эти были принесены все же очень формально, а неформально от наркомата вооружений Сергей Яковлевич мне вручил почетную грамоту.

И за что была грамота, я уже точно знал. Когда я рисовал для присланных Сталиным товарищей всякие схемы, я не только сельсину на бумажке изобразил, а расписал еще, как вся эта система должна питание получать. С сигнальными сельсинами было понятно: три тоненьких проводочка, выдранных (или еще не сплетенных) от литцендрата, а вот с силовыми было сложнее — и я предложил их запитывать от серебряно-цинковой батарейки. Да, штука не очень дешевая, но танк стоит куда как дороже, а такая батарейка весом в полкило в состоянии несколько минут даже киловаттный сельсин поворачивать — то есть ракета управляемая очень быстро маневрировать сможет. И вместо трех кило проводов длиной в километр на катушку можно мотать килограмм длиной уже километра в три — и вот за это предложение (которое, как я понял, нужные спецы уже успели за день или за ночь рассмотреть и просчитать) мне грамоту и вручили. Отдельно мне сообщили, что всю эту информацию я могу (и даже должен) и до Вовки Чугунова довести. Однако все это было лишь прелюдией: после того, как все «личные бумаги» я из рук Сергея Яковлевича получил, он встал из-за стола, пригласил в кабинет сидящую в приемной Маринку и очень торжественным голосом объявил, что журнал «под моим руководством» награждается орденом Трудового красного Знамени. И мне этот орден и вручил — правда потом куда как менее торжественно сказал, что я должен буду его передать в редакцию на хранение (но это я и сам знал, просто он не знал что я это знаю). А вместе с орденом он еще выдал мне (лично мне) премию в пять тысяч рублей (сказал, что это в дополнение к извинениям от Устинова), а Маринке выдал карточки на доппитание для всей «настоящей редакции» в размере месячного лимита для совслужащих. Очень приличная премия получилась, ведь по карточкам тот же десяток яиц стоил всего шесть-пятьдесят, а не сто с лишним рублей, и по всем прочим продуктам разница была не меньше…

Несмотря на легкую прохладу (температура даже днем не поднималась выше двадцати) мы вообще не замерзли. Особенно в поездах не замерзли: из-за морозов Ока встала достаточно крепко, чтобы прямо по льду прокинули узкоколейку и теперь торфяных брикетов хватало и на то, чтобы в вагонах топить «от души». А Надюха вообще холода не замечала: она на все карточки купила учительницам ткани разные, а себе вообще два небольших отреза чесучи: сказала, что «остатки, которые никто не брал» — но она-то довольно мелкая была и продавщица сказала, что «если постараться, то можно на нее костюм и выкроить». Она с собой карточки всех учительниц взяла, у тех шансов выбраться в город практически и не было — а тут, раз оказия подвернулась, попросили ее «при случае» как раз ткани всякой и купить, и у директрисы нашей их пожелания исполнить вышло. А еще она смогла купить самый страшный дефицит: нитки. Обычные швейные нитки, вроде бы сороковку. Три больших мотка (я думаю, «остатки» с ткацких станков, на картонные трубки намотанные) — а сейчас нитки для женщин были буквально на вес золота.

Так что, как традиционно писалось в детских книжках, «веселые и довольные мы вернулись домой» в деревню. Еще и страшно голодные вернулись: из-за морозов на рынке продавцов вообще почти не было, так что наши надежды перехватить там каких-нибудь пирожков пошли прахом. Однако даже это радость нашу не особенно омрачило, а отец, пока мама срочно меня кормила, сделал еще одну рамку и повесил мою грамоту рядом с благодарностью от Сталина.

Все же почта, несмотря на все тяготы войны, работала как часы. И первого февраля еще до обеда мне пришла «заказная бандероль» от Маринки, в которой лежал новенький номер «Юного шарлатана». Январский, отпечатанный в пятницу всего лишь. С двумя орденами на обложке, а внутри было подробное описание (совсем не художественное, как у Носова) «пионерского инкубатора». То есть было подробно и с картинками расписано то, что уже в нашей школе действовало, а отдельно (на пяти последних страницах) я, по своей дурной привычке «все уточнять», нарисовал «масляный градусник» из металлической трубки с сильфоном на конце, которым «по-хорошему» должна была автоматически включаться и выключаться лампочка, релейную схему из одного «управляющего» и одного «силового» реле — в общем, всю схему автоматики для домашнего миниинкубатора. И отдельно написал, что курица, которая не должна будет при наличии такого девайса тратить три недели на высиживание цыплят, за это время снесет дополнительно минимум десяток яиц, а если упомянутая курица будет леггорном, то уже два десятка яиц в доме добавится.

Отдельно написал (сам когда-то где-то читал), что курицы-леггорны, если их держать в клетках отдельно от петухов, все равно яйца нести будут, причем сразу «диетические», и яиц у них получится гораздо больше, а так же указал, что эти куры сами цыплят высиживать не желают — так что если их разводить, то инкубатор — это наше всё. Леггорны в деревнях уже точно водились, я про них даже читал в какой-то газете — и не особенно удивился, когда уже в четверг Маринка позвонила и сказала, что на каком-то горьковском заводе уже приступили в производству этой «автоматики». А позвонила она не для того, чтобы похвастаться, а чтобы предупредить: с этого завода ко мне едет «за советами» целая делегация…

Ну да, в военное время только делегации в деревню и посылать. На самом деле ко мне приехали два мужичка — один инженер-технолог и один рабочий (вроде бы мастер цеха), и приехали они чтобы «уточнить, как к заполненной маслом трубе приварить сильфон». В общем, посидели, поржали, чаю попили, я мужикам даже по кабачку в дорогу подарил — а они пообещали, что когда придумают как все это сделать, обязательно в редакцию журнала сообщить чтобы и в других местах могли столь нужные приборы легко делать. Когда они уехали, я снова Маринке позвонил и попросил больше ко мне зазря людей не присылать: есть же телефон, в конце-то концов! А она в ответ сказала, что не хотела, чтобы меня постоянно по телефону дергали и вообще она не думала, что народ с завода в такую даль сорвется…

Ну да, вы с этими мужиками, пока чай пили, прикинули: весь «автомат» в производстве обойдется (вместе с релюхами, вилкой электрической и патроном для лампочки) рублей в семьдесят, максимум в девяносто, а десяток яиц уже дороже: тут кто угодно сорвался бы, и даже куда подальше бы сорвался. Но женская логика — она такая женская, мне ее пока что осилить не удалось. Впрочем, Маринка пообещала, что больше ко мне никого присылать не будет, а просто позвонить предложит, и никто даже не догадается, что звонит в далекую деревню: номера-то у наших телефонов городские!

Нам не дано предугадать как слово наше отзовется. И уж тем более не дано предугадать, чем отзовутся мелкие подарки добрым людям. А еще я понял, наконец, вещь, которая мне покоя не давала в прошлой жизни. То есть не то, чтобы я постоянно об этом думал, но если в какой-то книжке писали или в передаче говорили о том, что какой-то колхозник подарил армии танк или самолет, мне было совершенно непонятно, где этот колхозник столько денег нашел. А оказалось, что ничего непонятного в этом не было: очень одинокая коровка, дающая мужику в день хотя бы литров двенадцать молока, приносила ему (если молоко на рынке продавать) шестьсот рублей в день, и при этом и сам мужик без молока не оставался. Конечно, мужик этот мог молоко свое не на рынок везти и там продавать его по шестьдесят рублей за литр, а в заготконтору какого-нибудь ОРСа сдать по два рубля — но в заготконторе он за сданное получал промтовары по строго довоенным ценам, причем довольно много где мог и выбирать, что ему больше хочется — так что за пару буквально месяцев он свой дом вполне себе превращал в «полную чашу», так что в основном продукт шел именно на рынок. И если мужик этот вкалывал как раб на плантациях, то на танк он мог заработать вообще за пару месяцев…

И мужики вкалывали, а так же вкалывали и бабы, и дети. А когда они все выяснили, что мое «слово» реально удваивает укосы и удои, то отзыв получился более чем заметный. Не знаю уж, как в других местах, а во всем Павловском районе, да и в Богородском тоже почти в каждом доме и червяков разводили, и — благодаря червякам — кур завелось по два-три десятка. Ну да, цены на рынке это заметно так подсократило, как на яйца, так и на курятину. А попутно и свинина с говядиной прилично подешевели, и картошка — последняя проиграла ценовую войну с кабачками. Не то чтобы всухую проиграла, но процентов пятнадцать цены кабачки у нее отъели. Что, впрочем, на количестве «подарочных» танков и самолетов вообще не сказалось: той же картошки на рынке стало тоже гораздо больше.

Но это было «отзывом на слова», а вот подаренные горьковским заводчанам свежие кабачки (ага, в феврале, когда на дворе температура выше минус десяти не поднималась) отозвались куда как интереснее. Я-то из просто в теплицу свою пригласил, там пару кабачков сорвал. И их удивило не то, что кабачки в теплице растут (все же тепло, светло — чего бы им не расти-то), а тому, что они вообще завязались при полном отсутствии каких-либо пчел. Ну я им и рассказал, что кабачок — он, зараза такая, тепло очень любит, но если температура падает до плюс пятнадцати, то он все же еще не замерзает. Но при этом (видимо, сообразив, что с пчелками скоро будет совсем худо) он переходит на самоопыление. И что я раз в два-три дня устраиваю в теплице нужную для этого самоопыления прохладу. Но это дело времени много отнимает, а вот если на таком же сильфоном градуснике сделать автоматику, которая по утрам будет отопление отключать, чтобы в теплице получилось пятнадцать градусов на часок, то было бы вообще счастье и кабачковый рай. И, оказалось, мужики эти слова запомнили. А так как они работали на заводе, который какие-то автоматические приборы выпускал, то еще и не забыли про это.

Я ведь им еще что-то про автоматические отопительные котлы рассказать успел. То есть рассказал, что если к котлу для маленькой электростанции такую автоматику присобачить, то вот тогда… И рассказал, чем такой колет, собственно, и топить можно. То есть много я им всякого наговорил — а у них ведь и головы в наличии имелись с мозгами, и руки…

Февральский номер «Юного шарлатана» вышел вообще без моего малейшего участия. И в нем на первой странице (на отдельном вкладыше, приклеенном к этой странице) появилась самая настоящая реклама, в которой предлагалось колхозникам всего за две сотни яиц получить в заготконторе (пока что только в Горьковской области) заказать на заводе автомат для инкубатора. Причем там даже дефицитная лампочка с патроном не требовалась: в качестве нагревателя использовалось какое-то остеклованное сопротивление. За пять сотен яиц крестьянам предлагался уже готовый инкубатор, а на следующих пяти страницах приводились описания кучи конструкций, в которых этот автомат можно было поставить, причем там и поворачиватели для яиц были (чтобы их руками не переворачивать постоянно), и увлажнители воздуха — в общем, народ проявил инициативу по максимуму. Оно и понятно: в области только кур у крестьян насчитывалось, по самым скромным оценкам, не меньше двух с половиной миллионов, а это — если правильно дело поставить — не меньше миллиона яиц в день. Немного на почти четыре миллиона жителей, но это пока немного. А если появилась возможность кур в доме держать вдвое, а то и втрое больше, да резко увеличить поголовье леггорнов (которые сами на яйцах сидеть отказываются), то яиц можно получать аж впятеро больше — а это уж точно не хрен… в общем, не он. Маринка мне снова позвонила правда, пытаясь уточнить откуда я про леггорнов знаю и где я их видел — и оказалось, что в области их все же нет, но вот на Кавказе их все же уже разводят и туда уже обком специальную делегацию отправил. Но это еще в середине февраля было, а в конце она снова ко мне приехала.

То есть она в Кишкино тоже заехала, а приехала она в Ворсму, на генераторный завод. Ну и на турбинный тоже, и приехала она с поручением от обкома: выяснить, что заводам нужно для того, чтобы срочно нарастить производство маленьких электростанций (именно маленьких, двадцатипятикиловаттных, причем сразу уже смонтированных на автомобильном прицепе). Оказалось, что мои давешние гости, наслушавшись от меня всякого, взяли у себя в тарном цехе пару ведер опилок, сделали небольшую матрицу, нагретые опилки через нее прессом протолкнули — а сейчас сразу три завода занимались разработкой пеллетного агрегата, который прямо в лесу на лесосеке должен был всякие ветки в пеллеты превращать. И для агрегата требовалось как раз двадцать пять примерно киловатт электричества, а где его в лесу-то взять? То есть ясно где…

А ко мне она забежала просто так, все равно к бабке Анне заехала в гости. И привезла ей всякие нужные в хозяйстве подарки. Таких очень нужных у сельском быту вещей стали делать довольно много: все же половина города кормилась исключительно благодаря получаемым через заготконторы продукты, и сельское население за эти продукты требовалось материально отблагодарить. Это и раньше делалось, в тех же заготконторах все, что мужику потребоваться может, почти всегда имелось, а вот в городе (и вообще, насколько я выяснил, в городах) карточки на промтовары очень часто отоварить вообще не получалось. Однако без какого-то промтовара люди все же выжить могли, а вот без еды…

Так что деревня жила гораздо лучше города. Но и платила за это куда как серьезнее: в деревнях и селах брони от мобилизации не было и мужчин в армию призывали чуть ли не поголовно. А городах, особенно среди рабочих и инженеров, шансов попасть в армию было куда как меньше, из и добровольцами чаще всего не брали. В Кишкино, кроме дяди Николая, пока еще вообще ни одного человека не призвали, а вот в том же Грудцино уже больше девяноста процентов взрослых мужчин были мобилизованы. И уже процентов двадцать семей там получили похоронки…

А с полсотни человек уже из армии домой вернулись, но уже не совсем целыми, их по ранениям разным комиссовали. Инвалидов (то есть у кого руки или ноги потерялись где-то) было, правда, человек семь всего, но, по большому счету, все вернувшиеся именно инвалидами и были: кто почти оглох, кто глаз потерял, у родственника деда Митяя вроде все части тела на месте были, но он даже ходил с трудом. Однако все они по мере возможности тоже работали. Большинство пошли работать на МТС, и там — с помощью заводчан — они пытались реанимировать старые трактора, чтобы весной все же можно было поля распахать. И тут опять выяснилось, что «свой металлургический завод» в этом деле оказывается весьма полезен: на МТС стали делать для тракторов газогенераторы «из собственного металла». Возможно, именно благодаря газогенераторам и получилось в колхозе почти все поля вовремя вспахать и засеять: ведь и бензин, и лигроин в деревни почти не поставлялся. И керосина, кстати, тоже практически уже не было — зато в районе уже во всех деревнях был свет электрический. И не только в районе, все же вот уже год с лишним Ворсменские заводы каждый божий день выдавали по одной электростанции на двадцать пять киловатт, а еще по паре в неделю выпускалось совсем маленьких, двенадцатикиловаттных. Крохи — но если в деревне другого источника освещения просто нет, то и это было счастьем.

Тетя Маша по каким-то колхозным делам съездила в родное село и, вернувшись, рассказала, что в Ичалках ГЭС зимой все же полностью достроили. Очень солидная получилась ГЭС, почти что в триста киловатт — и она теперь освещала и Ичалки, и даже Пьянский Перевоз (то есть райцентр). Причем в Перевоз протянули настоящую ЛЭП на десять киловольт, и в селе стоял трансформатор, выдающий «стандартные» сто двадцать семь вольт — а в Ичалках (как и в большинстве сел в нашем районе) «электричество» было на двести двадцать. А в результате в Ичалках с лампочками проблем не было, а вот в Пьянском перевозе за одну лампочку (причем неважно какой мощности) меньше ста рублей и не предлагали. Как это называется, «причуды плановой системы». То есть, конечно, не причуды, а издержки войны: «стандартные» лампочки на весь Союз сейчас выпускались всего на двух заводах, в Ленинграде и где-то в Сибири, а в Горьком было производство, обеспечивающее потребности только промышленности одной области, причем с запасом обеспечивающее — вот в деревнях народ и подсуетился. Точнее, подсуетились где-то в облсовете, постановив, что для деревень «новое электричество» только таким и будет…

И оно таким и было, но чтобы оно и продолжало быть, все, как только снег сошел, снова стали вкалывать как проклятые. По крайней мере у нас в школе все мальчишки (начиная с третьего где-то класса) после уроков шли «копать руду», девчонки копались в большом, на пару гектаров, школьном огороде, таскали «корм для червяков», за курами ухаживали. Они для себя решили, что к лету им нужно так курятники обиходить, чтобы в дунь давать «бойцам и рабочим» минимум по сотне яиц. Я-то знал, что пока там сидят обычные наши пеструшки, этого им сделать не получится, но девчонкам этого не говорил. И Надюхе не говорил, которая над младшими школьниками кудахтала как наседка над цыплятами. И надо мной она бы кудахтала, но мы все же договорились, что «над собой кудахтать буду я сам»: мне просто некогда было заниматься выполнением разных домашних заданий и прочей ерундой. Да, так как я ростом не вышел (самым мелким из одногодков получился) меня ни «на руду», ни на «стекло» не то что не хвали, а вообще не пускали. Но с червяками-то дома мне никто заниматься не запрещал! И домашних кур обиходить — а они нам были очень важны, чтобы младшие всегда сытыми ходили. Опять же, за теплицей требовалось следить — но у меня возникла новая идея. Так что я скатался в Ворсму, поговорил с директором котельного заводика — и, взял специально изготовленную для меня небольшую, но крепкую лопату, приступил к воплощению задуманного. Отец, увидев, как я яростно вгрызаюсь в землю, поинтересовался, не нужна ли мне помощь со стороны сильного мужчины. Однако я, смахнув пот со лба, ответил, что «без сопливых разберемся». Хорошо, что у отца прекрасное чувство юмора осталось…

Глава 20

Вовка все же был настоящим инженером, и он запустил в начале апреля новую модель бумажного самолетика, получившего название «по фамилиям главных конструкторов». Я думаю, что у товарища Сталина чувство юмора тоже было очень неплохо развито, ведь индексы всего летающего именно он и утверждал, а Вовка сказал, что вместо предлагаемого двадцать первым заводом индекса «КЧ» (то есть Кириллов и Чугунов) Сталин утвердил индекс «ЧиК». И новый самолетик стал называться теперь ЧиК-2. По непроверенным слухам, на фронте машинку называли исключительно «чик-чик», и самолетик название точно заслужил: он очень точно попадал туда, куда хотелось оператору, а сбить его стало ну очень трудно. Потому что Вовка на него поставил и новую систему управления (на сельсинах), и батарейку — так что теперь самолетик с гораздо более короткими крылышками (и киловаттным мотором) носился со скоростью за триста километров в час и по маневренности не уступал… кому надо, тому и не уступал. А еще он, кроме трех километров тоненьких проводов мог тащить и более восьми килограммов очень полезного груза.

Моторы для самолетика делались как раз в Ворсме, на генераторном заводе, системы управления на сельсинах откуда-то из Москвы привозили готовые, а сами бумажные самолеты производились все в том же похожем на сарай цеху, к которому, правда, еще и пристройку сделали, уже напоминающую не сарай, а деревенский сортир: ее вообще из горбыля какого-то сколотили, всю в щелях — но именно такая и требовалась: в ней самолетики сушили после «покраски». Просто если бумагу пропитать фенолформальдегидным лаком, то она становится водостойкой и более жесткой — но лак-то был на ацетоне сделан и вонял просто ужасно. А вот в дырявом сарайчике самолетики вонять быстро переставали, причем даже зимой.

Второй номер самолетик получил потому, что был еще в природе «ЧиК-1», с бензиновым мотором. Изделие уфимских умельцев из-за слишком уж экзотического топлива в армии не приглянулось, и тамошний народ разработал уже мотор, потребляющий обычный бензин. И, нужно сказать, мотористами они оказались выдающимися: мотор они придумали с моторесурсом аж в пятнадцать минут. Десятикубовый моторчик мощностью в пять лошадиных сил — но для первого их самолетика даже такой оказался слишком уж тяжелым, а новый самолет у них получился… Они же именно мотористами были, а не авиаконструкторами, и самолет у них получился вообще никакой — но ведь в СССР конкуренции капиталистической не было, а между мотористами и авиаторами и «социалистического соревнования» на проявлялось — так что ребята просто приехали со своим моторчиком в Горький и инженеры авиазавода при координации со стороны Вовки сделали самолетик уже нормальный, хотя и опять бумажный. Но который легко и полцентнера мог в нужное место доставить — но производство «первого чика» передали обратно в Уфу. Как смеялся Вовка, «дважды вынужденно» передали: во-первых, ребята-то уфимские «для себя» мотор придумывали и было бы просто невежливо их работы лишать, а во-вторых, почти двухметровые крылья в Вовкином сарае было просто негде делать: нужная оснастка там не помещалась.

Я обо всем этом узнал от самого Вовки: он теперь почти каждую неделю в Кишкино приезжал. На самом деле — за продуктами для жены, ее племянницы и ребенка, а «официально» — ко мне, «для совершенствования конструкции совместного изделия». И мы на самом деле кое-что совершенствовали, причем, как выяснилось, очень существенно машинку улучшали, причем исключительно «технологически». Например, сейчас само понятие печатных плат уже существовало, а плат таких практически и не было, да и те, что были… Почему-то нынешние инженеры-электронщики старались плату сделать похожей на принципиальную схему прибора, например, если на схеме питание нарисовано слева, то и на плате оно должно слева находиться. А уж соединение нескольких плат друг с другом с помощью висящих кое-как «сопель» было точно за пределами моего понимания. Тем более за пределами, что провода в виниловой изоляции (да, уже были такие) выпускались только в двух цветах и монтажники часто просто разобраться не могли, какой провод куда должен вести. А если обнаруживался какой-то дефект на плате, то ее приходилось из того же самолетика выпаивать, и это в фронтовых условиях!

Хорошо, что на двадцать первом заводе был цех по изготовлению мелких резиновых изделий. Даже не цех, а участок — но там хотя бы сырая резина была. А еще на заводе были довольно грамотные слесари — немного, но были, на инструментальном производстве — и они сделали для меня нужные формы-вулканизаторы. Вовка привез мне и нужную резину, и кусок фольгированного текстолита, и хлорное железо, и цапон-лак. И все остальное нужное — и в начале мая я ему отдал готовую схему с разъемами (примерно такими, какими на компьютерной плате питание подключалось) с оптимальным (с точки зрения монтажа) расположением релюшек. Да, я ее почти два месяца делал, но мне же пока и семи не было, я просто физически не мог ее сделать быстрее. А еще и в школе нужно было учиться…

Учиться в школе было нужно обязательно, мне было нужно, и вовсе не потому, что «обязательное четырехклассное». Довольно многое я просто за давностью лет забыл, а еще кое-что в школе не учил, тогда программа сильно уже поменялась. Ну и нужно было иметь хоть какое-то объяснение, «откуда я все знаю», и отмазка «прочитал» могла и не проканать, а вот «учительница рассказывала» — уже отмазка совершенно кузявая.

