Фредерик Барбье

Европа Гутенберга. Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.)

Второе издание, исправленное

L’Europe de Gutenberg by Frédéric BARBIER © Editions Belin, 2006

© Editions Belin, 2006

© Издательство Института Гайдара, 2021

* * *

Анри-Жану Мартэну

Предисловие

Данная книга ставит своей целью предложить несколько ключей к пониманию медийной революции 2000-х годов путем изучения первой медийной революции, революции Гутенберга, произошедшей в XV веке. Речь идет скорее об эссе, чем о глубоком исследовании или полной эрудиции работе об изобретении книгопечатания, теме, которой посвящена гигантская библиография: как западные цивилизации перешли от одной системы коммуникации (устная коммуникация и рукописный текст) к другой (печать)? Как развивалось техническое нововведение и каковы были его последствия? Как изменение господствующего средства коммуникации повлияло не только на социальную структуру в комплексе, но также на абстрактные категории и способы мышления? Когда перед нами вырисовывается столь важное, а, возможно, даже более важное, чем мы думаем, изменение, необходимо разглядеть, каковы были в прошлом процедуры изменения, которыми сопровождались явления того же порядка.

Мне не хотелось перегружать книгу библиографией сверх той, что приводится в примечаниях и включает в себя только те издания, к которым я напрямую и регулярно обращался в своей работе. Читатель при желании может найти дополнительную и гораздо более полную библиографию, касающуюся истории книги, на сайте Центра исследований истории книги[1], где также предлагается иллюстративный материал, специально подготовленный для этого издания. С другой стороны, в некоторых примечаниях приводятся адреса сайтов в интернете, которые предлагают различные дополнения, в частности, иконографического порядка.

Я благодарю всех коллег и друзей, с которыми я имел возможность обсуждать темы, освещаемые в данной книге. Позволю себе выразить особую благодарность сотрудникам библиотек и архивов, которые я посещал годами, и порой сверх меры, как во Франции, так и в других европейских странах: Хесусу Алтуро (Барселона), Пьеру Акилону (Тур), Микелле Буссотти (Пекин), Максу Энгаммару (Женева), Сабине Журатич (Париж), Жану-Доминику Мелло (Париж), Матиасу Миделлу (Лейпциг), Иштавану Моноку (Будапешт), Филиппу Ньето (Париж), Доменику Варри (Лион) и Жану Везэну (Париж). Я также очень признателен Национальному центру научных исследований и Институту современной истории[2] за то, что предоставили средства, позволившие провести исследования и довести их до завершения. Наконец, я хочу выразить глубокую благодарность слушателям моего выступления «История и цивилизация книги» в Практической школе высших исследований[3], где был первоначально представлен для обсуждения ряд положений, развиваемых в данной книге.

Введение

Медиа и изменения

Я слаб рассудком и разумом, я безумец в том, что полагаюсь на большое множество книг. Я все время желаю и вожделею новых книг, содержания которых не понимаю и в которых не смыслю ничего […]. Но книги украшают мой дом, часто я довольствуюсь тем, что открываю их, даже ничего в них не понимая…

(Себастьян Брант, 1498)

О других медиареволюциях

ЕСЛИ двухтысячные годы, когда телекоммуникации и информация превратились в банальность, – эпоха очевидной «медиареволюции», с точки зрения историка, это не первая подобная революция: другие эпохи тоже были отмечены глубокими изменениями в системах социальной коммуникации. Если говорить о письменной коммуникации, два ключевых периода – это XV век, когда было изобретено книгопечатание (типографии с подвижными литерами), и XIX век, когда Промышленная революция распространилась на печатание книг и периодических изданий и появились книжные магазины для массового читателя[4]. В каждую из этих эпох общая схема коммуникации оказывалась перевернута, а современники чувствовали, что живут в период разрыва, который позволит им подняться на более высокую ступень в развитии цивилизации. Гуманисты шестнадцатого века с презрением отнеслись к традиции средневекового мышления, понятие Средних веков со всеми его негативными коннотациями – это по сути дела их «изобретение». В конце XVIII века Кондорсе в свою очередь представил прогресс и распространение Просвещения через книгопечатание как то, что вводит человека в новый период его истории, век триумфа рациональности, а, следовательно, всеобщего счастья. Утопический дискурс не является исключительной чертой перемен прошлого, и этот феномен повторяется в двухтысячные годы, начиная с Доклада Норы-Минка (1978) и заканчивая теоретиками революции медиа, согласно которым нынешний технический прогресс открывает возможность мощного расширения и усиления циркуляции знания и в то же время нового образа действий, для которого характерны мгновенная передача и обработка информации.

Наш первый тезис состоит в том, что в западной цивилизации существовали и другие медиареволюции: то, что мы будем называть «революцией Гутенберга», в середине XV века потрясло основы функционирования обществ, которые она затронула и некоторые из которых сразу же пережили феномен массовой медиатизации. Второй тезис, который будет рассмотрен, касается самой природы изменений. Ядро изобретения Гутенберга связано с техникой, и термин «революция», имеющий самое широкое хождение, имплицитно делает акцент на новизне и неожиданности. Книгопечатание завершило готическую эпоху и дало начало иному периоду, который будет называться Возрождением и для которого характерны особые отношения одновременно и с классической античностью, и с модерном – сам термин «moderne» появляется во французском языке в XV веке. Изобретение Гутенберга имеет важнейшие последствия для развития западных обществ, но и сам прорыв становится возможным благодаря ряду предшествующих изменений и феноменов. Чтобы инновации могли получить практическое применение и широкое распространение, необходима их жизнеспособность не только в техническом, но и в экономическом плане: наличие соответствующего спроса, условий производства и распространения для его внедрения.

Именно этот переход из одного состояния в другое мы хотим представить в виде трехэтапной схемы: медленное восхождение, которое ускоряется, пока не достигнет кульминации, апогей изобретения, затем постепенное развитие его собственных последствий и последствий его присвоения все большим числом людей. Это развитие дает о себе знать только в среднесрочной перспективе, по прошествии двух или даже трех поколений после Гутенберга, но его последствия намного глубже – намного современнее, – чем принято думать. Иначе говоря, и если воспользоваться игрой слов, существует эпоха изменений, предшествующая Гутенбергу, эпоха «Гутенберга до Гутенберга», но есть также и эпоха резонанса после Гутенберга, когда использованы еще не все возможности изобретения и не все его последствия осмыслены. Само изобретение знаменует разрыв, он будет рассмотрен в более широкой временной перспективе, которая, во-первых, сделала возможным сам этот прорыв и, во-вторых, позволила использовать все его потенциальные возможности – открыть дорогу новым эволюционным изменениям.

Центральный тезис касается структурирующей роли медиа: модерн являет себя в новом статусе текстов и радикального изменения их содержания, которое особенно заметно в области науки, но понять эти феномены можно только через изучение трансформации господствующего медиа. Условия функционирования печатной книги, включая связанные с ней практики, обрамляют и всесторонне направляют построение дискурса и моделей, лежащих в основе самого этого производства.

Каролингская реформа

Если речь идет о письменности и о книгах, истоки изменений, происходивших в Западной Европе, лежат на рубеже первого тысячелетия, когда кривые роста населения и экономики начинают сначала колебаться, а затем резко меняются. До эпохи Каролингов оставалась прямая связь с римской античностью: памятники по большей части сохранились, художники следуют греко-латинским образцам, переписчики воспроизводят дошедшие до них рукописи и сама манера письма больших каролингских скрипториев опирается непосредственно на латинское письмо[5]. Независимо от того, был ли он исторически обусловлен или нет, политический проект Карла Великого и его окружения в Ахене – восстановить Империю Запада в форме христианской Империи под руководством императора и епископа Рима – становится понятен именно в этой перспективе. Его крах знаменует собой переход к другой эпохе, которая не столь непосредственным образом связана с античными образцами, но ориентирована уже на построение совершенно оригинальной цивилизации – цивилизации классического Средневековья. Именно раздробление Каролингской империи открывает дорогу к радикальным изменениям и, парадоксальным образом, к возникновению инноваций.

Проект каролингской реформы предполагал условия, которые не сошлись вместе. Необходимо было понятие «общего дела» («res publica») одновременно с материальными средствами, которые обеспечили бы независимость суверена и интеграцию подчиненных ему территорий. Ибо королевство по-прежнему воспринимается как частное владение, завещаемое монархом своим наследникам, между которыми оно будет разделено после его смерти: Каролингская империя переживает раздробление с IX века, оставляя после себя крупные территориальные единицы, каковыми являются Западно-Франкское королевство, Лотарингия и Восточно-Франкское королевство. На Западе за неимением достаточных инструментов интеграции реальная власть рассредоточивается среди множества местных и региональных правителей, тяготеющих к автономии, в результате чего общее политическое, экономическое и культурное пространство разваливается. Раздробленность еще больше усиливается из-за набегов сарацин, венгров и особенно норманнов: первый такой набег отмечается в 799 году, пираты опустошают Фрисландию, затем берега Ла-Манша, поднимаются вверх по рекам (разграбление Шартра в 857 году, Кёльна – в 881-м, осада Парижа в 885-м…) и обосновываются в Нормандии (911), откуда отправляются завоевывать Англию (1066). Не суверен, далекий и зачастую бессильный, но только местные власти, граф и епископ, в состоянии организовать и эффективно координировать защиту. В конечном итоге начинается подъем феодализма и приоритет начинает отдаваться личным связям, связям сюзерена с его собственными вассалами и вассалами, подчиняющимися его вассалам. Суверен, несмотря на священный характер своего статуса, в действительности является персонажем, восседающим на вершине феодальной пирамиды.

С V века по конец X века распространение книг на Западе оставалась практически ограничено одним только миром церкви – до такой степени, что даже сам термин «клерк», или «клирик» («clericus»), первоначально обозначавший духовное лицо, приобретает значение грамотного и ученого человека. Именно церковь в V веке, когда государственные и административные рамки распались, становится наследницей Римской империи и обеспечивает сохранение и передачу античной культуры. В Галлии аристократия конца Империи и самого Высокого Средневековья – это аристократия христиан, владеющих высокой античной культурой: вспомним Сидония Аполлинария или же одного из преемников Мартина Турского на его посту в Туре, Фортуната. Скриптории и библиотеки организуются при монастырях и школах некоторых кафедральных соборов. Все тексты написаны на латыни и в них преобладает религиозное содержание: Библия, переведенная на латынь Иеронимом Стридонским в конце IV века (Вульгата), сочинения Отцов Церкви, жития святых и мучеников, иные книги для богослужения. Сюда нужно добавить тексты, дошедшие из классической античности, и тексты каролингских и прекаролингских авторов.

Элементом первостепенной важности является языковое многообразие, сложившееся в IX веке: классическую латынь понимает и использует небольшая группа образованных людей, тем не менее она остается, в более или менее деградировавшей форме, языком Церкви, государственного управления и письменной культуры. Отныне все больше людей говорят на народных языках, романские языки используются на территориях, бывших под римским владычеством, германские – там, где захватчики живут в большинстве. Однако народный язык вплоть до конца первого тысячелетия ограничивается сферой устного общения: имеющиеся у нас письменные свидетельства, самые ранние из которых датируются IX веком, сводятся к очень редким случайным текстам. Нововведения приходят из пограничных зон: «Страсбургские клятвы» были даны в 842 году именно в этом ключевом для античного лимеса городском укреплении. Скопированные около 870 года в конце одной латинской рукописи «Секвенция о святой Евлалии» и «Песня о Людовике» («Ludwigslied») пришли с другой границы – из региона, расположенного между Фландрией и Эно[6]. В Англии король Уэссекса Альфред Великий (ум. 899) заказывает переводы латинских классиков на местное наречье, а в Великой Моравии Кирилл и Мефодий создают алфавит, адаптированный к языку славянских народов, которым они проповедуют (IX век). Они переводят Библию на славянский язык и ведут на нем богослужения. Снова и снова мы будем сталкиваться с парадоксальной ролью пограничных территорий или удаленных от центра регионов, которые априори можно было бы счесть находящимися в более невыгодном положении.

Начавшаяся во второй половине VIII века работа каролингских скрипториев, вслед за скрипторием Мартина Турского, знаменует собой важный этап в истории письменности, идет ли речь о восстановлении классической латыни, изобретении новой разновидности письма, «каролингского минускула»[7], выработки принципов составления оригинальных или копийных книг, расположения текста на страницах. Конечная цель – реформирование Церкви, которое позволит располагать духовенством достойного уровня и укрепить структуру имперской власти. Центральная роль отведена маленькой группе, сложившейся вокруг императора в Ахене: родившийся около 743–745 годов в Баварии Лейдрад служит дьяконом во Фрайзинге (созданная в 739 году епархия), где он занимается развитием библиотеки и скриптория под руководством епископа Арбео (764–784). В 782 году его призывают в школу при Ахенском дворце, где он знакомится с Алкуином, Теодульфом, Бенедиктом Анианским и другими. Посланный в 796 году епископом в Лион для проведения реформы диоцеза, он создает там школу канторов и школу чтецов, разворачивает активную деятельность скриптория, реорганизует капитулы различных церквей, реставрирует аббатство на острове Барб… Возглавив в 796 году монастырь св. Мартина в Туре, Алкуин (ум. 804) также берется за реорганизацию местной школы и скриптория, чтобы сделать из них ведущий интеллектуальный центр Империи. И снова мы наблюдаем, как провинция становится привилегированным местом. Лейдрад – баварец, Алкуин родом из Англии (Йорк), а Теодульф – из вестготской Испании. Как аббат Флёри и епископ Орлеана Теодульф реорганизует монастырскую школу и устраивает при библиотеке скрипторий. В X и начале XI века в аббатстве Флёри сменяют друг друга фигуры крупных интеллектуалов[8]: Одон Клюнийский, Герберт Орильякский, Аббон Флёрийский, аббат Гозлен Флёрийский, будущий епископ Парижа. Помимо монастырей существовали и другие интеллектуальные центры, например, школы при некоторых кафедральных соборах. В могущественном городе-крепости («oppidum») Лане создается школа, в которой главную роль играют ученые, переехавшие с Британских островов вслед за Иоанном Дунсом Скоттом (приблизительно до 870 года). Тут же располагается замечательная библиотека, особенно известная своими рукописями на древнегреческом языке. Гораздо позднее, уже на рубеже XI–XII веков, Лан снова прославится преподаванием Ансельма Ланского, учителя Гильома из Шампо и оппонента юного Абеляра…

Промышленная революция и экономика знака

Хотя оценки численности населения в Средние века остаются гипотетическими, можно выделить основные элементы динамики, которая все сильнее ощущается после тысячного года: в ее основе лежит изменение демографического положения, которое сопоставляется с развитием экономики. Именно в этой системе координат выстраивается траектория развития письменной культуры. На рубеже X и XI веков ситуация меняется, и Западная Европа переживает определенный подъем: около 1100 года на континенте всего 40 миллионов жителей, но к 1300 году их уже почти 75 миллионов. В XI веке Францию населяло около 6 миллионов жителей, а по оценкам «Состояния приходов и дворов» (État des paroisses et des feux), составленного по распоряжению короля в 1328 году, королевство, на тот момент самое густонаселенное в Европе, насчитывает уже 16–17 миллионов жителей. В период с 1087 года по конец XV века население Англии вырастает с 1,3 до 3,4 миллионов. И когда Рауль Глабер говорит о «белом покрывале церквей», покрывшем Западную Европу в XI веке, он свидетельствует о росте численности и укреплении поселений.

Но за прекрасным XII столетием и апогеем XIII века следуют более тяжелые времена: начиная с 1340-х годов (иногда раньше, с 1270 года в Кастилии), мы отмечаем демографическое плато, а затем резкий спад, который приведет к тому, что около 1400 года население будут составлять уже менее 50 миллионов жителей. К природным катастрофам (чума в период 1347–1350 годов унесла жизни, по крайней мере, 30 % населения Европы, а в наиболее незащищенных городах, например, в средиземноморских портах, даже 50 %[9]) добавляются бесконечные войны, прежде всего Столетняя война (длящяяся, в совокупности, с Битвы при Креси 1346 года до Битвы при Кастийоне 1453 года). Кризис еще больше усугубляют бунты, голод, беспорядки и постоянная нестабильность. Рост возобновится только в XV веке, но только к его концу численность населения достигнет уровня 1300 годов (более 80 миллионов жителей).

И хотя в итоге мы наблюдаем низкую плотность населения, частые кризисы, усугубленные регулярным возвращением эпидемий чумы, общая динамика становится все же более благоприятной.

Демографический рост, каким бы хрупким он ни был (как покажет кризис XIV века), стал возможен благодаря прогрессу в сельском хозяйстве, транспорте и торговле. В целом преобладание остается за первичным сектором, но сельский мир переживает глубокие перемены. В XI и XII веках происходит освоение новых пахотных земель и начинают применяться новые технологии как в сельском хозяйстве, так и в некоторых видах переработки: водяные, а затем и ветряные мельницы используются для помола зерна, в текстильном производстве и кузнечных цехах и, наконец, в производстве бумаги. В Англии в «Книге Судного дня» 1085–1087 годов насчитывается уже более 5600 мельниц:

[Мельница], изобретенная для того, чтобы молоть зерно, вскоре начинает использоваться и для других целей: чтобы давить кору для дубильщиков, орехи и оливки, минералы и свежесотканное полотно, добиваясь большей его плотности…[10]

Внедрение инноваций подстегивает развитие, которое обычно ускоряется путем накопления: это «первая промышленная революция Европы» (Фернан Бродель), революция лошадей и мельниц, которая произошла в XI–XIII веках и позволила накормить большее число людей[11]. Рост производства и населения происходят одновременно.

Вдобавок к изменениям, которые затрагивают сельский мир, фундаментальные изменения наблюдаются и во второй области, имеющей решающее значение для нашей темы. Увеличение населения запускает процесс его уплотнения и географической интеграции, одновременно усиливая процессы коммуникаций и товарообмена. Если на местном и региональном уровнях мы по-прежнему имеем дело с принципом бартера товаров и услуг, на более высоком уровне все происходит совершенно иначе. В судостроении в XIII–XIV веках одна за другой возникают важные инновации: изобретение руля ахтерштевеня, усовершенствование парусов и компаса. Открываются новые морские пути, а грузоподъемность судов резко увеличивается – хольк и галера загружаются до 300 тонн, а испанская карака – до 1000 тонн. Как следствие, порты нуждаются в перестраивании, а инвестиции, позволяющие вести крупные коммерческие операции, вырастают, что влечет за собой появление новых финансовых технологий. Политическое развитие и поступательное формирование государства Нового времени тоже требуют увеличения финансовых средств.

Письменность находится в самом центре наиболее значимых явлений. Практики управления приводят к изобретению в Италии бухгалтерского дела (бухгалтерский учет по методу двойной записи вводится в конце XIII века) и эффективных инструментов денежного обращения (переводной вексель, система кредитования). Бухгалтерский учет Нового времени основан на разработке очень точных процедур расчетов, ведении целого ряда счетов, а также на создании специализированных бухгалтерских книг. Мобилизовать и использовать значительные капиталы также позволяет прогресс денежной экономики и рост банков. В тот момент, когда заново открытое учение Аристотеля поддерживает развитие новой теории репрезентации и знака, экономические и финансовые операции, даже политическое действие, кажется, все больше вырастают из экономики письменного знака и методов обращения с ним. Изобретение Гутенберга появляется в мире, переживающем активную модернизацию, но и оно само дает этому процессу средства для принципиально нового развития.

Часть I

Гутенберг до Гутенберга

Глава 1. Условия новой экономики медиа

Несмотря на то, что [Карл V] хорошо понимал латынь и никогда не нуждался в том, чтобы ему ее объясняли, он был столь предусмотрителен, ввиду любви к своим потомкам, что захотел снабдить их в будущем учением и науками, вводящими во все добродетели. Ради этого он заставил перевести с латыни на французский все самые значительные книги признанных учителей и знатоков всех наук и искусств…

Кристина Пизанская

Пространство модерна: город

Рост и переворот

В СРЕДНИЕ века именно города становятся основным местом действия прогресса. Рост урбанизации и внедрение инноваций предполагает глубокую трансформацию сельской местности. Особое пространство городов также является определяющим элементом для изменений в области письменной культуры. В первую очередь, речь идет об изменениях в социальной и политической сферах: в городе появляются новые общественные структуры и профессии, формируются новые способы выражения общественного мнения. Общество Высокого Средневековья и эпохи Каролингов было аграрным, но в XI веке граница перейдена и начинают развиваться центры урбанизации, которые становятся носителями нововведений во всех областях, включая системы символов и письменности:

Под действием демографического роста происходит революция городов: никогда еще они не росли так быстро, друг рядом с другом. Четкое разграничение и «разделение труда», порой очень жестокое, устанавливается между деревней и городом, который забирает себе всю промышленную деятельность, становится двигателем накопления, роста, местом возрождения денежного обращения[12].

При этом география урбанизации смещается на Запад, тогда как прежде крупными городами представлены были только великие средиземноморские цивилизации, Византия и арабо-мусульманский мир. Возьмем первые европейские метрополии (более 50 000 жителей): в начале XIII века все они еще относятся к миру Византии или ислама (Константинополь, Багдад, Каир), но постепенно равновесие смещается, сначала в сторону Италии, а затем и других регионов. В середине XIV века список метрополий включает в себя четыре итальянских города (Венецию, Геную, Милан и Флоренцию), к которым позднее присоединится Неаполь. Так же около 1350 года, и несмотря на эпидемию чумы, выходит из тени Северо-Западная Европа с ее Парижем (80 000 жителей) и Гентом (60 000 жителей). Конец XV века отмечен исчезновением независимой Бургундии (и упадком Гента) и подъемом Иберийского полуострова: Валенсия и Лиссабон занимают свои места в этом списке.

БОЛЬШИЕ ГОРОДА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Для каждого периода в двух колонках указывается число городов, насчитывающих более 50 000 жителей и от 20 000 до 50 000 жителей.

Еще сильнее изменения заметны на уровне больших городов, насчитывающих от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Опережение Италии, все еще ощутимо, но оно начинает ослабевать, уступая место другим регионам, из которых к 1500 году мы выделим два: во-первых, Иберийский полуостров с Гранадой (последняя мусульманская столица Европы перешла к христианам в 1492 году), Севильей, Толедо и Барселоной; во-вторых, Нидерланды и Северо-Западная Европа с Антверпеном, Брюгге, Брюсселем, Гентом, Лиллем, Кёльном и Лондоном. Другие центры, такие как Медина-дель-Кампо, Вальядолил или Сарагоса, уже близки к этому уровню. Можно констатировать, что в период с конца XII века по конец XV века динамика урбанизации смещается сначала в сторону одной только Италии, а затем и Западной Европы, на фоне Византии и исламского мира[13]. Этот фактор играет решающую роль в прохождении модернизации.

ГОРОДСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ И ТЕМПЫ РОСТА ГОРОДОВ В ЕВРОПЕ, 1300–1500 ГОДЫ

Модели успеха города

Оставим в стороне политический аспект, связанный с разделением терминов «коммуна», «город», «город-резиденция» и др. Суть городской цивилизации заключается в разделении труда, тогда как аграрная экономика характеризуется самодостаточностью отдельной общины. Город, это скопление людей, которые в получении своего пропитания зависят от продуктов, поступающих извне (Вернер Зомбарт), естественным образом становится местом изобретения иных моделей потребления, а, следовательно, и жизни.

Типология городов, которую широкими мазками обрисовал Макс Вебер, имеет три модели успеха, зачастую сочетающиеся друг с другом. Обратимся, прежде всего, к городу ремесленников, такому как Шартр – город рынков и экономическая столица региона Бос. В пригородах, разрастающихся за городскими стенами в XI веке, в больших количествах селятся ремесленники. Инновации данной модели возникают у русла рек, где происходит выделка кожи и шерсти до тех пор, пока эти виды деятельности не будут разведены. Богатство города находит яркое воплощение в строительстве собора Нотр-Дам, а также в значительности кафедрального капитула, состоящего из 72 членов (!), чьи доходы были одними из самых высоких во всем королевстве. Можно догадаться, что столь благоприятные обстоятельства не могли не сказаться на письменной культуре, вне зависимости от ее связи: с епископами, капитулами, многочисленными монастырями, мелкими школами или престижной школой при кафедральном соборе[14].

Вторая модель, которую представляют города, добившиеся самых грандиозных успехов, – город-центр торговли и, прежде всего, крупной торговли. Это характерно для Италии в эпоху, когда люди из Западной Европы, во главе с итальянцами, прочно осели в Византии и в крупных центрах Восточного Средиземноморья, где они контролировали торговлю. На севере ганзейской сетью руководят Брюгге, Любек и Лондон. Брюгге в XIV веке – место транзита шерсти и таможенный склад ганзейских городов: этот период процветания продолжается при бургундских герцогах (после 1384), когда присутствие или близость двора способствует развитию интеллектуальной и художественной деятельности. Наряду с людьми книги (переписчиками, каллиграфами, миниатюристами, книготорговцами, а затем и печатниками) свою деятельность развивают художники во главе с Ван Эйком (ум. 1441) и Мемлингом (ум. 1494)[15]. На внутренних территориях роль центров обмена, регулирования и перераспределения товаров и ценностей играют города крупных ярмарок, от ярмарок Шампани до больших итальянских, французских (Лион), испанских (Медина-дель-Кампо) и немецких (Франкфурт-на-Майне). Подъем таких городов, как Лейпциг в XV веке, также связан с их центральной функцией в обмене товарами, в данном случае между германским и славянским мирами.

Третья модель – княжеский город, в котором одновременно находятся более или менее богатый и пышный двор и административные службы, контролирующие определенные территории. В срединной Франции вокруг долины Луары в эту схему вписываются такие города, как Нант, Анже или Бурж. Остановимся на мгновение на этом последнем примере. Для историка понимание рождается из диалектического взаимодействия разных уровней анализа, взаимодействия крупных образований на локальном уровне, которые в свою очередь выступают в качестве иллюстрации и увеличительного стекла. Траектория развития Буржа подтверждает общую эволюцию, при этом иллюстрирует переход от одной успешной модели к другой. Могущественный галльский город в римскую эпоху стал столицей провинции Аквитания. Во время распада древнеримского мира крепостные стены защищают город от набегов. Многие здания указывают на значение Буржа как религиозной столицы, еще более усиленное тем, что он стал резиденцией примаса Аквитании. В эпоху возрождения городов в X веке основываются приходы (Сент-Бонне) и «бурги» – поселения, которые выстраиваются вдоль пути к городским воротам и принимают растущее население, которое, в свою очередь, осваивает новые ремесла. В 1093 году здесь возникает культурный центр – бенедиктинское аббатство Шезаль-Бенуа, чья богатейшая библиотека будет полностью реорганизована в 1488 году аббатом Пьером дю Ма, а позднее частично отойдет бенедиктинцам ордена св. Мавра[16].

От ремесел к коммерции: в Бурже постепенно развивается деловая и торговая деятельность горожан, которые сначала активно занимаются ремеслами, связанными с производством шерсти (разведение овец в берришонской Шампани): ткачеством, окрашиванием и торговлей (на ярмарках). Превосходство города, как мы видим, основано на господстве над сельской местностью и на образовании специализированных торговых сетей. Его усилению способствуют и политические факторы: в 1100 году Бурж входит в королевский домен, в конце XII века завершено строительство новых обширных крепостных стен, а самое главное, проводится реконструкция собора Сент-Этьен (1195). Капитул владеет богатой библиотекой, расположенной в специально обустроенном для этой цели помещении над ризницей (1417)[17]. Количество церквей растет, закладывается фундамент новых религиозных учреждений. Апогей достигается в эпоху «города-резиденции», когда Жан, брат короля, получает герцогство Берри в удел и делает Бурж своей столицей (1360). Он возводит в нем дворец вместе с Сент-Шапель, освященной в 1405 году. Образуется герцогская администрация, а сам герцог становится меценатом и коллекционером, собирает великолепную библиотеку.

В XV веке богатство торговой городской верхушки, ее связи со двором и с королевской администрацией, а также ее роль покровителя искусств иллюстрирует карьера Жака Кёра (Бурж, 1395/1400 – Шио, 1456) и продвижение династии Лальман – по всей видимости, переселившихся из-за Рейна в XIII веке. Лальманы, которые поначалу торговали сукном, со временем получают важные финансовые должности (сборщики податей в Нормандии и Лангедоке) и закрепляют за собой должность мэра города Буржа. Участвуя в транспортировке произведений искусства из Италии в Амбуаз (1495), а также в ряде проектов королей в регионе, они собирают коллекцию иллюминованных рукописей и устанавливают отношения с Клеманом Маро (который напишет их эпитафии), а также с печатником и книготорговцем Жоффруа Тори. Их резиденция, украшенная в итальянском стиле, в начале XVI века одна из самых пышных в городе. Эксплицит рукописи «Иудейских древностей» Иосифа Флавия, законченной в 1489 году, проливает свет на отношения между семейством меценатов и переписчиками (в данном случае Николя Гомелем) или художниками-миниатюристами:

Здесь кончается XX и последняя книга иудейских древностей […], которую заказал переписать благородный Жан Лальман, главный сборщик податей в Нормандии […] своему скромному и преданному слуге Николя Гомелю…[18]

Завершается возвышение города основанием Людовиком XI в 1463 году университета, который стал одним из главных учебных заведений королевства в эпоху Возрождения. Тем не менее Бурж ожидает период застоя, вызванный пожаром 1487 года, упадком ярмарок (не выдержавших конкуренции с Лионом), повторяющимися бедствиями, отъездом двора и пресечением династии герцогов Берри… Мы могли бы привести и другие примеры: в Бурже, так же как в Пуатье и других городах, на первом этапе развития преобладают общие факторы, прежде всего демографического и экономического характера, а на втором этапе уже факторы более «политические».

Сила письменности[19]

Основная перемена, которая наблюдается в мире письменной культуры, начиная с XI века, это его постепенное открытие обществу. Прежде письменный язык оставался уделом Церкви, в особенности монастырей, располагавшихся в сельской местности: отныне он проникает в общество, поначалу в мир городов, затем, в меньшей степени, в мир замков и даже малозначительных городских поселений. Это изменение вызвано развитием образовательных структур, рационализацией политики и подъемом торговли и возвышением городской буржуазии. Город становится исключительным пространством для воплощения инноваций и в свою очередь извлекает из подъема письменной культуры определенные выгоды для утверждения и развития собственной власти: письменные документы, права собственности, бухгалтерские ведомости, регистрационные списки и, наконец, книги – все это появляется именно в городе. Его архивы – это своеобразное место «памяти горожан», преимущественно на народном языке, которое конструируется в противовес «памяти аристократов», образованной картуляриями в замках и монастырях. В дальнейшем в городах находятся технические специалисты по письму и делопроизводству, каковыми являются нотариусы, юристы, администраторы, крупные купцы, преподаватели и их ученики. Процесс сопровождается фиксацией письменного права. Мало-помалу эти специалисты по письму интегрируются в систему городских профессий, как это происходит в Ниме в 1272 году с юристами и врачами.

Такой город, как Валансьен, один из главных и самых богатых городов Эско, около 1240 года уже имеет организованную архивную службу. Город состоит в постоянных письменных сношениях с соседними городами (Сент-Аман, Ле-Кеснуа, Турне и Камбре), но также и с другими, более удаленными (Гент и Брюгге, Ипр, Ат, Нивель, Брюссель, Аррас)[20]. Опираясь на хартии – рукописные документы – 1114 года и 1302 года, Валансьен систематически расширяет свой контроль над местностью, состоящей примерно из трехсот мелких городов и деревень. Навязывая им свою интерпретацию деревенских хартий, в письменном виде заставляет принимать новые обычаи и в конечном счете создает структуру, предвосхищающую итальянское контадо, как, например, во Флоренции[21]. Именно во Флоренции компания «Скарселла», основанная семнадцатью купцами в 1357 году, еженедельно посылает в Геную и Авиньон почту, которая доходит в течение двух недель, а на севере ганзейские отделения имеют корреспондентскую сеть, покрывающую всю торговую географию, от Лондона до Новгорода… Наряду с разделением труда, инструментом, позволяющим городу утверждать свое превосходство, становится практика письменной записи и регистрации. Первое и решающее преимущество городу дают контроль над экономикой и новые технологии коммуникации и управления, которые, в свою очередь, обеспечивают накопление ресурсов (включая материальные).