Учительниц (настоящих, с высшим образованием) у нас в школе было четверо, все жены эвакуированных в Ворсму специалистов. И трое из них в Кишкино и жили (в деревне дома для приезжих еще прошлым летом поставили, так как в городе жилья уже просто не было), а одна каждый день из Ворсмы к нам ездила. Ну да, когда «железная дорога» работает, это нетрудно было сделать. Две учительницы были из Ленинграда, и одна из них — Любовь Геннадиевна — и по профессии учительницей была, а вторая — вообще в институте там преподавала, математику. Еще одна — Мария Захаровна (которую все местные школьники немедленно переименовали в Маню Захаровну, так как Марией звали уже одну из местных жительниц) к нам попала из Харькова, и она преподавала в школе историю и географию (а по профессии она была библиотекарем), а русский язык и литературу нам (то есть старшеклассникам) давала приехавшая откуда-то из Белоруссии Алеся Николаевна — и это меня довольно сильно веселило. Потому что хотя она предмет знала великолепно (раньше тоже учительницей была), говорила она с таким забавным акцентом, что удержаться от смеха было крайне трудно. То есть мне было трудно удержаться, все школьники воспринимали ее речь спокойно и с уважением. Тем более что она и сама понимала, что «надо говорить не так» и всегда всех, кто повторял слова «за ней», поправляла.

Но эти четверо в «старших классах» учительствовали (еще им дед Иван помогал, он два раза в неделю «иностранный язык» детям давал). Но в старших и школьников было не особо много: человек двадцать в пятом, четверо у шестом учились, а для седьмого класса пока школьников не выросло. А вот младшие классы были заполнены под завязку: в школе сейчас учились детишки их четырех деревень и в каждом классе народу было человек по тридцать. Поэтому сейчас первый класс вела — тетя Маша (ну некому больше было детей учить) второй — опять шестнадцатилетняя девочка Даша из Ворсмы, сама семилетку только что закончившая, третий — Надюха, а четвертый как раз ленинградка Елена Владимировна.

А я учился уже в третьем классе: Даша меня просто выгнала из своего класса к Надюхе перед третьей четвертью, сказала, что нечего мне ей мешать второклассников учить. Но так как нашей директрисе часто приходилось и директорской работой заниматься, ее часто замещала Мария Захаровна — а уж что она нам на уроках рассказывала, фиг проверишь. У библиотекарши опыта педагогического вообще не было, с детьми она раньше не работала (раньше она в библиотеке какого-то научного института трудилась), так что подготовленную Надюхой программу на день она нам выдавала где-то за полчаса, а затем просто рассказывала разные интересные вещи буквально обо всем. А еще из-за нее и школьная библиотека быстро росла: Маня Захаровна каждое воскресенье ездила в Горький (у сельских учителей был бесплатный проезд в «область») и на развалах покупала столько разных книг, сколько донести была в состоянии — а женщиной она была отнюдь не хилой. Что же до денег — деньги на это ей Надюха выдавала сколько угодно: в деревне, точнее во всех деревнях, откуда к нам школьники учиться ездили, родители (и даже большинство не родителей) собирали весьма заметные суммы именно «на обустройство школы». Да, с появлением железной дороги денег у колхозников стало гораздо больше, чем можно было истратить…

Но школа у меня занимала время только до полудня, все же до пятого класса в программе было по четыре урока в день (а два раза в неделю — вообще по три, так как предмет под названием «физкультура» все в деревне сочли лишним). Еще час я тратил на помощь Надюхе: по ее просьбе я проверял домашние задания у одноклассников. А все оставшееся время я занимался «улучшением семейной продовольственной безопасности» — то есть червяками и теплицей, а в мае приступил к воплощению новой идеи. Но еще до того, как я начал копать, мне удалось узнать кое-что о нашей Красной армии, о чем раньше я нигде не читал и даже не слышал. А узнал я от дальнего родственника деда Ивана, который теперь к нему жить переехал, так как его деревню где-то на Смоленщине немцы целиком сожгли.

Деду Михею (которого «по паспорту» звали Михаилом Петровичем) было лет уже немного за шестьдесят, и приехал он в Кишкино после демобилизации. Потому что в сорок первом записался добровольцем в Красную армию — а зимой его уже комиссовали. Воевал он, правда, недолго: в армию он записался в самом начале июля сорок первого, а уже в середине октября его перевели в «трофейную команду». Только в ней он не награбленные музейные ценности от фашиста забирал и не оружие сортировал. А был он, как сам говорил, в этой команде «старьевщиком» — впрочем, у него вся команда такая было. И собирали она по полям сражений всякое битое и горелое железо (фашистское и отечественное тоже) на металлолом, самолеты сбитые, гильзы стрелянные тоже собирали: за них бойцам отряда даже премии специальные давали. За фашистские гильзы, латунные, и, как дед Михей говорил, гильзы его команда чуть ли не тоннами сдавала, причем любые — и пушечные, и винтовочные, и даже пистолетные. Но в основном вражеские, латунные.

Еще они собирали германские мины — и как раз после одного такого сбора его и комиссовали: напарник деда что-то такое нашел, что его, стоящего метрах в десяти от напарника, так головой о землю шмякнуло, что из армии его тут же и демобилизовали. То есть он пару недель в госпитале провел, а потом уже поехал к родственнику в деревню…

В команде «старьевщиков» он — ранее простой крестьянин — довольно многому научился и теперь работать пошел на Ворсменскую МТС: дед Иван говорил, что лучше деда Михея там никто не знает, что из сломавшейся техники починить можно, а что уже на переплавку отправлять нужно. Причем сам он ничего чинить не умел, а вот разобрать что угодно на составные части — в этом он был виртуозом непревзойденным. И благодаря ему на нашей «железной дороге» появился второй «локомотив»: в конце апреля дед Михей, прослышав, что в Кулебаки свозят разбитую немецкую технику на переплавку, сам туда съездил и привез три разбитых автомобильных мотора от грузовиков. Еще две коробки передач от них же, другие какие-то железяки. На МТС привез, а там — после того, как он моторы эти по винтикам разобрал — из них один вполне работающий собрали, а потом с этим мотором, используя другие железки, и «локомотив» построили. Небольшой, размером где-то с «эмку» — но он легко тянул два, а при нужде и три вагончика…

А еще он буквально по цвету металла мог определять, из какого сплава железяка сделана. И по поводу «отечественных» лампочек на двести двадцать он мне объяснил, почему у низ цоколь не из оцинкованной жести, как у всех других сделан, а латунный:

— Так тут и думать нечего, это томпак от германского Солотурна.

— Какого Солотурна?

— Пушка у них такая зенитная, и ружье противотанковое. Гильза у них довольно толстая, раскатать кусок такой до размера лампочки — дело плевое, куда как проще, чем из железа винт этот делать и цинковать его потом. Вот, думаю, на лампочном заводе здесь не дураки сидели, придумали, куда гильзу приспособить. А что это именно такая гильзы была, так по цвету видно: винтовочная-то латунь — она посветлее будет…

Понятно, ответить на возникший у меня вопрос, а сколько всего такие «команды старьевщиков» той же латуни собрали, следуя непосредственно во втором эшелоне за наступающими войсками, он не мог — но, судя по всему, собрали они ее очень много. А в Ворсме появился на МТС новый, специально «под деда Михея» организованный участок: туда из вражеского металлолома выбирали и свозили почти все разбитые моторы и прочие «сложные железяки».

А еще благодаря ему в Грудцинском колхозе весной все поля успешно засеяли: он разобрал пять не отправленных по разгильдяйству и лени «Универсалов», стоящих на задворках МТС ржавыми напоминаниями о том, что лениться плохо — и механики из них собрали три вполне работающих трактора. А еще он разобрал «мертвый» Сталинец, который с сорокового года починить пытались. Народ на кучу деталей посмотрел, ничего неисправного не нашел, собрал детали обратно — и трактор поехал! А так как с лигроином в стране стало получше, его на пахоту и сев в колхозе хватило — и народ теперь просто ждал урожая.

Не просто ждал, работы летом в деревне всем хватает. Правда, «интернатовские» школьники все по домам разъехались, зато кишкинским работенки на школьном поле нашлось с избытком. Поле это в текущем году целиком под картошку пустили, а чтобы картошка хороший урожай дала, ее и окучивать нужно, и сорняки пропалывать. То есть с сорняками на картофельном поле отдельно бороться вроде и не нужно, при окучивании они все вырубаются — но если лшнюю травку червячкам скормить, а потом их продукцию на то же поле подсыпать, то получается-то замечательно! В общем, все школьники вкалывали для сытной жизни следующей зимой, и я не отставал. То есть тоже иногда принимал участие — хотя чаще всего мои же одноклассники меня с поля и прогоняли. Ну да, им-то уже по десять лет было, а мне «скоро семь», да еще и ростом я не вышел — так что у меня оставалось много времени для «работы по дому». А дома я уж расстарался: выкопал ямку кубометра на четыре с лишним, ее «оштукатурил», соорудив относительно ровные бетонные стенки толщиной сантиметров по двадцать, затем в соседней ямке (размером уже куба на два с половиной) сделал стенки потоньше. И напоследок поставил над первой ямкой дощатую крышу с люком, обильно вымазанную гудроном, а в соседнюю мне мужики с котельного завода воткнули здоровенную «кастрюлю».

И после всего проделанного я — в присутствии главного инженера котельного, с которым я еще в начале весны обо всем договорился, заполнил вторую ямку водой и открыл вентиль в перевернутом «дне» кастрюли. Понятно, что она торжественно потонула, а на вопрос «а когда?» я ответил, что «не позднее чем через неделю, но там модно будет не особо спешить, я вас пригласить успею».

Пригласил я его уже через пять дней. Пригласил, он посмотрел на всплывшую почти полностью кастрюлю, потом вопросительно на меня взглянул. Я сделал торжественную морду, снова открыл вентиль на крышке (к которому уже был привинчен резиновый шланг), а кусок железной трубы, торчащий с другого конца шланга, сунул в разожженный рядом костерок. И через несколько секунд гордо поднял железячку вверх, чтобы все увидели вырывающийся из трубы огонь:

— Вот, что я вам говорил! Сейчас дерьмо как следует забродило, и из дерьмового танка теперь в сутки будет выходить кубометров по сорок чистого метана. Но так как прет оттуда метан совсем не чистый, то получается уже кубов восемьдесят горючего газа, только очень вонючего.

— Да хрен с ним, пусть воняет, когда сгорает, то вроде и запаха сильного нет.

— Ну да. Только я теперь горелку эту погасить не могу: газ в мой газгольдер не влезает, его сразу жечь приходится чтобы не вонял.

— Я понял, понял. Баллон мы тебе, как и обещали, сделаем, и насос тоже. А теперь рассказывай, чего ты в этот… дерьмотанк-то напихал, чтобы так газ пер? Нет, погоди, я блокнот достану, запишу все. И изобретение на тебя оформлю.

— Не оформите, я про это в книжке какой-то прочитал, или в журнале, там было написано, что в Индии англичане еще вроде в прошлом веке на такой установке нал для газового мотора получали.

— Так это в Индии, а у нас-то Советский Союз! Ладно, все равно рассказывай, нам такая установка и самим не помешает. Получится на тебя изобретение записать — отлично, не получится — мы тебе от завода премию выпишем. Итак, диктуй…

Вот что мне нравилось в «новых современниках», так это неукоснительное выполнение данных обещаний. Через день трое рабочих с котельного приехали в Кишкино, за день выкопали еще одну яму под «метановый реактор», на следующий лень ее забетонировали, а в начале следующей недели поставили крышку со шлюзом, через который в реактор нужно было сырье засыпать. И все нужные трубы свинтили. Мне второй реактор был нужен потому, что один работал примерно месяц, затем из него требовалось уже «отработку» вытащить (кстати, неплохое удобрение для огорода или для полей получалось), снова его наполнить и около недели ждать, пока он на режим не выйдет. А мне газ требовался непрерывно, я им зимой теплицу отапливать собирался, так что два реактора являлись необходимым минимумом. Еще на котельном заводе мне делали газовый отопительный котел — но это было не к спеху, до осени его они мне уже точно изготовят. А у себя заводчане строили уже реактор «наземный», в виде двух больших «гаражей», каждый кубов на семьдесят. Потому что сочли мои «расчеты» (а на самом деле воспоминания) довольно точными: литр «дерьма» в реакторе ежесуточно выдавал десять литров газа. Ну, плюс-минус процентов двадцать. Правда, возникла другая (и очень серьезная) коллизия: сырье для метанового реактора могло почти полностью использоваться для кормления червяков, и речь вовсе не о навозе шла: лучше всего газ вырабатывался из жира растительного (но его все же лучше в пищу употребить), на втором месте стояла целлюлоза — то есть солома. Еще очень неплохо микробы гад производили из древесных опилок — но с ними тоже было не все так просто, ведь в Горьком из опилок научились уже пеллеты делать. И единственное, что мне давало надежду на обеспечение газового реактора сырьем, так это то, что червячные фермы обслуживались исключительно вручную и люди просто оказывались не в состоянии всю собираемую на полях солому червякам скормить. Но это пока никто не додумался и из соломы пеллеты делать…

Впрочем, как заметил один из заводчан, когда мы согласовывали размеры нужного мне газового котла и я поделился некоторыми своими опасениями на этот счет, «дерьма всегда получается больше, чем нужно, так что и для газовых реакторов его найдет где взять». Однако я остался пока при своем мнении: может, где-то и найдет, а мне реакторы нужно заправлять здесь и сейчас…

Больше всего, сколь ни странно, газу обрадовалась баба Настя. Я ведь попросил котлостроителей сделать для меня и газовую пииту — а они просто притащили откуда-то еще довоенного выпуска изделие московского завода «Газоаппарат» и подключили ее к моему реактору. Все же на завод специалистов набирали, и они (не я, я такую древнюю конструкцию даже на картинках не видел никогда в жизни) научили бабу Настю ей пользоваться — и она пришла в восторг просто от того, что огонь было очень просто делать побольше и поменьше. Ну и то, что газ у нас «всегда был в достатке», так что у нас в доме даже самовары ставить все перестали. В чайнике-то железном и быстрее воду вскипятить, и грязи от газа куда как меньше.

Меня очень веселило то, что мне (то есть человеку, который все это и придумал) было категорически запрещено даже близко к плите подходить под страхом жесточайшей порки. Не то, чтобы я уж очень к этому стремился, но иногда просто чайку хлебнуть в неурочное время — но низзя! Обидно, откровенно-то говоря, но со взрослыми, когда тебе еще «скоро семь», спорить бесполезно. Вот привезут мне газовый котел для теплицы, тогда можно будет и попробовать взрослых переубедить, а пока мне не в лом и маленький самовар себе вскипятить…

В деревне восторг бабы Насти никто не разделял, по двум причинам никто не разделал. Во–первых, это было что-то непонятное и все же довольно вонючее: мой «газовый факел» иногда не справлялся с потоком из реактора и ароматы вырывались на волю. А во-сторых, народ быстренько изучил текущее состояние рынка газовой аппаратуры и выяснил, то ее (аппаратуру эту) только в Москве (ну и в Ленинграде) в дома ставили, причем не продавали, в именно «от государства ставили», так что разжиться ей будет почти невозможно. Правда, была у меня одна надежда (и вовсе не Надюха): две учительницы из Ленинграда про плиты уже знали и даже умели ими пользоваться, а мужья-то у них в Ворсме работали! То есть, если они сумеют супругам правильно плешь проесть, то на каком-нибудь заводике малосерийное производство может и наладится постепенно. Впрочем, у нас дома плита была, а остальные — как хотят, никто их заставлять не будет. А вот когда у меня на теплицу газовый котел заработает, то можно будет уже и Надежду в атаку пускать: девчонка-то она, как выяснилось, очень даже пробивная.

На Надюху у меня были очень больше надежды, ведь если ее натравить вместе с теткой Натальей, то их совместная пробивная сила могла (по моим представлениям) любую бюрократию победить. Но внезапно в конце июля в деревне появился человек, обладающий гораздо большим авторитетом и, соответственно, пробивной силой. То есть не то, чтобы вот взял и появился — но, модно сказать, возник. Хотя не сказать, что «из ниоткуда»…

Глава 21

Девятнадцатого июня ко мне приехал какой-то дядька из Горьковского университета, довольно молодой, лет так под сорок — и приехал он, чтобы «кое-что уточнить» про мой дерьмореактор. И у меня получилось кое-что от него уточнить, хотя лично для меня уточнения эти были довольно неожиданными:

— Молодой человек, — обратился он ко мне очень вежливо и «официально», хотя по его физиономии было заметно, что он думает, будто сопровождающий его инженер с котлозавода просто водит его за нос, приведя именно ко мне, — я бы хотел кое-что уточнить. Насколько я понял, вы у себя в… в огороде выстроили некое подобие метанового тенка Кожуховской станции водоочистки, так?

— Ну, — про то, что на Кожуховке когда-то стояли метатенки, я и понятия не имел, но виду не подал.

— Так вот, мне интересно, каким образом у вас получается, что здесь выработка газа в сутки больше, чем в Москве… с одного кубометра больше, почти в двадцать раз больше, вот что я спросить хотел.

Дядька замолчал, и мне показалось, что он, высказав что хотел, даже вздохнул с облегчением — но ответа, он, похоже, вообще не ждал. Но я ответил, просто потому что ответы были весьма просты:

— Тут два момента, и эти, которые с водоочистки, все сделали правильно, но у них и задача была другая. Они же дерьмо обеззараживали, правильно я понимаю?

— В целом… да.

— И задача у них была просто сделать дерьмо безопасным — и они с ней прекрасно справились, а у меня задача другая — получить больше газа. Они ведь у себя наверняка просто отстой канализационный в танки заливали — а в нем газового сырья просто маловато. Я же в реактор сыпал то, что газа дает больше, то есть то, что эти газовые микробы жрут с удовольствием. Поэтому у них в танке дерьмо плавало, да еще отстоянное, из которого много газа при отстое еще вышло, а я навоза подкинул только чтобы микроб в танке завелся, тот, который коровам сено переваривать помогает и попутно газ делает, а в основном я микробам как раз соломы накидал, да и то, которую в курятнике с пола смел, ботву всякую. Проще говоря, целлюлозосодержащий корм, а целлюлоза у нас что? Она как раз углевод, и микроб ее радостно жрет, попукивая от счастья. А чтобы ему лучше пер… пукалось, я температуру в реакторе держу в районе тридцати пяти градусов, как у коровки в пузе — а на Кожуховке, уверен, никто дерьмо в танках не подогревает.

— И это всё? — очень удивился дядька. — Я думал, вы нашли какую-то особо продуктивную бактерию.

— У меня всё, и микробы обычные, из коровьего навоза, а на заводе в танк еще мешалку вкорячат, у них газ еще шибче попрет: он же вымешиваться будет и микробам глаза есть уже не станет, и они от этого еще быстрее сырье жрать будут.

— У микробов нет глаз…

— Дяденька, вы такое слово «сарказм» слышали? То есть другое слово, «метафора поэтическая», так будет правильно.

— Да уж, поэзия так и прет, — рассмеялся дядька и перестал чувствовать себя идиотом, которого заставили рассказывать основы квантовой физики в младшей группе детсада. — А как ты там температуру поддерживаешь?

— С трудом. То есть я воткнул в танк терморегулятор, который для инкубаторов делают, и когда температура сильно падает, у меня в комнате лампочка зажигается. И я иду сюда и подкидываю вот в эту печку дров, а из печки в дно реактора труба проложена, по которой вода горячая идет. Но это пока, я уже почти доделал релейный автомат, который будет по сигналу от датчика насос включать, который туда воду горячую качает, но его в систему воткну, когда мне на котлозаводе газовый котел наконец сделают! — последние слова я произнес с некоторым надрывом, глядя на инженера с завода, но тот тоже рассмеялся и уверил меня, что уже в начале июля котел мне привезут:

— И даже лично приеду его ставить помогать, мне уже интересно, что ты еще со своим дерьмореактором придумаешь. Опять же, украду у тебя схему, мы на заводе тоже такую же автоматику поставим…

— Схему я хоть сейчас вам дам… на бумажке, сами ее спаяете. Так вот, — я повернулся к горьковчанину, — когда все нужное здесь появится, то температура сама уже поддерживаться будет.

— От газового котла? А сколько газа этот котел потреблять будет?

— Я исхожу из предположения, что котел получится паршивым… да не морщитесь, я же его сам и придумал, так что вашей вину тут нет, — уточнил я для котловика, — с КПД в районе пятидесяти процентов. Так что, если по справочникам, выпущенным институтом теплотехники считать, на поддержание температуры в реакторе у меня уйдет процента четыре получаемого газа, то есть зимой столько. А вот у этих, на котлозаводе, уже около процента: я видел, они вокруг танков теплоизоляцию делают метровую. Но у них есть кому землю между кирпичными стенами набивать, а я тут в одиночку тружусь аки пчёлк, у меня теплопотери большие получаются…

— Тогда последний вопрос: ты говоришь, что солому всякую туда суешь, ботву, сорняки — а сколько ее нужно, чтобы много газа вырабатывать?

— Тут все просто считать: килограмм сухого сырья дает в среднем около трехсот литров газа, реактор одну загрузку перерабатывает примерно дней за тридцать. Чтобы сырье можно было перемешивать, нужно в него воды две трети добавлять, не меньше, а если как у меня, то в принципе и половины воды достаточно. Но чем больше воды, тем больше в продукте будет углекислого газа, а чем меньше, тем больше другой всякой дряни, вплоть до ацетона. Меня лично мой газ устраивает, а если всерьез им заниматься, установки даже не такие, как на котлозаводе, а настоящие промышленные, на тысячи кубов строить, то нужно вопрос доисследовать.

— Мальчик… Вова, а тебе на самом деле только шесть лет?

— Завтра семь будет.

— Осенью уже в школу пойдешь?

— Я уже третий класс закончил!

— Ну да, извини, глупость спорол. А почему только третий? Ты, поди, и за семилетку экзамены уже сдать сможешь?

— Нет, не смогу, еще минимум годик поучиться нужно будет.

Котельщик в ответ на мои слова расхохотался, а на удивленно-возмущенный взгляд горьковчанина пояснил:

— Врет он, не зря его все тут Шарлатаном кличут. Не сдаст он через год экзамены за семилетку, там же и норматив ГТО сдать нужно, а он пока для этого маловат. Но вот по прочим предметам он, мне кажется, и за десятилетку ответить сумеет…

— Почему-то не могу в ваших словах усомниться, — ответил горьковчанин, с улыбкой на меня посмотрев.

— Да, дяденька, вы насчет автоматики для подогрева сразу на завод приборный идите, сейчас в дом зайдем, я вам номер дам. И тогда метатенки спроектируете сразу уже автоматические.

— Я не инженер, я в университете микробами занимаюсь только, сюда приехал потому что подумал, что для диссертации что-то интересное получу.

— С биофака, значит? Но все равно на завод зайдите, а потом со всеми выкладками идите прямиком к товарищу Кирееву, он вам поможет это дело наладить. А когда все заработает, у вас с защитой и проблем не будет.

— Думаешь, товарищу Кирееву это хоть немного интересно будет выслушивать?

— Уверен, если ему правильно информацию подать. В Горьком сейчас народу сколько живет, миллион четыреста? И каждый, заметьте, даже по военной норме питания, производит ежесуточно дерьма, достаточно дл получения сотни литров метана. Если все это дерьмо просто собрать, то можно в городе газовые заводы закрывать, а если в танки еще солому, прочий мусор накидать… а заодно и в Заречной части может канализацию нормальную построят, а то летом там просто дышать нечем.

— Я знаю, сам там живу…

— Ну тем более вам этим заняться стоит. Идемте в дом, я вам все адреса и явки напишу.

— Что напишешь⁈

— Адреса, телефоны, к кому обратиться и когда человека застать можно.

День рождения у меня пришелся на воскресенье, поэтому отмечали его всей семьей. И даже дядька из Богородска приехал, подарил мне настоящий кожаный ремень, по виду как офицерский, только размерами поменьше. И пряжка была как на военном ремне, со звездой — а отличием было то, что прямо на ремне был приделан карманчик для моей зажигалки. С кнопкой, которой запирался верхний клапан карманчика. Еще на ремень надевались небольшие ножны для «взрослого» перочинного ножика, который мне еще на пять лет сделал и подарил дядя Алексей, так что я в любой момент, пока на мне штаны были надеты, мог теперь «все мое носить с собой». И мне больше всего понравилось то, что зажигалку уже не нужно было носить в кармане и постоянно опасаться ее потерять.

Вообще зажигалок у народа стало довольно много, практически все мужчины, вернувшиеся с фронта, с собой приносили «солдатские», сделанные из стреляных гильз (причем я обратил внимание, что использовались для изготовления зажигалок гильзы исключительно вражеские, латунные), но моя была куда как лучше самодельных. И даже лучше заводских, которые тоже довольно в больших количествах разными заводами делались. А самое главное с зажигалками заключалось в том, что кремни для них достать вообще труда не представляло.

Когда я «вновь обрел» свою зажигалку, с сильно переживал по тому, что «вот кончится кремешок — и превратится зажигалка в бесполезный сувенир». У меня был, конечно, один запасной (несколько раз столкнувшись с тем, что кремешок заканчивается в самый неподходящий момент, я парочку запасных всегда держал под «подкладкой» тампона в самой зажигалке). Но переживать мне пришлось только полгода: я все же старался изыскать источник получения столь нужной запчасти и по возможности искал любые упоминания о кремешках в прессе, ведь где-то они точно делались, раз в магазинах зажигалки продавались! И в январе сорок второго узнал (из газеты «Горьковская Правда», что по приказу наркомата местной промышленности за номером 600−199, изданном в декабре сорок первого, в Горьком на заводике как раз этой самой промышленности уже наладили выпуск столь нужного мне «дефицита». А затем, во время очередной поездки в Горький, и закупил пяток кремешков в запас: их продавали по «промтоварным» карточкам, причем по одному отрезному талону их как раз сразу пять штук и продавали. То есть «дефицит» дефицитом не был, ведь за простые ботинки таких талонов нужно было минимум двадцать штук отдать, а талоны у нас дефицитом не были, все нужные промтовары в семье брали в заготконторах. Осенью прошлого года кремешки и в заготконторах появились: кремешок выдавался за десяток яиц, причем выдавался исключительно как «дополнительное поощрение»: за него и платить было не нужно, и весь десяток учитывался как взнос за любые другие промтовары. Ну и деньги за яйца (хотя и невеликие) тоже платились — так что проблема добычи огня у меня полностью исчезла. И не только у меня: в Грудцино, в артели имени Чкалова (которая снова начала полноценно работать после возвращения с фронта шести ее «довоенных» участников) один мужик моей зажигалкой заинтересовался, причем «нужный» мужик: артель-то тоже ножи всякие делала, и конкретно этот товарищ изготавливал декоративные латунные накладки на эти ножи. То есть с латунью работать он точно умел — и артель наладила выпуск довольно неплохих копий «моей Зиппо». Лично мне показалось, что в артели зажигалки даже лучше американских делали: у них и детали много точнее друг к другу были подогнаны, и — что тоже мне показалось нелишним — у них фитиль, когда зажигалка закрывалась, тоже отдельно закрывался плотным колпачком. По крайней мере в «фирменной» бензин уже через сутки почти полностью испарялся, а в «чкаловской» он больше двух дней держался. Это я точно знал, мне артельщики одну такую зажигалку на день рождения подарили.

А еще «подарок» сделала Красная Армия: вечером двадцатого июня товарищ Левитан торжественным голосом сообщил, что «наши войска отразили попытку немецко-фашистских войск перейти в наступление в сторону Смоленска» и сами очень неплохо наступили, по ходу дела «на плечах в панике отступающего врага» освободив город Витебск. Еще товарищ Левитан упомянул о том, что в ходе отражения вражеского наступления и последующего контрнаступления «было уничтожено свыше четырехсот танков захватчиков». Я, по приобретенному еще «в прошлой жизни» цинизму, эту новость всерьез не воспринял: оно, конечно, очень духоподъёмно, и чем дальше от фронта, тем такие новости духоподъёмнее работают, но все же меру-то знать надо. А вот что Витебск освободили — этому я порадовался: все же «история изменилась» в явно положительную сторону. Вообще-то я историю, особенно историю Отечественной войны, помнил крайне поверхностно, но основные-то вехи каждый советский человек знал — а тут и Сталинград не разрушили (и танков там выпускалось очень много), и у членов «Молодой гвардии» не получилось продемонстрировать героизм за ненадобностью. Героизм — это, конечно, дело хорошее, но куда как лучше, если геройская молодежь остается живой и спокойно трудится на благо Советской родины…

Иосиф Виссарионович с веселым прищуром поинтересовался у Николая Федоровича:

— Товарищ Ватутин, мы большим уважением относимся в вашим победам, ваше наступление в Белоруссии стало неожиданностью не только для фашиста, но и, признаюсь, для многих из нас. И ваши успехи мы ничуть не умаляем, но все же, вы и вправду считаете, что говорить советскому народу про уничтожение четырех с лишним сотен германских танков было верным? Я понимаю, что советский народ с восторгом принял это сообщение и, в чем у меня сомнений нет, с еще большим энтузиазмом стал работать для скорейшего достижения победы, однако товарищ Жуков в своем рапорте отдельно указал, что по его мнению столь явно завышать потери врага…

— Мы потери врага не завышали, товарищ Сталин, мы их, должен со стыдом признаться, даже сильно приуменьшили. Это моя вина, это я приказал сообщать только о подтвержденных потерях, причем подтвержденных уже только трофейными командами, поэтому успехи некоторых подразделений оказались неотмеченными командованием. Но мы уже исправляем эту ситуацию…

— То есть, если я вас верно понял, вы хотите сказать, что за первый день операции вашим фронтом было уничтожено больше четырехсот танков? Товарищ Ротмистров сообщил, что его потери приближаются уже к трем сотням, то есть мы жгем фашистских танков больше, чем они наших? Но у товарища Ротмистрова статистика… несколько иная.

— Именно так. Товарищ Ротмистров считает только наши потери — и потери врага — во встречных боях, и тут мы действительно немцу пока еще проигрываем. Однако большую часть танков наши войска уничтожили еще до подхода частей Ротмистрова к линии сражения. Пехота с большим успехом применила при отражении танковых атак врага как уде известные в войсках «чик-чики», так и новые противотанковые ракеты.

— Но ведь «Чик-2» для борьбы с танками не предназначен…

— Это верно, однако если он попадает в башню даже «Пантеры» или «Тигра», эта башня просто отрывается, ведь взрывчатки в нем самую малость меньше, чем в снаряде гаубицы Б-4. А на средник немецких танках от взрыва такого заряда на броне, даже если она и не раскалывается, что бывает крайне редко, экипаж полностью выводится из строя. Что же до противотанковых ракет, то тут и обсуждать нечего, при попадании ей любой вражеский танк уничтожается гарантированно. А пехота только при отражении вражеской танковой атаки и при преследовании немецких частей, окончившемся освобождением Витебска, использовала более четырех тысяч беспилотников «ЧиК» и почти две с половиной тысячи управляемых ракет.

— Как вы назвали их, беспилотники?

— В паспорте на изделие именно так самолетики эти и названы.

— То есть вы потери врага в бронетехнике приуменьшили. И сильно приуменьшили?

— Трофейными командами только в полосе отражения немецкой танковой атаки вывезено на металлолом триста восемьдесят шесть германских и чешских танков, но мы считаем, что свыше пятидесяти поврежденных машин немцы успели эвакуировать для ремонта. Еще уничтожено около двухсот германских полугусеничных броневиков и, скорее всего, чуть меньше тысячи артиллерийских орудий и минометов, но точные данные трофейщики предоставят лишь к концу недели.

И вы остановились после взятия Бешенковичей…

— Чтобы пополнить запасы ЧиКов и ракет. Особенно ракет не хватает, а обещанные поставки более чем тысячи ракет задерживаются уже почти на две недели.

— Товарищ Устинов? — Сталин повернулся к наркому вооружений.

— Этот вопрос курирует товарищ Ванников, а насколько я в курсе, двадцать первый завод снова несогласованно поменял конструктив систем управления и нам приходится переделывать полторы тысячи уже почти готовых ракет.

— Товарищ Шахурин, это правда, что у вас поменяли конструктив без согласования с наркоматом вооружений?

— Да, но вы же сами распорядились, что Кириллов пусть делает что хочет, лишь бы на пользу шло. В новом конструктиве опытный участок у товарища Чугунова уже увеличил производство вдвое, а если изделие, как просит руководство двадцать первого завода, передать на другой, уже специализированный завод…

— Погодите. Это что, у нас и ракеты используют систему управления, которую Шарлатан придумал?

— Да, и оба «ЧиКа», и ракета использует одну и ту же управляющую систему. Которую до сих пор делает опытный участок экспериментального цеха двадцать первого завода. Потому что мы все еще не нашли производство, готовое взяться за его серийный массовый выпуск, ведь это вообще в компетенцию нашего наркомата не входит!

— Вы предлагаете сейчас обсуждать, в чью компетенцию входит производство остро востребованной на фронте продукции?

— Нет, и двадцать первый завод пока еще в состоянии обеспечить текущие потребности производителей всех систем вооружений, в которых используется управляющий блок Шарлатана. Но это лишь пока…

— Я вас понял, спасибо. То есть получается, что наш успех в Белоруссии в значительной степени обусловлен изобретением одного-единственного… Да уж. Вопрос закрыт, переходим к следующему: план второго этапа наступления в Белоруссии нам доложит товарищ Ватутин. Надеюсь, он уже утвержден товарищем Шапошниковым?

Вечером, точнее уже ночью того же дня Иосиф Виссарионович задал собеседнику давно мучающий его вопрос:

— Лаврентий, я все же не могу понять, почему немцы не наладили свое производство этих бумажных самолетиков? Ведь штука-то простейшая!

— Сам самолетик — да. Но вот система его управления…

— И она простейшая, мне ее разработчик за пять минут рассказал, как она устроена — и даже я все понял! А у немцев что, инженеров больше не осталось?

— Инженеры у них есть, и самолетики она уже делали. Вот только… я тут беседовал об этом с математиком одним из ЦАГИ, Келдыш его фамилия, и он сказал, что система только выглядит просто. Но даже для ВШ разделенная система математически очень непростой оказалась, а немцы так и не разобрались, как нажатием одной кнопки с пульта подавать на самолетик три, а то и четыре управляющих сигнала, и как по четырем проводам таких сигналов разных посылать уже больше десятка. У них самолетиками такими одновременно два пилота управляли, и на небольших скоростях они с управлением кое-как справлялись, а если скорость будет побольше, как на тех же ЧиКах, то двое куда надо его направить уже не успевают. Потому что друг другу мешать начинают.

— А пульты…

— Пока у немцев пульт заполучить не вышло, а с новыми системами… там же такая система самоликвидации предусмотрена, что целыми при любой неисправности ни самолетик, ни ракета врагу не достанутся. Да и конструктив — это я уже с Чугуновым говорил, он на него как раз больше всего ругался — сделан так, что после взрыва вообще невозможно по обломкам понять, как и из чего все это делалось. Да, производство получается непростое, но и надежность высочайшая. Честно скажу, я не знаю, кого у тебя под шифром «Шарлатан» прячут, но товарищу минимум орден Ленина уже давать нужно. Даже если он вообще царский наследник и последний контрреволюционер. Такую простую вещь придумал, что фашисты за два года с ней разобраться не могут! А пользы от нее…

— Орден Ленина, говоришь… — Сталин перешел на русский. — Орден Ленина он действительно заслужил. Надо послать Михаила Ивановича, пусть ему орден вручит… по месту жительства. А заодно и прогуляется, ему для здоровья это полезно будет.

— Он что, инвалид, в Москву приехать сам не может?

— Не инвалид, но, думаю, вручать его нужно будет именно дома. У него дома, а ты с Калининым своего человека пошли. Там есть такая молодая женщина, Марина Чугунова, она лучше всех знает, что еще этот Шарлатан напридумывал. А нам было бы очень интересно тоже обо всем этом узнать. Только вот что: там все друг другу родня, так что человек должен быть очень вежливым: мы же не хотим обижать Шарлатана? — Сталин весело рассмеялся. — Хотя его, пожалуй, обидишь…

Двадцать пятого июля сорок третьего года снова было воскресенье. С снова вся семья собралась дома: отец все же получил выходной. И дядя Алексей тоже в этот день не работал, хотя по другой причине: получил травму на работе. Не особенно серьезную, но, как сказали врачи, с недельку ему придется отдохнуть: правая рука у него была вся в бинтах. Правда он на работе не работал, а дома ему и присесть было некогда: мы с ним (и с отцом) налаживали в доме «водяное отопление». С котлозавода мне обещанный котел привезли и поставили, но сделали его все же не по моим корявым рисункам, а «как надо», и разработчики его заодно просчитали и сколько он тепла дать сможет. Тепла получилось уж очень много, на три теплицы его бы хватило — а я подумал, что если в доме восставить обычные батареи…

Батареи мне привез Вовка, причем он их из металлолома какого-то вытащил. Не сам вытащил, лом-то в Сормово привезли на переплавку, а у него там приятель работал. Но главное, что батареи у меня появились, насчет труб я через тетку Наталью договорился с павловским трубным (пообещав и для школы потом такое же отопление устроить, ну и ей домой… потом, когда и там газовые реакторы соорудят). Так что к полудню, когда в деревню прибыл «высокий гость», мы все были уже по уши перепачканы в ржавчине, в отработанном машинном масле (им отец клупу смазывал, а я ему… помогал, причем скорее помогал пачкаться). Так что когда тетка Наталья вся в мыле к нам забежала и сказала всем срочно бежать в школу, лишь мое присутствие не позволило ей узнать, куда следует бежать уже ей. Но тетка оказалась настырной (как, впрочем, и всегда) и через минуту мы все же в школу пошли. Не бежали, но шли все же довольно быстро — а когда туда пришли, выяснили, что возле школы уже вся деревня собралась, включая убеленных сединами и не оторвавшихся от сиськи. А еще там собрался Вовка Чугунов с сестрой, еще человек пять каких-то незнакомых мне дядек. И один дядька очень знакомый, правда, до этого момента лишь по портретам в газетах. Лично и персонально «всесоюзный староста» Калинин Михаил Иванович…

Глава 22

Михаил Иванович в советской государственной иерархии формально был высшим должностным лицом. Но по факту он занимал должность, сравнимую с должностью конферансье в оперном театре: прав — никаких, влияния на решение любых вопросов нет, но раз в штатном расписании театра должность значится, то пусть будет. Например, на случай гастролей в деревне Гадюкино он пригодится важным голосом объявлять крестьянам, кто перед ними выступать будет. Или, если в театр высокие гости приедут, вместо швейцара в своем фраке будет их у дверей встречать: фрак-то у него есть…

Однако формально он все же был в стране «главным», и приезд в деревню такого важного гостя народ запомнил надолго. А еще запомнил, почему этот гость вообще тут появился — а появился он для того, чтобы раздать правительственные награды. Одну (медаль «За трудовую доблесть») выдали Маринке, другую такую же — Надюхе. Еще одну «доблесть» вручили дяде Алексею, а отца и маму он наградил медалями «За трудовое отличие». Ну а в завершении концерта он наградил меня орденом Трудового Красного Знамени.

Ну что же, стать самым молодым (пока) обладателем высокой правительственной награды — это, конечно, лестно, но меня (и родителей) больше порадовала награда иного рода: товарищ Калинин после завершения «официальной части» вручил мне еще и конверт с личным поздравлением от товарища Сталина. Коротким и простым таким поздравлением: на простом листе бумаги было написано «товарищ Шарлатан, страна гордится тобой. Так держать! С уважением, Сталин Иосиф Виссарионович», а чуть ниже стояла дата и подпись.

Понятно, что уже на следующий день это поздравление в рамке за стеклом (причем стекло, очень хорошее, чуть ли не зеркальное, отцу для этого на заводе выдали) висело рядом с другими «важными письмами» в красном углу нашей комнаты. То есть родительской комнаты, так как я окончательно в подвал уже переселился, но мне баба Настя к себе тот подарок забрать не разрешила:

— Вовка, пусть в деревне все знают, кого твои мать с отцом вырастили! А в твой подвал-то кто на стены смотреть пойдет? Да ты и не пустишь туда никого…

Ну, насчет «не пустишь» она все же преувеличивала, ко мне довольно много народу в гости приходило. Я уже не говорю о Вовке, Маринке и Надюхе — эти вообще шастали у меня по подвалу когда хотели, но и прочий народ нередко в гости заходил. Дед Митяй с дедом Иваном (а в последнее время и дед Михей с ними зайти любил): с ними мы чай примерно раз в неделю там пили. Настоящий чай, которого практически нигде уже не было. Но меня чаем Вовка снабжал, а ему привозили летчики-перегонщики, по какой-то нужде часто бывавшие в Китае, так что с чаем у меня было лучше, чем в обкоме (это мне Маринка так говорила). И не только с чаем, дед Иван приносил к чаю «колобки»: печеные яблоки в тесте, а в яблоки после вырезания сердцевины он доливал полложки «березового сиропа» и получалось очень вкусно. У него, единственного в деревне, росла яблоня вроде «белого налива», ранняя, только яблоки у него вырастали гораздо больше, чем этот сорт запомнился мне из моего «прошлого детства». А дед Митяй приносил «медовики»: лепешки из ржаной или овсяной муки, в тесто для которых он добавлял очень много меду. Всем они очень нравились (кроме меня, но дед не обижался, он уже давно привык к тому, что мед я не люблю), а баба Настя часто пекла пироги с зеленым луком и яйцами. В прошлые годы я не понимал, с чего бы такая ее «пироговая активность», но теперь до меня дошло: на то, чтобы обычный хлеб испечь, муки просто не хватало…

Но в целом жизнь в деревне была довольно сытой, и тем более сытой, что в Кишкино уже и коров развелось больше двух десятков. Еще в сорок первом всех телят в деревне оставили себе, и теперь молодые коровки начали нас молочком баловать. Весь приплод снова в деревне оставили (просто десяток телят школе передали), и потихоньку начала проявляться проблема с кормами на зиму, но по прикидкам тетки Натальи все же сена в предстоящую зиму должно коровкам хватить. Если народ лениться не будет на сенокосах — но народ и не ленился, даже детишки из третьего-четвертого класса на покосах трудились. И вообще вся детвора вкалывала на своих червяковых фермах: прошлогодний урожай картошки на нашем огороде очень красноречиво подчеркивал важность этого занятия. Ну и за грибами все, естественно, ходили по несколько раз в день, так что я вообще не понимал, как люди умудряются впихнуть столько дел в очень короткий день.

Потому что кроме сельского хозяйства и «сельская промышленность» у людей много времени отнимала. Правда, теперь для нашей домны руду в основном привозили (через Павлово) откуда-то из-под Мурома, так как все местные «месторождения» еще в прошлом году выгребли под ноль. И в Ворсму тоже руду привозили, но ходили упорные слухи, что к зиме все эти печи остановят: все же пока по реке можно руду возить, это было еще терпимо, а вот когда река встанет, то слишком уж дорогой металл получится. А возле Мурома новые печи уже строились, и в деревне наметился «зимний дефицит электричества»: в районе руководство решило, что можно будет у нас «придоменную» электростанцию забрать…

Возможной потерей «доменной генерации» были и в Ворсме все сильно недовольны: город довольно быстро рос, а лимиты на электричество от «государственной подстанции» в очередной раз сократили. Это-то понятно было: промышленности (и Горьковской, и Павловской) электричества требовалось все больше — но и Ворсменская промышленность тоже стране очень многое давала. А людям в темноте вообще живется плохо — так что я подумал, и снова пошел в гости к руководству завода, на этот раз турбинного.

Вообще-то и раньше меня начальники ворсменских заводов выслушивали весьма доброжелательно, и всегда, если была такая возможность, мне в моих затеях помогали. Но раньше-то возможность появлялась очень даже не всегда — а когда к директору завода приходит вообще орденоносец, которому товарищ Сталин собственной рукой благодарственное письмо написал, с возможностями стало как-то полегче. Сильно полегче, настолько полегче, что мне даже не пришлось самому рыться в отраслевых журналах в поисках нужной информации. Правда, главный инженер турбинного (он как раз из Харькова приехал, раньше со мной не сталкивался) все же решил уточнить кое-что, но я уже отмазки кузявые наловчился сочинять: Любовь Геннадиевна-то в своей прежней школе химию преподавала, так что побеседовать с ней на нужную мне тему труда не составило. А вот что она мне во время этой беседы рассказа, уверен, она и сама не помнила, так что смело харьковчанину ответил:

— Наша училка химии говорила, что при повышении температуры на десять градусов скорость химической реакции увеличивается вдвое. А здесь температура поднимется уже градусов на пятьдесят…

Тот недоверчиво хмыкнул, но все же турбинщики решили «снова оказать непосильую помощь». А подстрекаемые Надюхой школьники (в основном, конечно, пионеры — совсем мелких оставили все же «на червяках») отправились запасать уже болотную руду. Ее-то в прошлом году вообще не собирали, выкопанной вполне хватало, да и производительность при «копании» руды была заметно выше, чем при «собирании», но когда комсомол просит пионеров «помочь Родине», пионерия способна на чудеса.

Чудес, конечно, не случилось, однако кучи болотной руды возле нашей деревенской домны стали довольно быстро расти: Надюха-то не одних кишкинских детишек на подвиг вдохновила, весь район, как один человек, бросился… Ну не весь район, конечно, однако народу по болотцам и речным берегам много разбрелось. А результаты их труда, при наличии узкоколейки, к нам переправить было и не очень-то и трудно. Но это все же делались «запасы на зиму», а лето свои законы диктовало. И диктовало их очень жестко.