Подтверждения завоевания окружающей местности этим «пишущим городом» можно найти в иконографии. Вот «Вифлеемская перепись», перенесенная Брейгелем в деревушку в зимней Фландрии: нигде никаких намеков на культуру письменности, только фигуры чиновников, посланных из «резиденции», которые обосновались на постоялом дворе, откуда, вооружившись своими книгами, проводят перепись жителей и, как можно предположить, собирают подати[22]. На картине Питера Брейгеля «Деревенский адвокат (Крестьяне у сборщика налогов)» представлена похожая сцена, но относящаяся к гораздо более позднему времени (1620): адвокат, по всей видимости, остановился на постоялом дворе, где принимает посетителей, практически погребенный под массой всевозможных бумаг, некоторые из пришедших к нему крестьян принесли с собой птицу в качестве оплаты. На стене висит «Альманах» (календарь), возможно, как символ системы измерения времени, связанной с письмом и письменной работой: от «естественного» времени года и религиозных праздников переходят к времени административному (налоги!) и финансовому (подсчет долгов и процентов). Эту гипотезу подтверждают стоящие на столе песочные часы: юристу платят за время, которое он потратил на то или иное дело. Важны все детали, обозначающие разрыв между деревенским обществом и современностью, подчеркивающие владение письмом, переход к другому восприятию времени и изобретению другой модели труда. Именно категории, связанные с письмом, со все большей очевидностью укрепляют господство города, его чиновников и торговцев над сельским миром[23]. Город – это место, в котором изобретается новая модель труда, в частности труда интеллектуального, в отношении которого на протяжении веков и даже еще в XIX столетии будет стоять вопрос, прилично ли его оплачивать или нет.

Хотя письменность распространяется все шире, она по-прежнему остается уделом технических специалистов и меньшинства. В городе, а еще больше в сельской местности, «объявления» все еще производятся через оглашение, и глашатай остается персонажем из повседневной жизни: его задача как «публиковать» решения властей, так и являться их представителем, донося их слова – отсюда определенная пышность, использование униформы или, по крайней мере, отличительных знаков, таких как гербы. Один из персонажей «Алтаря святого Бертена» зачитывает перед собравшейся за стенами города толпой указ на пергамене, на котором свисающая красная печать удостоверяет полномочия издавших его властей (1459)[24]. А в 1515 году эрцгерцог Австрии пишет из Брюгге магистрату Валансьена, чтобы сообщить о мире, заключенном с Францией, и приказать оповестить об этом «в месте, в котором у глашатаев принято оглашать и объявлять»[25]. Но помимо устной речи, мы отныне имеем дело с логикой «бумажных империй» (Маклюен), этих систем власти, в которых переменчивость «software» (бумага и в особенности сам знак) сочетается со все большим могуществом и богатством. Рост урбанизации сопровождается и усиливается подъемом искусственной среды, среды знаков и распространения письменной речи, а затем и печатного слова. Добавим, что сегодня мы вступили в новую фазу абстракции через знак, фазу генерализации виртуального.

Город как место развития культуры

В обществе, которое по большей части является аграрным и феодальным, города сами становятся пограничьем, где встречаются разные миры. Они превращаются в точки соприкосновения и обмена не только товарами, но и текстами, людьми, опытом, идеями и репрезентациями, образами жизни, технологиями, даже эстетическими формами. Инновации рождаются прежде всего из новых социальных и политических парадигм: термин «буржуа» в этимологическом смысле обозначает жителя «бурга», а затем, шире, того, кто занимается деятельностью, не вписывающейся в традиционное деление общества на три части. Буржуа не живет непосредственным трудом на земле, он – не духовное лицо и не рыцарь. По отношению к религиозным орденам и феодальным структурам он вписан в иную перспективу: город буржуазии образует пространство горизонтальной солидарности индивидуумов, занимающихся одной и той же деятельностью, в противоположность вертикали власти, характерной для феодализма и его пирамидальной системы. Поначалу подчиненный власти одного или нескольких сеньоров, светских или церковных, город, по мере того как он становится могущественнее и богаче, в XI и XII веке начинает признаваться в качестве оригинальной и сравнительно автономной единицы – коммуны.

Ядро городской идентичности заключается в том, какое место в ней отводится труду и богатству, которое можно заработать этим трудом. Однако, повторимся, труд – это также письмо и владение знаками. Коммерция и в еще большей мере крупная торговля, а также ремесло предполагают владение письмом, помогающим вести корреспонденцию, производить учет, регистрировать и отслеживать заказы, короче, вести дела, хотя бы и на ограниченном уровне. Портрет менялы, с его письмами, учетными книгами, а иногда и с несколькими рукописями, в большей или меньшей степени роскошными, – классический мотив в живописи рубежа XIV–XV веков. Жена с картины Квентина Метсю «Заимодавец», написанной в 1514 году, листает рукописный украшенный миниатюрами часослов, открытый на «Часослове девы Марии»[26]. «Книга нарядов» Маттеуса Шварца представляет нам богатейшего Якоба Фуггера в его привычной обстановке, за работой вместе с секретарем. Секретарь, сидя за столом, на котором разложены учетные книги, вносит изменения в гроссбух. На полу разбросана только что вскрытая корреспонденция. На заднем плане каталожные ящики, в них полученные письма разложены по городам, с которыми ведутся дела – Рим, Венеция, Офен (Буда), Краков, Милан, Инсбрук, Нюрнберг, Антверпен и Лиссабон. Нигде ни малейших следов самих товаров, но всюду «писанина»: способность быстро получать, контролировать и обрабатывать информацию – вот что отныне гарантирует успех. Напомним, что с 1400-х годов крупнейшие итальянские купцы посылают не менее 10 000 писем в год[27]. Портрет купца или финансиста в эту эпоху представляет его в анфас, в подбитом мехом роскошном наряде, с кошелем и парой деловых писем в руках. Везде письменность представляется в двойной перспективе – польза (труд) и отличие (богатство и «otium»).

То, что применимо к меньшинству, применимо отныне и к большинству.

Жизнь в этой обстановке, в те времена исключительная, накладывает специфический отпечаток на быт и социальные связи. Жить в тесноте, ходить на работу, когда прозвонит колокол, привычно пользоваться деньгами, питаться купленными продуктами, быть в курсе событий, даже далеких, ибо город – место взаимодействия и обмена: все это способствует рождению того живого, индивидуалистского и рационального городского духа, появление которого специалисты отмечают, начиная с XII века[28].

Город функционирует как система воспитания определенной культуры, основанной на управлении знаком и распространением информации, в которую так или иначе вовлечены все его жители. Требования овладения пространством и временем вытекает из обязанности использовать фиксированные ориентиры для ведения корреспонденции и заключения контрактов, а также и для того, чтобы измерять объемы самого труда. Именно с этим связано распространение механических часов в наиболее передовых городах и регионах[29]: сначала в Италии (Орвьето и Милан), затем на бывших голландских территориях (Валансьен) в самом начале XIV века. Знаменитые часы на башне королевского замка в Париже были изготовлены в 1370 году мастером, приехавшим из Германии. Технология получает более широкое распространение около 1450 года: вспомним Большие часы замка короля Арагона в Перпиньяне, а также Виндзор, Прагу, Краков, не забыв при этом о множестве городов Южной и Средней Германии (Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт, Майнц). Эта география инноваций во многих отношениях, включая и организацию повседневной жизни, предвосхищает географию первых книгопечатен.

Другая важная характеристика городской цивилизации, имеющая отношение к нашей проблематике, состоит в подъеме не только коллективной солидарности, но и чувства индивидуальной ответственности. Каждый сам отвечает за то, как у него идут дела, и может быть подвержен определенной неуверенности, которая может даже перерасти в вопрошания религиозного толка. Отсюда развитие практик религиозной жизни, а также внимание к книге и утверждение новых практик чтения и новых «стилей жизни», в которых дает о себе знать чувство индивидуальности. Растет число личных и автобиографических повествований, и мы, например, видим, как такая персона, как Ульман Штромер (ум. 1407), крупнейший предприниматель Нюрнберга, один из первых заведший бумажное производство в Германии, оставляет рукопись на народном языке об истории своей семьи, точнее, конечно, будет сказать, об истории ее успеха[30]. Мы уже можем догадаться, как эти инновационные процессы, изученные Максом Вебером, поспособствуют на Западе расцвету городов и того специфического религиозного мировоззрения, которое соединяет в себе освоение грамоты, нововведения капитализма и чувство индивидуальной ответственности[31].

Однако необходимо подчеркнуть различия и относительный характер этого процесса: даже если город развивается, даже если начинает проявляться определенная географическая интеграция, процесс по-прежнему занимает скромное место по всей христианской Европе, и это место тем скромнее, чем дальше мы смещаемся к ее границам. Повсюду господствующим остается аграрное общество, в котором доминирует устная традиция. Даже в самом городе те, кто не умеет ни читать, ни писать, составляют большинство, пусть и слегка сократившееся. Наконец, одно дело уметь читать и писать, пусть даже кое-как, вести небольшую переписку, и совсем другое – владеть одним или несколькими томами духовных книг, а третье, что бывает крайне редко, – жить в обстановке, в которой есть множество книг самого разного толка и где освоение культуры через письменное слово – свершившийся факт. Мир книги, мир мастерских переписчиков, библиотек и первых специализированных книжных лавок все еще затрагивает лишь небольшое число людей.

Рынок образования

Начальное и среднее образование

Город – это школа. Но опять же не будем забывать, что образование затрагивает лишь небольшое меньшинство в обществе. Для подавляющего большинства образования как такового не существует, обучение происходит в лоне семьи и общины (деревня, приход), а у ремесленников – через ученичество. В этом мире книга и письменность, как правило, отсутствуют, хотя некоторая тенденция к их проникновению все же появляется. Некий Гибер де Ножан, живший в начале XII века, уже может написать следующие строки:

Во времена, непосредственно предшествовавшие моему детству, и во время оного, нехватка школьных учителей была такова, что их было почти невозможно найти в бургах. Даже в городах они находились с трудом. И что с того, что иногда они случайно попадались? Их ученость была столь мала, что не могла сравниться сегодня даже с ученостью блуждающих мелких клириков…[32]

Даже если мы ничего не знаем о глобальных результатах этого гигантского усилия, по оценкам, около 1450 года доля, умевших писать и читать среди населения Западной Европы, составляла 10–15 % с большими вариациями в зависимости от региона. В таком городе, как Реймс, около 1300 года обучение грамоте уже прочно пустило корни, и это образует один из элементов, позволивших городу утвердить свое превосходство над деревнями, почти сплошь неграмотными.

Письменность и книга выходят за рамки одного только церковного мира, но тем не менее монахи сохраняют ведущую роль в экономике образования, а, получив динамический импульс от реформы церкви, их школы активизируются еще больше. Бенедиктинская реформа начинается в середине X века в Клюни, затем появляются новые религиозные ордены: цистерианский, основанный в 1098 году монахами аббатства Молем, желавшими восстановить изначальный бенедиктинский устав. Премонстранты – конгрегация регулярных каноников, возникшая близ Лана в 1121 году, а после распространившаяся по всей Европе. Везде образование и книга занимают центральное место. Первая община картезианцев основана Бруно Кёльнским (ум. 1101) в Великой Шартрёзе (1084), а в первые десятилетия XII века создается и сам орден. Картезианцы принимают только молодых людей старше двадцати лет – возраст, в котором братья чаще всего полностью или частично завершают свое обучение. В своей деятельности они отводят большое место переписыванию рукописей, которые должны пополнить их библиотеку, чтению и экзегезе. Во всех этих монастырях можно найти библиотеку, школу, зачастую также мастерскую переписчиков, к которой иногда прикреплена переплетная мастерская, а позднее и мастерская ксилографии, и даже книгопечатня (во второй половине XV века). Под Парижем школа бенедиктинцев из Сен-Дени славится преподаванием греческого языка и богатой библиотекой аббатства, притягивающей к себе ученых мужей и студентов: здесь получает образование Сугерий и читает книги Абеляр. В конце XV века это собрание насчитывало около 1500 томов[33]. В Кёльне, городе св. Бруно, собор святой Барбары также известен своей богатейшей библиотекой[34].

Начиная с конца XI века и в XII веке также активизируется сеть школ при кафедральных соборах. Под руководством их директоров Шартр, Париж, Лан, Реймс, Бамберг, Фрайзинг, Кентербери и пр. должны сформировать компетентное духовенство, способное поддержать реформу капитулов, и, естественно, школы оснащаются библиотеками, порой весьма значительными. Эта модель распространяется по всей Европе вплоть до рубежа XVI века, а во Франции некоторые свидетельства таких библиотек и сегодня сохранились в Нуайоне, Байо или в Пуи. В Шартре каноники размещают библиотеку в фахверковом доме за алтарной частью и украшают ее читальный зал витражами с изображением преподаваемых в университете дисциплин (1411)[35]. В Испании библиотека создается при соборе Жироны, над клуатром, рядом со школой (1395). Библиотеки существуют при соборах Тортосы и Таррагоны, а в соборе Куэнки библиотека создается в 1401 году. В начале XV века в соборе Барселоны книги уже повсюду – в ризнице, в библиотеке, а также в двух шкафах, установленных на клиросе, и это помимо богослужебных книг, разложенных на аналое и пюпитрах, а также тех, что находятся в свободном доступе в церкви. А вот еще капитулярная библиотека Севильи, существующая с 1440 года, в которой библиотекарю поручено следить за сохранностью книг (1464). Епископские дары – важный источник поступлений, но следует также упомянуть дар Эрнандо Колумба, сына великого путешественника, который завещал собору свою огромную библиотеку в 15 344 тома (1539). Библиотека Леона основана в XV веке, библиотека при кафедральном соборе Саламанки в 1480 году. Большое число рукописных книг можно найти в церквях Овьедо, Мурсии или Хаки, хотя кафедральных библиотек там нет. Конечно, эти книгохранилища предназначались прежде всего для церковных служб и обрядов, но порой в них были и специализированные издания из других областей, особенно из области канонического права. Та же самая тенденция наблюдается на другом конце Европы, в Польше, где при соборах тоже существуют очень богатые библиотеки. Самая старая из них – библиотека Гнезно (XI век), а Краковская опись насчитывает 52 кодекса уже в 1110 году.

В церквях тоже повсюду книги, как в коллегиальной церкви Сент-Амэ в Дуэ, от которой сохранилась опись XV века; за датой 18 августа 1463 года в ней значится:

Старый миссал, который использовался на большом алтаре […]; еще один новый миссал, подаренный сиром Жаком Стюркэном, на который нужно поставить жуковины[36]; один новый миссал в двух томах, которым ныне пользуются на большом алтаре и на котором серебряные жуковины начали ржаветь.

Среди большого числа томов, указанных в описи, выделяются экземпляры закрепленные цепью, требующие переплета, подаренные верующими, книги, убранные в шкафы, плюс, конечно же, «книга по мариологии, которую целуют дети»[37]. Это заметное присутствие книг в церкви, особенно на клиросе, – важный элемент ознакомления с ними всей общины верующих. В крупнейших городах предложение услуг по обучению очень велико. В Париже, наряду со школой Нотр-Дама, прославившейся благодаря Петру Ломбардскому (ум. 1160), услуги по обучению предлагают также аббатства Сен-Жермен-де-Пре и Сент-Женевьев. Кроме того, следует учитывать школы при конгрегациях регулярных каноников, прежде всего школу при аббатстве Сен-Виктор. Основанный Гильомом из Шампо возле горы св. Женевьевы в 1113 году, этот монастырь в конце Средних веков располагает одной из самых богатых городских библиотек. В 1508 году для книг будет создано новое помещение, в котором на 52 пюпитрах будут располагаться 1049 закрепленных цепями манускриптов[38]. Этой библиотекой воспользуется великий книгопечатник-гуманист Жос Бад (1461–1535), который будет брать из нее тексты для своих изданий.

Церковь – это еще не все. Начиная с XII века некоторые городские магистраты тоже озаботились созданием образовательных структур. Кроме того, не следует забывать о многочисленных частных учителях, о которых у нас порой остались замечательные свидетельства, такие, например, как вывеска, написанная Гольбейном-младшим для учителя письма, практиковавшего в Базеле, хотя и гораздо позднее (1516)[39]. Анри Пиренн детально прослеживает организацию школ в Генте во второй половине XII столетия[40]. Порой некоторые их этих школ достигают замечательных успехов, например латинская школа Селесты, которой в конце XIV века руководит некий Готфрид: в ней на начальном уровне преподают чтение и письмо, счет и пение, а затем на более продвинутом уровне переходят к приобщению к trivium (грамматика, риторика и диалектика). Под руководством Людвига Дрингенберга (ум. 1477), воспитанника «Братства общей жизни», а затем студента в Гейдельберге, Селеста становится первой «гуманистической школой» в Южной Германии. Глобальный вес этих явлений трудно себе представить, но есть ощущение, что повсюду растет спрос на образование, а, значит, и на книги. А поскольку привычных способов распространения рукописных книг оказывается недостаточно, удобное решение предлагается такой структурой, как библиотека, позволяющая использовать книги совместно.

Университеты и колледжи

Кульминацией движения становится учреждение университетов: преподаватели и их помощники, чтобы выжить, должны привлекать учеников и брать с них плату. При этом интеллектуальный труд не производит никакого объективного блага и не подчиняется обычным категориям рынка – слово «рынок» нам еще встретится и дальше. Преподаватели из Болоньи (1088), Парижа (ок. 1150) и Оксфорда (1167) организуются в корпорации, называемые universitas, чтобы удовлетворять постоянно растущий спрос на образование. После этих первых учреждений в дальнейшем основываются университеты в Салерно (1173), Виченце (1204), Паленсии (1208), Ареццо (1215), Тулузе и Кембридже (1229). В ходе модернизации политической модели университеты также создаются в Центральной Европе: в Праге, Кракове (1364), Вене и Пече, а также в Лувене (1425), а в период Великой Схизмы этот процесс еще больше ускоряется, в особенности в Германии (Эрфурт, Кёльн, Гейдельберг, Лейпциг и т. д.). Во второй половине XV века в Европе насчитывается около 65 учебных заведений, которые нередко имеют свою специализацию: Болонья продолжает традиции школ римского права, которые уже работали в городе, а Салерно – медицинских школ. Париж прославился теологией и философией, и известность профессоров привлекает туда толпы учеников: родившийся около 1032 года в Кёльне и получивший первоначальное образование в Реймсе Бруно Кёльнский принят в качестве доктора теологии и философии в Париже, после чего он возглавит школу при Реймском соборе, где одним из его учеников станет будущий папа Урбан II.

У нас до сих пор мало сведений о том, как функционировали библиотеки при университетах. Кёльнский университет основан в 1388 году, и при нем сразу же создается библиотека. Библиотека факультета Свободных искусств известна с 1418 года и располагает отдельным залом, оборудованным шестнадцатью пюпитрами для книг (1427). Каталог 1474 года, к счастью сохранившийся, насчитывает 342 тома, все из которых рукописные. Когда собрание библиотеки расширилось, в 1478 году ей отвели еще два зала, при этом некоторое число других библиотек существует при городских колледжах (которые начиная с 1490-х стали называться Gymnasien, лицеями). В Испании в XIV веке вопрос об обращении с книгами оговаривается в конституциях Алькалы, а библиотека Саламанкского университета, самая богатая на полуострове, получает в дар книги Иоанна Сеговийского, архиепископа Морьена. В 1480 году ей предоставляется специальное помещение.

Существование университета предполагает, что студенты должны иметь возможность доставать необходимые им для занятий книги, и спрос на них может оказаться немалым – в Париже около 1300 года насчитывается до 10 000 студентов[41]. В наиболее крупных центрах письменность распространена настолько, что появляются лавки, специализирующиеся на продаже письменных принадлежностей: пергамена, а затем и бумаги (в случае нехватки обеспечивается их производство), а также всего необходимого для работы[42]. Такой город, как Болонья, находится в очень выгодном положении в этом отношении, в нем все общество связано с университетским миром: сохранилось одно из самых старых изображений мастерской и лавки по продаже пергамена, в которой также продаются бумага и письменные принадлежности[43]. В другом манускрипте XIV века изображены занятия по праву: профессор в красной мантии стоит на кафедре, перед ним лежат записи, слушатели сидят на скамьях или на полу, кто-то держит перо в руке, кто-то следит по книгам. С правой стороны мы видим уличную сценку: юрист, окруженный жалобщиками, дает консультацию и составляет акт. Монах с тонзурой и еще один персонаж спорят друг с другом над книгой: повсюду письменность и отсылки к ней[44]. В университетских городах постепенно организуются мастерские переписчиков, над которыми есть определенный контроль университетов (они являются их «подопечными»). С появлением и распространением системы pecia, к которой мы еще вернемся, контроль становится более прямым, а вскоре книготорговцы начинают продавать книги, которые больше не нужны их владельцам. Понятно, что с этого момента уже не так далеко до перехода к настоящей книготорговле.

Система колледжей, связанных с университетами, начинает создаваться в XIII веке. Речь идет о заведениях, позволявших малоимущим студентам посещать занятия, и которые в XV веке будут все чаще принимать учеников за плату. Эти учебные заведения финансируются меценатами, часто для приема студентов из определенного региона: так, например, происходит с Испанским колледжем в Болонье, который в 1364 году основал Хиль Альварес де Каррильо Альборнос, архиепископ Толедо и папский легат. В распоряжении учебного заведения, принимающего 24 студента-испанца, имеются два капеллана и собственная библиотека легата. Во Франции хорошо известны колледжи университетских городов Юга: Авиньона, Монпелье, Тулузы и Каора[45]. В Монпелье, где университет был основан папой Николаем IV в 1289 году, в XIV веке создаются колледжи Пезанас, Сен-Руф, Сен-Бенуа и Менд, за которыми последует и некоторое число других. В Париже крупные аббатства учреждают свои колледжи, в которые отправляют монахов обучаться на стипендии. Колледж Сен-Бернар открыт в 1244 году для монахов из Клэрво, а могущественное аббатство Сен-Дени, помимо школы, имеет колледж в городе (XIII в.), посещаемый десятком учеников. Отдельное внимание следует уделить колледжу, организованному около 1257 года Робером де Сорбон (1201–1274) – Сорбонне. Колледж Наварры – королевское учебное заведение (1316) и резиденция «нации» Франции, одной из четырех «наций» университета. Петр д’Альи, духовник короля, архиепископ Камбре и кардинал, станет его реформатором. И Наварра, и Сорбонна имеют в своем распоряжении прославленные библиотеки[46]. В конце концов образуется около шести десятков учебных заведений, таких как Колледж де ла Марш или же Колледж Бове, основанный епископом Жаном де Дорманом (1370). Наконец, то же самое происходит и в Англии с Баллиол-колледжем (1262), Мертоном (1263) и университетским колледжем (1280) в Оксфорде.

Книги в нищенствующих орденах

В XIII веке церковь переживает очень серьезный кризис, самыми яркими проявлениями которого становятся ереси, но который также приводит к усилению попыток реорганизации и реформирования. Создаются новые религиозные ордена, ставящие своей целью восстановить евангельский идеал абсолютной бедности и проповедь веры. Главные среди них «нищенствующие ордена» доминиканцев (братья-проповедники) и францисканцев (братья-минориты), а также кармелиты и орден отшельников св. Августина; их аскетизм и религиозный пыл способствуют успеху. Все они играют важную роль в том, что относится к образованию, потому что, вопреки сложившейся традиции, они обосновываются в центре городов. Доминиканский орден, основанный в 1215 году в Тулузе св. Домиником (ум. 1221), разрастается быстрыми темпами: в XIV веке он насчитывает порядка 600 монастырей и 12 000 монахов. Когда Парижский трактат кладет конец альбигойскому кризису (1229), доминиканцам поручается проведение Инквизиции (1232), а их якобитский монастырь в Тулузе приютил новый университет, за создание которого должен взяться граф Раймунд VII. Повсюду, где появляется орден, он стремится организовать обучение на высоком уровне, как было предусмотрено его основателем в 1217–1220 годах и устроено последующими капитулами, начиная с 1259 года. В основе этой системы лежат монастыри, каждый из которых имеет «доктора» для обучения теологии и помощника-преподавателя (maître des étudiants). Далее, в каждом регионе есть одна или две школы (studia solemnia), лучшие ученики из которых затем переходят в различные studia generalia, принадлежащие ордену. Эта организация подчиняется факультету теологии в Париже, где доминиканцам принадлежат две кафедры и где они готовят преподавателей, наделенных jus ubique docendi (универсальным правом преподавания). Их монастырь на улице Сен-Жак (отсюда название «якобиты»), основанный в 1221 году и являющийся первым studium generale, принимает уважаемых наставников: Альберта Великого, Фому Аквинского и других.

Это учебное учреждение дает проповедникам несравненную научную подготовку; она обеспечивает децентрализацию преподавания теологии, до сих пор сосредоточенного в Париже, и позволяет в середине XIV века создать в университетах многочисленные факультеты теологии[47].

В Провансе настоятель Монпелье учреждает studium generale с библиотекой[48]. Наряду с Тулузой, в 1224 году орден обосновывается в Авиньоне и открывает там третий по счету studium в провинции. Библиотека Авиньона начинает быстро пополняться с приездом пап благодаря значительным дарам и работе монахов-переписчиков:

Библиотека […] обладает почти что современным книжным фондом […], динамичным, постоянно пополняющимся и предназначенным для активного использования, короче говоря, это библиотека для работы, которой могут пользоваться проповедники. Почти полное отсутствие литургических книг, имевших повышенную ценность, наводит на мысль о том, что эта библиотека была справочной…[49]

Сеть расширяется, и библиотеки появляются даже в более скромных монастырях: в 1300-е годы монастырь Сен-Максимин имеет служебную библиотеку, и в конце XV века в нее записано 25 учащихся[50]. В Эксе – особая ситуация, поскольку город одновременно был резиденцией архиепископа и университетским городом: орден получает контроль над университетом, когда Авиньон Николай, приор госпитальеров в 1401 году, назначен епископом Экса (1422), а затем становится канцлером университета (1436). С этого времени два звания оказались связаны. В Германии школа Кёльна становится studium generale в 1248 году, задолго до того, как в городе возник университет (1388). В 1224 году орден появляется в Страсбурге, где общий капитул собирается в 1260 году, за ним следует второй капитул в 1294 году: Альберт Великий выступает в качестве лектора, а за докторами схоластики XIII века там последуют проповедники-мистики XIV века. В 1303 году орден приходит в Эрфурт, еще один центр современной мистики. Повсюду большое внимание уделяется библиотекам, для которых устанавливаются четкие законодательные нормы, так что роль доминиканцев в книжном деле трудно переоценить. Провинциальный капитул Авиньона[51] провозглашает в 1288 году, что их

оружие – книги и что ни один из братьев без книг не может быть подготовлен к проповеди или к принятию исповеди. А потому мы призываем настоятелей и других братьев трудиться ради приращения числа книг на книжных полках общего пользования.

Францисканцы с такими великими фигурами, как Александр Гэльский или святой Бонавентура (ум. 1274), следуют похожей модели, но менее систематично. При этом миссионеры-францисканцы играют важную роль на восточных путях вплоть до Китая. Живопись отражает особую связь орденов с письменной культурой: в 1501 году Гольбейн-старший напишет для алтаря доминиканцев во Франкфурте генеалогическое древо ордена, в котором представит его основателя и главных докторов и ученых мужей-доминиканцев с книгами в руках[52].

Событие политики

Последний важный фактор, благоприятствующий прививанию культуры через письменность, связан с ростом влияния юристов и администраторов – мы уже упоминали этот факт, – при этом также развиваются модели политического управления. В Средние века, как и сегодня, управлять – значит быть информированным и уметь с полным знанием дела принимать определенные решения.

Администрация и управление

Когда вокруг самых могущественных правителей и городских магистратов начинает формироваться администрация, появляются новые потребности в сферах правосудия, финансов и армии, не говоря уже о коммуникации и о том, что мы, рискуя впасть в анахронизм, назвали бы управлением информацией и данными. Этими задачами начинают заниматься администраторы, советники, юристы, профессора права, которые все чаще получают соответствующее образование. Они составляют специализированные трактаты, а также начинают собирать библиотеки. На заднем плане мы видим, как начинается рост «контор», при этом важную роль играют секретари, курьеры и посланники, а вместе с ними и историографы: Карпаччо изобразит это в своем «Посольстве Ипполита», представив в профиль молодого писца, склонившегося над письменным столом[53].

Цель состоит в том, чтобы рационализировать управление ресурсами, заложить основы богатства и могущества власти, но также в том, чтобы теоретизировать политическую систему и укрепить ее. Политико-административное управление с опережением возникает в некоторых государствах, образец которых дают нормандские государства, от Нормандии до Сицилии. Ту же тенденцию можно наблюдать, с некоторым хронологическим смещением, в королевстве Капетингов: хотя прево появляются при Роберте II Благочестивом (996–1031), пока что речь идет лишь о частных лицах, управляющих доменом короля. Установление аппарата власти происходит начиная с XII века, когда вокруг королей организуется двор и постепенно растет централизованная и специализированная администрация. При Филиппе II Августе (1180–1223) прево обычно становились королевскими чиновниками (их насчитывается около 250, в особенности в провинциях Орлеане и Гатине), а полномочия бальи оговорены в «Завещании» короля (1190). Мало-помалу складываются основные институты власти: Счетная палата (1203), Парламент (1239) и Канцелярия, в которых работает группа образованных людей – нотариусов и секретарей короля[54]. То же самое происходит в Нюрнберге с его исключительным свидетельством о близком знакомстве администрации с письменностью – речь идет о блокноте со складными листами для письма, который начальник фортификации города возил с собой на инспекцию около 1425 года[55].

Резко вырастает объем административных и финансовых архивов, а теоретики власти берутся за свод правил, касательно материалов делопроизводства и практики управления[56]. Эта систематизация основана на письменности и связана с постепенным заимствованием юридических категорий римского права. Хорошей иллюстрацией этого явления могут служить «легисты» Филиппа IV Красивого (ум. 1314). У дофина было обстоятельное образование, позволившее ему, в частности, открыть для себя стоиков. Став королем, Филипп превратился в «фанатика королевской власти» (Э. Перруа) и окружил себя группой верных советников, с которыми он работает. Curia, первоначально сформированная из сеньоров домена, теперь в большом количестве принимает в свои ряды мелкую знать южных регионов, например, канцлера Пьера Флота и его ученика Гийома де Ногаре, они оба связаны с университетом Монпелье. Именно эти интеллектуалы с Юга, как ни парадоксально, особенно энергично разрабатывают теорию превосходства королевской власти. Политика Филиппа Красивого направлена на то, чтобы навязать королевскую волю всему королевству, и здесь можно ограничиться напоминанием того, что именно он ратифицирует по всему югу Франции статут королевского нотариата[57].

Постепенно образование получает роль особого социального лифта, множится число примеров, когда люди сделали карьеру в церкви или в светской администрации благодаря «талантам», приобретенным в школе и университете. Это становится новой нормой. Согласно конституции Климента VII от 1378 года, члены капитулов крупных городов должны иметь по меньшей мере диплом ès-arts. Действительно, в капитуле Лана, изучавшемся Элен Милле, в 1409 году из 82 каноников 72 были обладателями дипломов[58]. Но отныне эта модель не ограничивается одним только миром духовенства. Конечно, торговец, даже самый крупный, еще долго не будет нуждаться в высшем образовании, и известно, например, что Жак Кёр представлен как sine litteris, «без грамот» – не в том смысле, что он был неграмотен, а в том, что не посещал никаких университетских курсов. Однако это замечание вызывает у его автора своего рода удивление: начиная со второй половины XIV века старое отождествление духовных лиц и выпускников университетов больше не является абсолютным и начинают появляться светские обладатели дипломов. Этот феномен в то же время свидетельствует о возникновении большого спроса, в частности в юридической сфере, и о том, что в ряде случаев университет открывает возможности для укрепления социального положения некоторых групп семей. Во Франции XV века городские олигархии Амьена, Реймса, Санлиса, Тура, Пуатье или Лиона отправляли своих сыновей в университеты за дипломами, в особенности за дипломами по праву. Вскоре они займут большинство управляющих постов в магистрате и будут направляться на судейские должности[59]. Мы увидим, что между университетами и миром книгопечатания на начальном этапе были самые тесные отношения, идет ли речь о финансистах, например, о неком Бартелеми Бюйе из Лиона, или о типографах, начиная с самого Гутенберга.