Вероятно по этой причине мои «газовые эксперименты» на местный народ впечатления не произвели. В обозримых окрестностях никто (не считая руководства котлозавода) на газ не клюнул, разве что Надюха решила школу тоже попробовать газом отапливать. Однако решить она могла что угодно — но вот самостоятельно даже ямы вырыть под «биореакторы» у нее возможности не было, так что мы с ней вопрос так и эдак обсудили, и решили, что на газ школа будет в следующем году переходить. Причем исключительно, если не провалится моя попытка спасти наш «металлургический комбинат» от закрытия. Потому что нужны были малоржавеющие трубы, а их в Павлово делали только из поставляемого с нашего «индустриального гиганта» железа…

Иосиф Виссарионович любил разбираться в технических деталях разных машин, так как понимание их работы помогало принимать верные решения при постановке их на производство (или не постановке), но у него было и без того слишком уж много дел, так что технические вопросы чаще отдавались на рассмотрение специалистам. Но иногда получалось в некоторых вещах разобраться «попутно» — и в конце июля, после совещания по вопросам авиационной техники, он в перерыве работы поинтересовался и товарища Яковлева:

— Александр Сергеевич, вы мне можете в двух словах прояснить один вопрос? Почему эти самые бумажные самолетики с довольно слабыми моторами так быстро летают, а наши большие, у которых тяговооруженность заметно выше, летают не настолько же быстрее?

— Если просто, Иосиф Виссарионович, тот, кто эти самолетики придумывал, дал приоритет скорости, пожертвовав маневренностью. У бумажных самолетиков всего два органа управления: правый и левый элерон, на них даже руля направления нет.

— Но как тогда они поворачивают?

— Именно что никак, они не поворачивают, а лишь немного отклоняются от изначального курса. Если один элерон поднять вверх, а другой вниз…

— Самолетик просто переворачивается, я верно понимаю?

— Е ли одинаково отклонить, то да. А если отклонить по-разному, то самолетик при этом и немного доворачивается, уходя в плавную спираль. И если отклонить элероны в разные стороны, то спираль будет нисходящей, а если в одну, но на разный угол, то в принципе уже восходящей — но у этих самолетиков заранее углы подобраны так что он при этом и не поднимается, и не падает. Но поворачивает он довольно медленно, то есть маневренности у него никакой — зато практически нет выступающих частей и у него аэродинамика не хуже, чем у планера какого-нибудь рекордного.

— А как этот самолетик тогда управляется? Как я понял из рассказа его конструктора, там же управление простое: этот элерон просто отклоняется или вверх, или вниз. Оператор что, должен следить, насколько каждый элерон отклонился?

— Мы у себя уже этот вопрос изучали, там все сделано просто, но на боевые, да и на транспортные машины такие механизмы ставить нельзя. На пульте управления кнопки расставлены по кругу, и четыре кнопки из восьми подают сразу два сигнала. Один — какой элерон куда повернуть, а второй — к какой линии подключить исполнительный мотор. А на тросах управления элеронами поставлены узелки-размыкатели контактов, и если элерон наполовину нужно повернуть, то моторчик просто крутится, а нужный узелок выбранную линию питания его просто на полпути отключает. Схема действительно простейшая, но здесь подучаются лишь фиксированные радиусы поворота. Для одноразовой модельки, которая все равно взорваться должна, она, наверное, и неплоха, а вот на самолете с людьми на борту ее использовать нельзя: слишком рискованно…

Лаврентий Павлович тоже любил узнавать что-то новое и интересное, но и у него срочной работы было выше крыши, так что своего специалиста он смог выслушать тоже уже лишь в конце июля. А сидящая напротив него в кабинете молодая женщина рассказывала вещи интересные, но совсем не срочные, так что слушал ее Лаврентий Павлович расслабившись: при такой нагрузке иногда нужно и отдохнуть, стряхнув с себя постоянное напряжение:

— Прежде всего хочу заметить, что товарищ Чугунов прекрасно понимает, что такое государственная тайна: Марина Чугунова лишь в самых общих чертах представляет, какое отношение объект «Шарлатан» имеет к управляемым снарядам. В самых общих, она искренне убеждена, что малыш просто придумал из бумаги прочные трубочки клеить. Несколько удивительно то, что и сам Вовка-шарлатан… то есть сам товарищ Кириллов это понимает, вероятно, ему Чугунов правильно все объяснить смог. Но я все же склонна думать, что он и сам додумался: судя по тому, что он навыдумывать успел, причем не только навыдумывать, но и внедрить, голова у него точно варит как у взрослого. Оказывается, все, что было написано во всех почти номерах «Юного шарлатана», этот мальчик и придумал.

— В пять лет придумал?

— Даже раньше, хотя я не совсем верную формулировку применила. Он, собственно, ничего сам не придумывал, а весьма своеобразно применял то, что он где-то прочитал. А читать он — я это достоверно выяснила — умел уже в три года, и читает он очень много. К сожалению, мы не смогли найти все источники его вдохновения, он большую часть прочитанной периодической литературы сразу же пускает в макулатуру на выделку коробок для яиц… кстати, коробки эти, мне кажется, он уже самостоятельно придумал. Но большую часть того, что в этом журнале товарищ Чугунова печатает, он откуда-то вычитывает и в очень интересной манере излагает. По его собственным словам, он просто берет какие-то знания, широко известные в очень узких кругах, и превращает их в общественное достояние. Правда, придумывая для этих знаний очень простые и эффективные применения. Причем, если возможно, он свои придумки сам сначала и проверяет.

— А вы уверены, что вам ваши собеседники все верно рассказали?

— Уверена. Я выступала в качестве сотрудника «Комсомольской правды», сказала, что мне поручено изучить вопрос печати их журнала в Москве. И что мне нужно для этого понимать все насчет периодичности издания — ведь их журнал то три раза в месяц выходит, то вообще раз в пару месяцев. Так что мне сначала товарищ Марина Чугунова рассказала всё о трудностях планирования издания, так как мальчик сам заранее сказать не может, когда у него что-то новое и полезное придумается, а потом я и с ним очень подробно все вопросы обсудила. Рассуждает он интересно, как ребенок, конечно, но как очень много всего знающий ребенок. И который все же старается всякую чушь не нести. Он мне, например, рассказал, как он до газовых реакторов своих додумался: прочитал где-то по Кожуховскую станцию аэрации, подумал, почему там газ образуется и почему его образуется меньше, чем у тех же коров. Провел эксперимент: где-то шарик воздушный достал, в банку навоза напихал — газ получился, но медленно. Он решил, что нужно микробам создать обстановку, как у коров в пузе: чтобы и тепло было, и еды достаточно, то есть банку подогрел, соломы добавил. А потом, когда увидел положительный результат, начал строить уже большой реактор, чтобы на отопление теплицы ему газа хватило. И только когда у него все заработало, он об этом решил людям рассказать — но ведь заранее определить, как быстро все проверки пройти получится, невозможно…

— То есть он и печь чугунную таким же образом «изобрел»?

— И печь, и с кабачками, и с курами — у него все, что стало широко применяться, он сначала проверял. То есть печь-то он сам проверить не мог, но смог других детей сагитировать ему в проверке помочь.

— Да, забавный у нас мальчуган в этой деревне вырос.

— Забавный. Но очень полезный: в области благодаря его затеям втрое уже выросло производство куриных яиц, поголовье кур вообще вчетверо увеличилось, там теперь куриные тушки в горьковских магазинах почти всегда в продаже имеются. То есть в коммерческой торговле, а по карточкам обеспечение мясом полностью покрывается полученной таким образом курятиной. Да ми на фронт теперь мясных консервов отправляется в разы больше.

— Да уж… А по самолетикам вы что-то выяснили?

— С газетчиком на эту тему никто, конечно, вообще говорить не захотел, все делали вид, что не понимают, о чем я говорю.

— И это правильно.

— Но я практически убеждена, что как раз самолетики — это целиком его придумка. Напрямую-то мне никто ничего не говорил, но по косвенным…

— Понятно. Спасибо, вы свободны, рапорт я еще раз внимательно перечитаю… чуть позже. И за хорошо выполненную работу вам предоставляется неделя отпуска, только постарайтесь оставаться в доступе: если нам будет нужно что-то непонятное уточнить…

— Слушаюсь. Разрешите идти?

Не знаю, как уж в других местах, а в Кишкино (да и, похоже, по всей области) лето было очень «нестандартным». То есть с середины мая погода была теплой и сухой, и посевы на «зимних запасах» воды взошли очень дружно и довольно быстро поднялись. Причем когда зимние запасы вода подошли к концу и народ начал опасаться засухи, сначала в середине июня прошла парочка «подкрепляющих» дождиков, а в двадцатых числах прошел ливень, нехватку воды полностью покрывший. А когда пришла пора колоситься, дожди полились как из ведра, но не вбивающие все в землю тяжелые ливни, а обычные летние теплые дожди — просто лили они по несколько дней без перерывов. Так что на полях урожай рос просто на глазах — а когда наступило время сбора этого радующего глаза урожая, снова наступила сухая и теплая погода. Так что все зерно с полей убрали довольно легко (то есть ни техника в грязи не вязла, ни зерно не намокало), и весь урожай быстро переместился в амбары. В сентябре все же именно засуха и случилась, то есть за первые три недели всего три-четыре раза легкие дождики прошли, достаточные разве что для того, чтобы земля в камень не превратилась — но картошка на огородах обильно поливалась и весь август, и в начале сентября, так что и здесь с урожаем все получилось прекрасно. А еще — что бывает все же достаточно редко (а на моей памяти так вообще впервые за «две жизни») — яблони второй год подряд плодами народ очень даже порадовали. И баба Настя за это получила от обкома медаль «За трудовое отличие».

Не за то, что она силою мысли или волшебными заклинаниями заставила яблони два года подряд плодоносить, а за то, что она — как и в прошлом году — в горьковские госпитали отвезла почти два центнера пастилы для раненых. На самом деле она сдала в госпиталь этой пастилы наверное уже тонн пять, все же ее в деревне не делал только ленивый, а ленивых у нас в Кишкино отродясь не водилось, но так уж вышло, что в город эту пастилу только баба Настя и возила. Просто в Грудцинской заготконторе какой-то ее дальний родственник работал, и он ее в город на заготконторском грузовике отвозил с мешками этой пастилы. Еще такую же медаль получил и дед Митяй: он почти весь мед с пасеки тоже в госпитали отвозил, и тоже в качестве подарка раненым. Все же по собственному опыту (еще времен первой Мировой) знал, что раненым радость доставляет…

Вообще на деревню этим летом и в начале очень просто какой-то дождь наград пролился. А Маринка сказала, что пролился он вообще по всей области, но только по Горьковской. А вот в соседних областях крестьянам наград досталось куда как меньше — но оно и понятно, у нас-то и урожаи умудрились собрать гораздо более высокие, и яйца с курицами не только область насытили. То есть не насытили все же, но прибавку к рационам дали очень даже заметную.

А еще с фронта стало довольно много народу возвращаться, причем большей частью, к глубочайшему сожалению, «возвращались» не прежние мужики, чаще приезжали, выписавшись из госпиталей, те, чьи дома еще под немцами оставались. Я сильно подозреваю, что в область их направляли в основном потому, что у нас они все же подкормиться могли. Но все равно население в области заметно — по сравнению с довоенным временем — сократилось. Та же Маринка сказала, что на конец сентября народу в области стало почти на сотню тысяч человек меньше довоенного числа, а взрослых мужчин — уже почти на двести тысяч меньше…

Я уже сам подсчитал: из призванных из Грудцина мужиков пока еще в живых осталось около половины, а сколько еще после победы домой не вернется… Да и возвращались пока в основном люди изрядно покалеченные, но бабы и тому радовались: все же живые — но уже в полусотне домов радоваться поводов не оставалось. Это, похоже, только в Кишкино людям так повезло: все же деревня была именно «рабочей», и от нас в армию народ вообще не брали. Когда пришла похоронка на дядю Николая, дядя Алексей несколько раз пытался добровольцем записаться — так в последний раз (по непроверенным слухам) ему военком в Павлово просто рожу набил за настырность, сказал, что он просто пытается «дезертировать с трудового фронта». Насчет роди у меня уверенности не было, об этом только среди мальчишек слух распространялся — но о том, что весной вышел приказ ГКО рабочих вообще в армию не брать, все точно знали.

Знали — и потихоньку начали меня доставать. Ведь у очень многих кто-то из близких родственников на войне погиб, и многие хотели «лично фашисту отомстить», а если в военкомат идти бесполезно, то ведь можно товарища Сталина попросить «сделать исключение». Но напрямую к товарищу Сталину обратиться не очень-то просто, однако малыш, которого товарищ Сталин хорошо знает и лично уважает, может составить протекцию?

Честно говоря, очень трудно отказывать взрослым и очень серьезным дядям, да и молодым парням тоже отказывать непросто. Я уже начал потихоньку думать, что скоро вообще перейду на мат в общении с незнакомыми людьми — но не пришлось. Из-за Надюхи и Маринки не пришлось, точнее, Надюха просто с Маринкой согласилась. Согласилась с тем, что программу четвертого класса я и «потом наверстать успею» и как-то уговорила моих родителей меня на пару месяцев из дому отпустить. Отпустить для «проведения патриотической работы среди молодежи области», и начиная с октября я, переехав на время в Маринкину квартиру в Нижнем, каждый день мотался (с разными сопровождающими из числа школьных пионервожатых) по разным городским школам и личным примером этот самый патриотизм и поднимал. Лично я вообще не верил, что этот патриотизм еще сильнее поднимать нужно, но, скорее всего, взрослые знали больше меня. А постепенно и до меня дошло, что они действительно знали куда как больше.

А когда и я побольше узнал, то предложил Маринке меня не только по школам таскать. Потому что все, что я знал о нынешней жизни, я узнал в небольшой и не самой типичной деревне, ну и в крошечном рабочем городке. В местности, где все друг друга знали буквально с детства, где сформировался довольно специфический менталитет. Где люди друг друга оценивали исключительно по тому, что каждый может сделать (и делает) для окружающих. А вот в большом городе все оказалось не так. То есть не совсем так, а в чем-то даже совсем не так — и до меня дошло, что мне представилась редкая возможность очень многим людям помочь все делать «так». А уж как я с этим справлюсь — «практика покажет». Но для этого именно практика и требовалась, я с благословления Маринки (и обкома комсомола в ее лице) отправился «с гастролями» по горьковским заводам…

Глава 23

В свое время меня очень заинтересовал феномен «зеленого движения», не вообще, а страшные сказки про «пукающих коров». Не сам факт того, что коровы пукают, а то, что очень много народа поверили в эту очевидную чушь. Начнем с того, что коровы метан выделяют, но не из задницы в основном, а отрыгивая газ — однако это лишь мелкая деталь, хотя и очень наглядно показывающая, что «зеленые» людям откровенно врут. Но в основном они врут в другом. Ведь те же «зеленые» буквально на дерьмо исходят, рассказывая всем, что от мифического «глобального потепления» растает вечная мерзлота и вся замерзшая в ней органика начнет что? Начнет выделять «парниковые газы». Но не «страшный» углекислый газ, и куда как более страшный метан!

Вообще-то в этом они не наврали, просто слегка так сместили акцента, ведь при перегнивании органика, благодаря микробам, именно метан и выделяет. А коровки, переваривая съеденную траву, этот процесс заметно ускоряют — вот только тонна съеденной коровками травы метана в их желудке выделит меньше, чем та же трава, медленно и печально гниющая в полях — просто потому, что заметная часть углеводов, а траве содержащаяся, переходит в коровье мясо и молоко. То есть коровки выделяют метан более концентрированно, но даже в меньших объемах, чем это происходило бы без их участия. Но самое главное — весь этот метан, попавший в воздух, за несколько месяцев все равно превращается в углекислый газ и воду, которые затем поглощаются растениями (в том числе и той же травой), замыкая описываемый еще детям в младших классах школы круговорот веществ в природе.

А чем больше будет в воздухе углекислого газа, там больше питательных веществ для травы и прочих растений, тем быстрее они растут, тем больше корма появляется для коровок — и вроде бы все счастливы — или нет? Ведь таким образом людям достается больше мяса и молока, да и прочего всего вкусного растительного и животного. Поэтому, кстати, в современных теплицах (то есть в теплицах из моего еще не наступившего будущего) часто отопление обеспечивается тем, что внутри теплиц тупо сжигают метан, повышая тем самым содержание углекислого газа в воздухе…

Но ведь этот метан можно сжигать и в отопительных котлах, и на электростанциях, ускоряя тем самым ранее отмеченный круговорот и увеличивая укосы и удои. Но для этого нужны еще более концентрированные, чем коровки, биопреобразователи всего гниющего в столь нужный всем газ. Конечно, на всех такого газа не хватит, его все равно придется откуда-то добавлять в топки, однако все же пренебрегать им, по моему твердому убеждению, не стоит. И вот дома я уже не пренебрег, а вот насколько быстро не пренебрегут остальные советские люди — это уже от меня не зависит. Хотя…

Замечательная отмазка: «это от меня не зависит, ну что я могу сделать-то?» Если ничего не делать, то безусловно ничего сделать и нельзя, а если все же что-то делать, причем упорно и постоянно, то оказывается, что любая мелочь может повлиять на происходящее довольно сильно. Вот, например, придумал я бумажный самолетик — и в начале ноября сорок третьего года советские войска вышли в паре мест на государственную границу СССР. «Придумал» я вермикультуру — и в области производство яиц выросло вчетверо, а насколько больше стало производиться куриного мяса и даже примерно себе представить не мог, а ведь из яиц-то вылупляется кур и петушков одинаковое количество, и почти всех петушком именно на мясо и отправляли…

Так что я решил и про метан вместе с круговоротом нарожу рассказать немного поподробнее. Но не как в школьном учебнике, а все же некоторые акценты слегка сместив. Потому что за месяц в Горьком я понял одно: Горький — это пока еще не город, а вот Кишкино, хотя и было деревней, в настоящему русскому городу было куда как ближе. Вот забавкно, в «прежней жизни» я в этой деревне побывать как-то не удосужился, а вот в Нижнем Новгороде бывал неоднократно — и уже тогда у меня складывалось похожее отношение к этому городу-миллионнику: ну не город он еще, не дорос. Я в очень многих гор… населенных пунктах нашей страны побывать успел, и «тогла еще» пришел к странному выводу: городов в полном понимании этого слова в России не особо и много. Кроме «бешеной» Москвы еще к «настоящим городам» отнес Калугу, Тулу и, пожалуй, Тверь. Сам не был, но по рассказам людей его посещавших к «настоящим городом» безусловно относился Томск и, с некоторой натяжкой, Иркутск. Ну а все прочие — они для меня оставались «большими деревнями», причем именно деревнями, даже не селами. Но «в прошлой жизни» я не понимал, откуда у меня возникало такое впечатление, а теперь я в этом, похоже, все же разобрался. А опыт жизни уже в Кишкино помог мне придумать, как такое положение дел все же поменять. То есть я вроде придумал, как его модно попытаться поменять, а вот что у меня получится, было непонятно, однако, раз мне внезапно изо всех сил бросилась помогать «партийная машина», глупо было бы возможностью не воспользоваться. А вот глупым я себя точно не считал!

Проблемой всех больших советских городов этого времени (и Москва, я думаю, тут исключением тоже не была) заключалась в том, что подавляющее количество населения там были крестьянами, причем выходцами из беднейших слоев. Они в города приехали со своим деревенским менталитетом (и у горьковчан, например, он был не особо и плох), в котором доминирующим признаком была уверенность в том, что «барин обо всем позаботится». Да, неграмотных мужиков советская власть обучила, как на станках работать, и они работали в целом довольно хорошо уже — но вот в быту они так «деревенской беднотой» и остались. Поэтому — и я даже на их детях отпечаток «родительского воспитания» не смог не заметить — подавляющее большинство тех же рабочих в городах были абсолютно безинициативными. Сказало начальство «нужно работать по двенадцать часов» — они и работали, причем усердно работали, однако после работы…

Для меня так и осталось загадкой, почему все эти люди (ну, почти все) для себя не желали буквально пальцем о палец ударить. В Ворсме руководство выделило для рабочих небольшие земельные участки «под картошку», причем на заброшенных еще с дореволюционных времен и поросших густым чернолесьем полях — и уже через месяц там все деревья были убраны, участки вскопаны и засажены. А здесь руководство двадцать первого завода точно так же выделило довольно неплохую землю своим рабочим возле заводского аэродрома — и за два года почти никто там ничего не посадил. При том, что и зарослей ольшаника там не было, и заводское руководство там не просто участки нарезало, а даже какие-то дороги расчистило — но вот так. И подобным образом все в городе происходило: есть на зиму дрова — хорошо, нет дров — значит будем зимой просто мерзнуть…

Зато спрос на водку в городе был явно повышенный — а с таким отношением даже думать о том, что народ захочет себе хотя бы газификацию в быту наладить, было бы очень наивно. Да, верно кто-то когда-то говорил: горожанином становится тот, у кого дед был горожанином. Конечно, советская власть через школы, через пионерию и комсомол молодежь старалась все же перевоспитать, и это им даже в некоторой степени удавалось — но ведь недостаточно этого было! И я считал, что главным упущением, что ли, городского руководства стало то, что они не «рекламировали» собственный пример. Сам-то впахивали — куда там пчелкам, но об этом почти никто из жителей города и не знал.

Ну да, тут еще и война со всей ее секретностью, однако раз уж руководству подвернулся весь из себя такой я, то себя-то мне никто отрекламировать не запретит. И даже помогут, ведь именно для этого меня в город и притащили. А рекламировать нужно не свою морду лица (хотя мама и говорила, что я довольно симпатичный получился), а собственные достижения. И, так сказать, достижение через эти достижения собственного благополучия. И рекламу я начал через городскую прессу, благо, Маринке примерно это и поручили. Сначала в «Горьковской правде» появилась небольшая заметка «про нашего мальчика», затем уже в «Горьковской коммуне» и в «Металлисте» были напечатаны заметки побольше и с фотографиями — а после этого уже и мои «гастроли» начались. Не сказать, что они пользовались огромным успехом, но народ все же в заводские клубы на встречи со мной приходил. Сначала народ приходил вроде как посмотреть на «неведому зверюшку», и основным контингентом были женщины среднего возраста, часто с детьми — и им я рассказывал, как я сделал жизнь именно детей куда как более сытной и счастливой. Не заостряя на червяках тех же или кабачках, а просто рассказывал, как пятилетний мальчишка обеспечил на двух квадратных метрах огорода дополнительный прокорм большой семьи, просто внимательно прочитав пару заметок в газетах и журналах. И упирал на то, что в прессе много чего интересного пишут, но далеко не все конкретному человеку пользу принести может — но никто, кроме самого этого конкретного человека, не разберется, что ему на пользу пойти может. Но ведь многое из такого полезного один человек просто сделать не в состоянии, а вот коллектив единомышленников — даже небольшой — может сделать уже очень много. Например, десяток школьников могут выстроить «настоящий металлургический завод», а если вместо десятка мальчишек этим делом займутся уже взрослые, то вон в Ворсме две небольших доменных печи выстроили женщины-домохозяйки, и теперь в района и гвозди уже в достатке, и топливо по рельсам в самую глухую деревушку возят.

А еще я свои слушателям рассказывал, что в горкоме комсомола таких «небольших проектов», рассчитанных на работу нескольких десятков человек, очень много — но у комсомола нет ни денег на зарплаты, ни фондов, так что за работу комсомол платить точно не сможет. Зато — после того, как очередной «проект» заработает — все участвующие в его реализации получат изрядные плюшки. Да, потом получат — но получат совершенно точно. Потому что польза от таких проектов будет всему городу — а уж город, сам пока средств на их реализацию не имеющий, сумеет вознаградить тех, кто ему помог. Например, всем участникам строительства «биореакторов», которые городу сэкономят очень много дефицитного топлива, сэкономленных дров отсыпят столько, что на пару лет комнаты свои топить с утра до вечера хватит…

Когда (в мое будущее время) говорили, что народ поголовно встал к станкам и работал нам буквально ночуя возле этих станков, это было правдой. Но правдой далеко не полной, иначе говоря, все равно враньем. Много, очень много народу ни к каким станкам не встали и не вкалывали на заводах по шестнадцать часов в сутки. Не потому что не хотели: они просто не умели работать. То есть умели, но не умели работать на станках и вообще на заводах, хотя все же могли (и часто даже хотели) другую работу выполнять. В том числе и потому, что за работу все же рабочие карточки давали, хотя бы по низшей категории — но те же дворники, допустим, в день работали часов по шесть максимум. Дворничихи в основном, но их было в Горьком все же немало. Однако дров было еще меньше — и мой призыв люди услышали. Особенно услышали люди из Автозаводского и Московского районов, причем не только дворничихи, но и начальство с некоторых заводов — и сразу после праздника на горьковском масложирокомбинате началась стройка? Там было решено выстроить сразу четырехкамерный «биореактор» (прижилось как-то быстро введенное мною название). Причем строить его стали «по науке»: тот давешний дядька, микробиолог из университета, все же с указанными мною заводами связался, они совместно все, что могли, обсудили и составили очень интересный проект установки как раз на четыре камеры, каждая по три тысячи кубов размером. А масложирокомбинат в качестве места для пилотной установки подходил лучше всего: этот дядька (которого звали Василий Смирнов) провел несколько экспериментов и выяснил, что жирные отходы комбината больше всего в качестве корма для микробов подходят и именно там они больше всего газа и произведут. А комбинат пока работал на генераторном газе (то есть не только на генераторном, он и просто угля и даже дров потреблял как не в себя), так что ему такой «бесплатный» газ был очень даже не лишним. Но средств (и сил) на строительство у комбината не было, а товарищ Киреев, когда Василий Смирнов к нему с готовым проектом пришел, ответил просто:

— Максимум, чем я вам помочь смогу, так это цемент на стройку выделить. Может еще с кирпичом немного помогу, с лесом — а вот ни людей, ни денег в городе просто нет. Найдете — приходите, а так я бы и рад, но родить-то я вам строителей не могу!

Однако рожать их и не пришлось. Да, ноябрь — не лучшее время для большой стройки, но до двадцатых чисел температура все еще держалась выше нуля, так что «процесс пошел». Причем не только силами дворничих: оказалось, что довольно немало женщин и кирпичи класть умели. Уметь-то они умели, просто раньше дома сидели с детьми малыми, а Маринка протолкнула через обком мысль о том, что «поддержать домовые детсады очень полезно для города» — и у этих женщин (да и не только у этих) время для работы появилось.

Честно говоря, я вообще не представляю, как Маринка со всем ворохом навалившихся на нее дел справлялась, знаю только, что в ее отделе в горкоме уже человек двадцать работало. В основном конечно девчонки молодые, но уже появилась и парочка парней-комсомольцев, с фронта вернувшихся — и вот они вообще в режиме электровеника крутились с рассвета и до заката (а потом с заката до рассвета тоже вертелись как ужи на сковородках). С теми же «домовыми детсадами» Маринка придумала (по примеру детсада в Кишкино): одну-две мамочки назначали «воспитательницами» и все остальные из ближайших домов туда своих детей на день и отводили. Самостоятельно о прокорме детей заботились, у государства ничего не требуя. Вот только без поддержки со стороны этого государства такая идея скорее всего не взлетела бы, а когда за дело оказания таким детсадам взялся комсомол — дело пошло.

Комсомол обеспечивал таким детсадам небольшую (но все же заметную) подкормку детям, следя за тем, чтобы малыши там не голодали даже если у родителей самих жрать дома нечего. Сначала — за деньги этих родителей (хотя деньги за продукты не по «коммерческим» ценам брали, так что семейные бюджеты это напрягало очень мало), а затем, после получения хоть и незначительной, но все же финансовой поддержки начинания со стороны областного руководства (и гораздо более крупной со стороны руководства нескольких заводов) вообще «бесплатно». Особенно деньгами помог автозавод: в них рабочих рук не хватало просто катастрофически, а только в Автозаводском районе, по самым скромным прикидкам, свыше пяти тысяч относительно умелых мамочек по домам сидели…

И в результате к началу декабря первые две камеры биореакторов были готовы к работе. Меня на запуск агрегатов отдельно пригласили: как же, лично сам «изобретатель» их пускать будет! Ну да, изобретатель, хотя из «моего» там был только отопительный котел. Очень «относительно»: с предложил вместо простого котла-водонагревателя поставить ворсменскую электростанцию на сто двадцать киловатт, которая заодно и все моторы установки электричеством снабжать будет, а «топить» камеры уже «выхлопом» станет. Это, конечно, уменьшало немного «полезный выхлоп» установки, но очень незначительно, так что мое предложение прошло — и теперь я в очень торжественной обстановке открыл (нажав нужную кнопку) загрузочный люк, в который посыпались заводские отходы. А затем ответил на вопрос главного инженера комбината, после которого у меня окрепла уверенность в том, что Горький еще не превратился из большой деревни в город:

— А когда оттуда газ-то пойдет? А то у нас с торфом для газогенератора уже совсем плохо…

— Дяденька, я точно не знаю, а в описании установки ведь вроде русскими буквами написано: на режим камера выходит через две недели после загрузки. По опыту того реактора, что я у себя в огороде поставил, первый газ, которого хотя бы для отопления самого реактора хватит, пойдет уже дня через четыре…

— Черт! А я уже объявление дал, что участникам строительства торфяные брикеты мы с понедельника выдавать будем…

— Ну так и выдавайте, раз объявили.

— Ага, а чем мы свой газогенератор топить будем?

— Дяденька, тех, кто бесплатно на стройке работал, обманывать никак нельзя. Так что раз сказали, то обещание выполнять нужно обязательно. А так как у вас с топливом, как я понял, полная задница, то договаривайтесь с дровяной биржей, они помогут.

— Вот все бросят и помогать станут!

— Насколько я знаю, Сергей Яковлевич поможет им вам помочь.

— Да он меня же и под суд отдаст!

— И вы сами уже поняли, что есть за что. Но он не отдаст, жиры ваши стране нужны очень сильно, и краска — если он вас в тюрьму посалит, то чем танки и автомобили красить будут? Поэтому он разве что морду вам набьет, а я отдельно попрошу, чтобы бил он вас не очень сильно, все же вы не со зла, а просто ошиблись — а не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Так что вы в ошибке покаетесь, наказание соразмерное по морде получите — и на этом все закончится. Зато и вы свои обещания перед людьми выполните, и комбинат скоро сможет от завода угля и брикетов совсем отказаться. А так как у вас тут вообще пилотную установку выстроили, то благодаря легкому мордобитию вы поможете в следующем году уже на многих заводах такие же запустить: люди поверят, что так помогать предприятиям выгодно, и лишний раз убедятся, что партия о народе заботится.

— Вова, а ты где таких слов-то нахватался? Слова, конечно, в целом верные, но… тебе же сколько, семь лет всего?

— Мне уже семь лет, и я заканчиваю четвертый класс в школе.

— До конца учебного года вроде еще далеко…

— Да, но в конце учебного года мне будет нужно пятый класс закончить, мы с нашей директриссой в школе уже об этом договорились.

— Что-то не уверен я…

— И я не уверен, но нужно стараться. Раз товарищ Сталин лично мною гордится, то не могу же я его ожидания не оправдать?

— А он точно тобой гордится?

— Точно-точно! А чтобы вы не сомневались… Я Маринку попрошу, чтобы в следующем номере «Юного шарлатана» она напечатала фотографию письма, которое мне товарищ Сталин написал, поздравляя с присуждением ордена.

— И она напечатает, думаешь?

— Да, неправильно сказал: я распоряжусь, чтобы она напечатала. Я же все еще главный редактор «Шарлатана»…

После «пуска» биореактора я сразу отправился домой, в родное Кишкино. Хотел сам домой ехать, но Маринка меня тоже одного не отпустила и отправила со мной «сопровождающей» какую-то девчонку из своего отдела. И получилось неудобно: назад-то девчонка эта в тот же день точно уехать не успевала, ч ее к себя ночевать оставил, а утром, когда она только собиралась в дорогу, ко не прибежал главный инженер с турбинного и обложил меня (при посторонних!) чуть ли не матом. То есть не матом, и обложил с весельем в голосе, но девчонка веселья не уловила и бросилась меня защищать. Ну да ничего, спустя несколько минут все прояснилось — но эти минуты я себя очень неудобно чувствовал. А ругань было, в общем-то, по делу. То есть не совсем «по делу», однако я просто кое-что забыл в свое время посчитать, и мне стало очень стыдно.

На турбинном сделали то, что я просил, и даже запрошенное присоединили к домне «деревенского металлургического гиганта». Присоединили кислородную установку, которую аккуратно пересчитали (взяв за образец изобретение товарища Капицы, в деталях описанное в профильном журнале) под эту самую домну. Я же честно сказал, что в воздух нужно добавлять сорок процентов кислорода по объему, и установка именно столько кислорода и давала. И предсказания мои оправдались почти полностью: домна теперь в сутки выдавала уже по семь почти тонн чугуна. И конвертеры с этим объемом прекрасно справлялись — однако я просто забыл сказать, что «ничто ниоткуда не берется». Да, потребление брикетов сократилось почти вдвое — это на тонну металла сократилось, но по факту в печь этих брикетов приходилось сыпать почти вдвое больше. И почти в четверо больше руды — а я об этом просто не подумал. Совсем не подумал — и теперь руда у нас почти что полностью закончилась.

Правда, из-за такого пустяка печку никто выключать не собирался, напротив, ее собирались вообще внепрерывную гонять минимум до конца мая, а руду для нее подвозить из других мест. Вот только чтобы перевезти от остановки «Кишкино» узкоколейки двенадцать тонн руды в стуки (а перед этим ее перегрузить с нормальных вагонов на узкоколейные) нужно было много народу грузчиками назначить и «транспортные средства» откуда-то выделить. То есть пока что обычные сани, ну и лошадей к этим саням спереди приделать. В условиях, когда ни саней, ни лошадей вообще, можно сказать, и нет!

Ну, допустим, с санями все же разобрались, как раз на турбинном их и сделали. Не традиционные деревенские розвальни, а металлические, под ящики, в которых руда возилась, приспособленные. А со скотной было хуже, так что вместо скотины пришлось пока баб использовать. Вообще-то под горку стая баб сани с тонной груза вполне дотянуть за километр способна, да и «власти обещали» в ближайшее (необозримое, к сожалению) время и лошадок подкинуть, откуда-то аж из Тувы, но теперь заводу поставили задачу таким же образом доработать и две печи в самой Ворсме — а на три домны баб уже просто не хватит.

Правда, «сопровождающая» девчонка сказала, что «комсомол попробует с тяглом срочную помощь оказать», но откуда комсомол возьмет в том же Горьком десяток лошадок, я себе представлял очень слабо. И уж совсем не представлял, чем мы будем этих скотин кормить. Впрочем, меня этот вопрос волновал уже почти никак: есть вполне взрослые самостоятельные люди, они как-то разберутся. Ведь раньше-то они как-то свои проблемы решали — а я не господь бог, чтобы за всех думать. Мне, вон, нужно экзамены за четвертый класс сдать, причем обязательно на «отлично».

В школе меня приняли как родного: оказывается, вся школа следила за газетами и очень мною гордилась. И не только школа, дома тоже, а особенно гордилась Маруся. Потому что другие гордящиеся за меня односельчане постоянно ей чего-то вкусненького приносили, и она для меня сделала немаленький такой запасец карамелек, который — гордясь уже собой — мне и преподнесла.

А в школе не только гордость за меня испытывали: Надюха выбила еще три ставки преподавателей и даже «заполнила вакансии», так что у нас с учителями совсем хорошо стало. Правда новенькие ко мне относились несколько настороженно, но экзамены я сдал прекрасно и «официально» перешел в пятый класс. А с тамошними ребятами я давно уже неплохо знаком был: половина класса (половина «мужской половины») со мной когда-то «металлургический комбинат» строили и «стеклозавод». Так что с этой стороны я ни малейших проблем не ожидал, а вот с «пропущенной» программой нужно было что-то делать. Во-первых, я давно и прочно забыл, чему меня в пятом классе учили, а во-вторых, пока еще программы довольно сильно отличались от того, чему в мое время школьников обучали. А я, конечно, могу выпендриваться и «лишними знаниями» блистать, но знания нелишние я просто обязан демонстрировать, иначе ко мне всерьез скоро относиться очень многие перестанут. Не в деревне, и даже не в Ворсме — но у меня уже сформировались новые планы «по завоеванию мирового господства». Которые простирались далеко и за пределы Грудцинского сельсовета, и Павловского района, и даже за пределы Горьковской области. А там, за этими пределами, для реализации моих планов было необходимо, чтобы ко мне всерьез относились даже очень серьезные дяди и тети. Так что учиться, учиться и еще раз учится!

Но оказалось, что я просто не догадывался, что нужное мне отношение со стороны «посторонних взрослых» я уже почти заработал. То есть вообще заработал, просто пока еще не у всех — но ведь, как оказалось, распространение такого отношения зависело уже не от меня…

Глава 24

История совершенно очевидно, поменялось, причем поменялась довольно забавным образом. И забавным было не то, что самая мелкая мелочь способна так сильно ее поменять (я о бумажных самолетиках), а то, что она, поменявшись, все еще катилась по старым рельсам. В начале декабря в Тегеране состоялась конференция стран антифашистской коалиции (хотя широкая общественность узнала об этом только через несколько дней после ее окончания), но какие на ней обсуждались вопросы и какие были приняты решения, было, в общем-то, мало кому известно. Мне — вот точно неизвестно, однако я предполагал, что и вопросы, и решения были, скорее всего, примерно такими же, как и в моей «прошлой жизни».

Но это было лишь «внешней канвой» происходящего, а суть все же существенно изменилась. Ну, с теми же бумажными самолетиками: ведь действительно мелочь, ну помогли эти самолетики немного побольше вражеских танков под Москвой сжечь, чуток пораньше освободить приличный кусок советской территории. Потом помогли не пустить фашиста через Оскол — и не случился Сталинград. Вместо него случился уже Харьков, причем в Харькове снова армию Паулюса окружили — только уже не триста тысяч фашистов, а больше полумиллиона. А Сталинград продолжал выпускать танки, прочее оружие — и танков у Советской армии стало побольше (а у фашистов — поменьше), немца отодвинули от Ленинграда и тамошние заводы тоже изрядную добавку оружия стране обеспечили.

Причем советская броня еще и покрепче стала: когда мы только свою печку запустили, из Кулебак приехал главный инженер тамошнего металлургического, и я — прикинувшись шлангом — попросил у него «немного лантана для нашего завода». А на естественный вопрос «откуда у нас лантан» я, постаравшись сделать как можно более глупую рожу, вопрос уточнил:

— Но вы же у себя броню катаете, а как ее без лантана-то делать? Я тут в макулатуре, что нам пионеры из города привозили для яичных коробок, прочитал, что четверть процента лантана увеличивает прочность чугуна чуть ли не вдвое, а стали броневой — на тридцать процентов. Я и подумал, что и рельсы попрочнее нем не помешают, у нас же они тоненькие, двенадцать килограмм на метр всего…

Судя по тому, что кремешков для зажигалок в продаже стало вообще немеряно, кто-то добычей лантана озаботился, ведь церий-то — как раз «отход» от лантанового производства. Тоже металл упрочняет, но сколько его требуется в процентах, я не знал — а про лантан в мое время разве что малограмотные девки-блогерши не читали…

Но главное во всех этих «изменениях истории» было то, что к началу сорок четвертого года Советская Армия не только выкинула фашистов со своей земли, но и весьма успешно выкидывала их уже и из сопредельных стран. И даже из Германии: в начале января Кенигсберг оказался в окружении наших войск.

Внешне картинка выглядела вообще замечательно, однако мелочи ее все же изрядно портили. К деду Митяю приехал «на поправку» племянник, который был ранен как раз во время наступления на восточную Пруссию, и ранили его не немцы, а эстонцы: эти твари собрали против нас настоящую армию численностью за семьдесят тысяч человек, причем почти все состояли в СС. Но парень не об этом рассказывал, а о том, что — по словам немногочисленных пленных эстонцев, и немногочисленных потому что после рассказов первых взятых в плен больше их старались уже в плен вообще не брать — Эстония стала единственной оккупированной гитлеровцами территорией, достигшей статуса «Judenfrei»: местные просто убили всех евреев, проживавших на этой территории. Не отправили их в концлагеря, а именно убили, причем всех — и женщин, и детей. Конечно, не все эстонцы оказались мразями, в Советской армии их тоже немало воевало, но у Гитлера их было гораздо больше — и в Горьком, как сказала Маринка, возникла проблема с кадрами в НКВД: чуть ли не половину милиционеров отправили в Прибалтику на зачистку тамошнего населения от коллаборационистов — а «чистить» предстояло очень многих: с отступающими фашистами большинству гадов сбежать не удалось…

Однако в городе «разгула преступности» не произошло: все же в милицию работать пошло и много демобилизовавшихся солдат и офицеров, которые — будучи не в лучших физических кондициях, так как их и из армии уволили именно по здоровью — предпочитали с преступниками «общаться» с помощью оружия. И «лица, склонные к криминалу», об этом уже хорошо знали. А в Кишкино самыми страшными преступлениями были иногда случавшиеся мордобои между мужиками, но и они случались настолько редко, что о каждом еще минимум полгода тетки судачили. И даже не о произошедших у нас в деревне, обсуждались в основном мордобои, случившиеся в Грудцино или вообще в Ясенцах: кулаки-то в ход шли после изрядного принятия горячительных напитков в праздники или на поминках — а с праздниками пока что-то не очень складывалось, да и поминок в деревне у нас уже два года не было. А вот в колхозных селах они происходили нередко.

Дед Михей в январе неожиданно решил проблемы гужевого транспорта: побывав «по заданию партии» в Сормово на разборке металлолома, он привез кучу горелых вражеских железяк, из которые слесаря на МТС соорудили вполне работающий мотоцикл. В лыжей вместо переднего колеса, а заднее там сделали железное, как на тракторе, только еще шипов на него наварили — и этот мотоцикл прекрасно тянул сразу двое санок с тонной руды на каждых. То есть проблему он решил все же «на зиму», МТСовцы были уверены, что летом этот «тягловый механизм» ездить уже не сможет даже если они и спереди колесо присобачат — но пока деревенский «металлургический комбинат» работа на полную мощность. И даже наши старики-металлурги при этом почти не надрывались: из наркомата черной металлургии к нам приехала целая команда «исследователей», в которой, кроме ученых, еще и с десяток рабочих было (вроде как для «освоения технологии» их захватили) — и старики теперь просто ходили рядом и «командовали пришельцами». Интересно, что в деревне приезжих исключительно «пришельцами» и звали. А вот эвакуированных — даже тех, кто практически проездом в Ворсме или в Кишкино оказывался — называли по-прежнему. Ну а тех, кто после фронта в наши края приезжал «на поправку» и работал на Ворсменских заводах (или вообще по немощи не работал) именовали исключительно «гостями»…

Ну, в какой-то степени они гостями и были, причем гостями званными и дорогими. И даже в чем-то любимыми: Настюха в начале февраля скоропостижно за одного такого вышла замуж. Как раз за племянника деда Митяя — и эту свадьбу вся деревня отметила. Потому что после нее все «довоенные» жители Кишкина стали друг другу родственниками: дед Митяй был единственным, кто в родстве с кем-то еще не состоял. Но это раньше не состоял, а теперь уже всё, породнился, причем со всей деревней сразу. И мы с дедами это событие тоже отдельно отметили, в моем подвале: после долгого уточнения степени родства мы пришли к выводу, что теперь я являюсь четвероюродным братом деда Митяя. Одновременно и каким-то внучатым племянником, и даже пра-правнуком, но с этого момента мы друг к другу обращались исключительно как «брат Митяй» и «братец Вовка». Правда, я пока еще периодически срывался на «брат дед Митяй», что вызывало истерический смех у окружающих — но ведь это было именно «показухой для своих», мелким поводом посмеяться в эту тяжелую годину. И из всех окружающих эту линию подхватила лишь баба Настя, которая теперь деда Митяя называла не иначе как «внучек»…

А година была все еще исключительно тяжелой. Три «новых Ворсменских завода» теперь работали вообще круглосуточно, да еще там несколько новых цехов осенью выстроили — и приехавшим на заводы рабочим нужно было где-то жить. Поэтому в Ворсме сразу целый новый микрорайон начали строить, из трехэтажных трезподъездных домов, а чтобы их строить, в город пригнали пару сотен пленных немцев. Ну, для немцев быстренько выстроили две деревянных двухэтажных казармы, а теперь они — и, конечно, «относительно свободные» жители Ворсмы — строили дома уже капитальные. Зима, конечно, не лучшее время для строительства, но январь выдался на удивление теплым: после примерно недели «холодов» аж ниже десяти градусов в первой половине месяца температура устойчиво держалась в районе двух-четырех градусов мороза, так что строить модно было даже без дощатых балаганов, вполне хватало для поддержания плюсовой температуры и брезентовых пологов. Правда, поначалу немцы «в мороз» строить отказывались, аргументируя это тем, что «кладка развалится», но среди них наши строители (и охранники) быстро провели правильную воспитательную работу и стройка шла довольно быстрыми темпами.

Собтсвенно, и «Кишкинский металлургический» почти целиком на эту стройку и работал: лишнего металла в стране не было, а из «нашего» и в Павлово трубы для водопроводов и отопления делали, и «старики» литье чугунных батарей на заводе освоили. А еще в Павлово на трубном заводе наладили производство катанной арматуры для железобетона, так что все новые дома в Ворсме строились с железобетонными перекрытиями. И строились они все из местного кирпича на местном же цементе. Но для кирпича и цемента требовалось сырье — так что все, способные держать в руках лопату, еще и в карьерах добывали глину и известняк.