То же самое происходит во Флоренции, коммуне, которая организует свой contado, преимущественно в XIV веке, и чьи советы прилагают усилия по постепенному упорядочиванию административного управления, которое хотят видеть максимально эффективным[60]. С этим связано и составление статутов 1408–1409 годов, и ряд реформ, запущенных в 1420-е годы, а также особое внимание к подбору чиновников и контролю их работы. Административные компетенции распространяются на экономические вопросы, включая проблему налогообложения и учет: регистрация деятельности contado (1426), затем учреждение нового кадастра (1427), на который будут опираться финансы, а, следовательно, и реформа государства. Повсюду по мере складывания и развития политического управления письменная регистрация становится главным его инструментом. В той же Флоренции юристы, стоящие за Бартоло да Сассоферрато, не только направляют и оформляют действия правителя, но также оперируют солидным и эффективным теоретическим корпусом. На местном уровне штат чиновников довольно-таки велик, численность подесты (капитаны, губернаторы) в различных городах contado в XV веке доходит до сотни, у каждого из них есть свое служебное помещение и технический персонал, более или менее многочисленный в зависимости от значимости места. В Пизе первым подчиненным флорентийского капитана является судья, который обязательно должен иметь диплом юриста. Как мы видим, у этих изменений политического и административного управления позитивный исход, особенно в экономическом плане.

Выделиться через книгу

Ядро постепенно устанавливающейся политической модели чаще всего образует двор (curia) – инструмент управления, но также и место, в котором утверждается «стиль жизни», отмеченный «отличием», которое оправдывает привилегированный статус правителя, чья власть тяготеет к абсолютизму[61].

Культурный и художественный аспекты по сути дела становятся центральным элементом политической структуры эпохи, правитель, его приближенные, а вслед за ними все высокопоставленные лица демонстрируют исключительный характер своего статуса через ту или иную форму репрезентации. Отсюда определенная парадность образа жизни (замки, сады, лес для охоты), заказ произведений искусства (в том числе рукописей), меценатство и идущая вместе с ним практика посвящения художественного произведения покровителю, а также различные представления, празднества и т. д. Множество миниатюр «Великолепного часослова герцога Беррийского» представляют сцены, которые как в зеркале отражают роскошную жизнь двора[62]. Через подражание эта модель постепенно распространяется в высших кругах городского общества, и некоторые виды книг, созданных для феодальной знати, «копируются» для более широкой публики – чаще всего это случается с часословами. Иллюстрация этого стиля жизни, наделенного духом нового времени, дана в картине «Райский сад» рейнского художника 1410-х годов: в цветущем и тщательно огороженном саду, населенном разноцветными птицами, группа людей предается изысканным занятиям, музицированию, беседам, сбору фруктов – и чтению. На заднем плане художник расположил легкие закуски[63]. Мы находимся среди праздного общества (otium), и можно отметить, что на картине изображены только женщины.

Эта модель политической организации отдает предпочтение «городам-резиденциям», будущим столицам: в первую очередь Парижу, а также таким городам, как Лилль, в котором располагаются главные институты управления землями Бургундии, или же Гейдельберг, резиденция одного из курфюрстов, не говоря уже о крупных итальянских городах, столицах королевств (Неаполь) или главных городах более или менее крупных территорий. Во Флоренции не действует логика принципата, но постоянные отсылки к античности и к «добродетели» res publica наделяют письменную культуру и книгу особым статусом политической идеологии. Леонардо Бруни занимает пост канцлера с 1427 года и до самой смерти (1444). Бруни, создавшего «Историю флорентийского народа», считают теоретиком республиканской libertas, поскольку ему на манер Цицерона, защищавшего Республику от наступления монархии, приходилось противостоять тирании такого города, как Милан. После его смерти город решает построить ему величественное надгробие в Санта-Кроче: лежащая фигура покойного, обернутого в римскую тогу, держит в руках книгу, но в отличие от скульптур того времени это не часослов и не религиозная книга, а книга как памятник, воздвигнутый покойным во славу родины и ее ценностей. Чествуют не автора и не политического деятеля как такового, но автора как персонификацию величия и свободы города и его государственной идеи.

Библиотеки и коллективы

В этой перспективе собрание книг, «библиотека», имеет двойную функцию, с одной стороны, практическую, с другой – символическую. Король Франции, герцоги Бургундские, Беррийские или Орлеанские, граф Артуа, а также знатные английские (герцог Бедфорд[64]), немецкие и итальянские[65] сеньоры, Висконти и Сфорца, не говоря уже о Матьяше I Корвине, короле Венгрии[66], все соревнуются друг с другом в роскоши своих художественных заказов и коллекций, которые становятся важным элементом престижа правителя. Дети и внуки Иоанна Доброго (1350–1364), в первую очередь Карл V (ум. 1380), – одни из первейших библиофилов своего времени[67]. В Париже также намечаются признаки стабилизации, предшествующие институционализации. В 1367–1368 годах библиотека короля, перевезенная в башню Лувра, имеет в своем распоряжении «хранителя», которым становится Жиль Мале, виконт де Корбей (ум. 1411). Для библиотеки отведено особое помещение, его стены обшиты панелями из ирландского дерева, свод облицован кипарисом, вся мебель обновлена (скамьи и «колеса для книг»), двери переделаны, а окна защищены решетками от птиц. В 1373 году опись включает в себя 917 томов. Карл V будет первым монархом, который завещает книги своему преемнику.

Королевская библиотека также носит инновационный характер с точки зрения ее содержания, как в плане хранящихся в ней текстов, так и проходящих в ней работ. Продолжая и развивая политику, начатую его отцом, король в 1371 году поручает своему советнику и капеллану Николаю Орему, дуайену капитула в Руане, перевести «Этику», «Политику» и «Экономику» Аристотеля[68]. К этому времени Николай Орем уже перевел трактат по астрономии Птолемея, Quadripartitum[69], и король также заказывает перевод произведений Петрарки. Все это признаки нового времени, которое дает о себе знать в частности тем фактом, что в собрании библиотеки присутствует некоторое число научных манускриптов, например, «Каталонский атлас» (с Майорки), выполненный по заказу короля и отражающий состояние познаний в картографии на момент 1375 года.

Эта новизна чувствуется и в том, какое значение король и его приближенные придают этому учреждению: библиотека выступает в качестве инструмента для работы и управления, можно даже сказать, в качестве центра документации для короля и его советников, Николая Орема, Рауля де Преля, Филиппа де Мезьера и канцлера Пьера д’Оржемона. Цель политическая: создать теорию королевской власти, установить правила хорошего управления, успешно вести дипломатические отношения, в особенности с Англией (необходимо доказать вассальную зависимость английского короля касательно его французский владений). В 1372 году Карл V поручает переписать «Книгу воспитания принца», затем в 1373 году заказывает кармелиту Жану Голэну (ум. 1430) перевод «Сведений о королях и принцах», текста, написанного для сына Филиппа Смелого и описывающего качества, необходимые хорошему правителю[70]. Пьер д’Оржемон также пишет «Жизнеописание Иоанна Доброго» и «Жизнеописание Карла V», но наиболее знаменитое произведение – это «Сновидения фруктового сада», трактат об отношениях церковной и светской властей. Написанный на латыни по приказу короля в 1376 году, он два года спустя переводится на французский. Наконец, политическая функция библиотеки неотделима от соображений престижа, которые уже достигают темы «славы»: укреплять репутацию короля – значит укреплять, даже увеличивать его власть. «Книга коронации», выполненная по его приказу вскоре после 1365 года, фиксирует воспоминание о церемонии, которой предстоит стать канонической. Она будет использоваться при коронации Карла VI в 1380 году[71]. То же самое касается манускрипта «Большие хроники Франции», за написанием которых король следит лично[72]. В момент смерти Карла V библиотека насчитывает приблизительно 1200 томов.

Такая модель библиотеки получает развитие у итальянских династий, некоторые из которых связаны с Испанией. Но перспектива уже смещается в сторону гуманизма: так, король Арагона Альфонсо Великодушный (около 1394–1458) устраивает двор в Неаполе в духе гуманизма, собирая вокруг себя образованных людей, хронографов и художников. При этом он сам бегло читает по-латыни и собирает библиотеку из 1140 томов. Западное Средиземноморье – это еще испанский бассейн, и тесные связи между Каталонией и Валенсией, с одной стороны, Руссильоном, Балеарскими островами, Сардинией, Южной Италией и Сицилией – с другой, еще сыграют важную роль в зарождении книгопечатания. Наконец, говоря о королевских библиотеках на рубеже XIV–XV веков, нельзя не упомянуть библиотеку бургундских герцогов: разве не писал Давид Обер, что герцог – это «правитель, безо всяких сомнений обладающий подлинной и богатой библиотекой»?[73]

Кроме того, еще два фактора важны для становления библиотек, в частности в Италии: понятие об общественном благе (библиотека на службе общества) и отсылка к античной модели (то есть некоторая форма эвергетизма). Петрарка первым завещал свою библиотеку не религиозному сообществу, а Сенату Венеции, чтобы к ней был открыт доступ публики. Хотя его воля и не была исполнена, модель все-таки была создана. Во Флоренции возвращение из ссылки Козимо Медичи (1434) знаменует собой изменение политического режима в сторону монархии. «Архитектурный, живописный и литературный дискурс города» (Фернан Бродель) поручен небольшой группе, сложившейся вокруг Козимо. В городе лилий гуманизм находится у власти, и именно в этой перспективе необходимо рассматривать то, что Никколо Никколи завещал свою библиотеку Козимо, чтобы доступ к ней получили образованные люди, которые по сути дела являются familiares государя (1437). Эти «друзья» и есть те, кому, воспроизводя мотив Петрарки, Лоренцо Великолепный посвящает свои книги, как это будет указано в надписях на переплетах: «Liber Laurentii de Medici et amicorum». В Венеции аналогичный демарш предпринимает кардинал Виссарион[74]. Библиотека, мастерская переписчика или книгопечатня и книжная лавка отныне структурируют особое социальное пространство, в котором пересекаются интеллектуальная, экономическая и политическая деятельность.

Наконец, с развитием коллекционирования книг, именно их коммерческая и одновременно символическая ценность объясняет, почему они переходят из одной крупной библиотеки в другую по завещанию, передаются в дар, покупаются и даже захватываются силой, например, на войне – такова одна из моделей так называемой путешествующей книги[75]. Королевская библиотека может служить ярким примером этого «захвата» книг или наиболее ценных фондов. После смерти Карла VI (1422), когда политический кризис достигает апогея, книги короля покупает и перевозит в Англию герцог Бедфорда. Часть попадает к Лодевику ван Грутхусе, чью библиотеку в свою очередь заберет себе Людовик XII[76]. История иных экземпляров носит еще более хаотический характер: иллюминованная Библия Жана де Водетара подарена им Карлу V, у которого он служил советником. Переписчиком выступает Рауле Орлеанский, работа завершена в 1372 году. После смерти короля книга переходит к герцогу Анжуйскому, затем к герцогу Беррийскому, пока снова не возвращается в Лувр в 1416 году. Она исчезает из королевского собрания в 1424 году, чтобы потом появиться вновь в XVII веке среди книг адвоката Блюэ, а затем у иезуитов Ла Флеш, которые поднесут ее интенданту Фуко. Манускрипт является частью распродажи коллекции Гэна в 1764 году, где его приобретает Меерман. Наконец, сын последнего дарит книгу барону Вестренэну, основателю музея Меермано-Вестренианум (Гаага), где он с тех пор и хранится… Эта Библия особенно примечательна тем, что в ней насчитывается 269 миниатюр, из которых особенно известна та, что находится на листе № 2 и подписана Жаном Бондолем, по прозвищу Жан из Брюгге: на ней изображен король, которому его советник приносит в дар книгу. Речь идет об одном из первых примеров живописного произведения, сюжетом для которого послужила нерелигиозная сфера, и о портрете «с натуры»[77].

Глава 2. Экономика книги

Когда я был ребенком, способным к обучению, мне давали множество книг, содержание которых я превосходно помню. Я сохранил из этого то, что смог, иногда больше, иногда меньше, потому что у меня была так или иначе тяга к материям, одни из которых были мне необходимы, другие – полезны, третьи – прославлены и похвальны, четвертые – горьки и дурного вкуса, однако полезны, если как следует их очистить.

Жорж Шастелен

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ мир отдавал предпочтение жесту, устной речи и слушанию. Феодальные связи – это связи одного человека с другим и их материализация опирается на ритуал, в котором письмо как правило не участвует: вассал произносит определенные кодифицированные фразы, затем вкладывает свои руки в руки сеньора. Частные акты (контракты, дары), то есть решения, которые можно отнести к вопросам общественного порядка, оформляются в письменных документах, но таких, в признании подлинности которых решающее значение имеют подпись группы свидетелей или публикация через оглашение. Традиция носит устный характер, в обществе преобладает обычное право, подавляющее большинство населения не знает грамоты, – все это характерные черты начала эпохи Нового времени[78]. Таким образом, конструирование систем управления и разрастание прогрессивности посредством письма будет происходить медленно и затронет лишь небольшую часть населения: письменность – это дело клириков, вынужденных посредников между земным миром и Богом. Она мало-помалу становится достоянием ученых, которые необязательно являются духовными лицами, а затем и власть имущих, которые хотят установить свою власть и увеличить свое богатство, – правителей и их окружения, а также господствующих групп городской буржуазии.

Производство рукописей

«Глобальный вес»

Трудно оценить влияние последствий сугубо общих явлений, которые мы описали, на экономику письма, учитывая невозможность точно подсчитать количество рукописей, произведенных в каждую эпоху и в каждом регионе. Имеющийся в нашем распоряжении источник (сохранившиеся манускрипты) крайне несовершенен: каталоги неполны, рукописи хранятся не в том месте и даже не в том регионе, в котором были созданы; как следствие, нам приходится довольствоваться гипотезами о количестве утраченных рукописей, и чем дальше в прошлое, тем меньше уверенности. Ограничимся тем, что обрисуем в общих чертах ситуацию, детали которой от нас ускользают: речь пойдет не столько о выявленных или подсчитанных значениях, сколько об их распределении и общей тенденции, которую они обозначают[79].

ПРОИЗВОДСТВО РУКОПИСЕЙ В ГЕРМАНИИ, VIII–XV ВЕКА

Больше сведений имеется о ситуации в Священной Римской империи, где статистика указывает на существование четырех этапов, начиная с VIII века: 1) Начало Каролингского подъема IX века, позволяющего достичь уровня производства, которое снова встретится нам только в 1200-е годы. 2) За этим ростом следует понижение X–XI веков, которое, однако, больше походит на закрепление тенденции, чем на спад, поскольку мы остаемся на уровне, почти в два раза превышающем уровень VIII века, и столетие за столетием цифра увеличивается. 3) Восстановление роста очевидно, начиная с середины XI века и в XII веке, когда количество манускриптов в течение ста лет удваивается. XIII век, хотя и не с такими блестящими результатами, также вписывается в тенденцию роста, которая усиливается в XIV веке: производство рукописей в Германии растет тогда существенно быстрее, чем в Италии и особенно во Франции, стране, в которой кривая остается на одном уровне во время крупного кризисного периода 1330–1430 годов. 4) В XV веке количество манускриптов, наконец, вырастает в три раза по сравнению с предыдущей цифрой. Эта конъюнктура позволяет подчеркнуть две вещи: прежде всего, «кризиса 1000 года» не существует, низшую точку кривая, как нам представляется, достигает, скорее, в первой половине X века. А в завершение всего мы видим, что в Германии никогда еще не переписывали так много манускриптов, как в эпоху Гутенберга. По-видимому, в Италии это развитие происходит с опережением, тогда как во Франции оно начинается позднее. Проводившиеся время от времени проверки книжных фондов позволяют получить более точное представление об объеме рукописей в некоторых регионах: так, сохранилось 2600 манускриптов, созданных в Каталонии до появления книгопечатания, к которым следует добавить около 3000 рукописей, от которых остались только фрагменты (потому что они использовались для изготовления переплета и т. д.). Итого 5600 единиц, не учитывая полностью утраченные единицы. Естественно, в регионе циркулируют не только те рукописи, которые были созданы на месте, следует также учитывать те, что были завезены из других стран, главным образом из Италии и Франции[80].

Семиологический поворот

И снова история инноваций указывает преимущество приграничных зон (frontera испанской реконкисты), где всевозможных обменов больше и где они разнообразнее. Связь с античностью и translatio studiorum сначала устанавливаются при посредничестве внешних для христианского Запада цивилизаций. В багдадском «Доме мудрости» (832) переписывают Аристотеля, Птолемея, Архимеда, Эвклида, Галена и Гиппократа, чтобы изучать их и комментировать. Каталог Ибн ан-Надима, библиотекаря из Багдада, приводит перечень всех имеющихся в 987 году книг на арабском языке[81]. Парадоксальным образом разрушение халифата приводит к распространению модели столичного города в городах на окраинах: в IX веке быстрыми темпами ориентализируется общество Андалузии, Аль Хакам II (961–976) основывает самую богатую библиотеку Запада (арабские авторы говорят о 400 000 наименований) и привозит в Кордову восточных ученых и образованных людей. В XII веке блестящая интеллектуальная среда складывается в Андалузии: Аверроэс (ум. 1198) – главный философ арабо-мусульманского мира, его комментарии к Аристотелю известны на Западе к 1220-м годам, они послужат опорой для развития философской мысли Альберта Великого (ум. 1280) и Фомы Аквинского (ум. 1274)[82]. Присутствие еврейской диаспоры на всей территории средиземноморского бассейна еще больше благоприятствует культурному обмену, в том числе текстами и книгами, с Ближним Востоком (Каир, Византия) и Андалузией. Кордова также принимает Маймонида (ум. 1204), одного из крупнейших философов средневекового иудаизма. Когда начиная со второй половины XI века мусульмане отступают в Центральном Средиземноморье, роль нейтральной зоны и посредника между несколькими цивилизациями – арабо-мусульманской, византийской и западной – все больше берет на себя Сицилия. Палермо, эта бывшая столица калбитского эмирата, под властью нормандцев становится одним из самых крупных и космополитичных городов Европы. И хотя фигуры Фридриха II (ум. 125) и Манфреда остаются спорными, палермский двор XIII века тем не менее был одним из самых блестящих и образованных[83].

Столь разные события, как формирование и распространение философии Аверроэса, захват Константинополя (1204), прогресс реконкисты в Испании (победа в битве при Лас-Навас-Толосе, 1212), а также политика Фридриха II, способствовали размыканию западной мысли и ее сближению с платоновским и аристотелевским наследием. Платон ставит вопрос о том, как получить общие знания, исходя из частного опыта: идеи носят вневременной характер, но они причастны чувственному миру. Аристотель теоретически осмысляет систему слова как лингвистического знака: слово должно быть знаком чего-то, а следовательно, должно быть связано с чем-то вовне. Опыт функционирует как накладывание знаков, вложенных друг в друга: чувственный опыт (res, вещь) схватывается как знак вневременной идеи, слово произносится как знак вещи, письмо – как знак устной речи. Сила этого «семиотического треугольника»[84], который сочетает в себе знак (слово, vox), означаемое понятие (для Платона это опыт) и вещь в себе (для Платона это идея), начиная с XII века лежит в основе реорганизации человеческих знаний. Мы входим в мир опосредования и отображения, в котором рефлексия и манипулирование виртуальными объектами (словами и дискурсом) становится опорой для знания и его практического применения. Этот процесс сопровождается увеличением числа текстов и книг, размах которого позволяют передать попытки количественной оценки.

Инструментарий виртуальности имеет очень большую силу. Форма размышлений становится все более абстрактной, а мир становится «бумажным» до такой степени, что порой теряет свою непосредственную объективность. Размышления о картографии, астрономии или естественных науках показывают, насколько свойства реального мира отныне воспринимаются как самоочевидные, тогда как истинные категории становятся одновременно и рациональными, и сокрытыми. Модели также конструируются в материальной форме, и можно вспомнить, что первый глобус Земли был изготовлен в Нюрнберге Мартином Бехаймом (который сам был учеником Региомонтана) в 1492 году, в год трансатлантической экспедиции генуэзца Колумба[85]. Когда Галилей (1564–1642) пишет, что «природа написана на языке математики», он доводит этот образ мысли до крайности: мысль самоорганизуется на основе репрезентаций, которые позволяют чувственному миру функционировать подобно системе знаков, в данном случае математических моделей. Концепция «бумажного мира» обозначает, таким образом, целый комплекс категорий, моделей и артефактов, связанных с письменностью, при помощи которых осмысляется внешний мир. Применение абстрактной репрезентации (моделирования) может иметь огромную практическую ценность. Именно трактовка Птолемея в книге Imago mundi Петра Д’Альи, опубликованной Иоганном Вестфальским, и размышления о Птолемеевой модели вселенной натолкнут мореплавателей на идею добраться до Восточных Индий, повернувшись к ним спиной и отправившись на Запад[86].

Вскоре этот подход поставит проблему статуса религии и Откровения, поскольку венцом глобальной системы мысли (эпистемы, согласно Фуко) по-прежнему, в некотором гипотетическом смысле, должна была оставаться теология. Главные концептуальные сдвиги, затрагивающие теологию, в частности, касающиеся текстов, будут мало-помалу вторгаться и в другие области. Теория знака будет поначалу применяться по отношению к устному слову, которое отсылает к понятию, полученному из опыта, затем уже к вневременной идее, на которой оно основано. Эта логика распространяется на область письменности: написанное слово – знак устного, и текст тогда становится собранием знаков, которое само по себе может стать предметом для осмысления. Схоластика (scola, школа) разрабатывает метод анализа дискурса и его составляющих, опираясь на теорию знака и позволяя продвигаться в размышлениях. Для схоластики вселенная – организованное целое, в котором явления функционируют как знаки идеального мира идей – мира Бога. Дискурс, как совокупность знаков, инструментализируется как орудие управления, на которое, как подчеркивал уже Абеляр (ум. 1142), существует огромный спрос:

Мои студенты требовали человеческих причин, им нужны были умопостигаемые объяснения, а не утверждения. Они говорили, что бесполезно рассуждать, если не придавать ум своим речам, и что ни во что нельзя верить, если это прежде не понято…

С точки зрения Фомы Аквинского (ум. 1274) и доминиканцев, диалектика позволяет создать «умопостигаемую теорию реальности», которую Церковь увенчивает изучением Священного Писания и традиции. Разум, первейшая из человеческих способностей, не может доказать догму, но демонстрирует ее достоверность. Согласно Уильяму Оккаму (ум. ок. 1349), знаки обозначают не реальные вещи, а их идеи (понятия). При этом статус понятия остается проблематичным: оно может отсылать к самой структуре вещи (in re), к предсуществующему основанию Божественного порядка (ante rem) или к конструкции, созданной человеческим умом (post rem). Таким образом, понятия, в свою очередь, могут пониматься как знаки, существующие не сами по себе, а только в человеческом уме и посредством человеческого ума: метафизика и рациональная теология тем самым становятся «пустыми науками», а «тот, кто здесь познается, отличен от Бога», и значение приобретает только теология Откровения. Этот номинализм набирает популярность в Париже во второй половине XIV века и закладывает радикальное различие между научной и религиозной жизнью: эти идеи подхватывает Петр д’Альи, канцлер университета, а также его ученик и преемник Жан Жерсон[87].

Передача основной роли букве (письму) и буквенному обозначению позволит избежать плохо обоснованных идей. Это означает, что размышления будут вестись о значении слов, но также и о том, что в соответствии с добросовестным схоластическим методом необходимо самым тщательным образом уточнять условия функционирования дискурса, тем более что проблемы неоднозначности (омонимы), многозначных знаков, стилистических фигур (тропов) и всевозможных двусмысленностей делают сочетание означающее/означаемое прямым и обязательным. Таким образом, в определенных аналитических рамках интеллектуальная материя распределяется по разделам и подразделам: partes, membra, quæstiones и, наконец, articuli, до уровня которых и желают дойти в анализе. История чтения тоже играет свою роль в этой эволюции. До XII века семиотический треугольник никак не признавался, потому что чтение происходило вслух – либо слушали, как читает кто-то другой, либо читали самим себе громко или шепотом. Слух – господствующее чувство, и в том, чтобы расшифровывать текст как письменный объект, не было необходимости, потому что он в первую очередь не воспринимался зрительно. Поэтому нет необходимости производить точный анализ письменного текста при помощи верстки, разделяя слова или создавая нормализированную систему пунктуации. Между значением текста, его чтением и пониманием посредством осмысления существует самая непосредственная связь, ведь письменные и устные тексты существуют как выступающая наружу часть более сложного целого. Как объясняет апостол Павел, «буква убивает, а дух животворит»[88], именно дух следует искать в тексте, тогда как сами слова имеют мало значения. Клавдий Туринский подтвердит в начале IX века: «Блаженны те, чьи глаза зрят дух через завесу буквы»[89]. А историк Стенли Морисон полагает, что «понимание не [рождается] из слов или образов, крайне непрямых средств, но непосредственно из их эффектов»[90].

Именно эта древняя конструкция начиная с XII–XIII веков оказывается под вопросом из-за понятия письменного дискурса как совокупности знаков и все шире распространяющейся практики чтения про себя. Хотя перспектива и остается теологической (Творение и история имеют один смысл), буквенное означивание (данное в словах) постепенно подчиняет себе духовное означивание: необходимо рассматривать слова и другие элементы текста, результатом этого анализа будет «плод изучения, а [не] дар духа». С этим связана работа, начатая в Оксфорде и в особенности в Париже, посвященная изучению Священного Писания, его содержания и его «записи». В «Сумме теологии» Фома Аквинский подхватывает и уточняет учение о четырех смыслах текста, буквальном, аллегорическом (текст, возвещающий пришествие Христа), моральном (указание о том, как до´лжно жить) и эсхатологическом.

Таким образом, в центре этого изменения оказывается работа с текстом и с первейшим из текстов, с Библией, которую можно будет прояснить и лучше понять посредством эгзегезы. Толкование Писания становится наукой, которая выходит на определение метода, применимого к другим областям мысли.

Перемены: содержание

В XII и XIII веках происходит значимый рост письменной продукции, но также ряд противоречивых процессов. Предельно упрощая, можно сказать, что производство направляется тремя различными категориями: во-первых, тенденцией к специализации[91], во-вторых, и в противоположном направлении, определенным упрощением, связанным с расширением числа читающей публики; в-третьих, книга может стать знаком определенного социального статуса, или, если воспользоваться терминологией Бурдье, отличия, как и манифестацией могущества.

Специализированные тексты

Рядом с классическими произведениями любой библиотеки, священными текстами, патристикой, литургическими книгами и т. д. отныне мы находим специализированные трактаты, и их число постоянно растет. Это трактаты по медицине, праву, политике и другим отраслям знания, от естественных наук до истории. Схоластика расширяет любопытство человека на все Творение. Альберт Великий, профессор теологии в Париже и учитель Фомы Аквинского, – автор произведения De natura rerum (1270), примечательного не только новаторской идеей (каталогизировать весь физический мир), но также тем демаршем, на который идет автор, чтобы реализовать этот проект: он признает неизменность видов, затем рассматривает всех живых существ одно за другим, начиная с человека, при этом использует логическую классификацию, внутри которой систематизация выстроена по алфавиту. Основанный на абстрактном коде, алфавитный порядок вводит принцип формальной логики, совершенно инородный для структуры описываемого предмета, но упрощающий использование произведения неспециалистом. Признанный жанр схоластики – сумма (summa), энциклопедическая форма, начало которой положил Александр Гэльский (ок. 1231) и которая достигла вершины в «Сумме теологии» Фомы Аквинского: сумма – это мир в книге, мир, еще раз подчеркнем, как «бумажный мир».

Эти специализированные рукописи имеют две очень разные формы в зависимости от того, идет ли речь о рабочих заметках или о более законченном документе. Клирики (clercs) очень хорошо знакомы с письменностью, так что мы наблюдаем, как появляется и распространяется модель манускриптов, для которых характерна скоропись, использование сокращений и все чаще употребление бумаги в качестве носителя. Верстка страницы достаточно примитивна, и поиск в этом очень плотном тексте происходит при помощи заметок на полях, кратких и торопливых. Образцом этих манускриптов для работы становятся университетские книги, студенческие конспекты и т. д. Другие специализированные рукописи выполнены намного тщательнее, они представляют собой самые настоящие научные трактаты на темы теологии, астрономии, арифметики, церковного календаря и т. д., и эта тщательность порой позволяет им занять место в самых престижных библиотеках знати – в этом случае они часто имеют форму текстов, написанных на народном языке. «Книга охоты» графа де Фуа, Гастона Феба служит особенно ярким примером, относящимся к концу XIV века, в области, безусловно, специфической, но которая самым тесным образом соприкасается с жизнью двора[92].

Радикальные изменения в проблематике знака сопровождаются в XII веке и еще больше в XIII веке необыкновенным ростом популярности письменного текста как опоры порядка и управления. В том, что касается правил функционирования Церкви, этот процесс проявляется в систематической организации корпуса специального канонического права, область применения которого в действительности распространяется на все общество[93]. Дух григорианской реформы побуждает вернуться к истокам, для закладки основы для работы по осмыслению и реорганизации – задача, характерная для специалистов по письменной культуре – сначала в Италии, особенно в Болонье, а затем и во Франции. Эта тенденция поддерживается спросом со стороны новых университетов, нуждающихся в текстах для организации учебного процесса. Таким образом, постепенно начинают создаваться монументальные сборники юридических документов: около 1140 года Иво Шартрский предпринимает попытку сделать более или менее целостные сборники из множества разрозненных элементов. Эта работа выльется в декрет Грациана, состоящий из «более 4000 отрывков, взятых преимущественно из текстов соборных постановлений, папских декреталий, произведений патристики, фрагментами из римского права – в дополнение» (А. Лефевр-Тейяр). Основа канонического права, Декрет Грациана, находит продолжение в сборниках, которые включают в себя декреталии, принятые папами позднее: декреталии Григория IX (1234), затем «Секст» Бонифация VIII (1298), декреталии Климента V (1317) и декреталии последующих пап. Та же самая работа ведется с гражданским правом, в котором Императорские конституции дополняются дигестами (или пандектами), «Институтами и новшествами» (вплоть до XIII века), образуя корпус гражданского права (Corpus juris civilis).

Не только исследования письменных источников, их компиляция и организация помогли заложить прочные основы права, но и само письменное обозначение также порождает рациональное мышление, потому что текст и сам является инструментом рациональности и манипулирования миром. Таким образом будут создаваться и другие тексты, передающие работу мышления: суммы, посвященные тому или иному толкованию текста (например, «Декрет») или той или иной проблеме, и в особенности комментарии, некоторые из которых становятся классическими и начинают преподаваться. Аккурсий комментирует Corpus juris civilis, Бернард Пармский и Жан Андре комментируют основы канонического права, при этом готовятся и другие учебники для всевозможных чтений и дискуссий. Всегда и повсюду работа над текстом и отсылка к тексту позволяют развивать мысль и устраивать обсуждения.

Навстречу широкой публике

Отныне письменность и книга затрагивают более широкий круг людей – даже если он по-прежнему остается привилегированным меньшинством, – ожиданиям которого необходимо соответствовать. Мы еще вернемся к проблеме книг религиозного содержания, а здесь ограничимся указанием на распространение народного языка в качестве письменного. С того момента, как начинает расти могущество городской цивилизации, народный язык начинает утверждаться в деловых и архивных документах (административные архивы). В то же время на народном языке создается, на него переводится, а затем копируется, определенное количество все более важных текстов, отвечающих потребностям в развлечении, а также соображениям престижа и потребностям в документировании, которые складываются у широкой публики. «Истории» отвечают двум первым моделям, поскольку речь идет как о хрониках, которые читают ради пользы (чтобы подражать образцам) или из любопытства, так и о текстах, имеющих политический аспект – превознесение великих свершений династии или отдельной персоны. Жанр получает особенно широкое развитие при монархии Капетингов, начиная с Жоффруа де Виллардуэна, автора «Истории четвертого крестового похода»[94]. Жуанвиль (1225–1317) пишет свою «Историю Людовика Святого» по просьбе Жанны Наваррской, жены Филиппа Красивого. Фруассар (1337 – ок. 1410) живет при дворах различных монархов (графа де Фуа, при английском дворе, затем при Ги де Дампьере) и начиная с 1373 года пишет свои «Хроники». Кристина Пизанская пишет для Филиппа Смелого биографию Карла V… Эта модель переносится в бургундский двор, где Филипп Добрый создает при герцоге должность indiciaire, которую первым займет Жорж Шастелен. Упомянем также Филиппа де Коммина (1447–1511), карьерного дипломата, который переходит от Карла Смелого на сторону Людовика XI (1472) и начиная с 1489 года пишет свои «Мемуары».