Кстати, эти карьеры неожиданно обеспечили рудой и две ворсменские чугунные печи: во время поиском кирпичной глины поближе к городу был найден лежащий поверх очень хорошей такой глины слой «озерной» руды толщиной в полметра неподалеку от села Чудинова. Повезло чудиновцам: к концу января к ним тоже узкоколейка от Ворсмы дотянулась.

Однако кирпич, цемент, трубы и арматура — это для стройки вещи очень нужные. Но не менее нужным для строительства домов было и обычное оконное стекло — а вот с ним было вообще никак. В смысле, кишкинский «стеклозаводик» даже при постоянном и обильном обеспечении его стеклобоем был в состоянии за сутки выдать до шести, а если очень повезет, то и восемь листов стекла размером шестьдесят на сорок сантиметров. А Настюха всех заранее предупредила, что хрен она хоть кому-то за пределами деревни хоть один лист стекла отдаст: все же заводик официально считался «школьным» и девушка была в своем праве. Тем более, что летом в деревне и школу «достроить до проектных кондиций» — то есть выстроить второй этаж и пристроить большой актовых зал, еще в нее в планах было две новых теплички рядом со школой поставить. А в деревне собрались и новое, нормальнее кирпичное здание и для детсада поднять.

Так что работы уже у Павловского райкома и райсовета было тоже невпроворот: там собрались свой, уже «настоящий» стеклозавод выстроить. Всерьез так собрались, а что соды было для варки стекла не найти, так этот вопрос там решили решить иначе: если соды нет, то ее нужно просто самим сделать. Соль зля соды уже начали серьезно так добывать под Ковернино (то есть ее для еды добывали, но можно было добычу и увеличить при острой необходимости), оборудование для содового завода в Горьком изготовить могли. Реально могли, ведь вышло уже отдельное постановление обкома о том, что даже заводы, выпускающие военную продукцию, «при возможности» имеют право (если планы заводами все же выполняются) и для «местной промышленности» кое-что изготавливать — а производство оконного стекла как раз в рамках местной промышленности Павловского района и фигурировало. Но так как со стеклом везде было весьма печально, то заказы Павловского райсовета заводы старались все же выполнить (имею я виду оплату получить позднее, причем «натурой»).

Замечательные планы были, вот только для их реализации людям приходилось работать чуть ли не круглосуточно. И люди — работали, причем старались работу выполнить как можно лучше. В том числе и потому, что в Павлово конкретно тем, кто работал на новых стройках, выдавали и дополнительные продуктовые карточки (ну а еду, которую по этим карточкам продавали, закупали в районных же деревнях и селах «у населения», то есть с частных огородов и личных птичников). А чтобы крестьянам дать стимул с горожанами личным продуктом делиться, им за продукты «платили» либо комплектами оборудования для придомовых биореакторов (рекламу им в горьковской прессе дали ну очень мощную), выпускаемыми на трубном заводе, либо облигациями «районного стекольного займа» — и эти облигации пользовались особым спросом, ведь «если все получится», то уже весной крестьяне могут приступить к постройке собственных теплиц — а какая от теплиц польза, очень подробно расписывал январский номер «Шарлатана». То есть всеобщий трудовой энтузиазм еще и материально изрядно подпитывался, а материалом «Шарлатана» народ в массе своей доверял, ведь и с червяками получилось, и с зимним освещением курятников, и особенно с леггорнами. В области леггорнов вообще не обнаружилось, но их завезли откуда-то с Кавказа и теперь первые сотни (а, возможно, и тысячи) выведенных в инкубаторах цыплят стали курами, причем такими, которые по яйцу в день несли — и сельский труженик это не заметить не смог. Сначала не само не заметить труженик Павловского района (Маринка именно нам «гостей с Кавказа» отправила), а теперь и по всей области «почин распространился»: суточный цыпленок леггорна ходил с крестьянских дворов района уже почти по цене взрослой курицы. Временно, конечно, уходил — но наш народ случая не упускал, а государство все же на «частные сделки» даже повлиять никак не могло. Ну а в отношении леггорнов и не хотело: понимали важные дяди, что еще полгода — и область все окрестности яйцами и курятиной завалит…

В конце марте, после совещания, посвященного вопросам металлургии, Иосиф Виссарионович уже за чаем задал Ивану Федоровичу несколько вопросов «без протокола»:

— Если я вас верно понял, то мы можем практически без строительства новых печей почти вдвое увеличить производство чугуна и стали?

— Не совсем, но в целом да, получаются довольно близкие цифры. Конечно, работы тут будет еще очень много, но я, пожалуй, соглашусь с мнением этого юного разбойника: Петр Леонидович безусловно заслуживает звание Героя Социалистического труда. На большинстве уже работающих печей применение его установки примерно такой прирост и даст, а на самых старых — их, если новые своим производством их заместят, будет вполне обоснованно снести и на их месте выстроить новые, более мощные.

— А что вы думаете по поводу массового строительства таких же маленьких печей?

— Я думаю, что на уровне потребностей местпрома от них определенная польза будет, но нашему наркомату их строить я смысла не вижу. Да, они очень дешевые, но даже с применением кислорода удельная производительность у них мала.

— Ничего себе мала: почти что тонна в сутки на кубометр объема! Нынешние-то втрое меньшую показывают, и даже с применением кислорода вряд ли больше этих малюток обеспечат.

— Это верно, но в любом случае они потребляют слишком уж много топлива. На тонну продукции даже с кислородом больше, чем нынешние печи без него.

— Зато они вообще на торфе работают!

— Верно, но мы провели эксперименты на этой малой печи, несколько плавок выполнили с использованием металлургического кокса и существенной разницы с там же торфом не заметили. То есть определенный прирост есть, с печи в деревне Кишкино металлурги чуть больше восьми тонн за сутки получали — но и тут, как выяснилось, вреда получается больше чем пользы: печь просто быстрее прогорать начинает. У нее ведь и цена маленькая получается исключительно из-за того, что она строится из обычного огнеупорного кирпича. Мы сейчас решили эту печь просто гонять с нормальной нагрузкой до полного прогара, чтобы понять, имеет ли смысл такие даже для местпрома строить. И опять же, их вообще имеет хоть какой-то смысл ставить там, где свои мелкие месторождения руды есть и — это тоже обязательное условие — какие-то уже работающие металлургические заводы. В районах где есть люди грамотные, которые смогут на таких небольших станах прокатом полученной стали заниматься. В Тульской области в районах уже штук шесть таких выстроили и область они по крайней мере гвоздями обеспечивают и арматурной проволокой.

— И это хорошо!

— Хорошо, пока крупные заводы заняты производством только обороной продукции, ведь на этих маленький даже гвозди выходят вдвое дороже. Когда нет гвоздей — и такие годятся, а когда война закончится и гвозди пойдут с металлургических комбинатов…

— Я понял.

— Самое смешное, что этот малыш тоже это прекрасно понимает. Я, когда к ним в деревню приехал, сам слышал, как он со стариками, которые там металл выделывают, ругался по поводу якобы необходимого ремонта печей. Он как раз и говорил, что эти печи ремонтировать вообще не надо, и, как война кончится, вообще их на кирпичи разбирать нужно поскольку они нерентабельными окажутся.

— Да, а вы мне обещали фотографии этого заводика показать…

— Я принес, вот, смотрите. Это — сама печь, это — то, что у них именуется «лежачим каупером», а это — их томасовские конвертеры такие небльшие. А рядом как раз мы с этим малышом стоим.

— Ну-ка, дайте поближе рассмотреть? Он что, себе орден Ленина уже повесил?

— А… нет, это у них своя награда, районного, так сказать масштаба. Меня такой же наградили, вот она.

— Ну… да, интересно они там у себя придумали.

— И мальчонке они как раз вручили первый такой орден. А второй присвоили заводу этому, и официально он у них теперь называется Кишкинский ордена Шарлатана металлургический завод имени Шарлатана. А завод в Ворсме именуется просто как «завод ордена Шарлатана имени Шарлатана номер два». В Ворсме на воротах такой орден размером в полметра вывешен…

— Ну, в Ворсме… пусть повеселятся.

— Так нет, это официальная районная награда, по статусу ей награждаются люди и предприятия за успешное внедрение разработок, описанных в журнале «Юный шарлатан». И народу с такими наградами там уже довольно много, мне, например, орден под номером сто сорок два вручили…

— Но что я могу сказать… поздравляю с высокой наградой! — рассеялся Сталин. — теперь вы, товарищ Тевосян, у нас среди всех наркомов особо отмечены и…

— И имею право бесплатного проезда на общественном транспорте в Павловском районе, — рассмеялся и нарком металлургии. — Однако, должен сказать, сама идея местных или отраслевых наград мне нравится, я уже подумываю о том, чтобы в наркомате какие-то свои медали ввести: люди-то трудятся героически, а на всех достойных если представления писать, то у товарища Калинина просто сил и времени не хватит их хотя бы не глядя утвердить…

— Хм, а я, пожалуй, ваше предложение поддержу, это и в других наркоматах внедрить стоит. А по кислородным установкам на печах вы мне отдельно напишите, с вашей рекомендацией относительно товарища Капицы.

— С рекомендацией мальчика этого?

— С вашей. А про мальчика в докладе лучше вообще не упоминайте…

До начала посевной в деревне вообще ничего выдающегося не происходило. Если не считать того, что в марте на постройку фундамента для актового зала школы и фундамента для нового детсада немцев пленных пригнали. Но даже это лишь среди детей не короткое время интерес возбудило, а взрослые к ним уже и в Ворсме привыкнуть успели. Да и немцы тоже вроде как привыкли: вели себя вежливо, трудились спокойно. И охрана к ним спокойно относилась: когда некоторые зольдатены начали к местным бабкам подкатывать на предмет им огород вскопать за мелкое пищевое подкрепление, советские солдаты, предварительно убедившись, что соответствующая бабка принять услугу готова, немца на какое-то время в огород отпускала, а бабке вменялось в обязанность в определенное время его просто обратно на стройку прогнать. И — по возможности конечно — проследить, чтобы экс-фашист не заблудился. Говорят, были подобные прецеденты в Ворсме, но у нас-то просто заблуждаться негде…

Кстати, немцы «приставали» исключительно к бабкам, молодых женщин они старались своими предложениями не смущать. Но так как огороды и молодым копать нужно было, то они уже сами к нашим охранникам приходили на предмет «аренды рабочей силы», и им никогда не отказывали. Ни охранники, ни сами немцы. Потому что и у тех, и у других пайки были во-первых «тыловые», а во-вторых очень какие-то однообразные, а деревенские им некоторое разнообразие и обеспечивали. Я только уже ближе к середине апреля заметил, что «пищевое вознаграждение» немцы всегда приносили и сдавали в общий котел, из которого (непосредственно котла то есть) и охрана кормилась. Готовили (по крайней мере в «нашей» команде пленных) всегда два немца, по очереди готовили, и только один раз их баба Настя от их полевой кухни отогнала. Когда они нам огород вскопали (а там было все очень непросто, я в огород за зиму пять полных «биореакторов» отработанного ила кучами вывалил) и она им за ударный труд еще и пяток кабачков выдала в качестве награды. А потом лично к ним пошла и показала, как из кабачков лепешки вкусные испечь можно…

Но и немцы нормальное течение жизни в деревне почти не нарушали, разве что стройки чуть пораньше и побыстрее пошли. А вот когда началась посевная, веселье-то и началось. Все же большая часть деревенских женщин работали в Грудцинском колхозе и на поля еще до рассвета они уматывали. А мама — тоже, понятное дело, до рассвета — принимала детишек в детском саду. Ей, конечно, две «дежурных» тетки завтраки и обеды детям готовить помогали, но в детсаду и кроме готовки забот более чем хватало. После обеда (точнее, после шестого урока уже) в детсад в обязательном порядке и три-четыре девчонки-старшеклассницы на помощь маме отправлялись, но все равно мама сильно уставала. Но ведь не одна она: тетки все с полей возвращались тоже в виде выжатого лимона.

Кстати, о лимонах: у бабы Насти в начале апреля расцвел, наконец, еще дедов сеянец. Причем очень даже «дружно» расцвел: на деревце сражу больше десятка цветочков распустилось. Аромат, конечно, в комнате был непередаваемый, куда там запаху павловских лимонов, его понюхать к нам полдеревни приходило. А заодно и сводки Совинформбюро послушать: в последнее время, как сообщила тетка Наталья, режим относительно «массового прослушивания радио» заметно ослабили, так что если я гостям приемник включал, то вроде бы уже никаких указов не нарушал. А заодно и сам я начал к сводкам прислушиваться.

И в начале мая сводки эти мне как-то очень сильно понравились…

Глава 25

В апреле уже во второй половине месяца температура стабильно была плюсовой, а днем воздух прогревался до десяти градусов и выше — так что посевная прошла несколько раньше обычного. И прошла она более чем неплохо, были все поля засеяны и засажены — хотя потрудиться пришлось исключительно напряженно. Все же и с тяглом было неважно, а уж с техникой — совсем ситуация была аховой. Однако конкретно в Грудцинском колхозе картина получилась более оптимистической, все же обещанных лошадок в Кишкино из Тувы привезли еще в конце марта, так что нашлось, кому плуги и сеялки по полям тянуть. А плуги и сеялки все же за зиму на МТС подготовить смогли, так что кое-как с посевной справились.

В мае заработал в Павлово небольшой стеклозаводик, и довольно много крестьян принялись строить у себя на огородах небольшие теплички. То есть в масштабах не то что страны, но даже в масштабах района таких тепличек поднималось очень немного — но я искренне считал, что на следующий год соседи этих теплицовладельцев, посмотрев на получаемые результаты, полезный опыт переймут. Тем более переймут, что в значительной части этих теплиц хозяева старались и газовые отопители выстроить — а, соответственно, и газовые биореакторы строить у себя начали, а это ведь не только теплицам пригодиться может. Ведь в Теряево и Алешково (это уже Богородский район был) лесов вокруг вообще не было и с дровами там было исключительно грустно (они дрова за деньги покупали, к тому же в райцентре, то есть и на перевозку их очень много сил уходило), а если газом отапливаться, то картина сразу превращалась в радужную. И у меня потихоньку начинало складываться впечатление, что осенью, при раздаче «натуроплаты» в колхозах самым востребованным товаром станет солома: ее-то обычно просто в полях сжигали, она и не стоила ничего — и вдруг солома превратилась в ценнейший источник топлива! То есть и прошлой осенью ее мужики довольно много по домам растащили, червячков-то кормить чем-то нужно — но червяки просто не сжуют столько, сколько способны переварить биореакторы. Не способны, правда, лишь потому, что вермикультура требует много исключительно ручного труда, и колхозник просто не в состоянии червячное стадо увеличить — а вот с микробами такого ограничения нет, все же автоматика рулит.

А Теряево и Алешково я почему вспомнил: в колхозах там потребности своих членов прикинули, репы почесали и пришли к выводу, что «за казенный счет», даже имея заметные денежные накопления, потребности эти удовлетворить ну никак не получится. Потому что это мне ворсменские начальники отпустили тонну цемента на постройку биореактора, а им никто цемент не продаст в связи с полным отсутствием оного. То есть производство-то цемента в Ворсме работало, причем круглый год работало, но выпускаемого там цемента и на районные нужды не хватало, а уж соседнему району точно никто ни мешка не даст. Но так как работающая в Ворсме цементная печь образцом строительного хайтека вовсе не являлась, а за деньги (которые у колхозников точно были в достатке) можно для печи и все «железо» на заводах заказать, то Алешкинские и Теряевские просто скинулись и такую печь себе строить начали. Удовольствие получилось не из дешевых, все же для работы такой печки и электричества много требовалось, так что они еще (тоже за деньги, причем очень немаленькие) в Ворсме и два агрегата по сто двадцать киловатт заказали (а котлы этих генераторов тоже ведь топить нужно было) — но вроде выходило, что до осени они смогут обеспечить газовым отоплением почти все дома в селе и в деревне. Ну, если стройка кирпичного (и тоже «артельного») заводика в Демидово вовремя закончится и кирпич в массовом доступе появится…

Вообще в Алешкинском и Теряевском сельсоветах в проект вложились почти все жители четырех сел и половины из трех десятков деревень. А в половине деревень не вложились лишь потому, что там вообще мужиков не осталось, и в этих деревнях и избытка денег не имелось, да и с рабочими руками было крайне невесело. Но все равно бабы оттуда старались на стройках помощь оказать: цементную печь-то колхозники строили для обеспечения продукцией главным образом «пайщиков» заведения, а паи в деревнях издавна считалось возможным личным трудом «вкладывать».

Была в этом начинании одна мелкая засада: на местном сырье цемент получался качества не высокого, хорошо если трехсотой марки, а скорее в районе двухсот. И по-хорошему, из него строить камеры биореакторов было, мягко говоря, нерационально, так что «первомайский» номер «Шарлатана» был наполовину посвящен описанию пользы замешивания раствора для такого строительства на промытой от щелока и всего прочего растворимого золе. Я-то себе «дерьмореактор» именно так и строил: золы в деревне было много, причем именно промытой (в каждом доме щелок из золы добывали вместо остродефицитного мыла). А дома тут торфом не топили, так что и зола получалась «отборной» — но, надеюсь, и торфяная зола получится не сильно хуже…

А в Кишкино общее собрание (на котором, кроме дедов, только женщины присутствовали) было принято волевое решение больше «личных» биореакторов не строить, а построить один на всю деревню, неподалеку от школы. И тогда (это уже я посоветовал) по трубам газ в дома пойдет уже не вонючий, а очищенный. Проект нового сооружения составил все тот же Василий Смирнов, получивший, кстати, на тот, который на жирокомбинате запустили, орден «Знак почета». Не единолично проект составил, а в кооперации, как он сам сказал, с двумя горьковскими институтами и тремя заводами, не вообще не специально для нас — но в Кишкино он его привез, намереваясь меня использовать для агитации деревенского населения за принятие именно его проекта. Там вообще было штук пять составлено, разной мощности и даже под разное сырье — и один как раз под нужды деревни и подошел, будто его именно для Кишкино и готовили. Да, сооружение должно было выглядеть очень впечатляюще (для деревни на полсотни домов), но наши женщины решили, что отныне газом нужно и дома зимой отапливать, и в обязательном порядке придомовые теплицы. Ну а вопрос, где под такую махину сырья набрать, дамы рассматривать не пожелали: есть же мужья, пусть у них голова об этом болит…

Да и не только мужья есть, все же пока еще поток дембелей оставался немаленьким, да и вполне гражданский народ из только что освобожденных территорий, где фашисты уничтожили вообще все, старался в более обжитые места перебраться. То есть именно деревенских с освобожденных территорий почти и не было, а вот из разрушенных фашистами городов народ в наши края потихоньку уезжал: в деревнях хоть как-то могли и поля засеять, и огороды свои вскопать, тем самым гарантируя себе пропитание на предстоящую зиму, а в городах и жилья уже не осталось, и работы никакой — на что жить-то? А тут и хоть какое-то, но жилье подыскать можно, и работы внавал. Оплачиваемой работы, к тому же тут и по карточкам продуктов выдавали куда как больше, чем в других местах. Да и на рынках цены были относительно скромными — вот народ и потянулся. Конкретно в Кишкино потянулся так, что новые дома начали строить уже внизу, ближе к реке, после спуска, идущего от дома деда Митяя. А ведь там и водопроводом еще даже не пахло, и все прочие «удобства» выглядели довольно сомнительно. То есть не «те» удобства, а хотя бы огороды: все же земелька в районе была исключительно паршивой, и с огорода, разбитого в нижней части, приличных урожаев ждать пока не приходилось. Хотя если выбор идет между плохим урожаем и вообще никаким, то, получается, выбора-то и нет.

А до меня только сейчас дошло, почему в деревне с огородов урожаи собирают все же очень немаленькие. Да, землю тут описать словами «хотелось бы хуже да некуда»: тяжелый суглинок, причем истощенный уже буквально до предела. А вот в огородах люди и перекапывать землю не ленились, и всякой органики в нее добавляли много. А еще — в деревне люди мылись в бане. То есть в банях наш народ вообще везде почти мылся, но в деревне с мылом было плоховато, и люди использовали для мытья (да и для стирки) щелок, намытый из золы. А после процедуры воду грязную выливали исключительно в огороды — и поэтому калийных удобрений тут точно уже не требовалось. А еще практически не требовалось азотных: куры-то в каждом доме, а куриный помет от азотной кислоты, скажем, отличается лишь немного меньшей жгучестью. Ну и более пригодной для растений концентрацией. Так что, если издали на картину взглянуть, в земле лишь фосфора не хватало — но и тут все было не так печально: даже очень малые его количества из окрестной земли проходя через «пищевую цепочку» скотины (и людей тоже) потихоньку как раз в огородах и концентрировались. Просто процесс этот был небыстрым — но теперь, когда с нашего «металлургического гиганта» в больших объемах поступал перемолотый томас-шлак, все можно было прилично так ускорить.

И народ ускорял как мог, для начала поднатаскав с реки к себе на огороды песка. Не удобрение, конечно, но с ним земля уже не выглядит камнем, а если вместе с песком еще и лесной подстилки добавить, то уже появляется шанс грядущую зиму пережить не умирая с голоду. А вот в следующем году…

Конечно, в деревне кого угодно к себе не приглашали, и дома разрешали поставить лишь тем, кто — по мнению «женского вече» — мог всей деревне пользу все же принести. Это в Ворсме любого, кто у станка стоять мог, при этом его не поломав, на завод брали и даже жилье какое-то предоставляли. Неплохое, а по нынешним временам так вообще шикарное, буквально «евростандарт»: ворсменский архитектор из Харькова, с простыми русскими именем и фамилией Бахтияр Ильгаров после долгих, чуть не до драки доходящих, споров с немецким бригадиром (который, оказывается, и по довоенной профессии был инженером-строителем) разработал проект жилого дома довольно интересный, мало похожий на «традиционные» проекты этого времени: в каждом подъезде на этаже было по три двухкомнатных квартиры общей площадью в районе пятидесяти метров каждая и одна трехкомнатная, уже около шестидесяти метров. А предметом спора был даже не метрах, а коммуникации — и немец придумал, как все в жоме устроить так, чтобы на подъезд нужно было всего два стояка с трубами (что стоимость дома заметно сокращало). То есть спорили все же о метраже: у немца просто не получалось так трубы разместить, чтобы квартиры поменьше выходили — но когда «суровый тевтонский гений» принес сметы, споры утихли. То есть изначально-то споры шли о том, размещать в квартирах ванные комнаты или пусть народ в бани походит, но такие споры носили уже сугубо философский характер, так как ванн сейчас советская промышленность просто не производила, а «полупуская» ванная комната давала жильцам надежду на скорое и светлое будущее. Очень скорое: в Ворсму с фронта приехали и бывшие рабочие с какого-то чугунолитейного завода, так что литье ванн уже в планах просматривалось. Не в ближайших, но наш-то народ всегда был готов перетерпеть временные трудности.

Причем в то, что трудности будут уже очень временными, в стране, мне кажется, почти никто уже и не сомневался. В начале мая советские войска окружили Данциг, а восьмого мая в сводке Совинформбюро товарищ Левитан торжественно объявил о взятии этого города. Но что-то меня в этой сводке насторожило, и я — «отпросившись» предварительно у матери (а на самом деле она просто рукой махнула, мол «делай что хочешь») поехал в гости к Маринке. В надежде на то, что в обкоме-то у народа информации всяко побольше — и, как оказалось, в этом не ошибся. То есть сама Маринка мне ничего нового не рассказала, но она отвела меня к какому-то мужчине, который, взглянув на мои ордена, повел меня в буфет, там чаем напоил и дал информации побольше. Ордена я надел «для проезда»: орден Шарлатана давал право на бесплатный проезд (причем это право еще и горсовет Горьковский подтвердил) наравне со всеми военными, а «Знамя» было у меня «пропуском в обком»: мне Маринка по телефону сказала, что предупредила охрану на проходной, что «малыша с орденом к ней нужно пропустить».

Так вот, этот дядька поинтересовался сначала, зачем я с таким вопросом в обком вообще пришел:

— Ну как же! У нас неподалеку польский военный лагерь расположен, так что может мне надо в райвоенкомат бежать для наших немцев оружие просить? Мужчины-то все наши на заводе целыми днями, если поляки на деревню нападут…

— Не нападут, это наши поляки, советские. А в Данциге были поляки, которые служат… служили англичанам, и уж поверь: с теми наши поляки уж точно дружить не станут.

— Но товарищ Левитан сказал, что мы англичанам представление сделали за нападение поляков на советскую армию, а ведь англичане тоже как бы союзники наши.

— Ладно, ты мальчик вроде неглупый, и про военную тайну знаешь. Но чтобы ты тут дров не наломал, я тебе расскажу — но только тебе, ты понял?

Ничего нового, по большому счету, дядька мне не рассказал: о том, что АКовцы в Польше советским солдатам еще несколько лет после войны гадили, я вроде знал. А тут они (думаю, не по собственной инициативе) решили советскую армию в Данциг не пустить, причем как-то всерьез решили — и стало их гораздо меньше. Вообще-то это было уже третье крупное столкновение советской армии и АК, просто о двух предыдущих товарищ Левитан на всю страну не рассказывал, да и первые два пресекло в основном Войско Польское, а здесь поляки были лишь с одной стороны. Но были недолго — и вот то, что Левитан все же стране об этом рассказал… Понятно, что он всего лишь голос, сам не решает, что людям говорить, но, видимо, тех, кто решает, польское «правительство в изгнании» достало окончательно и наверху решили их «в последний раз предупредить». Надеюсь, предупреждение британцы поняли…

А девятого мая тот же Левитан рассказал на всю страну о результатах изучения архивов фашистского лагеря Биренау, который армия Рыбалко захватила настолько быстро, что немцы даже архив ни вывезти, ни уничтожить не успели. И он очень много жуткого рассказал, вот только кое-кому, подумал я, теперь будет очень сложно рассказывать страшные сказки: больше половины из убитых там трехсот тысяч человек составляли советские военнопленные, четверть были «гражданскими» — русскими, белорусами, цыганами и поляками, было убито много даже немцев — а вот зондеркоманды в лагерях комплектовались практически поголовно евреями…

Впрочем, эти новости по радио и в газетах практически мимоходом промелькнули — и пропали, а вот то, что советские войска почти окружили Берлин, было очень важно. И наши люди увлеченно обсуждали, капитулирует ли Гитлер или продолжит сопротивление. У меня было свое мнение по этому поводу — а у руководства страны свое, с моим, как оказалось, не совпадающее. По крайней мере вернувшийся с фронта из-за тяжелой контузии мужик из Грудцино в беседе с дедами сказал, что «приказ Ватутина про венгров Ставка распространила на всех эсэсовцев»…

Десятого мая «союзники» провели первую попытку высадиться в Нормандии. То есть, как я думаю, они провели «генеральную репетицию» такой высадки, просто выставив свой флот вдоль берега и проведя мощный артиллерийский обстрел германских береговых позиций. А может, просто решили немцев в заблуждение ввести относительно своих намерений и берег возле Дюнкерка обстреляли просто так — но главным было (по крайней мере для меня главным) то, что «союзники» явно опаздывали к раздаче плюшек. Двенадцатого мая советские войска полностью взяли Берлин (и, по бродившим по деревне слухам, Гитлера поймали и расстреляли), а уже двадцатого началась одновременно осада Гамбурга и Ганновера. У немцев стало совсем плохо с обеспечением армии чем бы то ни было (включая даже продукты в минимальных объемах) и солдаты вермахта довольно часто предпочитали просто сдаться, так как у них даже сил стрелять не оставалось. С эсэсовцами было с одной стороны сложнее (они как раз сдаваться никогда не собирались), а с другой легче: их, где бы они не встречались, просто расстреливали из пушек сначала, а потом из всего остального оружия. И хорошо еще было (для немцев хорошо) что эсэсовцы в городах все же старались не закрепляться. То есть иногда и старались — но тогда наши из города делали кучу щебня.

А в конце мая советские войска освободили Хельсинки и вышли на болгарско-греческую границу. А болгарский премьер-министр подписал договор о том, что в распоряжения Советского Союза для оборудования военно-морской базы передается порт Александрополь. И последнее событие сильно сказалось на нашем районе: вероятно, кто-то обратил внимание на то, что «железнодорожный» мост через Кишму за почти два года вообще нигде ржавчиной не покрылся и теперь на наших узкоколейках несколько отрядом саперов срочно заменяли «самодельные» рельсы на более тяжелые их обычной рельсовой стали, а наши, как сказали в районе, отправили на переплавку чтобы из этого железа мост построить через Дунай. То есть это было лишь слухами — но с транспортом на некоторое время в районе стало плоховато.

Я же потихоньку посмеивался от такой новости: ведь наверняка товарищ Сталин от порта на Средиземном море уже не откажется. А если учесть то, что болгарская армия под шумок забрала Солун, то перспективы послевоенного устройства Европы выглядели интересно.

Впрочем, я особо на перспективах не концентрировался: в самом конце мая благополучно сдал экзамены за пятый класс и продолжил свои сельскохозяйственные развлечения. Если говорить честно, то лепешки с кабачками мне уже изрядно поднадоели — но благодаря им наша семья все же была сыта и здорова, так что в теплице мне пришлось крутиться с утра и до вечера. Мне уже и Маруся активно в этом помогала, но вот ящики с червяками она все же ворочать не могла (хотя ростом меня уже догнала). Я тоже ящики ворочать не мог, но как раз их ворочали Валька, Настя и Васька — а вот указывать, очередь какого ящика сегодня подошла, я им был должен. Так что сестренке оставалось только кур червяками кормить — но ведь и такая помощь сколько-то времени мне высвобождала.

Но старшие дети в доме времени проводили немного, они (как и почти вся «взрослая» ребятня) целые дни проводили на стройке деревенской «газовой биостанции». Конечно, строители из них были практически никакие, но несколько ребятишек на переноске тех же кирпичей очень даже заменяли взрослого мужика. А совсем уже старшие помогали уже каменщикам раствор на воздвигаемую стену класть. По плану сооружение должны были в августе уже закончить — с тем, чтобы в сентябре газ можно было со станции получать. С колхозом тетка Наталья договорилась о том, что в деревню соломы много дадут, но ее всяко будет недостаточно для работы реакторов всю зиму, так что — по совету Василия Смирнова — для получения газа и торф стали в деревне запасать. В чтобы его запасать, нужно было соорудить хоть какие-то сараи, чтобы торф не намокал слишком сильно, так что снова после посевной никому даже толком разогнуться не удалось. А я с Валькой, Настей и Марусей приступил к запасанию камыша. Вообще-то по реке особых зарослей этого ценного растения практически не было, но за рекой на небольшом озерке камыша по берегам было более чем достаточно для питания очень одинокого газогенератора, и я с девчонками туда раза по два в день ходил. Собирали мы камыш прошлогодний, а чтобы его собрать, приходилось вообще в воду залезать, так что работенка эта была тоже не из самых приятных. Мама каждый раз на меня ругалась за то, что я в холодную воду залезал — то есть ругалась, когда об этом узнавала, поэтому юные родственницы предпочитали держать ее в неведении. Особенно Валька преуспевала в этом деле: она с такими честными глазами рассказывала о том, что мы «опять нашли место, где можно камыш с берега рвать», что я даже начинал думать, что кузине очень подойдет артистическая карьера.

А потом в лесу пошли грибы. И вместе с грибами пришла весь о том, что Германия подписала капитуляцию. Две капитуляции подписали немцы: одну — и том, что германия капитулирует перед Советским Союзом, а другую подписали немцы во Франции — и они там сдались союзникам. Откровенно говоря, я думал, что союзнички обязательно какую-нибудь провокацию учинят, ведь наши войска встали ровно по линии границы Германии, а напротив обосновались американцы и британцы. Но вроде пока все шло мирно — вероятно, янки была очень нужна наша помощь в войне с Японией. В «прошлой жизни» наши вроде ровно через три месяца после победы начали самураев контрапупить, и я подозревал, что и здесь что-то подобное произойдет. Причем произойдет в гораздо худшей (для американцев) ситуации, так что был шанс, что товарищ Сталин и из этого какую-то лишнюю выгоду для нашей страны извлечь сумеет. Вот только я даже не представлял, какую именно и до какой степени история успела свернуть на совершенно новую тропу. Но одно я знал, точнее подозревал, что знаю: янки бомбу до окончания войны с Японией сделать не успеют. И не сожгут Хиросиму и Нагасаки — а вот насколько это изменит будущее, было совершенно непонятно. Но ведь гарантированно изменит, и хотелось думать, что к лучшему…

Глава 26

Немцы подписали капитуляцию в день моего рождения, то есть война продолжалась ровно три года без одного дня. И тому, что немцы полностью передали всю территорию Германии именно советским войскам, в немалой степени поспособствовали «союзнички»: они, вероятно опасаясь, что немцы нам Гамбург сдадут практически «в рабочем состоянии», произвели массированный налет и превратили город просто у груду щебня. А генералитет, уже зная, что в занятых нами городах жизнь потихоньку налаживается и жутких репрессий к немецкому населению Советский Союз не практикует, предпочли все же Германию оставить в относительно целом виде и с живым населением.

Конечно, и после подписания капитуляции местами еще боевые действия велись — главным образом с отрядами эсэсовцев, но именно что местами, а местами части вермахта их уничтожали еще до подхода советских солдат. А мирное население (правильнее было бы сказать просто «гражданское») особой вражды не проявляло, тем более что людям там сразу находилась работа, к тому же работа оплачиваемая: все промышленные предприятия, которые оказывались в состоянии хоть что-то производить, по возможности запускались и производили то, что было нужно. То есть и то, что было нужно самим немцам, и то, что требовалось уже Советскому Союзу.

Так у нас на МТС в Ворсме появилось сразу шесть немецких тракторов RSO, больше напоминавших грузовичок на гусеницах, а еще туда же привезли несколько таких же тракторов в варианте «самоходных пушек» и слесаря срочно их переделывали в машины, пригодные для работы в полях. То есть снять пушку и поменять броню на дощаныё кузов — это там и работой не считали, но у самоходок не было того, к чему цеплять те же плуги и сеялки, и эти железяки непосредственно в мастерских и «изобретали». То есть всерьез изобретали, просто сделать копии сцепного устройства от «настоящего» трактора было нельзя: немцы свои делали из каких-то специальных сталей, а на МТС стали имелась только «местная». Кстати, Меринка мне чуть позже рассказала, что наша «уникальная» сталь отправлялась на переплавку вовсе не по причине ее каких-то «выдающихся свойств»: за два года тонюсенькие рельсы на наших узкоколейках износились до полного неприличия, а вот рельсов Р24 внезапно стало много. Потому что после того, как советские войска освободили Мариуполь, на тамошнем металлургическом комбинате осталось неповрежденным только оборудование, позволяющее такие рельсы катать — вот их и катали, пока все прочее оборудование восстанавливалось. А так как Павловский район особенно много продуктов стране давал, у нас узкоколейки новыми, уже нормальными рельсами и обеспечили в первоочередном порядке: начальство уже осознало, что без постоянного подвоза хотя бы того же торфа для отопления «червячников» поток провианта усохнет слишком уж быстро.

А теперь-то торф и еще много где требовался: Василий Смирнов провел нужные эксперименты и доказал, что в газовый реактор можно и торф пихать в дополнение к соломе и прочей «органике». С одной стороны торф и сам неплохо горит, но с другой для того, чтобы он горел именно неплохо, его и высушить нужно было, и в брикеты как-то спрессовать — а если его «превратить в газ», то там ничего сушить и прессовать уже не требовалось. А к тому же ил, получаемый из этих биореакторов, был очень хорошим удобрением (по словам того же Смирнова, из реакторов вынимали «слегка недобродивший озерный сапропель»), а после печи из торфа получалась лишь мало на что пригодная зола. К тому же вроде бы подсчеты показывали, что энергии из «торфяного газа» можно вытащить больше, чем из исходного торфа. То есть, если затраты на просушку и прессование вычесть…

Поэтому в середине июля и в Грудцино народ бросился себе биогазовую станцию строить, причем строить они стали станцию уже такую же, какую на масложирокомбинате в горьком поставили. Сейчас это стало гораздо проще проделать, даже без привлечения дворничих и маломобильных молодых матерей: в район завезли еще довольно много немецких военнопленных. И не только немецких, но вот стройками типа Грудцинской только немцы занимались: их-то практически без конвоя строить что-то «местное» отпускали (пару охранников на германский взвод и охраной называть было неприлично), а вот некоторое количество венгров (которые, по слухам, рыли новые шахты у Выксы и Кулебак) вообще из лагерей не выпускали, и охраняли их солдаты с пулеметами. Правда, я не совсем уверен, что венгры могли сбежать. То есть могли, конечно, и — опять-таки по слухам — двоим сбежать даже удалось, однако в области было уже немало демобилизованных бойцов, воевавших на Украинском фронте, так что сбежавших в комендатуру отловившие их колхозники принесли вообще частями…

То есть среди мальчишек такие слухи ходили, я старался взрослых расспросами не напрягать. Потому что, хотя вопросов у меня было много, все они были какими-то уж очень «не детскими», а услышать вопрос уже встречный «а вы с какой целью интересуетесь» мне категорически не хотелось. Впрочем, ответы на некоторые вопросы я получил, даже их не задавая: в «Известиях» написали, что «проведенные экспертизы доказали», что Гитлера наши зенитчики уничтожили при попытке перебраться из окруженного Берлина в объявленный временной столицей Дюссельдорф.

А перед капитуляцией в Германии вообще военный переворот произошел, и, хотя в советской прессе этот момент не акцентировался, все же тот факт, что генералы вермахта арестовали, а затем просто расстреляли практически всю партийную верхушку НСДАП и довольно многих государственных чиновников, на такие мысли меня наводил. Я теперь каждый вечер радио слушал внимательно и там о прошедшей войне все же довольно много интересного рассказывали — но все же больше рассказывали о том, что у нас в стране творилось. А еще очень многое из творившегося я и сам на улице видел: например, в Кишкино поменяли всю уличную электропроводку. Старые железные провода сняли и повесили новые, алюминиевые. Тоже из Германии привезенные, но лично мне на происхождение проводов было плевать (как и на происхождение новых фарфоровых изоляторов), для меня главным было то, что электричество при этом отключили только на один день.

Вот только электричества снова стало меньше: двадцатого июля окончательно был остановлен наш «деревенский металлургический гигант» и «попутное электричество» с него поступать в деревню перестало. Тоже временно перестало, на котлозаводе наши мужики срочно изобретали для тамошней электростанции (которую все же у нас забирать не стали) уже газовый котел, но по их словам будет хорошо, если они работу к концу сентября доделают, так как планы завода в связи с окончанием войны не то что не сократились, а, напротив, сильно увеличились — ведь нужно было и в освобожденных районах срочно хоть какое-то электричество провести. Да и газ для котла когда еще будет…

Я в конце июня и первые три недели июля занимался большей частью сбором грибов — а их в лесу стало уже заметно меньше. Потому что новые жители Ворсмы в «наш» лес тоже повадились за грибами ходить. Оно и понятно, все же в городе изобилия продуктов не было, да и на рынке цены, хотя и были в разы меньше, чем в том же Горьком, народ отнюдь не радовали — а грибы-то, они и вовсе бесплатные! Но все же ближе к деревне ворсменские мальчишки не «браконьерили» (именно мальчишки, взрослые, несмотря на завершение войны, по прежнему работали «в мобилизационном режиме». А у Вовки Чугунова «участок радиоприборов», на котором изготавливались системы управления для самолетиков и ПТУРов, вообще превратился в настоящий (и очень большой) цех — и работа там шла в три смены. Так что я предположил, что это только в Европе война закончилась, а двадцатого июля выяснилось, что в этом я не ошибся.

Я даже примерно не представляю, сколько сил и средств потратило наше правительство для того, чтобы за месяц огромные армии перевезти на восток — но двадцатого в радио сказали, что «Советское правительство, выполняя союзнические обязательства, объявило войну империалистической Японии. И, похоже, советское правительство хорошо знало, что оно сделало: уже не следующий день в сводках Совинформбюро Левитан торжественным голосом стал радовать народ 'новыми победами». Небольшими пока победами, но мне-то было известно и кое-что другое, на что все остальные советские люди внимания в принципе не обращали. Не обращали не потому, что не хотели, а потому что Совинформбюро про войну американцев в Тихом океане просто не рассказывало. Об этой «войне» иногда кое-что в газетах промелькивало, но мне и того «мелькания» было вполне достаточно. И я уже знал, что янки все еще барахтаются возле разных островов в океане, а их британские союзнички колупаются на индийских задворках, мечтая хоть когда-то отвоевать обратно свои (и чужие) колонии. Потому что пока у японцев было достаточно нефти из Индонезии, все эти союзники ничего серьезного (с их-то коммуникациями через половину планеты) сделать не могли.

А вот СССР — очень даже мог. И особенно смог после того, как на Дальнем Востоке в море появился «Тирпиц»: его (вместе с еще двумя десятками трофейных кораблей) сумели в концу августа перегнать туда по Севморпути. И под прикрытием этого монстра наши даже высадили десант на Хокакйдо, а так как Маньчжурия к этому времени была окончательно зачищена, да и вся Корея от японцев была освобождена, Хирохито, почесав репу, тоже подписал акт о капитуляции. Потому что Советский Союз условия капитуляции выставил довольно лояльные к японцам: им просто предписывалось немедленно прекратить войну (в том числе и с американцами), вывести из всех оккупированных территорий свои войска и превратиться в мирную и пушистую страну. Довольно голодную и потерявшую изрядную часть в том числе и «исконно японских» территорий — но ведь альтернативой было полное уничтожение Японии как государства и японцев как народа, а то, что СССР на такое способен, японцы уже убедились. Товарищ Сталин еще и шикарный «международный жест» сделал, пригласив на подписание капитуляции и парочку американских адмиралов — и вторая Мировая в конце сентября сорок четвертого года закончилась полностью. Ну а я продолжил героически учиться в школе, уже в шестом классе…

А война действительно закончилась, в том числе и на заводах с колхозами, и начался уже мир. Вот только мир это для меня оказался несколько странным и непривычным. В особенности непривычным и странным, если посмотреть на карту мира. Потому что там, на этой карте, границы расположились совсем не так, как я в школе учил по географии (в той, первой еще для меня школе). То, что на этой карте теперь имелась только одна Корея, было в общем понятно: «не успели» американцы. А вот что Монголия стала заметно побольше, было понятно уже не очень. То есть тоже понятно: монгольская армия тоже против Японии успешно посражалась и все территории, заселенные племенами халха, к себе присоединили. Но вот то, что почти пятидесятитысячная монгольская армия смогла так ловко японцев уконтрапупить на этой территории, вызывало радостное удивление (особенно для меня радостное), но почему товарищ Сталин вынудил товарища Мао согласиться с ростом очень дружественной нам страны, мне было совершенно непонятно. Еще было непонятно, почему товарищ Мао признал Советскую Маньчжурскую республику. То есть в целом-то понятно, сейчас эта республика стала тылом уже Народно-освободительной армии Китая (которая, между прочим, теперь от японцев и Формозу зачистить успела), но было непонятно, почему американцы, скажем, всю это «конструкцию» признали. То есть тоже в принципе было понятно: Рузвельт из войны вышел победителем, не понеся огромных (для Америки) потерь и вдобавок практически на халяву Филиппины получили, а еще изрядно пощипали колонии других своих союзников — а скорость, с какой СССР разгромил Японию, с которой они несколько лет без особых успехов бодались, намекала, что против Союза пока что переть буром не стоит. Но это лишь пока — пока «союзники» не закрепили уже на бумаге состоявшийся «передел мира». Который не очень сильно наступал на гланды лично господину Рузвельту, но вот сэра Черчилля явно не устраивал. Настолько не устраивал, что даже в «Правде» появилась статья о том, что Советский Союз сам — по праву победителя фашистской Германии — будет определять и размер репараций, и — проведя должные референдумы и опираясь на волю освобожденный от фашизма народов — будет устанавливать новые границы этих самых освобожденных стран, а вот мнение «правящих кругов Британии» о том, как нам следует управлять освобожденными нами территориями, нас не интересует. То есть открытым текстом советское правительство намекало своим гражданам, кого нам следует считать следующим «вероятным противником».

Новые карты Европы и мира были опубликованы не где-нибудь, а в школьном учебнике географии — и в Восточной Европе изменения для меня оказались очень заметными. Греция «слегка похудела», а вот Болгария немного расширилась, сохранив за собой Средиземноморское побережье, на месте Чехословакии теперь были две независимых страны, а Польша совсем уже ужалась: мало что Сталин не передал ей Белостокский район, так еще от Германии ни клочка земли не прибавил, а наоборот, «Данцигский коридор» в Германию передал — и советско-германская граница проходила по Висле, а в Белоруссии появился еще один район, Сувалковский. Это потому, что даже после завершения войны поляки из Армии Крайовой продолжали потихоньку с советской армией воевать — а товарищу Сталину такая активность со стороны «польского правительства в изгнании» ну уж очень сильно не понравилась. Товарищу Завадскому это тоже очень сильно не нравилось, но он принял от Сталина руководство той страной, какую товарищ Сталин посчитал нужным ему передать.