«Романами» называют тексты развлекательной направленности на народном языке. Их модель очень часто следует этике и ценностям рыцарства (честь, верность, благочестие), тогда как в их тематике смешиваются герои античности (Александр) и более современные (Карл Великий) или легендарные персонажи. Отсылки к христианству присутствуют повсюду, как показывает пример короля Артура и его двенадцати рыцарей, но также имеют место темы паломничества и особенно крестового похода. Это поэмы, самые главные из которых во Франции появляются в XII веке и предназначены для чтения вслух: образец задается с 1100-х годов «Песнью о Роланде». Среди самых известных текстов – куртуазные романы Кретьена де Труа (ум. ок. 1190): «Тристан и Изольда» (утерян) и романы о короле Артуре («Ланселот», «Персеваль», «Ивейн, или Рыцарь со львом»…). Жан де Берри владеет роскошной «Книгой мессира Ланселота Озерного», приобретенной в 1405 году за 300 золотых экю у парижского книготорговца Рено дю Монте, и «покрытой зеленым шелком с двумя золотыми застежками, на каждой из которой V [пять] жуковин из позолоченной меди»[95]. Мало-помалу начинают появляться любовные, даже эротические мотивы: «Роман о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна – самый знаменитый пример[96]. Этот текст можно найти во многих королевских или частных библиотеках, среди которых библиотека герцога Беррийского, получившего рукопись в подарок в 1403 году от Мартена Гужа, главного казначея и будущего епископа Шартра (1408–1415)[97]. Сам успех этого произведения находится в основе характерного для французских прегуманистов противостояния: Жан де Монтрейль (ум. 1418), канцлер Карла VI, друг Колуччо Салутати и сам утонченный латинист, – один из самых горячих защитников текста. Среди его противников Жерсон, пишущий в 1402 году «Трактат против Романа о Розе», в котором объясняет, что, если бы он располагал его экземпляром, даже имеющим огромную ценность, он предпочел бы его сжечь, чем продать, из страха поспособствовать его успеху[98].

То же самое с ростом числа переводов на народный язык – мы к этому еще вернемся. В краткие сроки и вопреки прежней практике в мире письменной речи совершенно логично утверждается культурное многоязычие, как только этот мир выходит за узкие границы одних только групп специализированных клириков. К этому мы должны лишь добавить рукописи, которые излагают античных классиков и постклассических авторов, а также «учебники», сборники писем (сам факт существования которых свидетельствует о расширении практики письма), медицинские книги, пособия по соколиной и псовой охоте, даже по экономике сельского хозяйства («Книга о сельских доходах» Пьера де Кресана). Часть этих произведений также выйдет в печатном виде. Со временем новая письменная культура распространяется путем воспроизведения в слоях знати и постепенно среди городской буржуазии. Начинает меняться и статус автора: связанный с фигурой принца, автор часто принадлежит к малому ордену (что позволяет ему получать церковные доходы), но очевидно, что у него нет никакой возможности зарабатывать себе на жизнь своим пером. Первым автором, добившимся известности, станет Петрарка (1304–1374). В Италии и Авиньоне, а также в целом чувство авторства – а значит текста – делается более ощутимым. У Ришара де Бюри в «Филобиблионе» (ок. 1343) сами книги жалуются следующим образом:

Каждый день невежественные компиляторы, переводчики и переделыватели унижают наше достоинство, приписывая нам новых авторов. Меняя свой древний титул, мы опускаемся все ниже и ниже всякий раз, когда рождаемся заново в многочисленных копиях; нас, вопреки нашей воле, заставляют писать слова, которые употребляют дурные авторы, и у детей отбирают имена их настоящих отцов…

Изменения: объекты и их практики

Процедуры изготовления

Несмотря на то, что развитие книги шло в сторону секуляризации, инструменты и практики работы с книгой по-прежнему оставались почти такими же, что и до 1000 года. Есть бессчетное количество изображений писцов, наиболее детальные из которых относятся к Позднему Средневековью. Писец погружен в работу: подготовка пергамена, затачивание перьев (в VI веке тростниковое перо вытесняется гусиным), затем собственно переписывание. Из текстологического анализа книги или продукции определенной мастерской иногда можно сделать выводы о принципах работы: определить, например, была ли рукопись изготовлена методом наложения – когда переписывание ведется на горизонтальной поверхности, до того как тетрадь складывается. Носитель – пергамен, обычно изготовленный из бараньей кожи, затем бумага. Писец пишет на коленях, особенно если это студент, иногда на столе, установленном на подмостках, или на специальной подставке более или менее сложной конструкции. Чаще всего это наклонный пюпитр, с высящимися над ним книжными полками, которые в свою очередь могут быть помещены в небольшой закрывающийся шкаф. Сбоку полка для обычных письменных принадлежностей, среди которых рожки для чернил: переписчики и миниатюристы сами готовили свои чернила и краски, и эти рецепты получают широкое распространение. Над пюпитром находится полка, на которой лежит переписываемая рукопись. Конструкция может быть более сложной, как на картине Джованни ди Паоло из Сиены, написанной около 1465 года: художник выбрал сцену, в которой св. Иероним является св. Августину. Августин, занятый работой над рукописью, погребен под книгами, он сидит за пюпитром с полками на разных уровнях, к которому также примыкают два маленьких шкафа и еще один предмет обстановки, состоящий из двух книжных шкафов и складной полки. Повсюду книги, а также письменные принадлежности, чернильница, пара очков, перья… Картина также свидетельствует о современной практике чтения – экстенсивного чтения нескольких произведений сразу, к которым обращаются по работе для уточнений, вместо постоянно возобновляемого интенсивного чтения одного-единственного текста, который как бы «пережевывается»; чтения, отныне чаще всего индивидуального и происходящего про себя, вместо чтения вслух перед кружком слушателей[99].

Как бы то ни было, переписывание идет медленно и его стоимость значительно возрастает из-за цены пергамена, не говоря о том, что по окончании книга еще может попасть к мастерам по художественному оформлению и рубрикации, миниатюристам и переплетчикам…

Текст

Открытость общества по отношению к книге также предполагает изменение экономического принципа: если в монастырском scriptorium вопрос о стоимости изготовления в действительности не стоял, то когда речь заходит об обществе в целом, ситуация меняется. Стремление сократить расходы проявляется в переходе с дорогого носителя (пергамен) на более доступный (бумага), при этом увеличивается плотность текста на странице, в некоторых случаях почти в три раза. Еще один метод облегчения доступа к книгам – создание библиотек, в частности в университетах и колледжах.

В совершенно иной плоскости развитие схоластического метода окажет влияние не только на возникновение и направленность текстов, но и на постраничное расположение текста и материальную форму книги, вводя новые практики. Сразу устанавливается связь между физическим аспектом книг, практиками чтения, которые им присущи, и интеллектуальными категориями, которые лежат в основе усваивания их содержания[100]. Схоластика постулирует возрастающую делимость всего, которая дает возможность анализа и понимания, и эта концепция, на которой основывается университетское преподавание, проявляется как в сфере архитектуры[101], так и в сфере письменности. В готической архитектуре игра колонн и сводов воплощает иерархию сил, задействованных при постройке здания. Что касается письма, то каролингский минускул в X–XI веках вытесняется, уступая место новым формам готического шрифта: ductus сохраняется[102], но разбивается на несколько последовательных штрихов, акцентирующих противопоставление полноты и разреженности. Можно сказать, что готическое письмо устроено как некий анализ письма, чьи соединительные штрихи напоминают архитектурную игру и отсылают к развитию интеллектуального анализа, столь внимательного к артикуляции как целого, так и его частей. Его использование по всей Европе в XII–XIII веках объясняет то, что можно привести его типологию в зависимости от региона и области применения: идеально сбалансированный готический шрифт суммы (Rotunda) предназначен для научных трактатов («сумм»), тогда как Textura (также «формальное письмо») используется прежде всего для церковных книг и будет взята за образец Гутенбергом для шрифта в его 42-строчной Библии (1455). Наконец, бастарда с ее легким наклоном в основном используется для переписывания книг на народном языке. Самые курсивные формы являются одновременно самыми распространенными, находя применение в нотариальных документах или в некоторых университетских рукописях.

В каролингских манускриптах слова как правило не отделялись друг от друга, что требовало чтения вслух. Постепенно автономизация текста начинает, в особенности у образованных людей, связываться с развитием практики чтения про себя. Ведь именно такая практика создает для восприятия текста рамки, в которых он сам содержит указания относительно того, как обеспечить его эффективное чтение. Таким образом, мы видим, особенно с начала XI века, глубокие изменения в устройстве книги: разделение слов, распределение текста по частям и разделам, появление указателей и т. д.[103] Точно так же получает всеобщее распространение нормализованная система пунктуации, в особенности в XII веке, со знаком точки (отмечающей основное скандирование), точка с запятой и точка с циркумфлексом (для второстепенных скандирований), а также дефис (для разделения слов в конце строки)[104]. Слабая пунктуация обознается при помощи косой черты (/), знака, из которого в дальнейшем разовьется запятая. Инициал, выделенный цветом, отмечает начало фразы, знак ¶ заменяет наше разделение на абзацы. Цитаты (например, отрывки из Библии) все чаще начинают выделять, чтобы подчеркнуть, что это часть передаваемой речи. Главное новшество зародится вскоре в кругу итальянских гуманистов, где все чаще начинает использоваться восклицательный знак и скобка (около 1400 года). Эта совокупность знаков, образующая определенный код, будет развиваться в печатных книгах, чтобы придать текстовым практикам определенные рамки и создать метод, позволяющий с точностью идентифицировать буквальный смысл текста.

Значение этих явлений нельзя переоценить: начиная с того момента, как в тексте обнаруживают прежде всего буквальный смысл, который в него вложил автор, вокруг определенного корпуса текстов могут складываться группы читателей со сходным восприятием, которые иногда называют «текстовыми сообществами». Именно в этом заложен один из ранних истоков движения за реформирование церкви, цель которого в возвращении к Слову и изначальной церкви. Первая книга, становящаяся предметом изучения, – Библия, и эта работа носит тем более неотложный характер, что университеты и школы нуждаются в унифицированных рукописях священных текстов. Доминиканцы с улицы Сен-Жак, прежде всего под руководством Гуго из Сен-Шера, занимавшего должность настоятеля с 1233 по 1236 год, становятся зачинателями этого движения: Библия исправляется с учетом Вульгаты блаженного Иеронима, Стефан Лангтон вводит разделение на главы[105]. Священный текст широко расходится в виде небольших манускриптов очень тонкого пергамена, где текст написан мелким почерком и хорошо структурирован на страницах. Будет произведено несколько сотен экземпляров этой «университетской Библии», чему, возможно, поспособствовали спекуляции парижских книготорговцев… Текстологическая работа также подтолкнула доминиканцев к подготовке конкорданций Библии: вычитка текста in extenso, классификация всех слов в алфавитном порядке и указание для каждого из них мест, где оно встречается, что позволяет раскрыть и уточнить его значение. Сохранилось более 80 экземпляров третьей, наиболее подробной версии этих конкорданций, скопированных в Париже в период 1280–1330 годов[106]. В конечном итоге аналогичные процедуры начинают применяться не только к текстам Священного Писания. Когда Николай Орем переводит Аристотеля, он завершает свой труд «Таблицей примечательных предметов», приведенных в алфавитном порядке: речь идет об указателе важных тем, с отсылками к книгам и главам основного текста. Он добавляет к этому второй рабочий инструмент, своего рода таблицу «сильных слов Политики», которая соответствует специализированному глоссарию. Везде и всюду видна работа со словами и размышление над их возможным значением[107].

Предварительная разметка для создания копии часто предполагает определенное постраничное расположение текста, которое начиная с XI века может быть очень сложным и состоять из нескольких уровней. Из-за особенностей структуры средневекового обучения и системы комментирования текст становится неотделим от аппарата комментариев, которые порой оказываются важнее его самого. Основной текст переписывается более крупными буквами, а глосса (комментарий) дается возле соответствующих пассажей на полях и более мелким шрифтом (маргинальная глосса). В других случаях глосса вклинивается в сам текст (интерлинеарная глосса). Системы могут сосуществовать на одной странице в зависимости от уровня предлагаемого комментария: более короткие комментарии (объяснение слова) даются в интерлинеарной глоссе, более пространные окружают основной текст. Строение страницы еще больше усложняется, когда требуется вставить комментарий к комментарию, а это происходит нередко. В таком случае используют систему указаний, которые позволяют соотнести каждую глоссу с отрывком, к которому она относится. Нумерация листов (фолиация) или страниц (пагинация) распространяются очень медленно начиняя с XII века, но колонтитулы, как правило, возникают раньше[108].

Организация дискурса становится все более заметной, сначала за счет разделения слов, затем – различения частей текста: последнее производится не столько при помощи абзацев (с выступами и отступами первой строки), сколько путем написания первых слов более крупным шрифтом, использования цветных чернил и т. д. Содержание фрагмента при необходимости приводится на полях в виде краткой выжимки или просто при помощи заметки на внешнем поле страницы (manchette)[109]. Сложная система отсылок сильнее всего развивается в библейских рукописях, в связи с чем появляются и развиваются конкорданции, таблицы и указатели, особенно в трудах доминиканцев[110]. Кроме того, получает некоторое распространение оглавление, иногда с нумерацией глав, но обычно без указания страниц. Распространение систем ссылок указывает на то, что чтение больше не происходит in extenso, последовательно, но что к тексту обращаются за ответом на тот или иной вопрос, а также к тому или иному его месту по желанию. Противоположным образом ситуация сложится в XV веке, когда рукописи гуманистов будут концентрироваться на тексте, которому посвящается все пространство страницы, а для написания используется новый почерк (гуманистический), порой с роскошными украшениями – например, в рукописях венгерского короля Матьяша I Корвина. Постраничное расположение текста с самого начала и на переходе от одной эпохи к другой указывает на меняющийся статус как основного текста, так и его автора.

Украшения в тексте, в меньшей степени иллюстрации, образуют полезный инструмент, используемый не только как выразительное средство, но и как способ организации текста. Порой именно иллюстрация отображает особенности нового мировоззрения: в рукописях «О природе вещей» Альберта Великого порой иллюстрируется каждая из статей, и при этом чувствуется желание снабдить текст такими изображениями, которые бы объективировали описываемый предмет. При безусловном наличии эстетической составляющей важным оказывается и то, что изображение также призвано обогащать текст с точки зрения науки в начальном этапе ее существования. Но в то же время зрелищный и торжественный характер декоративных элементов складывается в систему, позволяющую видеть структуру текста через иерархию его разделов и подразделов. Мы видели, что инципит становился предметом отдельной работы (использование цветных чернил, более крупных букв или другого шрифта), но эта работа иногда выходит за рамки поля письма: начало текста подчеркивается декоративным бордюром или фризом, орнаментальным или сюжетным иллюминованным инициалом, иногда рисунком или миниатюрой. Переписанная в Сен-Амане в третьей четверти XII века Библия Савало представлена в пяти томах ин-фолио, выполненных одним и тем же писарем, и с замечательными украшениями. На страницах этой рукописи одни за одним сменяются разновидности структурирования текста: роспись содержания Евангелий, конкорданции в архитектурной рамке в романском стиле, крупные инициалы, украшенные мотивом плетенки в сочетании с анималистическим декором, крупные буквы заглавий, при этом каждый том начинается со своеобразного декоративного «ковра», подписанного художником[111]. В готическую эпоху украшенный инициал порой интегрируется в декоративное оформление поля страницы. Широкое распространение получает мотив виноградной лозы (vigne, отсюда название «виньетка»), которая пускает побеги и служит опорой, особенно в парижских рукописях, для фигур персонажей или животных («дролери»). Еще одна распространенная модель – сюжетный инициал (включающий в себя определенную сцену), например, буква «I», которой открывается текст Книги Бытия (In principio creavit Deus…). Возникают и другие мотивы: так в Ветхом Завете безумным считается тот, кто не верит (Пс. LII Dixit insipiens in corde suo: «Non est Deus» = Безумный сказал в сердце своем «Нет Бога»), что объясняет появление фигуры сумасшедшего в иллюминованных инициалах для буквы «D»… Эта логика маркировки текста внешними элементами сохранится и в печатных книгах.

Книга – материальный объект, чьи характеристики неотделимы для читателя от ее содержания. Выбор подхода ко внутреннему устройству в первую очередь определяется выбором библиографического формата, который задает одновременно и содержание, и область будущего применения книги. Большие, если не сказать монументальные, форматы до XII века преобладают в сфере Священного Писания, в соответствии с моделью, которая будет сохраняться очень долго и которой будут следовать даже рукописные Библии XVI века. Книги, используемые во время богослужения, и основные трактаты учебных библиотек тоже чаще всего имеют монументальный формат – тексты Отцов Церкви, комментарии к Священному Писанию, большие юридические трактаты и т. д. Классические тексты, наоборот, переписываются в более мелких форматах, часто в ин-кварто, по традиции, восходящей к Каролингскому возрождению. Эта модель также преобладает в мире университетских рукописей, начиная с XII века, когда в большом количестве появляются манускрипты более мелкого формата, в частности для Библий. Наконец, формат рукописей на народном языке, количество которых растет начиная с XIII века, меняется в зависимости от содержания текста и статуса владельца. Книга становится показателем социальной принадлежности: большие, монументальные копии выполняются для власть имущих, более мелкие форматы выбираются для читателей попроще. Часослов, который не был богослужебной книгой в прямом смысле слова, должен быть прежде всего удобным в обращении: это маленькие рукописи, выполненные с большой тщательностью, такие, какими их воспоет Эсташ Дешан в конце XVI века:

Нужен мне такой часослов Нотр-дама / Чтобы был как у дамы / Благородного происхождения / И изящного исполнения / Из злата и лазури, богатый в текстуре / Красиво украшенный и всеми цветами раскрашенный / С красивой обивкой и обложкой / И золотой застежкой / Чтобы все кто его видели / Везде говорили, что он самый прекрасный / Меня не обидели…

Изображение

В наши намерения, конечно, не входит анализ истории искусства, но некоторые особенно значимые моменты стоит подчеркнуть. Эрвин Панофский построил особую хронологию истории искусства, пересекающуюся с той, что здесь представлена, в которой различаются три уровня изображений: 1) мотив, не зависящий ни от какого опыта, позволившего бы идентифицировать сцену, например, сцену Тайной Вечери: на этом доиконографическом уровне он рассматривается всего-навсего как мотив совместного принятия пищи в данном случае. 2) Иконографический анализ позволяет идентифицировать представленные посредством сцены темы, при этом проблемой становится интерпретация и субъективность художника. Соединение мотива и темы создает образ. 3) Наконец, содержание, или значение, присущее изображению: это уровень иконологического анализа, который занимается представленными в произведении символами и позволяет с точностью раскрыть его смысл. Однако Панофский показывает, что связь между двумя первыми уровнями в X–XI веках меняется: в эпоху Каролингов классические мотивы сочетаются с классическими темами, поскольку художники, среди которых и книжные миниатюристы, еще имеют перед глазами классические образцы. Но в Средние века постепенно начинает создаваться оригинальная цивилизация, сочетающая классические мотивы и неклассические темы или неклассические мотивы и классические темы:

Когда классический образ, то есть синтез темы […] и классического мотива, копировался […] в Каролингскую эпоху, забывался, когда средневековая цивилизация достигла своего апогея, и вспоминался снова не раньше итальянского Кватроченто. Привилегией собственно Ренессанса было восстановление нового синтеза между классическими мотивами и темами после […] период забвения…[112]

История перспективы подтверждает эту хронологию, иным путем возвращаясь к отношениям между миром и его репрезентацией. Если художники греко-романской античности овладевали перспективой, то происходило это при помощи специфических методов построения в изогнутом пространстве и в соответствии с агрегативной репрезентацией. Для древних «тотальность мира остается по существу дисконтинуальной»[113], поэтому пространство не поддается однородной репрезентации. Распад перспективы в живописи Высокого Средневековья отсылает к перевороту, произведенному христианством: мир – материализация слова Божьего, а значит, он образует континуум, который художник редуцирует, представляя простые плоские планы и при помощи игры линий и цветов. Хотя Каролингский ренессанс снова вводит мотивы античной перспективы, невозможность интегрировать ее данность и мысль, основанную на игре плоскостей, делает эту попытку тщетной: рисунок выполняется приблизительно, перспектива остается неправильной, изображение изобилует символическими элементами.

Средневековье верило, что все пребывает в Боге. Между вещами нет дистанции, потому что они всего лишь манифестации одной-единственной сущности. Отсюда вытекает изображение пространства через ценности, атрибуты морального значения[114].

Открытое заново аристотелевское учение о конечном пространстве позволяет вернуться к проблеме. Чимабуэ (ум. ок. 1302), Дуччо (ум. ок. 1318) и Джотто (ум. 1337) берутся за воссоздание живописной перспективы при помощи геометрии (линии схода – это идея постоянно измеряемой дистанции) и в соответствии с моделью, которая очень скоро переносится в область книжного дела. Построение единого пространства при помощи единой точки схождения опирается на разработку математической теории пространства и его репрезентации. Это построение отсылает к тенденции возможной объективации внешнего мира и имплицитно в новых категориях ставит проблему артикуляции между ним и Откровением. Однако данный процесс идет медленно. Единое пространство также позволяет вписать в сцену, ставшую реалистическим отображением чувственного мира, и самого зрителя: пространство, из которого зритель смотрит на произведение, суть одно с пространством самого этого произведения. Этот способ представления поначалу появляется в Тоскане, а также в Неаполе, где некоторое время работает Джотто, в Авиньоне и в Ломбардии. Таким образом, стиль «Возрождение» знаменует собой не столько разрыв, сколько систематизацию математического построения пространства и постоянное обращение к античности.

Когда мы выходим за рамки модели чисто документального иллюстрирования текста, изображение вводит в игру системы кодов, идет ли речь о содержании или о художественных принципах. Особенно важен цветовой код: цвета как таковые уже что-то означают и складываются в иерархию, идущую от красного (престиж) к черному (наставление), зеленому (любовь, красота), коричневому и т. д. Символика может быть многообразной, как в случае синего цвета, который обозначает верность, но также и Французский королевский дом. Все цветовые значения в конце концов кодифицируются – например, в «Геральдике цветов», написанной около 1458 года. Но книга – это еще и символический объект, зависящий от социальных кодов. По мере того как создание книг освобождается от церковного влияния, схоластика развивается и появляются крупные монархические династии, составляющие значительные библиотеки, изображение все больше становится знаком богатства и престижа. В рукописях, принадлежащих правителям, применяется очень крупный шрифт, а качество носителя (прекрасно обработанный тонкий пергамен) призвано усиливать эстетическое впечатление от страницы. Манускрипты герцогов Бургундских или Беррийских украшают величайшие бургундско-фламандские или французские художники той эпохи. Пышность переплетов еще больше подчеркивает характер книги как предмета роскоши, которую порой не столько читают или листают, сколько похваляются ею – что подтверждается высокой степенью их сохранности. Стоят они тоже целое состояние: французская рукопись «Свойств вещей» Бартоломея Английского, украшенная миниатюрами, «совершенно новая и с виньетками», продана в 1400 году герцогу Бургундии Филиппу Смелому за баснословную сумму в 400 золотых экю…[115]

Практики чтения

У истоков этих изменений лежит эволюция практик чтения. В плане идей теория семиотического треугольника подсказывает, что создание теории знака сопровождается переходом от интенсивного чтения вслух к экстенсивной форме чтения про себя. Расширение, даже относительное, потенциальной читательской аудитории приводит к очень важным сдвигам в социологическом плане: начиная с XI века, книга все больше выходит из монастырей, чтобы в городских центрах проникнуть во всю структуру общества, и вследствие этого условия производства и распространения текстов претерпевают значительные изменения. Наконец, в практическом плане возможности чтения текста определяются их материальной формой, которую получает книга: переход от книги в свитке (volumen) к книге в тетрадях (codex) делает возможной иную практику чтения, изобретение строчных букв (минускула) становится предварительным условием быстрого чтения (IV век). Устройство рукописи делает возможным или невозможным ее чтение про себя, системы отсылок создают возможность обращаться за информацией к разным частям текста вместо того, чтобы читать его последовательно, и т. д. Там, где современный читатель, привыкший иметь дело с большим числом книг сразу, опирается на идею, что всегда можно с легкостью обратиться к тексту, слушатель или преподаватель средневекового университета отдавал предпочтение заучиванию текста и опирался при этом на отслеживание физических характеристик страницы с такими ее элементами, как почерк, рубрикация и т. д. Чтение нараспев – это тоже средство упростить запоминание, поэтому при регулярном его повторении потребность в физической книге отпадает. Наконец, сфера применения книги не исчерпывается ее чтением, и рост библиофильства среди правителей дает примеры, когда роскошные манускрипты призваны в той же мере, если не еще больше, служить прославлению их владельца, а не использоваться для регулярного чтения.

Однако в этой схеме необходимо должным образом присмотреться к нюансам. История чтения часто обращается к образу кривой с непрерывным развитием, показывающей, что эволюция проходит несколько последовательных стадий на пути к все более абстрактной и интеллектуализированной практике: от чтения вслух к чтению про себя, от интенсивного чтения к экстенсивному, от практики крошечного меньшинства к практике большинства в западных обществах. Постепенная модернизация практик чтения безусловно происходит, тем не менее следует подчеркнуть, что эта эволюция складывается в течение очень длительного промежутка времени (история чтения – это история «третьего уровня», если воспользоваться формулировкой Пьера Шоню), и что главный отличительный фактор связан с неравномерностью распределения каждого феномена в конкретную историческую эпоху. Иначе говоря, последствия некоторых инноваций (например, повсеместное вхождение в обиход кодексов) отражаются на практике чтения не сразу, а по прошествии длительного времени, в обществе конкретной эпохи современные и более архаичные практики всегда сосуществуют. Блаженный Августин, посетив Амвросия Медиоланского в его келье в Милане, с некоторым удивлением свидетельствует, что тому уже была знакома практика чтения про себя:

Когда он читал, его глаза пробегали по странице, а сердце изучало смысл, но голос его оставался нем и язык неподвижен. Кто угодно мог свободно войти, о посетителях обычно не объявляли, так что очень часто, когда мы приходили к нему, находили его занятым таким вот чтением в молчании, потому что он никогда не читал вслух…[116]

Попутно Августин также выделяет элементы, которые образуют семиотический треугольник: страницу (знаки), взгляд, который ее пробегает, и артикуляция посредством сердца (означаемое). И наоборот, развитие чтения про себя отнюдь не ведет к полному исчезновению тех практик чтения, которые, как было показано, опирались на специфическую «запись» и использование очень небольшого числа сокращений. Для Женевьевы Асенор такое отсутствие сокращений, в особенности в манускриптах на народном языке, в действительности

указывает на то, что […] чтение […] текстов на лангдойлском и окситанском остается lectio romane, расшифровка вслух одного слова за другим по мере разворачивания речи в медленной диахронии, тогда как университетское чтение стало чтением синхронного типа, когда текст больше не слушают, но смотрят на страницу, которую глаз, при помощи многочисленных аналитических ориентиров, стремится охватить во всей ее полноте.

Логично, что с распространением новых практик чтения они нагружаются более важным социологическим измерением, между двумя полюсами, которые можно было бы описать как «читателей из элиты», клириков, образованных людей и выпускников университетов, и тех, кто в своем подавляющем большинстве просто не умел читать. Таким образом, в истории чтения, которая отводит особое место проблематике распространения читательских практик, мы уже имплицитно касаемся парадигмы экономики книги и изобретения рынка, которые станут предметом следующей главы.

Глава 3. Рождение рынка

Нас [книги] продают как рабов или слуг, мы стоим как заложники, без всякой возможности выкупа. […] Нас отдают сарацинам, еретикам…

Ричард де Бери

Рынок и его регулирование

Что такое рынок?

В ЕВРОПЕЙСКИХ городах растет спрос на образование и чтение: благодаря университетам, а также школам и колледжам письменность и книга проникают в более широкие круги общества. Этот феномен влечет за собой изменения в сущности книги: в эпоху Каролингов рукопись была, строго говоря, объектом просмотра, одалживания и обмена; но теперь она становится товаром, обладающим определенной стоимостью, так что постепенно разовьется целая экономика книги в собственном смысле слова. На систему будет действовать, вплоть до Гутенберга, совокупное влияние рынка и капитализма.

Классический анализ категорий, на которые опирается строение капитализма, проводит различие между тремя основными уровнями обмена. На первом уровне «материальная цивилизация» напрямую совмещает производство с потреблением и разворачивается за пределами денежного обращения. Она господствует в аграрном мире Средневековья: воспроизводство старинных технологий и практик, а также потребление собственного продукта не исключают, впрочем, определенного оборота товаров и услуг, и даже их обобществления, которое, однако, происходит внутри одного и того же сообщества. Что касается книги, то мы в данном случае имеем дело с системой монастырского скрипториума, в котором производство и «потребление» совмещается. Каждый монастырь создает для себя коллекцию книг, в которых он, по его мнению, нуждается и которые он в силах собрать. Долг послушания обуславливает то, что инициатива аббата или его представителя определяет вектор пополнения и управления коллекцией. Так, в 1104 году в храме св. Петра в Люксей директор школы при кафедральном соборе Констанс в конце одного экземпляра «Геометрии» Боэция дает следующее объяснение:

Я, Констанс, проповедник и недостойный служитель […], написал для монастыря эти книги Боэция о геометрии всего за одиннадцать дней […] по приказу благочестивого аббата Милона.

В этом контексте наиболее эффективными оказываются исследования по истории библиотек на основе изучения их состава. Манускрипты, имеющиеся в монастыре, – это преимущественно те манускрипты, которые были в нем скопированы или же специально привезены, чтобы находиться в доступе братии. Такой подход был разработан немецкими медиевистами и получил название «прагматической письменности»[117]. Рынка книги как такового не существует: книги циркулируют, но в очень небольшом числе, через одалживание или дары, а тексты переписываются теми, кому они нужны. Ученые, не колеблясь, заказывают книги и даже сами порой отправляются в дальние путешествия, чтобы их заполучить…

На первый уровень обмена очень быстро накладывается второй: мы все так же остаемся в логике, в которой доминирует натуральное хозяйство, но в этом случае оно позволяет установить и развить обмен. Производитель продает либо сам, либо через очень небольшое число посредников. Спрос существует, и он покрывается ростом торговли, но природа продуктов обмена в разных местах существенно разнится: в сельском мире практически все, что находится в обороте, – это товары первой или второй необходимости, сельскохозяйственная продукция и ее производные (мука и т. п.), инструменты, ткани и кое-какая одежда. Этот спектр товаров расширяется в городских центрах в соответствии с иерархией выполняемых ими задач. В каком-нибудь небольшом центре с зачаточными управленческими функциями, небольшим двором сеньора и близким монастырем требуется лишь незначительное количество письменных принадлежностей (пергамена, чернил, перьев, в некоторых случаях книг…). Совсем другое дело более значимые и динамичные центры, где сосредоточены функции административного, религиозного управления (резиденция епископа или архиепископа), а также экономическая и культурная деятельность (наличие сети школ или даже университета). Рост числа функций совмещается с социальным разнообразием, также более заметным. Именно на этом уровне может быть организован первый рынок книг, который часто связывает производство (копирование) и оборот (продажу и перепродажу рукописей).

Наконец, третий уровень – уровень, на котором между производителями и рынком вклиниваются торговцы: они покупают, чтобы перепродавать, они работают на гораздо более обширных территориях (связанных с ключевыми путями международной торговли и ярмарками), они стремятся получить как можно большую прибыль. Их технологии постепенно совершенствуются, как в плане производимых заранее закупок, так и в плане складирования товаров, финансовых или банковских технологий и т. п. В этом случае мы выходим за пределы принципов прозрачного рынка и вступаем в логику капитализма, которая благоприятствует концентрации капитала и монополии. Если не считать нескольких «княжеских книготорговцев», сфера рукописей не затронута этими процессами, разве что в весьма важном аспекте связи капитализма с техническими инновациями и их применением. На самом деле именно инвесторы, которые свыклись с принципом венчурного капитала для финансирования дальних путешествий ради ценившихся в Средневековье предметов роскоши, профинансируют также «исследования и разработки», результаты которых постепенно перевернут всю экономику книги и приведут в итоге к «революции Гутенберга».

Система регулирования: pecia

Проясним, прежде всего, термины: librarius – термин, восходящий к античности, обозначает того, кто занимается книгами, писца, книготорговца и даже библиотекаря. Термин stationarius появляется в Болонье и Париже в рамках университетского мира. Корень «statio» указывает на определенное помещение, но также во времена Священной Римской империи он отсылал к подчиненной управленческой функции, то есть он обозначает определенную форму официальной должности: stationarius – это человек, обладающий определенной привилегией в университете, перед которым у него есть также некоторые обязательства. Ключевая деятельность stationarius’а – это pecia (то есть «тетрадь»). Даже если на деле противопоставления не столь ярко выражены (по мнению Жана-Франсуа Жене, существовал весьма активный «свободный сектор»), у pecia тройственная цель: сначала надо подтвердить и удостоверить исходный текст, который послужит основой для преподавания; потом обеспечить его размножение посредством надежного копирования, исключив по-максимуму число ошибок при прочтении; наконец, университет следит за тарифами, чем ограничивает возможности для спекуляций, создавая при этом для себя источник денежных сборов. Pecia соответствует, таким образом, определенной системе регулирования. С другой стороны, университеты и колледжи пытаются ответить на спрос на книги созданием и пополнением учебных библиотек, которым присущ как экономический (регулирование рынка), так и интеллектуальный фактор:

Таким образом постепенно были созданы городские сообщества преподавателей и студентов – колледжи, – которые не только покрывали полностью или частично расходы на проживание, но […] также открывали коллективный доступ к книге «по расписанию», что освобождало члена такого сообщества от необходимости иметь собственные копии всех работ, нужных для передачи знания[118].

Итак, stationarius располагает экземпляром текста, который нужно воспроизвести, причем его содержание было проверено властями университета (exemplar). Рукопись делится на тетради (pecia), каждая из которых отдается отдельному переписчику, чтобы их все можно было скопировать за одно и то же время. Это предполагает точный календарь, применяемый, однако, редко (текст, который нужно скопировать, может оказаться недоступным, поэтому переходят к следующему, выделенное время оказывается недостаточным и т. д.). Работа осуществляется на заказ (stationarius поручает определенную работу переписчику) или за счет платы за пользование (клиент или его доверенный берет напрокат один фрагмент за другим, копирует их сам или отдает на копирование): как правило, переписывание одной pecia занимает четыре дня. Stationarius составляет список exemplaria, которые он предлагает своим клиентам, и taxatio, в котором уточняется цена аренды каждого из них. Иерархизация терминологического аппарата свидетельствует о нормализации труда: charta – это бифолио (два листа), pecia, блок из четырех листов, то есть лист свернутый дважды, а quaternus представляет собой две pecia. Рукописные примечания показывают, что мы имеем дело с манускриптом, скопированным по системе pecia, в частности нумерация pecia концевыми формулами, например, «fi [nit] x pe [cia]» («конец десятой тетради»).

Что касается временной последовательности, институциональная система stationarius-pecia получила достаточное развитие в Болонье уже в 1200-е годы, а потом распространилась в других больших университетских городах, в том числе в Париже к 1270 году[119]. В Болонье эта отрасль контролируется комиссией peciarii. В Париже самый старый университетский книготорговый регламент (1275) не проводит различия между librarius и stationarius, и единственное предписание касается того, что книжные лавки должны прилагать все усилия, чтобы избегать копий экземпляров с ошибками и продавать книги только по разумной цене[120]. Контроль над книготорговцами находится пока в зачаточной стадии, более строгим он станет в последней четверти XIII века (как показывает университетский регламент 1302 года). В 1316 году уже проводится различие между librarius и stationarius, причем университет обладает юрисдикцией над всей сферой книжных профессий, среди которых как librarii («librere»), так и stationarii, а также копиисты («escripvain»), миниатюристы, пергаменщики, переплетчики и т. д. Представители этих профессий приносят присягу и освобождаются от налогов. Большинство из них пока еще совмещают в своей работе несколько функций. Последний пример: на севере Испании, в Лериде, работа stationarii в городе регламентирована особым официальным актом.

Списки, составленные stationarii, и кодикологическое исследование позволяют определить границы корпуса текстов, распространяемых посредством системы pecia. В одном списке парижских exemplaria, датированных 1272–1276 годами, перечислены сначала тексты Отцов Церкви и теологов XII века, а затем

трактаты, в большей или меньшей мере относящиеся к факультету искусств: Бартоломей Английский [и т. д.], затем латинские переводы греческих комментариев к Аристотелю. Потом следуют три учебника по теологии, постоянно используемых в преподавании: Summa de penitentia Раймунда де Пеньяфорте, «Сентенции» Петра Ломбардского, Historia scolastica Петра Коместора. Затем еще одна рубрика: Ista sunt exemplaria in theologia [следуют рукописи по теологии]…[121]

Далее по списку приводятся систематизированные по авторам работы св. Фомы Аквинского, Бонавентуры и Петра Тарантезского, Библия с толкованиями, сборники проповедей, шестнадцать работ по каноническому праву, десять по гражданскому, итого 138 наименований. В другом парижском списке (1304) приводятся exemplaria, имеющиеся в лавке стационариуса Андре де Сенса: 156 наименований, но сборников проповедей, комментариев Библии, текстов Отцов Церкви и теологов XII века в нем намного меньше. Луи Жак Батайон подчеркивает, что исследование сохранившихся до наших дней рукописей приводит к составлению корпуса, в какой-то мере отличного от того, что представлен в списках. Например, сохранилось лишь три Библии, созданные по системе pecia, при этом имеется значительное количество произведенных в рамках этой системы манускриптов, которые не фигурировали в списках. Предостаточно фактов, свидетельствующих о пробелах в документации и о том, что система pecia применялась не только в контексте систематически и строго организованного труда.

Религиозная парадигма или выход на сцену больших масс

Религиозный кризис и распространение мистицизма сыграли решающую роль в расширении спроса на книги и графические материалы – изображения религиозного характера – среди максимально широких кругов населения. Кроме того, речь идет об определенном факторе модерна, который подталкивает к индивидуальному чтению и большему применению народного языка в качестве письменного.

Мистика и опыт непосредственности

Здесь мы будем понимать под мистикой индивидуальный опыт Богообщения, к которому верующий приобщается через созерцание, совершаемое внутри его собственной души. В мистическом движении смешивается рефлексия мыслителей высокого полета и практика религиозной жизни широких кругов. Порой в условиях серьезного религиозного кризиса оно приобретает протестный характер, а его последствия весьма заметны в сфере экономики книги. Мы выяснили, что в номиналистических теориях, развитых в традиции Уильяма Оккама, проводится различие между областями человеческого разума и Божественного Откровения: хотя разум всегда позволяет верующему познавать лишь «иное, но не Бога», у верующего все же есть возможность пережить непосредственный опыт Богообщения посредством откровения и экстаза. Святилище откровения целиком и полностью находится внутри: «И только в глубине души, при свете, который называется чудесным, открывается божественная истина, сокрытая истина» (Ж.-А. Бизе). Распространение мистицизма связано с распространением нищенствующих орденов, францисканских (Уильям Оккам) и особенно доминиканских. В духе апостольской миссии, речь идет о том, чтобы одарить наиболее широкие массы опытом, который ранее ограничивался небольшой группой, что соответствует девизу ордена (contemplata aliis tradere – «передавать другому созерцаемое»). Бог может быть найден в каждом из нас:

в глубинах нашей души, где Он присутствует в большей степени, чем она присутствует сама перед собой; […] эти поиски совершаются посредством сосредоточения, которое избавляет нас от чувств, образов, от всякой формы, принесенной извне, и заставляет жить в себе самих; посредством внутреннего отречения, которое не считается с действиями нашего разума и нашей собственной воли и избавляет нас от нас самих; наконец, посредством самоотречения, которое позволяет душе вернуться к своему Источнику, а Богу – опустошить ее, избавив от того, что не есть Его произведение, чтобы наполнить Самим Собой пустоту, которую Он сотворил…[122]

Хотя Бога можно найти в каждом из нас, поиски его все же опосредованы словом (проповедниками и апостольской миссией), письменными документами или религиозными изображениями. Имплицитно, эта схема является революционной: если каждый христианин может встретить Бога в самом себе, что же будет со статусом и первостепенной ролью Церкви, особенно в ту эпоху, когда она переживает ряд серьезных кризисов? Последняя заметная характеристика этих тенденций заключается, наконец, во взаимоотношении Церкви и университетов: их основатели – представители духовенства, но их действие разворачивается за пределами института Церкви, оно обращено на мирян и на максимально широкие городские круги. Это крайне важный момент – в плане одновременного расширения потенциальной аудитории читателей, или, иначе говоря, «потребителей» текстов и образов, статуса интеллектуала и переоценки роли обучения грамоте в обществе того времени.

Эрфурт, Оксфорд, Прага

Эрфурт, столица Тюрингии, – это город, который во второй половине XII столетия прошел череду значительных социальных и экономических изменений. Веком позже доминиканский приор Иоганн Экхарт (ум. 1328), преподававший до этого в Париже, Страсбурге и Кёльне, читает там проповеди на народном языке о необходимости уединения и частной молитвы[123]. Тот, кого вскоре назовут «майстером Экхартом», говорит каждому о возможности познать Бога посредством мистического опыта и откровения. Булла Иоанна XII осудит в 1327 году 28 его тезисов, однако уже в следующем году Экхарт умрет. Его влияние остается довольно значительным в районах Средней Германии и долины Рейна: среди его учеников и последователей Иоганн Таулер из Страсбурга (ум. 1361), Генрих Сузо (ум. в Ульме в 1366 году) и уроженец Брабанта Ян ван Рёйсбрук (умер в Грюнендале в 1381 году). Таким образом, на территории между Тюрингией, долиной Рейна и Нидерландами сформировался один из центров западного модерна[124].

Двумя поколениями позже второй крупной фигурой реформистского движения оказывается Джон Уиклиф (ум. 1384)[125]. Уиклиф, выпускник Баллиол-колледжа в Оксфорде, также является исключительно продуктом университета, доктором теологии он стал в 1372 году. Его работы, опирающиеся на схоластику, подводят к возможности религиозной реформы. Уже в своей работе De Dominio divino (1375) он начинает разрабатывать свою теорию Благодати, которую затем разовьет, критикуя институциональную Церковь посредством теории двух церквей: церкви Антихриста он противопоставляет невидимую церковь избранных в состоянии Благодати (трактаты De Ecclesia и Doctrinale). Официальная церковь – это не церковь избранных, многие ее институты и практики подвергаются критике, в том числе культ изображений, папство (De Dissenssione paparum), материальное богатство регулярных орденов и практика индульгенций. По Уиклифу, Библия – единственный источник христианской веры и морали (De Veritate Scripturae, 1378), таким образом, проблема ее чтения и возможной интерпретации становится фундаментальной. Проповедуя чтение Библии, в первую очередь, буквальное прочтение Священного текста, Уиклиф обращается к вопросам природы знака, роли метафоры и т. д., которым он посвящает свои работы Postilla, Trialogus (первый из его напечатанных – в 1525 году – текстов), De Veritate Sacre Scripture и Opus evangelicum, а также множество проповедей[126]. Наконец, он переводит Библию на английский язык[127]. В 1381 году он, однако, вынужден покинуть Оксфорд и уехать в Люттерворт, где умрет три года спустя.

Три тезиса Уиклифа осуждены Кентерберийскими синодами и признаны еретическими в 1382 году, включая его тезис о Евхаристии, который тоже связан с природой знака: хлеб и вино, согласно его мнению, сохраняют свою материальную субстанцию в причастии, в котором Христос физически не присутствует (трактаты De Eucharistia, Confessio 1381 года и одна часть Trialogus). Уиклиф пишет на латыни, в соответствии с университетскими правилами, но его тексты переводятся на народный язык, адаптируются и получают широкое распространение – как устное (благодаря проповедникам), так и письменное. Одна из наиболее важных рукописей – Floretum, сводка выдержек из тезисов Уиклифа, приведенных в алфавитном порядке и снабженных указателем. В прологе этого текста уточняется, что работа предназначена pauperes sacerdotes (бедным священникам), а отголосок ее влияния обнаруживается в многочисленных проповедях. В Англии эти позиции приведут к важным политическим последствиям из-за движения лоллардов («бормотунов»): наряду с оксфордскими кругами лолларды включают в себя также взбунтовавшихся крестьян, которые захватили Лондон в 1381 году, а также некоторые группы буржуазии, представителей низшего духовенства, иногда дворян и даже некоторых приближенных ко двору лиц. «Двенадцать заключений», вывешенных лоллардами в 1392 году на дверях Вестминстерского зала во время заседания Парламента, говорят, прежде всего, о критике Церкви и необходимости ее реформы. Как в Праге в начале XV века, так и затем в Виттенберге в 1517 году, мы имеем дело с принципом обнародования при помощи письменного слова, к тому же лолларды, чтобы придать большую силу своему сообщению, пишут на английском. Правда, в первые десятилетия XV века движение все больше напрямую связано с бунтами. Учение Уиклифа осуждено на Констанцском соборе в 1415 году: тело doctor evangelicus должно быть эксгумировано и сожжено, а прах рассеян. Этот приговор будет повторен в 1427 году и приведен в исполнение в 1428 году.

Влияние Уиклифа весьма существенно в совершенно других регионах: Праге и Богемии. Этому во многом способствует перемещение студентов, а также присутствие в Лондоне Анны, королевы Богемии, жены Ричарда II[128]. И в этом случае мы имеем дело с весьма современной геополитикой: богатство, полученное благодаря серебряным рудникам, позволяет королю Богемии взять на себя роль первого светского курфюрста Империи. Император Карл IV Люксембургский (ум. 1378) желает сделать из Богемии современное княжество со столицей в Праге. Город объединяет в себе функции военного командования, резиденции двора, административного управления и новой столицы архиепископа (1344). Там в 1348 году создается университет, который быстро становится самым значимым в немецкоязычном пространстве. В 1366 году император присоединяет к нему колледж (Collegium Carolinum). Карл IV желает быть властителем образованных людей, он приглашает к своему двору художников и интеллектуалов, заказывает обширную работу по составлению текстов и их копированию, в том числе и на чешском языке. Интерес к этим процессам максимально широкой публики объясняет заметное место народного языка как письменного. На чешский Библия переводится с конца XIV века, сохранилось несколько десятков ее экземпляров, датированных XV веком…[129] Однако трудностей становится все больше, столкновения между различными «нациями» среди студентов ведут к упадку университета в Праге, который все больше уступает университету в Лейпциге. Противоречия между немцами и чехами распространяются на духовенство, на которое помимо этого наложил свой отпечаток разрыв между высшими чинами иерархии и низшим духовенством. Увеличение экономических проблем и начало политического кризиса вызывает все больше призывов к реформированию Церкви и общества.

Роль ученика Уиклифа, важную в первое время, играет Иероним Пражский, но после 1409 года во главе движения становится Ян Гус (1369–1415), уроженец Гусиница (Южная Богемия) и ректор университета (1402–1403). Гус произносит проповеди на народном языке в новой Вифлеемской часовне в Праге, сочиняет гимны, переводит на чешский язык труд Уиклифа Trialogus, реформирует язык и орфографию. Он вступает во все более заметное противостояние с Церковью и критикует ее богатство, мирскую власть и светский дух. Радикализация движения ускоряет разрыв: архиепископ Праги, поддерживавший Гуса, пытается дистанцироваться от его тезисов. Гус, отказавшийся сжигать свои тексты уиклифского толка, отлучен от Церкви в 1410 году. Волнения перекидываются на Прагу, еще больше усиливаясь, когда Гус осуждает торговлю индульгенциями (1411) и пишет свою работу De Ecclesia (1412). Признание имманентности Божественного делает немыслимым его инструментализацию и дисквалифицирует религию договора: булла об индульгенциях публично сжигается в Праге в 1412 году. В Богемии письменный текст еще более явно, чем в Эрфурте или Оксфорде, оказывается в самом центре борьбы. Священное Писание – единственный ориентир, к которому у каждого должен быть непосредственный доступ, так что реформа Церкви ставит вопрос об обучении грамоте и использовании народного языка. Папа римский Иоанн XXII отлучает Гуса от Церкви, когда тот скрывается в Южной Богемии (1412). Он заявляет, что готов объясниться перед Собором и получает королевский пропуск в Констанц, но вскоре после приезда его арестовывают и призывают отречься от своих взглядов. Гуса приговаривают к казни и сжигают на костре 6 июля 1415 года. С чешской реакции на это событие начинаются первые Гуситские войны: первая пражская дефенестрация (1419), провозглашение «Пражских статей», которыми объявлялась Реформа (свобода проповеди, бедность духовенства, формирование национальной народной армии)…

Гуситы дали существенный импульс употреблению письменного языка и созданию переводов на народные языки, на чешский и верхненемецкий. Изучением Библии в Чехии занимаются во всех слоях общества. В конечном счете гуситы, как и лолларды, терпят поражение (в отличие от лютеран, которые придут спустя столетие), в том числе потому, что у них нет технологии распространения своих идей, которой станет книгопечатание. А главным образом из-за того, что их действия заставляют пересмотреть социальный и политический порядок, тогда как Лютер сделает совершенно иной выбор во время Крестьянской войны. Начиная с 1433 года лагерь умеренных дворян в Богемии все больше выступает против радикалов, которые будут разгромлены в битве у Липан (1434). Повышенное внимание к книге останется константой в Богемии вплоть до Новейшего времени[130].

На нижнем Рейне: la devotio moderna(Новое благочестие)

Новый читатель, молчаливый, погруженный в текст и словно бы замкнутый в себе, остается наедине с предметом своего чтения и собственными размышлениями. Ничего удивительного в том, если это новое одиночество сопровождается развитием иной религиозной восприимчивости, более внимательной к тексту и образу, больше обращенной на внутренний опыт, а также подчас и на практику индивидуального религиозного благочестия. Эта тенденция более всего заметна в регионах, сильнее затронутых процессом модернизации на демографическом (урбанизация), экономическом и социальном уровнях. Происходящие перемены и трагическая неопределенность XIV столетия порождают в человеке тревогу, потребность найти прибежище в ином общении с Богом, опробовать другие формы и практики объединения и разделения ответственности внутри своего сообщества. Эта потребность в мистицизме укрепляется общей тенденцией к индивидуальному мышлению, а также кризисами, которые сотрясают Церковь как институт. Папская резиденция переносится в Авиньон (1305), затем начинается Великая Схизма (1378–1417) и скандальная конкуренция двух пап, которые отлучают друг друга от Церкви. Собор, наконец собравшийся в Констанце (1414–1418) под эгидой императора, предпринимает попытку восстановить единство и учение Церкви: реформа откладывается, папы Авиньона и Рима низложены, избирается папа Мартин V. Во Франции поэт Эсташ Дешам в своих произведениях откликается на настроение неуверенности и несчастья, казавшихся тогда чем-то всеобщим (1346–1406/1407):

Время боли и искушений, /

Век плача, зависти и мук, /

Время стенаний и проклятий, /

Век лживый и близкий к упадку, /

Ужасное время, от которого все не так, /

Век лживый, полный гордыни и зависти,

Время бесчестное, безрассудное, /

Век печали, укорачивающей жизнь…

Религиозное движение Devotio moderna (Новое благочестие), близкое к картезианству, зародилось в Нидерландах около 1375 года и также тесно связано с миром письменного текста.

Ян ван Рёйсбрук, прозванный Восхитительным, скорее всего, слушал Майстера Экхарта в Кельне. Рёйсбрук, бывший викарий в Соборе Сен-Мишель-э-Гюдюль в Брюсселе, удаляется в Суанские леса, чтобы предаваться там созерцанию и написанию двух больших работ на фламандском языке – «Трактат семи замков» и «Одеяние духовного брака». В его теории проводится различие между активной жизнью, нацеленной на уничтожение греха, внутренней жизнью, нацеленной на отказ от мира и подражание Христу, и, наконец, созерцательной жизнью как вершиной всего, то есть жизнью, в которой разум воссоединяется с Богом. Герт (Герардус) Гроте (ум. 1384) родился в семье богатого буржуа из Девентера – об этом городе мы еще поговорим. После обучения в Девентере, Ахене, Кёльне, Париже и Праге он обращается к мистицизму (1374) и встречает Рёйсбрука у регулярных каноников св. Августина в Грюнендале, неподалеку от Брюсселя (1377). Гроте переводит «Духовный брак» на латынь, уходит к монахам Мюнникхейзена и проповедует в епархии Девентера. В городе он собирает вокруг себя нескольких бедных учеников капитульной школы, затем мирян и клириков, которые образуют первую группу «Братства общей жизни»: братья не дают обетов, но живут вместе, объединяют свое имущество и следуют распорядку, основанному на молитве и труде, в котором важное место занимает копирование рукописей. Будущий известный книгопечатник Жос Бад, а тогда еще совсем молодой человек, свои первые уроки берет у Братьев из Гента, его родного города. Школа Девентера особенно прославится в 1470–1480 годы, когда ею будет руководить Александр Хегиус (1433–1490) и когда там будут учиться Фома Кемпийский и Эразм Роттердамский… Людвиг Дрингенберг (1410–1477), ректор школы в Селесте, также является учеником школы Девентера. Похожие сообщества, мужские и женские, появляются вскоре в Зволле, Амерсфорте и Делфте, затем движение распространяется на Рейнскую область, Северную Германию, Брабант и Фландрию. В 1387 году в Виндесхайме близ Зволле основывается монастырь регулярных каноников, который следует правилам св. Августина. Этот монастырь будет пользоваться впоследствии очень большим влиянием[131]. Напомним, наконец, что Жан Жерсон, настоятель собора Нотр-Дам в Брюгге в период 1397–1401 годов, знаком с «Братством общей жизни» и читает латинский перевод «Духовного брака», тогда как его собственные работы циркулируют в сообществах, примкнувших к движению devotio moderna.

Devotio moderna оказывает очень глубокое действие на область письменности. С одной стороны, картезианцы часто интегрированы в университетский мир, подобно Бартоломею Маастрихтскому (ум. 1446), который был доктором теологии, профессором, позднее деканом и ректором Гейдельбергского университета, прежде чем уйти в картезианский монастырь Рурмонда, а позднее Кёльна. Также нам снова встречается Иоганн Хейнлин, учившийся в Париже и сыгравший ключевую роль в распространении книгопечатания во Франции: Хейнлин в конце жизни уйдет в картезианский монастырь Базеля. Но «Братство общей жизни» также благоприятствует преподаванию в «маленьких школах» и обучению грамоте по всему региону старых Нидерландов, Северо-Западной и Северной Германии. Их практика чтения и познавания священных текстов сопровождается увеличением числа экземпляров и распространением аннотированных рукописных сборников, и они очень рано займутся книгопечатанием и книготорговлей (в Брюсселе, Мариентале, Ростоке…). Устанавливается индивидуальная связь между читателем и текстом, ставшим, прежде всего, опорой благочестия. Некоторые тексты, написанные мистиками, пользуются неизменным успехом на протяжении столетий.

Фигуры великих мистиков играют важную роль в этом движении: живое слово всегда действенно, и в третьей четверти XV века два персонажа занимают центральное место в devotio moderna. Уроженец Льежа, Дионисий Картузианец (ум. 1471) создает огромное количество произведений, как теологических трактатов, так и мистических текстов, он все прочел и воспринял, он сам переписывает и украшает миниатюрами свои манускрипты, он – doctor ecstaticus:

Видеть Вас [Бога], это как для духа видеть, что Вы совершенно невидимы, и чем больше он это видит, тем яснее он Вас созерцает…

Картезианцы из Кёльна первыми обращаются к учению Дионисия и занимаются изданием его произведений, постепенно публикуя подготовленные им комментарии к Священному Писанию. Вторая важная персона – Фома Кемпийский (ум. 1471), брат основателя монастыря Виндесхайма и бывший ученик Грота в Девентере. Вступив в 1406 году в конгрегацию Виндесхайма, он, по всей вероятности, является составителем и частично автором «О подражании Христу». «Подражание» – это сборник из четырех религиозных трактатов, который был завершен в 1441 году и имел колоссальное распространение – 700 рукописей, более 4000 печатных изданий вплоть до эпохи Новейшего времени (включая французский перевод части «О внутреннем утешении»)[132].

Производство: книги и благочестие

Успех доминиканской Библии свидетельствует об ожиданиях духовенства, которое хотело иметь в своем распоряжении текст Священного Писания в компактной и удобной форме, с тщательным постраничным расположением текста. Но расцвет мистицизма также объясняет растущий спрос на рукописную и печатную продукцию, которая могла бы помочь практикам благочестия. Две разные модели отвечают потребности внедрения этих практик в повседневную жизнь: с одной стороны, паломничество, функционирующее как praefiguratio вознесения; с другой – чаще духовные книги, в частности Библия, часословы, а также такие тексты, как «О Подражании Христу», «Искусство умирать» или «Зерцало грешной души», не говоря уже о религиозных изображениях. Молитвословы для мирян существовали начиная с IX века; в XIII столетии получает распространение, в особенности в регионе Иль-де-Франс, обычай объединять в специальный сборник молитвы и тексты из Библии и богослужебных книг. Местные наречия очень быстро появляются в текстах так называемых свободных молитв, при этом корпус литургических текстов, образующий фиксированное и обязательное ядро этих новых часословов, будет переведен только в XVI веке[133]. Многочисленные изображения Благовещения представляют образы благочестия, отныне пронизывающего всю повседневную жизнь: сцена частной жизни в интерьере, Дева Мария склонилась над книгой, возможно, она читает свой часослов в тот момент, когда ей является ангел. Но можно вспомнить и изображение Девы Марии за шитьем в алтарной преграде Шартрского собора: молодая женщина склонилась над рукоделием с иглой в руке, на коленях у нее раскрыта небольшая религиозная книга, чтенье которой задает ритм ее дня. Альберт Лабарр подчеркивает, что «существовали часословы в любом ценовом диапазоне для самой разной публики»[134], но образцом жанра становятся тома небольшого формата, очень дорогие и предназначавшиеся для высокопоставленных лиц. Некоторые из таких книг, роскошно иллюминованные, относятся к памятникам мировой живописи: «Часослов Жанны д’Эврё», иллюстрированный Жаном Пюселем и ставший одной из жемчужин великолепной библиотеки Карла V, – но кроме этого можно указать на «Часослов Этьена Шевалье», иллюстрированный Фуке, и в особенности на «Великолепный часослов» герцога Беррийского выполненный братьями Лимбургами…[135]

Рядом с текстом находятся изображения, в которых приверженцы Нового благочестия черпают вдохновение для созерцания и размышлений[136]. Изображение, легко ускользающее от рациональных категорий дискурса, позволяет с большей непосредственностью почувствовать безграничность Божественного, в котором можно сладостно потеряться. Отказ от слова в пользу молчания совершает уже Майстер Экхарт, говоривший о «бесформенной и безо´бразной бездне молчаливого и дикого божества». Таулер тоже говорит о «спокойной немоте», «пучине, в которой теряется любое сходство и любое несходство». Изображение выводит чистое и неприкрытое состояние Бога и вечности, оно сочетает в себе сладостное созерцание и головокружительные бездны забвения. Эта модель религиозной чувствительности оказывается у истоков весьма важной экономической активности – продажа предметов благочестия, таких как религиозные изображения или зеркала для паломничества, – феномен, о котором свидетельствуют изыскания Гутенберга в Страсбурге. Наконец, экономический аспект феноменов, связанных с практикой благочестивой жизни, приобретает еще большую важность, поскольку они образуют своего рода матрицу изобретения массового производства рукописей и в особенности печатных изданий.

Письмо: труд и профессии

Время профессионалов

Постепенно все более широкие слои западного общества в большей или меньшей степени приобщаются к письменности. С того момента как она выходит из мира Церкви и, в частности, монастырей, чтобы проникнуть прежде всего в городское общество, начинают развиваться виды деятельности, связанные с письмом и книгой. Растет число библиотек, а позже (в особенности после 1300 года) организуются мастерские переписчиков-мирян, иллюстрирование и переплетное дело становятся полноправным ремесленным или художественным занятием. Хотя в целом сохраняется логика создания книги по заказу, зарождение рынка ведет к образованию первой группы профессионалов по переписыванию книг и книжной торговле. Эти явления сопровождаются относительным снижением средней цены рукописей: по оценкам Эцио Орнато, во Франции средняя цена манускрипта в XV веке снижается наполовину по сравнению с ценой предшествующего столетия.

Однако специализация – это еще не все, и в большом числе случаев переписчики и торговцы занимаются еще какой-то более важной деятельностью, по отношению к которой книжное дело играет второстепенную роль. Множество переписчиков – студенты, иногда представители духовенства, юристы и чиновники (нотариусы, секретари, секретари судов), которые ищут дополнительные источники дохода. Помимо собственно денежной платы вознаграждение в некоторых случаях включало в себя непрямые бонусы – переписчику давалось благословение, и оно должно было способствовать его спасению в жизни иной. Жан де Паплё, клирик из Парижа, работает на улице Экривэн, как указывает эксплицит иллюминованной Библии Гиара де Мулена, датируемой 1317 годом[137]. 6 марта 1382 года некий Жаннен Фромаж не без удовлетворения составляет эксплицит рукописи «Королевской суммы» доминиканца Лорана дю Буа, в котором подробно описывает то, что можно было бы назвать «путь рукописной книги»:

Эта книга написана / Помолимся за того, кто ее написал / И за того, кто заказал / И за того, кто экземпляр / Давал нам до самого конца. / Того, кто писал, звали Жаннэн / Фамилия ему была Фрумаж. / Да хранит нас Бог ото всякого греха. Аминь[138].

Аналогичных примеров великое множество, вроде Матиаса Ривалли, «клирик из Пуатье», который в Париже в 1364–1365 годах занимается переписыванием манускрипта «Древней истории» на французском, для которой герцог Беррийский закажет украшенный эмалями переплет[139]. В менее важных городах у неспециализированных переписчиков еще более значительная роль. В Доле, где университет был основан Филиппом Добрым в 1423 году, следы своей работы оставили духовенство и студенты: так Пьер Ле Ваннье, бакалавр по церковным декретам и студент-правовед, уроженец Артуа, сдает свою законченную копию 24 декабря 1451 года «в восемь часов утра». Появление печатных книг никак не подрывает рынок рукописных. В 1472 году работа по переписке «Свойств вещей», переведенных на французский Жаном Коребшоном, была заказана парижским буржуа студенту, который, впрочем, не постеснялся следующим образом «дополнить» ее текст:

Книга, которую я, Жан де Биэ, магистр искусств и студент, учащийся в Париже, скопировал и переписал, как мог, добавив в нее несколько вещей, которые видел сам, либо взял из других учений и у других докторов, по заказу Николя де Бланшекура, лицензированного цирюльника и буржуа Парижа…[140]

Сама торговля также не осуществляется по специализированным каналам, в ней участвует то или иное частное лицо, продающее один из своих манускриптов, даже заимодавец или кредитор, которому книга досталась в качестве залога или была предоставлена в счет оплаты. Возможно, именно так обстояло дело с «евреем Израелем» из Монпелье, у которого капитул митрополии Брюгге в 1373 году приобретает латинскую Библию за 30 золотых франков[141]. Известно также стихотворение, в котором анонимный менестрель перечисляет города, в которых ему пришлось расстаться с той или иной книгой из своей библиотеки, чтобы расплатиться по счетам:

Моего Лукана и Ювенала / Забыл я в Бонивале / Стаций-старший и Виргилий / потеряны мной в Аббвиле / Мой Александр в Гавре / И мой Грецим в Оксавре / А мой Товит в Компьене / Получить его обратно мне как же / И мой Доктринал в Сане…[142]

Переписчики и книготорговцы

В главных городах развитие торговли книгами приводит к появлению специализированных социально-профессиональных групп, организованных в корпорации. В Лондоне в период с 1300 по 1520 год 254 человека активно занимаются изготовлением книг или их торговлей, из которых 117 – книгопродавцы (stationers), к которым нужно добавить еще художников. В английской столице в XIV веке существует две гильдии переписчиков и миниатюристов, объедившиеся в 1403 году в единую гильдию книжных ремесленников[143]. Книжные профессионалы сосредоточены в окрестностях Собора св. Павла.

КНИЖНЫЕ РЕМЕСЛЕННИКИ В ЛОНДОНЕ В XV ВЕКЕ

Случай Парижа тоже очень хорошо известен[144]. Численность профессионалов не меняется и остается ограниченной, даже в столь крупной столице: в 1297 году в реестре податей указывается один книготорговец на Правом берегу, восемь в Ситэ (улица Нёв-Нотр-Дам) и столько же на Левом берегу возле университета. Эта традиционная книжная география сохранилась и до наших дней: Левый берег и университетский квартал (улица Сен-Жак), затем собор, к которому позднее присоединится и Королевский дворец. Эрне Ле Романсёр обосновался перед Нотр-Дамом, где предлагает манускрипты на народном языке:

И тот, кто хотел иметь какую-то книгу, приходил к нему, он помогал ему советами и всеми прочими вещами. И живет он в Париже перед Нотр-Дамом…[145]

Из этой эпохи нам известна и семья Сан: Гийом де Сан, переписчик и stationarius librorum, аттестован в 1275 году и скончался до 1292 года, оставив вдову Маргерит, «торговку книгами» на улице Сен-Жак. Андре де Сан (Андре-англичанин) также книготорговец и stationarius, тогда как Тома де Сан – книготорговец и трактирщик (1313), затем stationarius (1314). Эта семья, по-видимому, близка к университету и к доминиканцам и вносит свой вклад в распространение их произведений. Жоффруа де Сен-Леже владеет домом на улице Нёв-Нотр-Дам, где в 1316 году он известен как «лицензированный книготорговец» (librarius juratus) и возможный преемник Жана де Сен-Леже. Он работает с художниками и миниатюристами для высокопоставленных лиц (Людовик I Хромой, королева Клеменция Венгерская и Жанна Бургундская[146]), интересующихся рукописями на народном языке: рыцарскими романами, иллюминованной Библией Гиара де Мулена и «Большими французскими хрониками». В тот же период Тома де Мобёж тоже работает на улице Нёв-Нотр-Дам: Матильда д’Артуа заказывает ему манускрипты для своей библиотеки в Эсдене. В начале этих «Больших хроник», датируемых 1328 годом, приведен следующий инципит:

Так начинается хроника королей Франции […], которые Пьер Оноре из Неф Шастель в Нормандии заказал написать, по образцу хроник Сен-Дени, мастеру Тома де Мобёж, проживающему на улице Нёв-Нотр-Дам-де-Пари, в благословенный Господом нашим год MCCCXXVIII[147]

Все на той же улице Нёв-Нотр-Дам Ришар де Монбастон приносит присягу в качестве лицензированного книготорговца 5 октября 1338 года: он имеет мастерскую по копированию, торгует манускриптами и известен как лицо, ответственное за рукопись «Золотой легенды» Иакова Ворагинского, переведенной на французский Жаном дю Вине (1348)[148]. Кроме них есть еще Гийом Леконт (после 1368 года), затем Жан Боке, который станет библиотекарем Карла Орлеанского[149]. В 1398 году Тевенен Ланжвен заказывает для Людовика Орлеанского копию «Этики» Аристотеля в переводе Николая Орема в двух томах за 240 золотых франков. Манускрипт затем попадет к Жану Беррийскому[150]. Всего в 1368 году в Париже насчитывается одиннадцать «писателей» или стационаров и четырнадцать лицензированных книготорговцев, число, практически остающееся неизменным вплоть до первых десятилетий XV века. В 1488 году в «штате» Парижского университета насчитываются 24 лицензированных библиотекаря, четыре мастера по пергамену, четыре торговца и семь изготовителей и продавцов бумаги, два миниатюриста, два переплетчика и два «писателя». Некоторые из переписчиков заработали себе целое состояние, например парижанин Николя Фламель, тоже приписанный к университету, который построил в 1407 году на улице Монморанси неплохой трехэтажный дом с двумя лавками в нижнем этаже для сдачи в наем.

Аналогичная эволюция происходит и в других основных центрах производства, как во Франции, так и за границей. В Брюгге Давид Обер регулярно работает по заказу герцога. Экземпляр «Романа о Персефоресте» в двенадцати томах (1459–1460) имеет следующие эксплициты:

(том I) по заказу и приказанию моего грозного сеньора Филиппа […], герцога Бургундского, я, Давид Обер, как писатель, взял на себя обязанность положить на чистый и ясный французский язык некоторые старинные истории…

(том V) это конец V тома […], который был переложен на современный язык и форму следующим образом, чтобы потом быть украшенным…[151]

Но в регионе, в который глубже проникло движение «Новое благочестие», таком как Утрехт, у монастырей сохраняется очень важная роль благодаря «Братству новой жизни», а также регулярным каноникам блаженного Августина или картезианцам, даже различным монастырям Третьих орденов[152]. В совершенно иной обстановке Дибольд Лаубер руководит в 1427–1467 годах мастерской по копированию рукописей в Агно, городе, где его отец, по всей вероятности, был посыльным имперского окружного суда и где он сам также работает учителем. Его продукция, сохранившаяся до сегодняшнего дня, очень значительна и насчитывает более 80 манускриптов, в большинстве своем иллюминованных. Вероятно, он получает заказы, но, похоже, также копирует или отдает на переписку тексты самостоятельно, чтобы потом предлагать книги потенциальным клиентам. В одном из своих каталогов за 1450 год он предлагает на продажу 45 наименований, предназначенных для состоятельной светской публики: легенды о святых, послания и евангелия, псалмы, романы (в том числе «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха), а также «хорошие» трактаты о медицине, чаще всего на народном языке[153]. Некоторые из переписчиков и миниатюристов этой мастерской нам знакомы, например, Дибольд фон Дахштайн, Иоганн Пор де Аргентина (Аргентина – это Страсбург) или же Ханс Отт, рисовальщик, которого позже мы встречаем в Страсбурге в 1427–1449 годах. Множество мастеров немецкого происхождения в те времена обосновались в таких городах, как Барселона и Валенсия, Севилья и т. д.: создается впечатление, что некоторые переписчики даже не знают языка, на котором им приходится работать.

Как студенты и их преподаватели, мастера в случае необходимости переезжают из города в город в зависимости от того, где живут их заказчики и клиенты. Например, Гильбера де Мец, переписчика, известного в Париже в 1407–1434 годах, вскоре можно встретить в его родном городе Граммоне, где он работает на Филиппа Доброго[154]. На международном уровне мы также иногда сталкиваемся с кругом крупных предпринимательских династий, которые считают незазорным для себя вкладываться в производство предметов роскоши и тем самым завоевывать доверие могущественных правителей своего времени. Так, Рапонди – купцы из Лукки, у которых есть фактория в Брюгге и которых дела сближают с Бургундской династией. В Париже Дино Рапонди выступает как финансист и советник герцога, которому он преподносит в дар манускрипты: по случаю нового 1400 года – рукопись «Декады» Тита Ливия, за которую он получает в знак благодарности 500 франков золотом. Его брат, Джакобо, тоже живет в Париже, где специализируется на создании рукописей для Филиппа Смелого, среди которых Библия с миниатюрами (600 экю, то есть 1050 франков)[155], «Золотая легенда» (500 экю), «О знаменитых женщинах» Боккаччо на французском языке (300 экю)… Его специализация – тексты светского характера, тогда как Жан Л’Авенан и Ивон Ле Горжен (последний является «писателем») занимаются богослужебными рукописями. И именно Рапонди в 1402 году предоставит часть средств, требовавшихся для того, чтобы герцог смог нанять братьев Лимбург[156].

Во всех областях книжного дела передовые позиции занимает Италия. Болонья, благодаря своему университету и школам римского права, начиная с XII века, становится важным центром производства и распространения книг. В городе представлено производство как пергамена, так и бумаги, работают мастерские по копированию рукописей (братья Кардинале и Руджерино да Форли имеют здесь свою мастерскую около 1267 года) и созданию переплетов, к тому же здесь очень рано начинает применяться система pecia. Болонские манускрипты экспортируются в Париж, Монпелье и в немецкие университетские центры, торговля книгами между частными лицами ведется и в самом городе, а начиная с 1265 года, при превышении определенной суммы, ее должны сопровождать нотариально заверенными контрактами[157]. Но самый прославленный книготорговец XV века, это, без сомнения, Веспасиано да Бистиччи (1421–1498) из Флоренции, которого называют princips librariorum (король всех книготорговцев). Он держит мастерскую, предоставляющую любые виды услуг, относящихся к книгам, – копирование, иллюминирование, переплет и распространение[158].

Художники и специализированные мастерские

Профессия художника связана с ростом влияния в обществе очень обеспеченной клиентуры, с 1400-х годов она начинает более четко дифференцироваться относительно профессии миниатюриста, то есть художника, занимающегося только украшением манускриптов. Эта проблематика относится к социологии искусства: обосновавшиеся в «городах-резиденциях» (Residenzstadt) художники связаны с фигурами правителей-библиофилов, которые дают им заказы. Их мастерские обычно организованы вокруг какого-то признанного мастера и обеспечивают выполнение всех этапов заказа. Однако речь, как правило, не идет о художниках, которые ограничиваются одной только живописью, как подчеркивает Хейзинга:

Тем самым фактически стирается грань между свободным художественным творчеством и изготовлением произведений прикладного искусства […] Множество художников с яркой индивидуальностью, из тех, что находятся на придворной службе во Фландрии, Берри и Бургундии, сочетают писание картин не только с иллюстрированием рукописей и раскрашиванием статуй; они не жалеют усилий, расписывая гербы и знамена, создавая костюмы для участников турниров и различных церемоний…[159]

Примером может послужить Мельхиор Брудерлам, который работает и над «автоматами» замка Эсден, и над каретой герцогини Бургундской, и даже над украшениями бургундского флота в Эклюзе в 1387 году. Среди наиболее известных имен прежде всего следует назвать художника Жана Пюселя: в его «Бельвильском бревиарии» (1323–1326) показана роль начальника мастерской, распределяющего работу между другими художниками (Майе, Ансло и Шеврие) и расплачивающегося с ними:

[33] Майе. Ж. Пюсель отдал XX и III су VI денье. [62] Ансло за I п[ецию]. [268] Ж. Шеврие за I п[ецию]. [300] Ж. Шеврие за I п[ецию][160].

Вот, например, Жан из Брюгге, художник короля, в то время как Жакмар из Эсдена (ум. ок. 1409) работает на герцога Беррийского в Бурже начиная по меньшей мере с 1384 года. Сохранился его блокнот с эскизами 1400-х годов: речь идет о шести самшитовых досках с грунтовкой из белого гипса, на которых нанесены рисунки при помощи стилуса (можно отметить связь с гравюрой)[161].

Но чаще всего имена художников остаются нам неизвестны, и потому при атрибутировании манускриптов различным мастерским принято опираться на стилистические элементы: так, есть мастерская Часослова мастера маршала Бусико (ок. 1410), мастерская Часослова Рогана (ок. 1420), а также «Бревиария Бедфорда» (ок. 1430). Другие знаменитые мастерские – мастерские «Мастера Жувенеля дез Юрсен», мастерские, тяготеющие к Анжуйскому двору, и мастерская «Мастера Жана де Варэна» (по имени советника Филиппа Доброго). Рост числа мастерских и атрибуций свидетельствует об увеличении спроса со стороны двора. Хотя Париж и является основным центром производства в Европе[162], влияние «бургундцев» все равно очень велико, к тому же художники отныне легко переходят от одного двора к другому. Выходцы из Неймегена, три брата Поль, Эрман и Жанекен Лимбурги – художники «Великолепного часослова герцога Беррийского»: с 1402 года находившиеся на службе у Филиппа Бургундского, они затем переходят к его брату, герцогу Беррийскому, и все трое умирают в 1416 году. Жан Коломб, родившийся в Бурже около 1450 года, в 1485–1489 годах закончит «Великолепный часослов», который они оставили незавершенным. Братья также известны тем, что преподнесли герцогу иллюминованный манускрипт-обманку, который на самом деле был:

Поддельной книгой, сделанной из куска белого раскрашенного дерева в форме книги, ни на одном из листов которой ничего не было написано…

В окружении все тех же герцогов Бургундских есть также Лоизет Лиедет в Эдене и в Брюгге. Симон Мармион – сын Жана Мармиона, живописец в Валансьене и создатель «Алтаря святого Бертена» (ок. 1454–1459), который Гийом Фийастр передал в дар могущественному аббатству Сен-Омер[163]. Мишель Клове, еще один уроженец Валансьена, – предок Клуэ, придворного живописца Франциска I и его наследников[164]. Но прекращение герцогской династии и исчезновение знатных семей, которые ее окружают, сопровождается резким сокращением заказов и снижением по всему региону активности, связанной с копированием и живописным украшением роскошных манускриптов…

И наоборот, такие регионы, как Пуату и в особенности Турень, выигрывают от смещения политической оси королевства и установления Орлеанской династии[165]. Карл VII (ум. 1461) был вынужден провозгласить себя королем в Меэн-сюр-Йевр и стал «буржским королем», чьи владения образовывали компактную территорию в Турени, Пуату и Берри. Королевская администрация сосредотачивается вокруг Буржа и Пуатье, двух университетских городов. Позднее, когда военное положение улучшается, города-резиденции (и как следствие, центры книжного производства) переносятся на боковые ветви королевской династии: Людовик XI находится в Туре и Плесси, но поселил в Амбуазе королеву Шарлотту Савойскую и своих детей и создал там орден святого Михаила (1469), в ответ на создание бургундского ордена Золотого руна. Королева велит переписать, иллюминировать и переплести «Vita Christi» в 25 тетрадях «Тибо Брединку, книжнику, проживающему в Туре»[166]. Карл VIII, родившийся в Амбуазе, заставил полностью перестроить тамошний замок и разместил большую часть своей итальянской добычи, – в нем он и погиб в результате несчастного случая в 1498 году.

Орлеанская династия находится в Блуа после того, как город был взят Людовиком Орлеанским в 1392 году. После его убийства по наущению герцога Бургундского (1407) его вдова Валентина Висконти также поселяется в Блуа. Карл Орлеанский возвращается туда после пребывания в плену: он перестраивает замок (1443–1457) и заводит в нем блестящий двор. Именно в Блуа родится будущий Людовик XII, который сделает город столицей королевства: в 1506 году в нем соберутся Генеральные Штаты. С того момента в регионе поселяются все знатные сеньоры и должностные лица короны. Двор Луизы Савойской находится в Амбуазе, где рождается Франциск I, и известно, что библиотека Орлеанской династии в замке Блуа частично положит начало Королевской библиотеке Франции… Среди крупнейших художников, близких к этому двору и специализирующихся на манускриптах, самый известный – Жан Фуке. Он родился в Туре около 1425 года и, возможно, некогда учился у братьев Лимбургов в Бурже, а затем у Энслина де Агно в Париже[167]. Служившего при дворе Карла VII, а затем Людовика XI, Фуке в 1475 году называют «королевским живописцем». Он создает портреты знати, картины на религиозные сюжеты («Пьета»), декорации празднеств, работает над монументальными проектами (могила Людовика XI в Нотр-Дам-де-Клери) и рукописями, предназначавшимися для короля, принцев или важных придворных особ. Среди них прежде всего выделяется Этьен Шевалье, владелец великолепных рукописей. Его дедушка, Пьер, был камердинером у Карла V (1373), брат дедушки, Этьен, – директором лепрозория в Мелэне. Его отец будет сборщиком податей во владениях герцога Орлеанского и секретарем короля (1423). Он сам, нотариус и секретарь короля (1442), окончит карьеру в качестве казначея Франции и члена Большого совета. Будучи протеже фаворитки Аньес Сорель, он станет ее душеприказчиком (1450)… В лице Шевалье мы последний раз наглядным образом сталкиваемся с центральной темой Нового времени, отразившейся в возвышении посредством письменной культуры, управленческой специализации и службы правителю.

Часть II

Время «стартапов»

Изучение гуманитарных наук обязано мощным просвещением этой новой форме книжников, которые как троянский конь вышли из Германии, чтобы распространиться повсюду в цивилизованном мире. Почти везде рассказывают, что именно вблизи Майнца жил тот самый Жан, прозванный Гутенбергом, который первым изобрел искусство печати, благодаря которому без тростника или пера, но посредством металлических литер книги изготавливаются быстро, правильно и элегантно […]. Изобретение Гутенберга […] дало нам шрифты, при помощи которых все то, что говорят или о чем думают, может быть тут же записано, переписано и передано потомкам…

Гийом Фише, 1471

Глава 4. Пути и принципы инновации

Нища я, дряхла, старостью согбенна,

Неграмотна и, лишь когда идет

Обедня в церкви с росписью настенной,

Смотрю на рай, что свет струит с высот,

И ад, где сонмы грешных пламя жжет.

Рай созерцать мне сладко,

ад – постыло.

Франсуа Вийон, «Большое завещание»

В ОТВЕТ на конъюнктуру экспансии, которая особенно отчетливо ощущается в XI–XIII веках, и на растущий спрос на интеллектуальное образование и книги, эволюция техники даст западному обществу те средства, которые позволят ответить на эти новые потребности. Середина XV века – время первой книжной революции, произошедшей благодаря изобретению Гутенберга, при этом изменения, произошедшие ранее, стоят у источников гипотезы о «Ренессансе писцов», отмеченном растущим производством и все увеличивающимся распространением книг, новыми объектами интеллектуальных интересов, сдвигом в художественных формах и первым феноменом технической инновации. Это изменение сочетается с фазой экономического и демографического роста, которые особенно ощутимы в отдельных регионах: впервые в истории Европы на протяженной территории плотность населения составляет 60 жителей на квадратный километр (так обстоят дела в землях, некогда принадлежавших Голландии), при этом укрепляются сети городов, идет развитие крупной торговли, исследовательские экспедиции отправляются в самые отдаленные «Индии». Эти явления сопровождаются развитием капитализма: он предоставит в распоряжение технических специалистов и изобретателей средства, необходимые для продолжения работы и внедрения ее результатов в жизнь.

Технические инновации, согласно исторической науке, не являются завершением какого-то одного единственного пути развития. Появляется все больше самых разнонаправленных попыток решить какую-то проблему (в нашем случае это тиражирование изображений, а затем и текстов). Постепенно определяются наиболее эффективные способы ее решения, по принципу специализации: на каждом этапе открываются разные возможности, более или менее эффективные в техническом отношении и более или менее осуществимые в экономическом плане, и каждый сделанный выбор смещает все поле возможностей. С другой стороны, инновации предполагают не просто изолированные изобретения, а целые системы. «Система Гутенберга», конечно же, касается печатного станка, нормализации шрифтов и их серийного изготовления, но также и бумаги, технологии изготовления в книгопечатне (отладка всех элементов, образующих единое целое, чернил, оборудования), практик изготовления и, наконец, всей новой глобальной «экономики», экономики печати.

В техническом отношении всякая инновация воплощается в жизнь очень малочисленными группами изобретателей и технических специалистов, но помимо них также и финансистами. Исследования, зачастую очень продолжительные во времени и всегда рискованные, будут финансироваться по сути дела капиталистами, работающими в области венчурного капитала, подобно стартапам 2000-х годов. Порой мы будем наблюдать, как те же самые капиталисты будут эксплуатировать созданные таким образом предприятия, а некоторые даже будут специализироваться на новом «книжном» секторе. Отсюда важность феноменов, которые априори принято недооценивать, таких как семейные связи, путешествия, индивидуальные или небольшими группами, и т. д. История инноваций предполагает микросоциологию сред, являющихся их инициаторами и носителями, которая применительно к XV веку остается нам по большей части недоступной. Наконец, успех инноваций измеряется в первую очередь отношениями с рынком: необходимо, чтобы продукт расходился и его хорошо принимал «потребитель» того времени. С одной стороны, новый продукт должен удовлетворять потребность, с другой – изобретатели работают над тем, что им кажется полезным и прибыльным, что объясняет, почему аналогичные технические задачи одновременно ставятся в разных местах и разными людьми. В конечном счете существует тенденция к нормализации: технологии изготовления приближаются к определенному стандарту, который отвечает некоторой форме экономического и технического равновесия и облегчает рационализацию рынка.

Бумага и ее изготовление

Первая крупная инновация затрагивает носитель информации, бумагу, и феномен перехода к этому средству передачи играет главную роль в его распространении на Западе. Изобретение и особенно распространение бумаги – один из самых важных индикаторов общего изменения ситуации начиная с XII века.

Китайская бумага

Бумага – китайское изобретение, восходящее ко II веку до нашей эры[168]. Сырье, из которого она делается, может быть разным: пенька, шелковица (особенно в Японии), ротанг, рисовая солома и бамбук. Для изготовления бумажной массы, бамбук нарезают, очищают, связывают в охапки, затем осуществляют последовательные фазы замачивания, очистки и размалывания сырья. Образованная таким образом пульпа проходит процесс ферментации, затем очищается, потом пропускается через «форму» в виде сита, в котором задерживается масса будущего листа бумаги, который после этого должен быть высушен на свежем воздухе. В качестве формы поначалу используется кусок ткани, натянутый на раму, на который пульпу накладывают с помощью черпака. В случае жесткой формы, решетки делают из тонких побегов бамбука, и операция происходит иным образом: решетку замачивают в чане, чтобы затем «поднять» лист. Постепенно состав массы улучшается: добавка крахмала делает листы непромокаемыми для чернил, а иногда листы подвергаются тонировке.

Необходимо различать использование и изготовление бумаги: в таком городе, как Самарканд, бумага известна уже в V веке, задолго до того, как она стала там изготавливаться, в Корее бумагу использовали около 600 года, в Японии – начиная с 610-х годов, а в Индии – в VII веке. До нас дошли документы на бумаге, касающиеся Средиземноморья и создававшиеся еще до арабского нашествия, но эпизодическим образом. По традиции считается, что технологию изготовления бумаги передали китайские пленные после Таласской битвы в 751 году[169]. Ближе к Западу бумага начала производиться в Самарканде (751), затем в Багдаде (793), Йемене, Сирии и Египте (начало X века). Халиф Харун ар-Рашид (ум. 809) отдает распоряжение об использовании бумаги в канцелярии Багдада, потому что ее труднее подделать, чем пергамен. В IX веке она уже применяется повсюду в арабо-мусульманском мире, хотя при этом также используется пергамен, в особенности для текстов не на арабском языке, и даже папирус. Еще ближе к Западу новый носитель появляется сначала в пограничных зонах, которые выступают в качестве пространства обмена товарами и культурного трансфера, благоприятного для возникновения инноваций: из Египта бумага попадает в Северную Африку, на Сицилию и в арабо-мусульманскую Испанию (Хатива, XI век). Первые документы на бумаге, имеющиеся на Западе, – акты нормандской канцелярии на Сицилии XII века. В арабском мире бумага изготавливалась по технологиям, которые до сих пор остаются малоизвестны: чаще всего готовилась масса на основе пеньки или перемолотого и утрамбованного тряпья. Арабская бумага более белая и гладкая, чем западная, и на ней не бывает водяных знаков.

Бумага и ее изготовление в христианской Европе (XIII–XV века)

На Западе первый регион, в котором бумага получает распространение, – это Италия, занимающая полуостров, открытый как влияниям Византии, так и арабо-мусульманского мира. Бумажные мельницы вращаются в Фолиньо, около Амалфи, в 1256 году, затем в Фабриано, возле Анконы. Фабриано – место главных технических инноваций, в котором есть не только мельницы для производства бумаги, но также и латунная проволока в формах для отливки, получает распространение водяной знак и налажено проклеивание листов желатином[170]. Два других важных региона бумажного производства расположены в Лигурии и возле озера Гарда. Среди прочих регионов – Испания, а также юг Франции (Тулуза и Лангедок), в том числе Авиньон, затем к ним присоединяются Шампань (1340), Иль-де-Франс, Конте (ныне Франш-Конте) и т. д. Наконец, в 1400-е годы, бумажные мельницы запускаются в Нюрнберге (1390), Равенсбурге (1393) и Базеле (1430), в Эльзасе (Страсбург, 1431), Хемнице и в области Нижнего Рейна.

Быстрое распространение этого нововведения со всей очевидностью указывает на активный спрос, который один пергамен удовлетворить не может и для которого важно резко снизить производственные затраты. Технологии, отработанные на Западе, начиная с Фабриано и французских центров бумажного производства, а позднее Нюрнберга, позволяют рационализировать производство и сократить расходы. Принцип работы – деструктурировать волокно целлюлозы, чтобы восстановить его в форме листов. Сырье, целлюлозу, получают из некрашеных тряпок, льняного полотна или пеньки. После промывания идут процессы замачивания и ферментации. Гидравлическое колесо, приводящее в действие пилоны, превращает все в единую массу: дробление, осуществляемое в специальных ступах, дает в результате своего рода пульпу, которую разводят водой и нагревают. Затем за дело одновременно принимаются двое рабочих. Один («черпальщик») окунает форму в массу: это деревянная рама с сеткой из латунной проволоки, которая пропускает воду, а на нее смонтирована еще одна подвижная рамка, регулирующаяся в зависимости от желаемой толщины листа. Происходит операция подъема бумажной массы в форме. Сетка рамы оставляет след, заметный на просвет: линии – вержеры и понтюзо, а затем и филигрань, первое появление которой зафиксировано в 1282 году[171]. В Средние века форма, а следовательно, и лист, имеет размеры в среднем 30 см на 42 см. Второй рабочий кладет лист на войлок. Наконец, груда листов, разделенных войлоком, помещается под пресс для того, чтобы вышла лишняя вода. Каждый лист затем укладывают на стеллаж и высушивают в ходе нескольких последовательных операций, затем проклеивают (чтобы он стал непромокаемым), полируют и разглаживают. Груда листов делится на «кипы» и «стопы» и готовится к отправке. Следует подчеркнуть техническое родство между изготовлением бумаги и металлургией, поскольку необходимо вытягивать проволоку (волочить) для того, чтобы сделать решетку формы: эти техники были существенно усовершенствованы в Нюрнберге в первой трети XV века[172].

Благодаря изучению филиграней и истории бытования экземпляров можно констатировать, что бумага быстро становится предметом крупной торговли на дальние расстояния. Например, в большом числе рукописей и инкунабул выявлены филиграни с изображением горшка, характерные для Шампани. Более того, западный капитализм, всегда ищущий возможности для увеличения производительности, сработал на улучшение процесса изготовления бумаги (инновации в технологии), этим объясняется тот факт, что с XIV века в арабо-мусульманский мир начинают экспортировать западную бумагу. Бумага является более дешевым носителем, она может быть произведена быстрее и в гораздо большем количестве, чем пергамен: и хотя в самом начале цена довольна высока, все равно существует тенденция к ее постоянному снижению. Кроме того, новый носитель окажется гораздо более подходящим, чем пергамен, для применения новых типографических техник. На Западе в XIV веке бумага доминирует во всех текущих работах, связанных с письмом, и в растущей доле производства манускриптов: административные или нотариальные реестры, бухгалтерская документация, обиходные или мало ценные рукописи и т. д.

Это массовое внедрение привело к появлению того, что Маклюен с его талантом к емким формулировкам назвал «Бумажными империями». В силу дешевизны бумага способствует быстрому тиражированию письменной продукции, все более ощутимому охвату общества средствами письма и письменной фиксации и т. д., и одновременному развитию современной политической структуры – иначе говоря, структуры, которая опирается на письменность и на «графический разум» (Джек Гуди). Возьмем типичный пример самого древнего документа на бумаге, хранящегося в Германии, счетовой бухгалтерской книги из Тироля, датированной 1299–1304 годами. Это характерный для современности объект с самых разных точек зрения: его содержание отсылает к формирующемуся административному управлению, поскольку речь идет о фрагменте отчетности герцогского двора. Но это еще и архивная единица, которых становится все больше, что объясняет, почему она была выполнена на носителе, не имеющем особой ценности – здесь нам следовало бы заняться своеобразной археологией административного управления и его практик. Наконец, документ иллюстрирует процесс политического изменения всей структуры в целом, поскольку в тот момент Тирольское герцогство эволюционирует в сторону принципата, управляемого на современный лад[173]. Задержимся еще в Центральной Европе, между Рейном, Альпами и Эльбой, в этой географической зоне, которая вскоре сыграет главную роль в открытии Гутенберга и первоначальном развитии книгопечатного дела. Первая известная нам фабрика по производству бумаги – «Хадермюле», была открыта Ульманом Штромером (ум. 1407) на притоке реки Пегниц в Нюрнберге (1390): бумага, которую он производит, имеет посредственное качество и вплоть до 1452 года идет на упаковку. Из этой бумаги, склеенной в несколько слоев, получается картон, который вскоре начнет использоваться для изготовления игральных карт, производящихся в массовом порядке благодаря технике ксилографии…

Ксилография

Мир образов

В традиции Дальнего Востока различаются эстампаж и ксилография[174]. Эпиграфика, первый способ распространения текстов в императорском Китае, способствует развитию эстампажа: на камень накладывается тонкая увлажненная бумага, а краска наносится тампоном[175]. Таким образом, исходный текст, вырезанный в камне, проявляется «в негативе» и белым. Эта техника факсимиле может получить развитие только тогда, когда использование бумаги становится повсеместным. Первый известный пример – «Надпись горячих источников», открытая в Лишане и созданная до 653 года, но сама техника использовалась уже за несколько веков до этого. Некоторые эстампажи содержат более длинные тексты и представляют собой несколько последовательных листов.

Ксилография в свою очередь происходит от гравированных печатей, позволявших получить оттиск религиозных изображений и заклинаний в Индии VII века: спрос на эту технику создается буддизмом, в особенности тантрическим. Сохранились посвятительные, или вотивные, надписи и магические заклинания, а позднее в IX веке – нерелигиозные тексты. Когда эта техника распространятся в Китае, по своему применению она напоминает эстампаж, поскольку тираж, произведенный без пресса, при желании мог достигать нескольких тысяч, даже десятков тысяч экземпляров (отсутствие станка позволяет сохранять и использовать заново доски без износа). Кроме того ксилография хорошо подходит для воспроизведения многочисленных китайских иероглифов, хотя известна технология, которая использовала для этого маленькие кубики, комбинировавшиеся друг с другом, например, в свитках «Тысячи Будд» (VIII век). Из Китая этот метод попадает в Корею, затем в Японию: подавив восстание буддийских монахов (764–770), императрица Сётоку повелела напечатать миллион рулонов бумаги с короткими буддийскими молитвами (дхарани) и поместить их в десяти храмах столицы Нары[176].

Ксилография появляется на Западе в последней трети XIV века: рисунок переносится на деревянную доску, затем производится сама гравировка резцом. Две треугольных насечки выявляют штрих, который будет прокрашен. Гравер следует за направлением волокон дерева – отсюда название «продольная (обрезная) гравюра на дереве». Затем убираются все части, на которые не будет нанесена краска: поэтому такая печать называется «высокой»». Изображение переносится на носитель (это уже бумага, а не пергамен) путем давления на оборотную часть листа, который предварительно смачивается. Давление осуществляется при помощи щетки, притирки (шара, состоящего из щетины, пропитанной сильным клеем) или любого другого инструмента. При этом используется краска с водяной основой, дающая коричневатые оттенки, так что оттиск можно делать только с одной стороны листа. Пресс начнут использовать лишь позднее (ок. 1470), что предполагает более густые чернила, но создает неудобство – можно раздавить доску, а это вредит ее сохранности. С начала XV века известна также техника гравюры на меди или «глубокой печати», сначала в Германии, а затем в Италии и Голландии: «Берлинские страсти», выполненные на меди и датированные 1446 годом, – самый ранний из известных примеров изображений на тему Страстей. Это гораздо менее распространенная техника, ее использование в книгопечатании затрудняется тем, что два метода, типографский и глубокой печати, не сочетаются друг с другом. В некоторых случаях, как для флорентийского издания Данте 1481 года, чтобы обойти это затруднение, гравюры на меди наклеиваются на страницы отпечатанного текста.

Начало ксилографии на Западе описано у Ченнино Ченнини около 1400 года и относится, прежде всего, к набивным тканям[177]. «Доска Протата», самый древний фрагмент, известный во Франции, восходит к 1380-м годам и представляет собой фрагмент Распятия, который, по всей вероятности, служил для украшения алтарной завесы. В Германии первые оттиски ксилографии датируются первыми десятилетиями XV века: созданный около 1410–1420-х годов «Христос на кресте» из Мюнхена свидетельствует об особом частном характере благочестия и специфическом отношении к смерти. «Святой Христофор» (в монастыре Буксхайма) – изображение, оттиснутое на нюрнбергской бумаге, которое продавалось паломникам (1423). В Италии библиотека Равенны располагает коллекцией из 49 ксилографических изображений, почти исключительно фигур святых или сцен Страстей. Гравюры, самые старые из которых также относятся к XIV веку, изготавливались в мастерских Венеции и в регионе Венето (Падуя, Верона), в Северной и Центральной Италии (Прато), иногда также во Франции, Голландии и Германии (Швабия, Кёльн). Их производством порой занимаются ремесленники с Севера, немцы или фламандцы: граверы (называемые очень по-разному) упоминаются в Кёльне и Майнце, начиная с 1400-х годов, тогда как в Венеции сеньория принимает решение запретить импорт изображений, чтобы защитить местных ремесленников от слишком активной конкуренции со стороны других центров производства.

Изучение типологии сюжетов позволяет установить, кто был заказчиками этих изображений и какие практики были с ними связаны. Шрайбер выстраивает текст своего «Пособия любителя гравюры на дереве и на металле в XV веке» на основе классификации по жанрам, в которых преимущественно преобладает религиозная сфера[178]. Между тем можно отметить некоторые более специфические мотивы: например, тема смерти сравнительно лучше представлена в Германии[179], в образах скелетов, вылезающих из могил и танцующих под звуки флейты, на которой играет мертвец. Содержание сопрягается с некоторой формой социальной критики – смерть забирает все, независимо от качеств тех или иных людей[180]. Религиозные изображения это еще не все, и необходимо подчеркнуть важность производства игральных карт, появившихся в Китае при династии Тан (618–907) и, возможно, попавших на Запад по Шелковому пути. Примерно через два десятка лет после смерти Мариньолли, персоны, которая нам еще встретится, сеньория Флоренции запрещает карточные игры (1377), ее примеру следуют Париж (1378), Регенсбург и Констанц (1379), затем Нюрнберг (1380): рост возмущения указывает на то, как быстро и широко распространилась эта практика. Но с 1381 года Нюрнберг занимает более тонкую позицию, поскольку констатируется неэффективность запрета, а также потому, что открывается значительный рынок для производства игральных карт. Мы видели, что с 1390 года Ульман Штромер производит картон на своей мельнице в Хандермюле: он использует этот материал, чтобы начать массовый выпуск игральных карт, которыми вскоре наводнит всю Европу. Игральные карты также печатаются в Лиможе в конце XIV века и в особенности в Лионе в XV веке, где около 1481 года упоминается некий Жан Дю Буа, «резчик карт» и «изготовитель карт»; около 1493 года – Пьер де Лан, также «изготовитель карт», а позднее и Жан де Даль[181]. Другие изображения со светскими сюжетами встречаются гораздо реже: к ним можно отнести изображение «корабля», хранящееся в Равенне и имеющее явно венецианское происхождение, или гравюру «Девять доблестных мужей» из Меца[182].

Массовое производство

Очень широкое распространение изображений фундаментальным образом связано с переориентацией религиозных чувств в сторону индивидуальной набожности и мистицизма в духе течения devotio moderna, и разные феномены географически пересекаются друг с другом. Если фигуративные изображения, с сопровождающим их текстом или без него, принадлежат к публичной сфере, в особенности иконография (витражи и скульптуры) церквей, то печатные изображения теперь принадлежат также и к сфере частного потребления. Изображения используются как элемент декора, их вешают на стену, но их также можно встретить и на форзацах некоторых переплетов, и даже внутри рукописной или печатной книги[183]. Обыденность этого предмета объясняет, почему он так плохо сохранился до наших дней, поскольку речь идет просто о листке бумаги, иногда о нескольких листках, в случае ксилографической книги, не имевших никакой коммерческой ценности.

Изображения и ксилографические книги часто выпускаются по случаю паломничеств, таких например, как паломничество Сен-Сервэ в Маастрихт, Ахен и Корнелимюнстер. Эти события могли привлекать огромные толпы (146 000 паломников в Ахен в 1496 году!) и давали образец по-настоящему массового движения. Паломникам, помимо картинок, предлагаются также зеркала и литые металлические эмблемы, создаются специальные коммерческие общества, пытающиеся воспользоваться открывшимися возможностями. Пример этого нам даст история Гутенберга[184], но самый богатый из имеющихся у нас примеров ксилографии, касается религиозных изображений, произведенных в Падуе в 1440–1441 годах[185]. Согласно контракту на их изготовление, датированному 21 октября 1440 года, Якобус, немец, обосновавшийся в городе в качестве художника по пергамену, обязуется произвести раскрашенные оттиски на белой бумаге для некоего Корнелио из Фландрии, по цене 20 венецианских дукатов. На изготовление отведен очень короткий срок, до середины января 1441 года, а в случае задержки предусмотрены штрафные санкции. В приложении от 23 октября уточняется необходимое количество бумаги, цены (в зависимости от формата) и условия оплаты: можно подсчитать, что речь шла о выпуске 3000 изображений, а также 250 экземпляров «Страстей» по 8 или 10 листов и «Символ веры» в очень большом количестве (возможно, 10 000 экземпляров), и на все это отводилось едва ли не двенадцать недель…

Короткие сроки указывают на наличие серьезной производственной структуры и квалифицированного персонала, в особенности если учесть, что изображения после оттиска раскрашивались вручную. Сюжеты исключительно религиозные: Троица, жизнь Пресвятой Девы (для которой могли послужить образцом фрески Джотто в Падуе), сцены из жизни Христа (Рождество, Тайная вечеря, Распятие…) и фигуры святых (свв. Анна, Христофор, Петр, Августин, Мартин и т. д.). Что касается «Страстей», контракт предусматривает производство 2500 листов: из этого можно сделать вывод об объеме тиража, если учесть, что в Берлине хранится экземпляр «Страстей», состоящий из 18 изображений на девяти листах, оттиск которых требовал применения пресса[186]. Возможно, этот экземпляр относится к контракту 1440 года, деревянные доски от которого использовались заново много лет спустя. Кроме того, некоторые доски попадаются в издании Псевдо-Бонавентуры на итальянском, выполненном в Венеции в 1487 году, на прессах «Иеронимуса де Санктиса и Корнелио», возможно, «Корнелео из Фландрии» 1440 года. Множество ксилографий, хранящихся в Равенне (Biblioteca Classense), может быть приписано «Мастеру Страстей» из Берлина, чьи характерные мотивы включают в себя некоторые сюжеты, упомянутые в падуанском контракте[187]. Последние примеры иллюстрируют массовое производство ксилографических изображений: «Плат св. Вероники» – распространенный мотив как в живописи, так и в книжных миниатюрах, включая часословы, он также становится и темой гравюр. Известно, например, что в 1493 году Станислаус Полонус и Майнард Унгут выпустили 50 000 экземпляров «Вероники» в Севилье…

На основе этих наблюдений и черпая вдохновение из иконологии Панофского, Рудольф Шенда в своей статье, открывающей новые перспективы, попытался не противопоставить письмо и изображение, как было заведено традицией, рассматривая последнее как «книгу для бедных», но сблизить их, поскольку они оба образуются из комбинации знаков. Массовое распространение изображений с этого момента становится очень эффективным фактором привития культуры большому числу людей – жителям городов или же паломникам – при помощи той или иной формы печатания и воспроизведения. Изображение и умение его читать («iconisation») становятся, таким образом, первым вектором аккультурации при помощи письменности[188].

Изображение и текст

Соединение изображения и текста, чаще всего очень краткого, конечно, не новость, его можно было наблюдать уже в Китае, да и на Западе тоже – с его «говорящими произведениями», настенными росписями, миниатюрами, даже скульптурами, в которых фигуративная репрезентация сопровождается пояснением. Как и литературное произведение, произведение изобразительного искусства ценно не само по себе, но благодаря тому поучению или примеру, который оно предлагает и которое требует пояснения. Рудольф Шенда подчеркивает тот факт, что изображение не может считаться «книгой для бедных» или для тех, кто не умеет читать. С одной стороны, когда Григорий Великий (ум. 604) утверждал, что изображения – это «книги для мирян», он говорил не о чем ином, как о факте, наблюдавшемся в ту эпоху, в VI веке, когда книга была почти исключительно вещью мира Церкви и духовенства. С другой стороны, чтение изображений, позволяющее идентифицировать персонажей и понимать их отношения, а также саму представленную сцену, подразумевает наличие у зрителя вполне продвинутого образования. Когда делают «говорящие изображения», добавляя к ним подписи, это облегчает операцию по идентификации и расшифровке. Например, около 1200 года ворота Пармского баптистерия были украшены мотивами Древа жизни и родословной Христа, различные персонажи которых идентифицируются при помощи характерных лент с надписями. Та же самая процедура встречается на заалтарных картинах или полотнах, в которых текст порой приводится не в свитках, но внизу изображения – как, например, в «Благовещении» Джованни ди Паоло 1445 года[189]. Тот же принцип наблюдается в ряде иконографических циклов, иллюстрирующих определенную тему. Прекрасный пример, хотя и относящийся к более позднему времени, – заалтарный образ работы Генриха Фуллмауэра в Готе содержит 144 панно, в которых представлены библейские сцены, сосредоточенные вокруг Распятия, в раме над каждым панно приведен комментарий.

В 1420-е годы святой Христофор из Буксхайма представляет короткий текст[190]. Наряду с религиозными изображениями (Семь смертных грехов и дьявол, скелет из Memento mori и т. д.), которые порой имели мнемоническую функцию (Десять заповедей), сохранились также календари и фрагменты листков, на которых представлен алфавит и которые служили для обучения, сохранились и сами гравировальные доски, – но это все относительно более поздние примеры. Между тем, если техника обрезной гравюры позволяет без труда сочетать изображения и небольшой текст, алфавитная система, в отличие от китайских иероглифов, нуждается в умножении знаков для воспроизводства, и потому гравюра не годится для более длинных текстов.

Ксилографические книги, появляющиеся в XV веке, состоят из нескольких соединенных вместе листов с ксилографиями (до 20 или 25), с картинками и текстом, образующими цикл. Самые распространенные такие издания связаны с практикой частной религиозной жизни: «Зерцало спасения» (Speculum humanae salvationis), «Апокалипсис в картинах» или же «Библия бедных» (Biblia pauperum). Текст «Искусства умирать» (Ars moriendi), написанный, скорее всего, по случаю проведения Констанцского собора, должен помочь представленному на картинке умирающему противостоять искушениям, обрушивающимся на него в момент агонии: сомнение в божественных истинах (неверие), тревога за свои грехи (отчаяние), сожаление о земных благах (алчность), страх страданий (нетерпение) и гордость за свои добродетели (тщеславие). Тексты даны либо на латыни, либо на народном языке, что говорит о существовании двух разных рынков, которые лишь частично связаны с противопоставлением категорий «грамотный клирик»/«неграмотный мирянин». Это произведение исчезнет в первые десятилетия XVI века, уступая место трактатам Клихтове (De Doctrina moriendi opusculum) и Эразма (De Preparatione ad mortem), а затем некоторым эмблемам и сборникам эмблем.

Другие небольшие книги с ксилографиями происходят от учебных пособий и воспроизводят алфавит, учебник латыни (Ars minor), приписываемый Донату, или небольшие книги для обучения счету. «Аугсбургский букварь» – фрагмент деревянной доски, датированный 1481 годом и происходящий из бенедектинского аббатства святых Ульриха и Афры: на ней буквы алфавита с короткой фразой по-немецки «Большой труд и большая печаль, искусство не сладко, потому будь готов учиться». В экземпляре книги Фредерикуса Герхарта (1455–1464), датируемом 1471–1482 годами, который ныне хранится в Бамберге, приведена таблица умножения, затем таблица обменного курса денег и таблица перевода мер: речь идет о практическом документе, предназначавшемся прежде всего для купцов и ремесленников, но который мог также использоваться в небольших городских школах. Наконец, календари порой тоже выпускаются в форме ксилографических книг, и этот жанр иллюстрирует появление своего рода бестселлера: Иоганн фон Гмунден, каноник собора святого Стефана в Вене, профессор астрономии и будущий канцлер университета, составляет в 1439 году календарь, который будет воспроизведен в технике ксилографии около 1470 года[191]. На каждый день указано имя святого, указания упорядочены (A…g), что позволяет отметить воскресные дни или определить, на какой день приходится Пасха. Иоганн Мюллер (Иоганн Региомонтан) в Нюрнберге около 1472 года становится автором календаря, который получает широкое распространение в форме ксилографической книги или книги, отпечатанной типографским способом[192].

Гравюры на дереве и ксилографические книги печатаются на бумаге, обычно с помощью притирки и только с одной стороны листа, иногда при помощи пресса и с двух сторон (опистографический оттиск). Формат обычно ин-фолио, при этом чаще всего используется такое же расположение, что и в рукописях: по две колонки на странице, верхняя часть предназначена для иллюстраций[193]. В ксилографических книгах на страницах даны фигуры, отделяемые друг от друга при помощи архитектурных мотивов (колоннами или арками). Имена персонажей указаны в виде текста на лентах, а тексты, состоящие из нескольких строк, приводятся перед изображением и после него.

Распространение и восприятие гравюр на дереве и ксилографических книг очень плохо отражено в документах. Первое место их производства локализовано в Германии и на территории «старых Нидерландов», и продаются по случаю паломничеств, в монастырях, перед церквями или же в городах на рынках и ярмарках. В «Кёльнской хронике» 1499 года уточняется, что «у книгопечатания были предшественники, Донаты […], отпечатанные в Голландии» до Гутенберга. Это утверждение подтверждается, как мы увидим, и другими текстами. Связанные с возникновением этого явления практики могут быть классифицированы сообразно четырем моделям: помощь в проповедовании, поддержка в индивидуальной религиозной жизни и молитве, педагогическая помощь (например в школах «Братства общей жизни») или же справки и памятки (в случае календарей и вообще всевозможных практических ксилографических книг). Опять-таки подчеркнем, что с появлением этих новых документов все более значительная часть населения приобщается к миру графических символов, тогда как зритель (тот, что смотрит на изображения и иногда читает сопровождающий их текст) с появлением гравюр и ксилографических книг переходит из сферы общественной в сферу частную. С того момента, как изображение принимает форму объекта, который можно материальным образом присвоить, мы покидаем сферу действия принципа «чтения для бедных», даже если это расширение носит ограниченный характер. Поскольку награвированные или переписанные тексты нацелены на обученную грамоте клиентуру, имеющую определенное знакомство с латынью, это происходит, даже если практики комментированного чтения не исчезают. Таким образом, клиентуру поначалу составляют клирики и монахи, люди, связанные с дворами знати, и, частично, «буржуазия» и мелкий люд из городов. Наконец, необходимо учитывать, что в том, что касается «потребления», нет жесткой границы между ксилографией и печатью подвижными литерами: дело не только в том, что некоторые технические инновации появляются до нее, но и в том, что ксилографическая книга исчезает только через значительное время после появления книгопечатания.

Пуансоны и формы

Последняя ключевая техника, существовавшая до изобретения Гутенберга, которая будет занимать важное место в «системе книги», – это техника оттиска, и она сохранилась с незапамятных времен: вспомним печати, которыми древнеримские горшечники помечали свою продукцию (гончарные изделия с печатью), или различные методы формовки, которые, например, позволяли производить масляные лампы, даже чеканить монету. В Китае техника оттиска была основной для воспроизведения текстов как путем эстампажа, так и путем использования гравированных печатей, с именем владельца или с магическими заклинаниями. На Западе, естественно, прежде всего эта технология применялась в ксилографии.

В сторону Европы: монгольский след

В Китае воспроизведение текстов практикуется с VIII века как при помощи гравюры на дереве, так и при помощи подвижных литер, вырезанных из обожженной глины или из дерева (XI век). В связи с этим возникла гипотеза, что изобретение книгопечатания было привнесено на Запад или, скорее, инспирировано на Западе китайскими или унгурскими изобретениями[194]. Однако начиная с XIII века Запад вошел в фазу решительной географической экспансии. Германское движение на восток привело к захвату Пруссии тевтонами (1283), и оттуда колонизация перешла на Балтию и Восточную Европу, при этом открылись степные пути. Но главные события разворачиваются на Юге: Константинополь взят во время Крестового похода 1204 года, и латинские императоры будут править в нем до 1261 года. Дядя Марко Поло, Марко-«старший», обосновался в Константинополе, а его торговый дом имел филиал в Крыму (в Судаке). В то же самое время монголы под предводительством Чингисхана берут Пекин (1215), Бухару и Самарканд (1220), Москву (1238) и Киев (1240), в 1241 году добираются до Германии и Венгрии. Но самое главное, «монгольский мир», установленный в XIV веке на всем континенте, позволяет интенсифицировать обмены через Шелковый путь и оазис Турфана:

Полная свобода в циркуляции людей и товаров объясняет необыкновенный экономический и культурный рост во всех странах, через которые проходят великие караванные пути […]. Впервые в истории Китай, Иран и Запад вступили в серьезный контакт […]. Уникальный момент […], когда колонии итальянских купцов можно встретить в Тебризе, Астрахани, Каракоруме и Пекине, китайские джонки – в Персидском заливе, новгородских купцов – в Александрии и Ширазе, а армян – во всех караванных городах от Дуная до Тихого океана…[195]

На этих путях много людей путешествуют анонимно – купцы, ремесленники, монахи, официальные посланцы… Францисканец Джованни Плано Карпине в 1245 году отправлен папой в Монголию и встречает франков в Каракоруме: некоего Пакетта из Меца и парижского ювелира Гийома Буше. Через восемь лет в 1253 году Гийом де Рёйсбрук, францисканец из Сент-Омер, уезжает из Константинополя в Каракорум как посланник святого Людовика при дворе Чингисхана: он описывает китайские деньги, отпечатанные на хлопке, а также различные письмена и «подвешенные письма» в храмах – иначе говоря, выгравированные вотивные надписи. Иоанн Монтекорвинский тоже миссионер. Живя в Пекине с 1294 по 1328 год, он заказал печать религиозных ксилографий для раздачи народу (1305).

Внимание историков привлекал не столько рассказ Марко Поло, чересчур пространный, сколько другие тексты: например, принадлежащие перу немецкого францисканца Одорико Порденоне (ум. 1331), который ездил в Китай, вернулся через внешний Тибет и, видимо, привез на Запад китайские бумажные деньги. Мариньолли, еще один францисканец, профессор права в Болонье, также был послан с группой монахов в Китай папой Бенедиктом XII (1338). Через Константинополь и Тану (Азов) в 1342 году они добираются до Ханбалыка (Пекин), а возвращаются в 1345 году через Цейлон, Ормуз, Багдад, Иерусалим и Кипр. Мариньолли, оказавшийся в 1353 году в Авиньоне, в 1355 году знакомится с Карлом IV во время его коронации в Риме. В Риме он также встречается с Ульрихом Штромером-младшим, финансистом, направленным его родным городом Нюрнбергом для представления его на коронации. Затем Мариньолли следует за императором в Прагу: он станет ключевым звеном в передаче технологии, которая позволит внедрить в Праге и в Нюрнберге использование пуансонов, а также освоить производство игральных карт[196]. Позднее, в 1437 году, в Константинополе оказывается еще одна прославленная персона, Николай Кузанский (1401–1464), которому, по мнению Альберта Капра, могли быть знакомы некоторые дальневосточные технологии. Таким образом, можно представить себе большую группу посредников или исторических деятелей, через которых могла произойти передача технологии на Запад. Но, хотя гипотеза о трансфере всесторонне исследовалась, нужно признать, что до сих пор у нас нет никаких веских доказательств, которые бы позволили ее подтвердить. Более того, западная технология печати подвижными металлическими литерами в корне отличается от китайской техники, а финансовый капитал, равно как и рынок, сыграли на Западе роль, аналога которой на Дальнем Востоке найти нельзя.

Металлургия черных и цветных металлов

И снова капитализм лежит у истоков инноваций, под действием мощных открытий, которые затрагивают металлургические технологии на Западе начиная с XII–XIII веков. Необходимо добывать и очищать минералы, усовершенствовать технологии обработки, но кроме этого требуется также привлекать новые капиталы, необходимые для того, чтобы вести все более сложную деятельность и отвечать на растущий спрос. Традиционно горная промышленность находилась в руках цеховых работников, добывавших полезные ископаемые с поверхности земли, но с того момента, как добывать их приходится со все большей глубины, возникает потребность в привлечении более крупных капиталов и освоении технологий добычи, а также применении насосов, аэрации и транспорта. Инновации локализуются в Гарце и Тюрингии, в Тироле, Богемии и на северо-западе Венгрии, в Силезии, какое-то время также в Швеции как в добыче железной руды, серебра, меди и золота, так и в добыче соли. Капиталисты постепенно берут под свой контроль месторождения полезных ископаемых в Центральной Европе, занимаются их реорганизацией и разработкой[197]: шахтами в Богемии, Венгрии и Тироле владеют купцы из Аугсбурга, особенно Фуггеры, и бывшие вольные рудокопы становятся их наемными работниками. В игру вступает и политическая власть: товарищества по добыче полезных ископаемых как правило разделены на доли (Kuxen), и местные правители становятся их участниками как собственники недр. Успех и современное управление такими государствами, как Брунсвик, графство Мэнсфилд или государства Тюрингии и Богемии, объясняются этими открывшимися богатствами. В XVI веке, однако, уровень выработки падает, появляется американская конкуренция, и капиталисты выходят из игры, хотя они и сохраняют иногда определенный контроль над производством и распространением.

Технология получения чугуна и различных металлов значительно улучшилась благодаря использованию гидравлической энергии и трансформированию печей. Гидравлические стойки, приводящие в действие воздуходувные меха и молоты, начиная с XI–XII веков получают распространение в Германии, на территориях, ранее принадлежавших Голландии (Льеж), и на востоке Франции[198]. В XIII веке каменная, а в конце XIV века доменная печь обеспечивают производство жидкого чугуна. Чугун представляет собой сплав железа и углерода, который можно формовать или очищать, чтобы получать железо. Другие усовершенствования касаются технологий отделения и плавки металлов: в металлургии серебра процедура ликвации, разработанная в середине XV века, позволяет с большей легкостью отделить свинец от серебра и меди. Кузнечный молот становится гораздо тяжелее, тогда как выпуск формованных изделий улучшается благодаря усовершенствованию процедур легирования: состав сплава должен быть таким, чтобы могло произойти сплавление, но в то же время затвердевание должно происходить достаточно быстро. Все вместе, эти технологии позволяют получать самые разные изделия (трубы, пластины, пушки, якоря и т. д.), тогда как в Германии возникают другие важные технологии, например, гидравлическое волочение, используемое в бумажном производстве.

Металл используется для изготовления артиллерийских стволов, в часовом производстве, равно как в текстильной промышленности и, наконец, в гравюре и типографии. Во всех отношениях эта отрасль оказывается одной из ключевых не только с точки зрения инноваций, но и капиталистических структур, изменение также коснется и мира потребителей. В Нюрнберге, как и в окрестностях Лиона, а также в Брешии, производятся бытовые изделия из металла для расширяющегося рынка: скобяные изделия, сундуки, замки и ключи, булавки, бритвы, гвозди, подковы, тиски и различные инструменты. Таким образом, изменения в системе средств коммуникации происходят в обстановке, которая сама претерпевает глубокие изменения, идет ли речь о новых достижениях капитализма, технических инновациях или трансформации моделей потребления.

Литеры со штифтами и пуансоны

Согасно Вольфгангу фон Штромеру, Прага и Богемия находятся в центре процессов трансфера и инноваций, которые и сделают возможным изобретение Гутенберга. К югу от столицы расположен замок Карлштейн – центр власти императора Карла IV Люксембургского. Его оформление выполняется по схеме «Богемских хроник», составленных Мариньолли: генеалогия императорской семьи создается художником Николасом Вурмсером из Страсбурга, чья семья близка к семье Хайлманов, будущих финансистов Гутенберга. В 1360 году его сменяет уроженец Нюрнберга Зебальд Вайншрётер, и вместе с ним мы снова оказываемся в кругу Штромеров. Потолок в капелле Карлштейна «украшен тысячами мелких выпуклых зеркал, а стены инкрустированы отшлифованными полудрагоценными камнями» на фоне с печатным рисунком. В оформлении рам и общего фона стен используется печать с пуансонов – имперский орел, богемский лев и буква «К» (Karolus). Забежим вперед: зеркала, драгоценные камни и пуансоны – три элемента, которые попадутся нам снова в изысканиях, проводившихся Гутенбергом в Страсбурге. Карлштейн посещает множество посланцев и послов, среди которых Штромеры: Фридрих Штромер, который через сестру находится в родстве с Шацами из Праги и состоит на службе у Карла Люксембургского, даже назначен светским управляющим замка.

Еще один элемент инновации демонстрирует сфагистика: печать для создания оттиска, как правило, на воске, изготавливается при помощи матрицы с полой отливкой и в зеркальном отражении, – эта технология имеет много точек пересечения с типографским искусством. Так, печать Родольфа IV в 1362 году представляет собой надпись archydux готическими буквами, которые имеют накладные штифты, иначе говоря, изображение, составленное из мелких деталей, «выступающих из массивной основы и предназначенных для того, чтобы служить упорами, засечками и т. д.» (Ларусс). Внимательное изучение показывает, что буквы с более сложным рисунком опираются на буквы с более простым, к которому добавляется штифт, позволяющий перейти, если взять очевидный пример, от «ſ» к «f». Благодаря этой практике количество пуансонов быстро растет и тем самым развивается гравировальное дело. Оно предполагает как прекрасное владение техникой гравировки, настолько точной, что напоминает работу ювелира, так и литья сплавов:

Эстетика «букв со штифтами» возымела большой успех, их использование наблюдается не только в каллиграфии, но и в качестве декоративных элементов подчас во внушительного размера зданиях (Цистерианский монастырь Алкобаса, Португалия).

Тщательное изучение литер со штифтами […] убедительно показывает, что эта практика родилась из потребности рационализировать очень непростую работу гравера литер и пуансонов. По сути дела граверу достаточно воспроизвести буквы относительно простой формы […], затем добавить в оригинал или в копию штифты, чтобы получить [более сложную букву] (Вольганг фон Штромер).

Центром распространения букв со штифтами, по всей видимости, были Карлштейн, Прага (с ее Монетным двором) и Нюрнберг (первый известный случай использования относится к 1395 году). Эти буквы имеют огромный успех: использовавшиеся поначалу в ювелирных изделиях, реликвариях, на отлитых из бронзы могильных плитах, в пряжках поясов, даже при литье пушек и колоколов, они также встречаются в рукописном письме и эпиграфике.

Техника пуансонов получает дальнейшее развитие, когда два поколения спустя (1433) доминиканец Конрад Форстер тиснит в Нюрнберге короткие тексты на переплетах при помощи металлического пуансона и пользуется при этом алфавитом, состоящим из букв со штифтами, выгравированных Гензелем Зигершторфером. Было идентифицировано 85 манускриптов, переплеты которых были украшены Форстером декором в виде тиснения или рельефа. Можно проследить постоянные связи между богатыми и могущественными городами Богемии, Южной Германии и Рейнского края: в том же самом 1433 году Гутенберг работает в Страсбурге над тремя техническими проблемами: над шлифовкой драгоценных камней, изготовлением зеркал для паломников и над третьей областью, не уточненной в источниках, но которая связана с воспроизводством текстов. Известен переплет, украшенный текстами, оттиснутыми при помощи пуансона, в Страсбурге в 1439 году: вероятно, его изготовил Ханс Росс, гравер переплетных пуансонов и, возможно, помощник Гутенберга. Последнему не только наверняка знакомы техники, позволяющие делать оттиски текста при помощи пуансона, отметим, что две из пяти 42-строчных Библий, у которых сохранился первоначальный переплет, были украшены в Майнце пуансонами, аналогичными пуансонам Форстера, несущими на себе те же самые отметки: так что вполне возможно, граверы пуансонов, работавшие на Гутенберга, опирались на работы Форстера[199].

В конечном счете не так уж и важно, является ли технологическая преемственность между Прагой, Нюрнбергом, Страсбургом и Майнцем, постулированная Вольфгангом фон Штромером, реальной или нет. Важно, что инновация уже повсюду присутствует, что металлургическая отрасль занимает в этой структуре центральное место и что в передовых регионах Центральной Европы ведется работа над одними и теми же проблемами и в одних и тех же технических областях. У купцов и инвесторов в данном случае фундаментальная роль: они финансируют изыскания и порой пользуются их результатами. Их могущество позволяет им, как в случае Фуггера, оказывать решающее влияние на политическом уровне: Якоб Фуггер по прозвищу «Богатый» будет вести дела не только в Аугсбурге, но также в Венеции, Риме и Антверпене; он будет участвовать в разработке рудников в Тироле и в самых обширных банковских операциях, а также даст Карлу V Габсбургу 540 000 флоринов, чтобы тот мог получить корону Священной Римской империи (1519). Наконец, немного забегая вперед, необходимо напомнить о возможной связи между техническими специалистами, занятых книгопечатанием, и великими первооткрывателями. По всей видимости, один из первых печатников и книготорговцев Фландрии Тьерри (Дирк) Мартенс из Алосты и Антверпена и есть тот самый Теодорико-немец, который в 1477 году получает королевскую привилегию на ввоз книг в Испанию. Христофор Колумб будет принят при испанском дворе в тот же самый день, когда он определен как mercader de libros de estampa (продавец печатных книг), возможно, как один из представителей Мартенса на полуострове…[200]

Из Праги в Авиньон, Харлем и Страсбург

В первой половине XV века решающее открытие «витает в воздухе», говоря словами Анри-Жана Мартэна. В Богемии, на юге Германии (Нюрнберг, Констанц), в долине Рейна, в Голландии (Харлем) и в Авиньоне группы изобретателей и предпринимателей работают над всевозможными технологическими проблемами: производство бумаги, изготовление зеркал, шлифовка драгоценных камней, огнестрельное оружие, совершенствование тиснения на переплетах и поиски новых методов массового воспроизведения текстов[201].

Прокоп Вальдфогель (Pragensis, «Пражанин») происходит из семьи металлургов, обосновавшейся в Праге с 1360-х годов. Из-за проблем в Богемии он посещает Нюрнберг, затем Люцерн (1439), возможно, Констанц[202] и Авиньон (1444–1446)[203]. Мы мало что о нем знаем: женатый на некой Анне, технический специалист высокого полета, приученный к работе в литейном цеху, в Авиньоне он живет у своего соотечественника, уроженца Кобленца, Жерара Ферросса (Yzsenrosse = Eisenroß, Железный конь). Ферросс тоже специализированный мастер, изготовитель замков, часов и огнестрельного оружия (его называют magister bombardarum et colobrinarum, мастером бомбард и пищалей). Их первое известное предприятие относится к 1444 году, когда Вальдфогель и Ферросс обращаются к заимодавцу-еврею Давиду Кадруссу, их заказчику. 4 июля они продают студенту Манальдусу Виталису родом из Дакса набор инструментов для «механического письма»: два стальных алфавита, две железные формы, металлический поршень, 48 оловянных форм и другие разнообразные формы, «относящиеся к искусству письма». Второй контракт, подписанный 26 августа того же года, свидетельствует о трудностях, с которыми сталкиваются изобретатели: они не могут расплатиться с Кадруссом, и товарищество распадается. Вальдфогель вносит 30 флоринов Ферроссу для окончательного расчета, а тот обязуется не заниматься своим искусством и не распространять продукты его производства в самом Авиньоне и в радиусе двенадцати лье от города.

Тогда Вальдфогель обращается к богатому горожанину Жоржу де Ла Жардина, который желает приобрести материалы для письма и обучаться соответствующей технологии в течение одного месяца, что Вальдфогель берется ему обеспечить. Предусматривается, что Ла Жардина будет сохранять конфиденциальность. В 1445 году Вальдфогель снимает помещение, но его финансовые трудности продолжаются. Между тем другие начинают использовать технологии, которым он их обучил: Виталис с этой целью взял себе в компаньоны двух выходцев с юго-запада. Когда первый из них, Козельяк, уезжает из Авиньона, он продает Виталису материалы, которые были у него в собственности, на сумму 12 флоринов: инструменты и приспособления из железа, меди, свинца, олова, а также из дерева, – все они служат для «механического письма». Еще одна сделка заключена 10 марта 1446 года: Вальдфогель поставит Кадруссу 27 еврейских литер из железа, а также деревянные, оловянные и железные инструменты, все вместе опять-таки для практики «механического письма» (ad scribendum artificialiter). Материалы будут поставлены в очень короткие сроки, а в обмен Кадрусс поделится со своим компаньоном некоторыми техниками окраски тканей. Несколько месяцев спустя, скорее всего в начале лета 1446 года, Вальдфогель уезжает из Авиньона, и его следы окончательно теряются.

В чем состоит технология, разработанная Вальдфогелем? В отсутствие какой бы то ни было системы юридической защиты компаньоны заинтересованы в том, чтобы держать процедуру в тайне, и крайне уклончивый характер архивных документов позволяет нам только строить догадки. К тому же эта техника еще слишком новая, чтобы могла сложиться специализированная терминология, и значения многих используемых терминов неизвестны. По мнению Одэна, первый контракт 1444 года касается набора пуансонов (два «стальных алфавита»), системы пресса со штангой и, возможно, набора матриц-блоков, позволявших печатать короткие тексты путем соединения следов пуансонов, предварительно покрытых краской[204]. Если, согласно этой гипотезе, воспроизводство текстов возможно, то набор при помощи подвижных литер, главный момент открытия Гутенберга, тем не менее пока еще не появился. Однако ни в одном из сохранившихся контрактов не упоминается покупка пергамена, бумаги или изготовление краски, поэтому даже вопрос о воспроизводстве остается открытым: если гипотеза о матрицах-блоках не работает и нет воспроизведения одного и того же текста в нескольких экземплярах, перед нами техника, аналогичная технике Форстера и основанная на использовании одних только пуансонов.

Кроме того, наблюдается появление зачаточных книгопечатных технологий на территории «старых Нидерландов». По традиции это изобретение связывается с Лауренсом Янсзоном Костером из Харлема[205], но необходимо прежде всего упомянуть книги, «отлитые в форме», о которых говорится в «Мемуарах» Жана Ле Робера, аббата монастыря Сен-Обер в Камбре в 1446 и 1451 годах[206].

Выражение «отлитый в форме» в документах из Камбре пока еще не обозначает печатание при помощи подвижных литер. Мы снова с ним столкнемся в других латинских или французских формулировках, в описях, составлявшихся после кончины каноников Камбре. Здесь тоже терминология остается неточной, что логично при появлении новой технологии, и по мере чтения текстов можно выделить три различные формулировки: во-первых, есть книги, написанные от руки, ad manum; затем книги в формах (mole), книги, сделанные в формах, in mola, cum formis; наконец, есть собственно напечатанные книги, impressus, in impressura. Лотар Вольф, Леман-От и Одэн считают, что слово mole обозначало технику ксилографии или печати при помощи металлических брусков: в этом значении термин употребляется с XIV века. Проспер Маршан уже в середине XVIII века применял эту классическую схему происхождения технологии:

Его первые оттиски […], изготовленные всего лишь при помощи деревянных досок, которые я описал, были много хуже настоящих оттисков, а именно простых гравюр, достаточно похожих на наши изображения, вырезанные на дереве, тем более знаменитого тиснения из Китая и Японии […]. Пригодные только для нового оттиска того же самого произведения и без пользы заполняющий целые склады, они должны были вскоре стать мертвым грузом в силу их большого числа; а поскольку печатать можно было только с одной стороны бумаги и приходилось склеивать вместе две белые стороны, чтобы скрыть этот недостаток, они неизбежно должны были вести к двойной работе и двойным затратам, притом что в результате издание получалось довольно-таки несовершенным…[207]

Элен Серван добавляет к этим свидетельствам текст приведения в исполнение завещания каноника Сервэ Ле Роя в Валансьене в 1473 году. Особенность этого текста в том, что он был частично переведен на латынь: «в форме» соответствует in mola и «сделанный с формами» передается как factum cum formis. Таким образом, существовало соответствие между maulle и forme, что может обозначать как технику ксилографии, так и технику металлографии с использованием страниц-блоков. Кроме того, у нас сохранился ряд образцов зачаточных продуктов первых типографий, изготовленных на территории «старых Нидерландов» при помощи технологии, детали которой нам неизвестны, но хронология ее использования частично совпадает с хронологией печатания подвижными литерами[208]. Таким образом, Одэн предлагает следующую схему технологического развития, которая могла соответствовать технике, использовавшейся Вальдфогелем в Авиньоне:

Пуансоны букв в рельефном и зеркальном отражении выбивали на конце небольшого стального бруска. Эти пуансоны затем по порядку, так, чтобы образовывать слова и фразы, вставляли в формовочную пластину из глины или меди. Так постепенно складывались строки и страницы с глубоким оттиском. В эту свинцовую матрицу наливали сплав из свинца, олова и сурьмы. При извлечении из формы получался металлический блок, который в принципе должен был иметь те же самые характеристики, что и ксилографический блок. Выигрыш по времени при этом был значительным, но результат получался посредственным: отлитый блок имел дефекты, вызванные главным образом неровным расположением букв… (Морис Одэн).

Другая процедура заключалась в том, чтобы печатать непосредственно при помощи пуансонов (как на переплетах с тиснением), но в этом случае быстро достигается технологический предел и невозможно вырезать из металла то количество пуансонов, которое необходимо для печати более или менее значимых текстов.

Итак, печать подвижными литерами представляет собой совершенно оригинальное изобретение из-за особого сочетания работы по металлу, набора текста при помощи подвижных литер и использования печатного станка. Реконструкции преемственности отдельных технологий, а именно преемственности между ксилографией и печатью подвижными литерами, не смогли бы отразить сам процесс изобретения. Это не означает, что ксилография не сыграла своей роли наряду с другими прототипографскими технологиями, которые могли существовать. «Некоторые граверы из регионов, ранее относившихся к Голландии, вырезали из бука как буквы, так и группы букв рельефно, чтобы их можно было собирать вместе, образуя небольшие тексты, – это была ксилотипия», – предполагает Одэн, а мы уже видели, что такая процедура была известна китайцам. Спеклин пишет в своей «Всемирной хронике» касательно зарождения печати в Страсбурге[209]:

Я видел первый пресс [Ментелин], а также литеры: они были вырезаны в дереве вместе со слогами и словами; в них были отверстия, они нанизывались на шнурок при помощи иглы, а потом их расставляли в строки. Как жаль, что это устройство, первое в своем роде во всем мире, было утеряно…

Гутенберг мог встречать в Страсбурге будущего прототипографа Иоганна Ментелина (около 1410–1478), уроженца Шлеттштадта, который приобрел гражданство в 1447 году, но скорее всего и раньше регулярно жил в городе. Однако по методу ксилотипии невозможно печатать сколько бы то ни было крупные произведения, каким в частности является первая книга, напечатанная Ментелином в 1460 году, 49-строчная Библия. Решающее изобретение еще ждет своей доработки.

Глава 5. Гутенберг и изобретение книгопечатания

Ars imprimendi libros his temporibus in Germania primum inventa est: quam alii repertam asserunt Gutenbergo Argentino, alii a quodam alio nomine Fusto. Qua certe nulla in mundo dignior, nulla laudabilior aut utilior sive divinior aut sanctior esse potuit…[210]

Исторический портрет города

Пограничный город

НЕСМОТРЯ на все сказанное выше, главным изобретателем печатания с подвижными литерами можно по праву считать уроженца Майнца Иоганна (Иоханна) Генфлайша цур Ладена, прозванного Гутенбергом, по названию дома, в котором он родился (Zum guten Berge – на красивой горе) в Майнце между 1394 и 1400 годами[211]. Здесь мы снова оказываемся на приграничной территории, поскольку город был основан в 38 году до нашей эры римлянами, на Рейне, в том месте, где он соединяется с Майном и германскими территориями. Это мощное укрепление, которое занимают два из восьми легионов, поставленных охранять limes, но это также и место обмена с германскими народами, населяющими правый берег: здесь построен мост, возле него возведен малый форт (Castellum Mattiacorum, сегодня Кастель). Этот центр власти и торговли также является одним из первых христианских городов Запада. Христианство приходит с Востока и, прежде всего, проникает в порты (в Галлии это Марсель и прилегающие к нему районы), затем распространяется вдоль главных транспортных и торговых путей Роны (Лион), Соны и Мозеля (Мец, Трир) вплоть до Рейна. Ириней Лионский указывает, что в Майнце епископ был еще до 202 года.

Майнц был стратегическим опорным пунктом и центром обмена товарами и распростанения культуры, и это на длительное время наложило отпечаток на город. Майнц становится центром христианской миссии, а следовательно, распространения культуры посредством письменности, когда папа назначает в него архиепископом Бонифация, «апостола всех немцев» (746), и поручает ему организовать новую Церковь. Провинция Майнца занимает большую часть Средней Германии. С конца X века архиепископ-примас также является канцлером Священной Римской империи. Майнц – один из главных городов Германии в XIII веке: он единственный делит с Римом название «святого престола» (sancta sedes Moguntiae), он – «золотая глава» и «диадема» Священной Римской империи. Могущество примаса подтверждается Золотой Буллой Карла IV (1356), которая регулирует имперские выборы: первый из выборщиков, он считается «делателем королей». В самом Майнце и в его провинции архиепископ практически выполняет роль светского сеньора.

Постепенно, по мере того как города начинают активно развиваться, политический вопрос осложняется. Главные действующие лица политики Майнца – архиепископ, который часто является членом семьи Нассау, и его окружение (la familia), капитул, городской патрициат и главы цехов, но очень большая часть населения оказывается отстраненной от политики. Патрициат насчитывает всего 28 семей, которые имеют эксклюзивное право на должности, жалованные архиепископом, а также имеют монополию на торговлю сукном и драгоценными металлами и монополию на обмен денег, который осуществляется компанией «Товарищи монетного двора» (Hausgenossen auf der Münze). Помимо контроля над транзитом по Рейну и Майну, городу и его элите подвластны очень богатые прилегающие территории, к этому также добавляется присутствие пышного двора, не говоря уже о многочисленных прелатах, бывающих в городе проездом. Но с XII века растущие могущество и богатство городов начинают также проявляться в их стремлении к получению независимости от традиционных сеньоров: в Кёльне буржуазия объединилась и выступила против архиепископа, в Вормсе в 1174 году изгнала епископа, а Шпейер с 1198 года управляется советом. Те же тенденции наблюдаются в Майнце, где архиепископу удается удерживать власть в своих руках, но основная борьба ведется за контроль над городским советом и городской администрацией (Магистратом), включая назначение бургомистров: представители архиепископа из него исключены (1332), а патрициат и члены цехов вступают между собой в прямую конфронтацию.

Эта борьба еще больше обостряется из-за серьезных трудностей, с которыми город сталкивается в XIV веке: Майнц, который около 1300 года, возможно, насчитывал от 20 до 25 тысяч жителей, около 1500 года насчитывает не более 5–10 тысяч. В 1411 году город объявляет себя банкротом и финансовый кризис переходит в политический. В 1428–1429 годах бунт против патрициата заканчивается тем, что цеха учреждают Совет десяти, который проводит радикальные реформы, но в итоге вынужден уступить власть патрициям, главным кредиторам города. Однако некоторая часть патрициев покинула Майнц, среди них был Гутенберг, обосновавшийся в Страсбурге. В 1437 году дефицит бюджета достигает 200 000 флоринов, а в следующем году из города изгнаны евреи… В 1444–1446 годах разражается новый кризис, в результате которого устанавливается цеховой режим: любой член Совета должен быть членом цеха, и патрициат теряет свою традиционную роль в политике. Инициатором этой реформы становится синдик Конрад Гумери, который позднее будет оказывать финансовую поддержку Гутенбергу. Но финансовые трудности таковы, что магистрат в 1446 году рассматривает возможность заложить город франкфуртским ростовщикам. Все эти многочисленные кризисы заканчиваются возвращением князя, упрощающимся из-за тех катастрофических решений, которые Майнц принял во внешней политике, сумев оттолкнуть от себя одновременно и императора, и папу. В 1462 году назначенный папой архиепископ Адольф де Нассау неожиданно берет власть в городе, отменяет его привилегии и создает администрацию, подчиняющуюся ему одному как абсолютному правителю: так Майнц приближается к образцу «города-резиденции», характерному для Германии Нового времени.

Клирики и патриции

В Майнце сообщества купцов и финансистов пересекаются с кругом клириков и прелатов. Гутенберг родился около 1397 года в доме «Zum guten Berge» («На красивой горе»), который принадлежит его семье, Генфлайшам. Эта семья на протяжении двух столетий принадлежала к городским патрициям, они входят в компанию «Товарищи монетного двора», а брачная политика семьи позволила ей породниться с большинством других знатных семей: с Ладенами, Гелтусами, Фюрстенбергами, Юнгенами, Бласхофами, Юнген-Абенами, Зибербергами, Эзельвеками, Рафитами, Витцтумами, Молзбергами, а также с Бехтермюнцами… Это все состоятельные коммерсанты, владеющие деревенскими имениями (в особенности в Эльтвилле, Альта Вилле), у них монополия на торговлю сукном, они чеканят монету и занимают ключевые должности в муниципалитете или на службе у архиепископа. Они охотно дают займы городам, самому Майнцу, а также городам в провинции (Фрицлар), вплоть до Страсбурга. Родство и интересы пересекаются: отец Гутенберга, Фриле Генфлайш, купец и капиталист, член «Товарищей монетного двора», в 1386 вторым браком женился на Эльзе Виттих, также принадлежавшей к купеческой семье. Ее дед, Вернер Виттих, женился на Эннелин цум Фюрстенберг, чья семья уже имела родственные связи с Генфлайшами. Эта семейная солидарность крайне важна, и среди родственников Гутенберга можно встретить Арнольда Гелтуса, у которого Гутенберг попросит денег, прежде чем обратиться к Фусту. Но будучи слишком тесно связанными с патрициями, родители Гутенберга вынуждены покинуть Майнц во время кризиса 1411 года, возможно, отправившись в Эльтвилль.

Поскольку Майнц является резиденцией курфюрста, его, естественно, посещают проездом или селятся в нем множество прелатов, бенефициаров и персон первого ряда, постоянные связи налажены как с Римом, так и с императорским двором. Эти связи сыграют важную роль на первых этапах распространения книгопечатания, о которой, однако, можно только догадываться. В 1417 году настоятель бенедиктинского монастыря Сен-Виктор в Визенау Антониус де Берка (ум. 1435), бывший придворный лекарь императора Сигизмунда и ректор Эрфуртского университета, завещает свою библиотеку, насчитывающую 633 тома, Эрфурту и основывает в нем Collegium Amplonianum. Многие монахи Сен-Виктора поддерживают тесные отношения с римской Курией: Госвин Муле из Кардена-на-Мозеле, – настоятель Сен-Виктора (1451), scriptor в папской администрации, затем папский collector и приближенный папы. Сириакус Лекштайн, каноник, позднее и сам ставший настоятелем, занимает несколько должностей в Курии. Виганд Менклер Гомбургский находится на службе у Николая Кузанского (1431) и в 1440 году приезжает в Рим, а затем становится директором школы при Сен-Викторе. Он также близок к кардиналу Карвахалу. Август Бенсхайм, еще один подопечный Карвахала, сменяет его во главе Сен-Виктора в 1456[212]. Бенедиктинцы из монастыря св. Якоба в Майнце – еще один монастырь, привлеченный к реформированию церкви, закажут издание второго «Бенедиктинского псалтиря» (1459). Адриан, монах из монастыря св. Якоба, сам занимается типографской правкой у Фуста и Шеффера и владеет очень богатой библиотекой (с 42-строчной Библией на пергамене и «Католиконом»).

В центре этих сетей – Николай Кузанский, выходец из зажиточной семьи родом из Куса[213], расположенного на Мозеле, и, по всей вероятности, бывший ученик «Братьев общей жизни», обучавшийся в Гейдельберге, Падуе и Кёльне[214]. На Базельском соборе он встает на сторону папы, далее мы встречаем его в Константинополе в 1437 году, где он занимается подготовкой собора в Ферраре и Флоренции, и несколько раз встречаем в Майнце. Став кардиналом в 1448 году, Николай Кузанский выполняет роль разъездного папского легата в Германии, Богемии и Голландии, а затем назначается епископом Бриксена, в Тироле, в начале долины Тренто (1452). Поскольку он был близок к Энеа Сильвио Пикколомини (1405–1465), после избрания того папой под именем Пий II (1458), Николай Кузанский все чаще бывает в Риме. В тот же год он основывает в Бернкастеле приют под руководством конгрегации Виндесхайма, а в 1461 году учреждает стипендию (Bursa cusana), позволяющую принять в Девентере двадцать бедных студентов из Мозельской области. Его библиотека хранится в Бернкастеле, она состоит приблизительно из 270 рукописных томов IX–XV веков, возможно, он также приобрел экземпляр «Католикона» в 1460 году. Фигура Николая Кузанского вводит нас в среду, которая почти наверняка принимала участие в первоначальном распространении книгопечатания[215]: когда его еще только назначили в Бриксен, он пишет из Брюнека (Тироль) Хайнриху Браку, настоятелю монастыря св. Якоба в Майнце, и дает ему указание произвести в течение месяца 2000 экземпляров индульгенции для Франкфурта. Язык письма вызывает вопросы: используется термин expressio, а не, как это было принято, publicatio, который отсылал к акту устной «публикации», например, оглашению с кафедры. Expressio, таким образом, обозначает новую процедуру, отсылающую к физическому процессу «тиснения»: слово используется для обозначения оттиска печати, и это значение слова можно найти у Анджело Полициано (excudo formis, exprimo formis), Марсилио Фичино или в переписке Амербаха. Величина тиража и короткие сроки выполнения заказа подтверждают гипотезу о том, что индульгенция 1452 года была напечатана – но ее экземпляры не сохранились[216]. Свидетельство Джованни Андреа де Бусси, датированное 1470 годом, также указывает на то, что кардинал стоял у истоков появления итальянских первопечатников, Свейнхейма и Паннарца, в Субиако около 1465 года…

На Среднем Рейне

Мы практически ничего не знаем ни о детстве, ни о годах учебы Гутенберга. В первой половине XV века Майнц располагал хорошей структурой школьного образования, которая включала в себя воспитателей, «латинские школы» для обучения чтению и письму и монастырские школы. Генфлайши поддерживают особенно тесные связи с аббатством Сен-Виктор, в который поступали некоторые члены семьи, к общине монастыря будет принадлежать и Гутенберг. Основанный в 1392 году после кризиса в Праге Эрфуртский университет был тем учебным заведением, в котором часто учились молодые люди из Майнца. В 1417 году в нем числятся два родственника Гутенберга, а в следующем году туда поступает некий Иоганнес из Альта Вилла, который принято отождествлять с Гутенбергом. Он получает степень бакалавра в 1419–1420 годах[217]. После этого имя Гутенберга встречается только в значительно более поздних записях (XVII век) в связи с отцовским наследством (1419–1420)[218]. Вполне возможно, молодой человек обучался ювелирному делу, но никаких следов его имени в списках цехов Майнца нет, а тот факт, что позднее он сам нанимал ювелиров, говорит о том, что, вероятно, он не до конца овладел этим искусством. Другие документы, в которых упоминается Гуттенберг, касаются городских облигаций, начиная с 1427 года, но без дальнейших уточнений[219]. Гутенберг тогда лично участвует в политической борьбе: Совет хочет обложить патрициев налогами, чтобы уменьшить долг города, и запрещает им покидать Майнц в течение десяти лет. Некоторые из них тем не менее уезжают, и среди них Гутенберг, по всей видимости, это происходит не ранее 1428 года. 28 марта 1430 года архиепископ, подключившийся к поискам копромисса, приказывает им вернуться в Майнц: имя Гутенберга фигурирует в этом акте, что доказывает, что он в тот момент обосновался в другом городе, вероятно, в Страсбурге. Поскольку он отказывается, Майнц приостанавливает выплату ренты, которая ему полагается.

Ибо в признании долга было указано, что за ссуду, предоставленную Майнцу, поручаются все жители города: таким образом, если город переставал выплачивать ренту, Гутенберг мог потребовать ее выплаты у любого из его граждан[220].

Мать Гутенберга умирает в 1433 году, и он возвращается по этому случаю в Майнц сам или посылает своего представителя[221]: он единственный в семье носит имя Hof zum guten Berge, по названию имения, которое он, возможно, как раз в этот момент унаследовал. В 1434 году его брат Фриле находится в Эльтвилле, где он мог в свою очередь унаследовать причитающуюся ему часть семейной собственности.

В Страсбурге

Есть свидетельство, что в марте 1434 года Гутенберг действительно находился в Страсбурге, городе, в котором мы отныне будем его наблюдать на протяжении десяти лет. Он так и не приобрел всех прав бюргера, но был записан, вместе со своим компаньоном Адреасом Хейлманом, как член цеха ювелиров. Кроме того, он включен в категорию патрициев, Nachconstofler, которая существовала именно в Страсбурге.

Свободный город Империи, Страсбург (Argentina по-латыни), истинная столица долины Среднего Рейна, принимает Гутенберга, когда тот вынужден покинуть Майнц, так что велика вероятность, что именно в Страсбурге он окончательно наладил технологию книгопечатания. Этот вид города, взятый из «Нюрнбергских хроник» Хартмана Шеделя (Нюрнберг, Антон Кобергер, 1493), отличается оригинальностью верстки: обратите внимание на фолиацию и колонтитул, а также на то, как шпиль собора выходит за рамки рисунка на внутреннем поле текста (Городская библиотека Валансьена).

Метрополия в долине Рейна

Относящийся к провинции Майнца Страсбург в первой половине XV века является одним из главных городов Среднего Рейна и экономическим, религиозным, политическим и интеллектуальным центром первостепенной важности. Траектория развития города такая же, как у Майнца, с теми же действующими лицами, но только на более высоком уровне[222]. В самый разгар XIII века Страсбург в 1262 году освободился от покровительства епископа, но в XIV веке он тоже переживает нелегкий период. В Городском совете преобладает буржуазия и ремесленники: цеха очень сильны, и первый среди них – цех, объединяющий художников по дереву, ткани и металлу, стекольщиков, шорников, изготовителей луков, арбалетов и кирас, ювелиров (1362) и скульпторов по дереву (1427), а позднее – переплетчиков и печатников (после 1470). Город ярмарок с 1336 года, пограничный город, контролирующий мост через Рейн (с таможней, построенной в 1358 году), Страсбург выступает как кластер торговли и финансов, но также как город с большим интеллектуальным и художественным потенциалом. В середине XIV века главный банкир города Рульман Мерсвин, коммерсант и кредитор епископа, имеет агентов в Брюгге и собирает для авиньонских пап налоги в Германии. Под влиянием Таулера в 1347 году он оставляет дела и начинает писать тексты мистической направленности. Позднее некий Фридрих фон Зекинген вместе со своим сыном Иоганном будет вести дела с Миланом (банк Майно) и Нюрнбергом (Петер Штайнбергер). Майнц и Страсбург, которые разделяют всего двести километров, постоянно поддерживают отношения, и нет ничего удивительного в том, что Гутенберг, чтобы продолжить свою работу, обосновался в Эльзасе. Капиталы, имеющиеся в городе, образуют дополнительный благоприятный фактор для развития процесса инноваций и предпринимательства: Зекингены будут стоять за кредиторами Гутенберга.

Таким образом, в Эльзасе Гутенберг продолжает свои изыскания и делает первые пробы в технической области. Работа обеспечивает ему необходимый для жизни доход, а смерть его матери Эльзы Виттих, вероятно, приносит ему определенный капитал (1433), он, тем не менее, чтобы найти финансирование, обращается к инвесторам, которые могли бы предоставить средства. Эти капиталисты с большим риском для себя включаются в то, что мы сегодня назвали бы «исследованиями и разработкой»: таково значение немецкого слова Avantur, которое мы с некоторым семантическим сдвигом встречаем в английском выражение merchant adventurer, равно как и во французском выражении «большая авантюра». В Авиньоне, как и в Страсбурге и позднее в Майнце, разработка новой технологии получает финансирование, несмотря на то, что нельзя сказать наверняка будет ли она доведена до конца, а если будет – произведет ли подходящий продукт, который будет принят рынком. Этот подход, напоминающий методы стартапов, применялся преимущественно в нескольких направлениях: разработка технологии тиражирования текстов, производство бумаги, изготовление зеркал и обработка драгоценных камней[223].

В центре схемы разработок мы видим концепцию рынка: чтобы производство стало возможным, следует привлечь капитал, необходимый для отладки производственных процессов, поставки сырья и оплаты труда работников. Но затем также нужно иметь средства, чтобы распространять свои товары, а следовательно, располагать эффективной корреспондентской сетью и управлять практиками обмена: финансирование не ограничивается только отладкой процесса книгопечатания, ведь его затем еще нужно начать эксплуатировать, и, в случае книгопечатания, поддержка первым мастерским необходима, порой, в течение длительного времени. И снова возникает группа купцов-банкиров, вставшая на путь поддержки нового медиа, чтобы, в некоторых случаях, сделать его своей специализацией. Эти крупные финансисты также являются участниками финансовых операций, которые ведут города, Церковь и правящие дворы. Данный вид деятельности ни в коей мере не является единственным для этих людей, совсем наоборот: некоторые из финансистов также демонстрируют художественные или интеллектуальные, даже духовные, интересы, как показывает пример Рульмана Мерсвина. Итак, кажется логичным, что географическое расположение маленького сообщества «архимедовых изобретателей», работающих тогда в Европе (как и сообщества художников), находит себе место как в экономической, так и в политической географии, отдавая предпочтение наиболее богатым, наиболее активным и удобнее всего расположенным городским центрам. Так обстояло дело с такими городами, как Прага и Нюрнберг, Констанц в эпоху Собора, с различными городами на Среднем Рейне, а также Авиньоном и Страсбургом.

Контракты и судебные процессы (1434–1444)

Итак, откроем досье, касающееся пребывания Гутенберга в Страсбурге, о котором уже было много всего написано, поэтому только в общих чертах напомним факты[224]. Первое дело возникает, когда Николаус фон Вёрштатт, секретарь магистрата и глава цехов Майнца, проездом оказывается в Страсбурге в 1434 году. По требованию Гутенберга его арестовывают как поручителя от города Майнца, чтобы взыскать ренту (310 флоринов), которую город задолжал ему, и выплата которой была приостановлена. В дело вмешивается магистрат Страсбурга, задержанного освобождают, но долг выплачен Клаусу Вицтуму, шурину Гутенберга. Для последнего эта операция благоприятна во всех отношениях: своим пониманием ситуации он снискал благосклонность магистрата Страсбурга, разрешил в свою пользу ситуацию с Майнцем, получив при этом внушительную сумму[225]. Тогда он поселяется неподалеку от предместья Сен-Арбогаст, которое расположено примерно в двух километрах от городских стен и подчиняется монастырю Сен-Тома. Два года спустя Эннелин цу дер Изерин Тюр («Эннелин-Закрытая-Дверь»), родом из патрицианской семьи, подает в суд на Гутенберга за то, что он нарушил обещание жениться. Поскольку Гутенберг не значится в списках бюргеров, можно заключить, что брака не было. В том же самом 1436 году ювелир Ханс Дюнне уезжает из своего родного Франкфурта в Страсбург: он встретится нам снова в качестве одного из свидетелей на судебном процессе 1439 года[226].

Гутенберг в это время работал над технологией резьбы по драгоценным камням и создании гемм. Этой технике еще до 1436 года он обучает Андреаса Дрицена, происходящего также из семьи, связанной с магистратом. Заключается много контрактов, в частности в 1438 году контракт с состоятельным членом патрициата и бальи Лихтенау Хансом Риффом для общества, изготавливающего зеркала для паломников в Ахен. Это паломничество происходит раз в семь лет, в ходе него верующим демонстрируют четыре реликвии: одеяние Марии, младенческие пелены и повязка с чресел Христа и плат, в который была обернута голова Иоанна Крестителя. Зеркала, массово продающиеся по этому случаю, позволяют паломникам, несмотря на удаленность и толпу, разглядеть реликвии и тем самым воспользоваться их чудодейственной силой. В техническом плане для изготовления подобного заказа необходимы навыки работы по металлу как для полировки зеркала, так и для изготовления рамы, в которую оно вставлено. Кроме того, речь идет о товаре массового производства, так как, по оценкам, общество, основанное в Страсбурге, произвело в 1437–1438 годах от 30 000 до 40 000 штук зеркал. Здесь есть множество элементов, косвенным образом приближающих нас к книгопечатанию с подвижными литерами: Ханс Дюнне заявит на процессе 1439 года, что заработал 100 флоринов на поставках материалов для «пресса», возможно, использовавшегося с этой целью, а Фрасуа Риттер подчеркивает размер суммы, которая соответствует стоимости «одиннадцати больших быков». Как только Андреас Дрицен прослышал об этой сделке, он тоже захотел в ней поучаствовать, как и Андреас Хейлман: каждый вносит по 80 флоринов на расходы на обучение и работает на общество, Рифф – как основной заказчик, Гутенберг – как ответственный за техническую сторону вопроса. Предусматривается, что Рифф получит 50 % прибыли, Гутенберг – 25 %, а остальные два компаньона по 12,5 %.

В 1438 году, когда изготовление зеркал уже начато, компаньоны узнают о том, что ближайшее паломничество отложено до 1440 года, возможно, из-за чумы. Тогда осенью 1438 года подписывается новый контракт на пять лет: Дрицен и Хейлман внесут еще 420 флоринов совокупно и будут сами работать в этом предприятии, тогда как Гутенберг и Рифф будут наняты за ту же сумму. Свободный капитал составит от 1300 до 1500 флоринов, что представляет собой весьма солидную сумму, и Дрицен, убежденный в успехе, влезет в долги, чтобы внести свою долю. В тексте контракта употребляются два термина Afentur и Kunst («авантюра» и «искусство»), а в документах последующего судебного процесса упоминаются свинец, поршень, форма и станок. Станок с этими четырьмя главными элементами установлен у Дрицена. Таким образом, вполне возможно, что, основываясь на опыте с зеркалами, Гутенберг тогда активно занялся изучением техник литья и тиснения, которые будут использоваться при печати. Гипотеза продолжительной во времени разработки изобретения тем более убедительна, что печать подвижными литерами окажется очень сложной техникой, не только по своей концепции, но также по процедурам изготовления, которые она предполагает.

Как обычно, финансисты рисуют более радужную картину, чем она есть в действительности: Дрицен, по словам некоего «Бербеля», одного из свидетелей на процессе 1439 года, рассчитывал с лихвой вернуть себе вложенные деньги менее чем за год[227], но он умирает, вероятно, от чумы, в Рождество 1438 года, еще до вступления в силу второго контракта. Два его брата, Георг и Клаус, хотят оттеснить Гутенберга, чтобы занять его место или получить его долю. Между тем, вероятно, потому что они сами боятся заразиться, Гутенберг с Хейлманом посылают демонтировать станок к Дрицену своего слугу Байлдека, но уже слишком поздно. Гутенберг также посылает к Дрицену и Хейлману за «формами» и уничтожает их в Сент-Арбогасте. На процессе 1439 года тридцать три свидетеля дадут показания, из которых сохранилось только пятнадцать: решение суда от 12 декабря благоприятно для