Но в СССР не только внешние границы поменялись, внутри тоже случился небольшой передел. Мемель был включен в новую область РСФСР и (не повезло товарищу Калинину) именно его и переименовали в Калининград. А вот Кенигсберг получил название «Ватутинск», так как именно маршала Ватутина и «назначили» маршалом Победы: все же под его руководством войска взяли Германию практически целиком и именно он подписывал от Советского Союза акт о капитуляции. Слегка подсократилась в размерах Латвия, а в РСФСР появилась Двинская область. А Эстонской советской социалистической республики на карте больше не осталось: теперь на территории бывшей Эстонии осталась немного расширенная Ревельская национальная область (это для тех эстонцев, которые честно воевали на стороне Советского Союза), а большая часть бывшей республики преобразовалась в три области уже России. Заслуженно преобразовались, по праву победителя: если больше десяти процентов населения воевали за фашистов (даже в гитлеровской Германии против нас воевало в процентном отношении народу меньше), то получили эстонцы точно по заслугам. Латыши тоже свое заслужили, так что, с моей точки зрения, все было сделано правильно. То есть хорошо бы и Латвия в статусе понизить до автономии, но руководству страны виднее…

С румынами тоже весело вышло: все исконно-болгарские территории снова были включены в состав Болгарии, но на очень интересных условиях: в Добрудже, которая официально входила в юрисдикцию Болгарии, временно (на двадцать лет) действовало советское уголовное законодательство, а местные жители в процессе призыва в армию имели право выбирать, идти им служить в болгарскую армию или в советскую. Что тоже было в принципе довольно разумным: там почти четверть населения была все же русскоговорящей. Точнее, с русскими корнями, и болгарский язык они (как, скажем, другая половина населения, состоящая из болгар) не знали совсем.

В общем, географию мне пришлось учить заново, да и вообще всем ее пришлось переучивать. И не только мировую географию или географию СССР, даже в родном Павловском районе произошли серьезные изменения. Не территориальные, но вот с транспортом в районе все изменилось очень сильно, и особенно сильно начали меняться в районе дороги. Не железные, обычные: в СССР в больших количествах пошли германские грузовики, а для них и дороги требовалось нормальные все же обустроить — и теперь почти каждый проселок быстрыми темпами превращался в шоссе. А решением правительства завод автотракторного инструмента с этим инструментом начал быстренько завязывать и приступил к производству на германских шасси небольших автобусов. Эти шасси от «Опель-Блица» под автобусы годились куда как лучше, чем горьковские от полуторок, и их немцы могли поставлять очень много — а автобусов в стране точно не хватало. А раз уж на заводе (во времена еще инструментального производства) наловчились из разбитых машин делать вполне себе пассажирские локомотивчики для узкоколеек, то и с автобусами заводчане должны были справиться…

Должны были и уже справлялись. Даже успели до октября два автобуса сделать, и они теперь ходили на линии из Ворсмы в Горький и из Павлова в Арзамас. На другие маршруты их старались пока не ставить, так как не было ни малейшей уверенности в том, что эти автобусы внезапно не сломаются. Настолько уверенности не было, что на автобусах даже армейские рации поставили, чтобы при необходимости подмогу вызвать — но пока вроде все с ними нормально было. И приехавшие в Павлово инженеры-автомобилисты уже прикидывали, как бы наладить производство металлических кузовов из «местного материала» — но пока они прикидывали, были остановлены и две печи в Ворсме. Ну уж больно дорогим металл в маленьких печах оказывался, а кислородные машины, на них установленные, можно было и в более интересных проектах задействовать.

Можно стало их задействовать потому, что в Павлово «внезапно» появилась довольно мощная ГРЭС, то есть «государственная районная электростанция». Оборудование на ней, правда, было «не совсем новым», туда привезли полученные в качестве репараций из Венгрии две установки по шесть мегаватт, а местные умельцы (с Ворсменского котельного) венгерские (а на самом деле австрийские) котлы слегка так доработали и теперь электростанции прекрасно заработали на торфе. Но это тоже «временно»: еще в Павлово выстроили на самом деле здоровенный «биогазовый» завод и уже следующей весной электростанцию эту собирались переводить на газ: не забыли местные власти о расчетах товарища Смирнова по поводу «большей энергетической эффективности» вырабатываемого микробами из торфа газа. А «новую» электростанцию в Ворсме изначально собирались на газу запускать (туда прибыла новенькая, уже австрийская электростанция с одним девятимегаваттным генератором и под нее сразу же и новый «биогазховый» завод строить начали — и всем хотелось, чтобы эта станция работала именно максимально эффективно.

А чтобы эту «эффективность» на полную катушку использовать, снятые с Ворменского металлургического газоразделительые установки поставили для очистки получаемого в реакторах метана. Причем сразу же их и обкатали, на «старом» Ворсменском же газовом заводике — и у меня по этому поводу возникли определенные интересные мысли, вот только мысль о том, как остальные мысли реализовать, у меня так и не родилась пока. Пока не родилась, но я эту мысль постоянно думал. А еще довольно часто думал, а уж не ляпнул ли я во время разговора с товарищем Сталиным лишнего. То есть в целом я был абсолютно уверен в том, что сказанное мною лишним для страны точнее не будет, но вот как мои слова воспримут теперь «руководящие товарищи», у меня понимания не было. Впрочем, парочку кузявых отмазок я уже придумал, а вот уровень их кузявости покажет время. Или не покажет: я все же не был уверен, что на мои слова товарищ Сталин хотя бы минимальное внимание обратит…

Директор генераторного завода с интересом выслушал пришедшего к нему с очередной идеей Вовку-шарлатана. Фантазия у мальчишки действительно была уж очень необузданной, но ведь пока что практически все, что он предлагал, оказывалось очень для страны полезным. Ну и для Ворсмы, и для всего района тоже — так что прерывать мальчишку он точно не собирался. А когда мальчик закончил, он решил уточнить:

— А ты уверен, что мотор с алюминиевыми обмотками не развалится?

— Я-то уверен, да и вы тоже, потратив пять минут на расчеты, уверены будете. Там же нагрузка на мотор будет минимальной, он же только простенькую турбину вертеть будет — а пылесос в народном хозяйстве советских граждан много пользы принесет. А раз уж немцы нам этого алюминиевого провода по репарациям поставляют дофига, то если из этого дофига взять для повышения благосостояния маленькую фигнюшечку, то никто ничего и не заметит. Ну, кроме облагосостояеных граждан.

— Ну ладно, провод для мотора мы, допустим, раздобыть сможем, тем более что его и на самом деле не так уж и много потребуется. Но вот с прочим могут возникнуть проблемы уже более серьезные. Ты хорошо представляешь, как устроен мотор этот?

— Более чем, я же вам сам картинку рисовал.

— И картинка у тебя получилась замечательная, однако с вот этими мелкими деталюшками… тут с сырьем может возникнуть проблема практически неразрешимая.

— Это вы верно заметили, но я и тут заранее подготовился. У нас же в городе сейчас электричества много будет?

— Электричества много не бывает.

— Но ночью-то, когда заводы не работают, а народ спит, котлы все равно гасить нельзя будет? Вот мы… вот вы ночным электричеством и воспользуетесь.

— Хм… если поставить пару человек в ночную смену… а сколько, ты говоришь, времени весь процесс займет?

— Дяденька, мне всего восемь лет. Я где-то об этом прочитал и мне понравилось, но предсказать что там и как происходить будет, я точно не могу. Нужны умные дядьки и эксперименты. Умные дядьки в горьковском университете точно найдутся, и я даже знаю кто именно — а со всем прочим только после того, как они на рабочей установке исследования проведут, разбираться придется. Но если, как вы говорите, сырье у нас в дефиците, то может и выгода для страны получиться заметная, ведь моторы и генераторы не только наш завод производит и сырья, скорее всего, всем не хватает. А вот во что эксперимент обойдется…

— Да недорого он обойдется, и его можно будет и до постройки нашей новой электростанции провести. Ведь ночами теперь и в Павлово заводы стоят, и в Горьком. Думаю, никто нам головы за сверхлимитное потребление тока ночами не оторвет. А если мы еще под это дело науку подключим… Кто, ты говоришь, в университете такой эксперимент у нас поставить может?

Глава 27

Жизнь в стране, да и в Павловском районе постепенно переходила на мирные рельсы. Но все же война наложила свой неизгладимый отпечаток и народ ее точно никогда уже не забудет. А бабки Анны, кроме Вовки и Маринки, было еще шестеро детей — и с войны не вернулись Василий и Михаил — старшие Вовкина (и Маринкины) братья. А вот у бабки Степаниды из Грудцино вообще никто не вернулся, ни муж, ни шестеро сыновей…

Но те, кто пережил эту войну, трудиться стали «за себя и за того парня», потому что все очень хорош понимали, что иначе нормальную жизнь наладить уж точно не получится. На новых ворсменских заводах решением общего собрания рабочих была установлена вообще ежедневная трехсменная работа, причем заводы работали, как и во время войны, вообще без выходных. Рабочие-то раз в неделю все же отдыхали, а заводы — они вообще не останавливались. И я в этом тоже немного поучаствовал: рассчитал (сначала для турбинного завода) такой график работы, при котором и выходные у каждого рабочего все же были еженедельные, и завод работал вообще без остановок. Задачка-то простая, всех-то и делов что составить несколько сетевых графиков и их совместить, перекрывая «перерывы» в одном рабочими часами в другом. То есть не совсем простая, а если уж совсем серьезно к вопросу подходить, но, пожалуй, на нынешнем уровне развития математической науки (и неразвитием в связи с полным отсутствием теории графов) ее решить, думаю, вообще почти никто бы в стране не смог. А у меня, так как теорию графов я вообще-то в свое время на «отлично» сдал, получилось. Правда, на специально по этому поводу созванном совещании руководители трех заводов очень сильно недоумевали, да и у рабочих после совещания с неделю выясняли как те отнесутся к двухчасовым обеденным перерывам и плавающим графикам работы — но схему запустили сразу же, решив, что «пока рабочие сами не попробуют, то и сказать не смогут нравится ли им это или нет».

Честно скажу, схема не понравилась никому, так как и продолжительность рабочего дня очень сильно «плавала»: восьмичасовых рабочих дней вообще не осталось, зато появились и шестичасовые, и десятичасовые смены, а для молодых, только что из ФЗУ парней и четырехчасовые смены пришлось организовать — но заводы теперь работали даже без остановки производства на обед. А то, что теперь рабочая неделя стала не сорокавосьмичасовой, а длилась от пятидесяти до пятидесяти двух часов — на это и руководство заводов, и сами рабочие особого внимания решили не обращать. Во-первых, по закону за «сверхурочные» оплата шла в полуторном размере, а лишние деньги никому еще не мешали. А во-вторых, все прекрасно понимали, что продукция заводов стране нужна исключительно сильно, ведь на западе фашисты почти все разрушили и всем на самом деле хотелось тамошним жителям помочь побыстрее восстановить порушенное. И побыстрее начать работу «для достижения всеобщего блага».

Кроме двух (точнее, уже трех, с учетом «доменных электростанций) агрегатов заводы приступили и к серийному выпуску разработанных переехавшими в Ворсму харьковчанами и ленинградцами 'малых электростанций» мощностью в пятьсот сорок киловатт. Правда, таких заводы пока что делали по паре штук в неделю, а «госзаказ» на такие станции только на сорок пятый год составлял порядка трех сотен установок. Точнее, так как в Госплане все же сидели не полные идиоты, в «твердый план» было включено лишь около восьмидесяти таких электростанций, а в довесок к плану прилагался список «потенциальных клиентов», на которые в указанном порядке следует отправлять уже сверхплановые агрегаты. Причем исключительно «за сверхплановые деньги»: за каждое такое «дополнительное» изделие заводам государство обещало платить как и за сверхурочную работу, то есть «в полуторном размере». Сами по себе деньги мало кого интересовали, но под эти деньги заводам и «фонды» должны были выделить, фонды на получения разнообразной остродефицитной продукции. Те же краны водопроводные сейчас в магазинах и купить было практически невозможно, опять же плиты газовые, да и вообще очень много чего. То есть в дефиците в стране было вообще все, это только в области хотя бы продукты дефицитом не являлись.

Но и «дефициты» постепенно устранялись, а один «дефицит» меня даже порадовал: не знаю, как по всей стране, а в окрестностях Горьковской области возник серьезный такой дефицит дураков. Во Владимирской и Рязанской областях в деревнях и селах мужики и бабы как-то очень быстро сообразили, что кормить тех же кур по сути дела соломой и прочими отходами весьма выгодно — и там тоже уже почти в каждой деревне люди активно приступили к червяковыращиванию. Да и насчет «бесплатного удобного топлива» у народа там все подозрения пропали — вот только страна успешно с дефицитом боролась и по части дураков. Ладно в селах газовых заводиков понаставили, так в одном Горьком их уже десятка полтора возвели — а вот чем микроба в реакторе кормить, заранее не подумали. Солому сорок четвертого года выпуска полностью себе колхозы подгребли, и там уже и с месторождениями камыша и осоки начались определенные проблемы, так что в городах с прокормом микробов ситуация сложилась исключительно напряженная. Да, микроба можно и торфом кормить — но ведь этот торф нужно все же заранее запасти, зимой его ведь и не подобываешь особо!

В Горьком власти срочно приступили к «раздельному сбору мусора»: все, что микробы могли сожрать (то есть макулатура, отходы продуктов, вообще все «гниющее и воняющее») стали собирать в отдельные контейнеры, расставленные по дворам, на ГАЗе срочно собрали с сотню машин-дерьмовозов, которые выгребали все из придомовых септиков чуть ли не в ежедневном режиме — но на заполнение всех городских биореакторов сырья все равно не хватало. А дефицит дураков все же быстро ликвидировался — и обком вел запрет на постройку новых биореакторов в области. Правда, при наличии «собственного металла» (а кое-где в области маленькие металлические заводики не закрыли еще) у колхозников с болтами особых проблем не было, как и с сырьем для газовых станций: все же пока еще с навозом в деревнях проблем не было), так что постановление это все просто решили «не заметить». И, что меня порадовало, товарищ Киреев тоже его решил проигнорировать, так что и автоматику, и прочее оборудование для именно сельских биостанций в городе заводы производить не прекратили. Но возникла новая проблема.

То есть проблема не возникла, а лишь проявилась: оказалось, что даже самое «нержавеющее» фосфатированное железо прекрасно ржавеет под воздействием всякой гадости, из биореакторов выходящей вместе с метаном. А проклятые буржуины практически полностью прекратили поставлять в СССР разные очень нужные металлы — и, в частности, цинк. В Павлово «вспомнили» изначальные планы по выпуску именно нержавеющих эмалированных труб — но при всем трудовом энтузиазме их производство раньше следующего лета наладить было невозможно. Так что и тут пока что имелась серьезная такая засада…

Впрочем, меня все это касалось почти что никак. Мое участие в этих процессах свелось лишь к тому, что для очередного выпуска «Шарлатана» по просьбе Маринки я написал заметку, в которой — специально для колхозников — указал, что навоз, переработанный в биореакторе на газ, в конечном итоге превращается в более качественное удобрение для огородов и что его лучше отвозить на колхозную газовую станцию — ну, тот, конечно, который червякам домашним скормить уже не получается. И отдельно расписал, сколько в червяковые ящики можно этого навоза добавлять, чтобы те от радости вообще не сдохли. А так как осенью в деревнях и селах народ очень плотно занялся и свиноводством, отдельно указал, что свиной навоз червякам уж точно полезным не будет и биореактор для такого — вообще единственно приемлемое место. Ну, если народ не хочет, чтобы деревня ароматами атмосферы превзошла серные источники…

Для Маринки этот выпуск был последним перед длительным перерывом: она еще весной вышла замуж и теперь готовилась уйти в декрет. Правда, замуж она вышла за парня, которого после армии в горком комсомола на работу определили — и я ее выбору очень удивился, а когда летом задал ей вопрос «что она в нем нашла», она мне очень подробно на него ответила. Вообще Маринка меня уже давно воспринимала как «рано повзрослевшего человека», а разница в возрасте позволяла нам именно дружить — так что и ответ ее был именно «дружеским»:

— Я знаю, что ты скажешь, поэтому лучше просто промолчи. Да, он инвалид, а еще после контузии… соображает не особо быстро. Но у меня будут дети… уже ребенок будет, а получится — так я и двух родить успею, а может и троих. Так что мнение свое ты придержи при себе, рано тебе еще об этом судить.

— А я и не сужу, а просто думаю, как тебе помочь.

— Да мне уже Вовка помочь при нужде пообещал, так что можешь не беспокоиться.

— Могу, но не буду: у Вовки своих уже двое, их тоже нужно кормить, одевать-обувать и воспитывать. А как тебе помочь, я уже знаю, только ты мне тебе помогать не мешай.

— Спасибо тебе, помощничек! Но пока мне помощь нужна только по работе, так что вот тебе новое задание. Справишься?

— А то! Грамоте я уже обучен, буквы разборчиво писать умею…

А с ноября мне только писанина и оставалась: на зиму продуктов запасли прилично, куры неслись и даже новые цыплята вылуплялись. Деревня уже полностью перешла на леггорнов, и поголовье этой незатейливой «скотины» теперь регулировалось исключительно «мощностью» домашних червяковых производств. А червяками у нас в доме занимались уже и Валька с Настей, и Колька-старший, и Васька-младший, и даже Маруся активно в этой работе участвовала. То есть Маруся в основном только пищевые отходы варила (на газовой плите, правда плиту ей все же баба Настя разжигала) и солому запаривала кипятком из маленького самовара. Но в результате у меня дома дел вообще не осталось. Так что я (буквально со скуки) Марусю грамоте обучил — и теперь маме и бабе Насте стало гораздо легче: сестренка еще и за Колькой-младшим ухаживала, книжки ему разные читала…

А я — скучал, и постоянно думал о том, к чему одет привести столь существенное изменение «исторического пути». И, если отбросить совсем уж апокалипсические сценарии, ничего особо плохого я в обозримом будущем не видел. Разве что так, по мелочи…

После завершения заседания комиссии «по закрытым тематикам» Лаврентий Павлович с улыбкой поинтересовался:

— И что, стоило два года с награждением тянуть?

— Стоило, — задумчиво ответил ему Иосиф Виссарионович. — С премией первой степени почти всегда лауреат и орден Ленина получает, а мальчишке в восемь лет два ордена, мне кажется, было бы уже перебором.

— А то, что мальчишка этот уже дюжину очень важных для страны изобретений внедрил? И ведь каждое куда как стране нужнее, чем сбор хлопка двумя руками сразу. А за последнее, скорее всего, ему тоже премию первой степени дать будет необходимо.

— Я четырнадцать насчитал, но у меня теперь из головы уже который день не выходит то, что он еще может сделать.

— Что он буквально заставил у себя там в Ворсме руководство завода наладить производство столь нужного нам продукта? И ведь обоснование для руководства заводов выдумал вроде как и веское, но по сути-то… Придумал, как важнейший продукт делать буквально из дерьма и соломы!

— Сам придумал? Там же столько народу работало…

— Сам, сам. Причем — я специально с этим разобрался — он, по сути, почти два года других вынуждал все производство заранее подготовить. Ну точно шарлатан: каждое производство вроде для других целей, тоже весьма стране нужных, готовилось — а он просто сбоку стоял и советы полезные давал. И ведь ничего по отдельности он и не выдумал, но вот собрать все вместе… Да, там только с газом этим, со страшным названием… непонятно откуда он вообще про него придумал.

— Учительница химии у низ в школе очень хорошая работает.

— Тоже проверили: она вообще не представляет, что это такое. Да и университетские химики долго думали, как нужный газ приготовить — но без него-то правильно результата, как выяснилось, и не получить! Тоже думаешь, откуда он про газ узнал?

— Нет, об этом я и не задумывался, мне другая мысль покоя не дает. Я тут вспомнил, в свете последних твоих сообщений, на чем наша последняя встреча с ним закончилась. Он мне тогда, пока про самолетики рассказывал, предложил и снаряды делать… необычные.

— У него фантазия богатая, но все же он хотя и не очень обычный, но все же мальчишка. А мальчишки — они часто думают, что все очень просто получается.

— Да, он простой мальчишка, причем мальчишка деревенский, и воспитание у него… в чем-то деревенское. Очень простое: я тогда ему сказал, что для снарядов у нас просто металла не хватит… ты же сам знаешь, что с металлом у нас крайне неважно, даже после того, как мы из Германии его забираем в больших количествах.

— Да уж, с металлом у нас проблемы.

— Ну так вот: я и сам еще раз проверил: он на самом деле много полезного для страны придумал. Четырнадцать очень важных дел сделал, и за каждое, по-хорошему, ему минимум «Знамя» дать было бы правильно.

— Двенадцать.

— Ты забил еще журнал этот посчитать, а я у товарища Чугуновой специально уточнил: это он райком комсомола буквально вынудил его издавать.

— Тогда тринадцать.

— А печи-утилизаторы при маленьких домнах? А если еще внимательно посмотреть на его затеи, но и еще с десяток очень полезных предложений его в работу пошли. Но я вообще о другом: я еще раз проверил и узнал, что он ни разу — то есть вообще не единого раза — не предлагал сделать что-то ненужное или бесполезное. Он всегда людям предлагал сделать то, в чем был абсолютно уверен. Даже не так: он просто как будто заранее знал, что то, что он предлагает, окажется стране очень нужным. И никогда не предлагал чего-то ненужного.

— Ну, возможно, хотя мне кажется…

— Так вот, у меня из головы не выходит, что когда я ему сказал про нехватку металла, он со всей своей детской непосредственность. Мне ответил, что у нас на самом деле металла — как говна за баней. И он точно знает по крайней мере четыре места, куда можно просто придти с лопатой, а лучше вообще с экскаватором — и копать там руду буквально эшелонами. И что если там металла получится добывать меньше пары тысяч тонн в год, то за такое экскаваторщиков нужно будет ставить в угол и конфетку у них отбирать.

— То есть он знает, где нам рудники строить⁈

— Он сказал, что знает. Точнее не так: он сказал, что примерно на карте показать может, а на земле уже пусть геологи точнее разбираются: это-то проделать специалистам вообще труда не составит. И вот я не могу перестать теперь об этом думать: а вдруг он и на самом деле что-то знает?

— Так чего же мы тут сидим-то? Нужно его вызвать и расспросить поподробнее. Во всяком случае самое большое чем мы рискуем, так это потерять деньги на пару билетов до Москвы. На такие расходы, думаю, страна пойти может.

— Может, но он, скорее всего, на приглашение не откликнется.

— Это как это?

— Вот так: его к себе приглашал товарищ Родионов, а он на приглашение даже не ответил. И в Горький он только по приглашению Чугуновой теперь ездит.

— Пригласим его вместе с Чугуновой этой, и даже им купе в СВ выделим.

— Чугунова сейчас с младенцем дома сидит…

— Уговорил: я завтра же сам к нему в деревню съезжу и обо всем расспрошу. А потом вместе надо мной посмеемся. Тем более, что там поблизости мы собираемся что-то выстроить, мне всяко на месте осмотреться не помешает.

— Договорились. Но насчет посмеяться вместе — я не против, однако хотелось бы это побыстрее проделать: времени у нас, как я понимаю, уже в обрез.

— Тогда до воскресенья, я, пожалуй, уже сегодня вечером и поеду.

Как говорится, ничто не предвещало — но двенадцатого марта к нам в деревню приехал очень неожиданный гость. Да всех неожиданный, разве что кроме меня для всех, а я чего-то подобного все же ожидал. С нетерпением ожидал: мне предстояло проверить кузявость моей отмазки…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Шарлатан

Content

Шарлатан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene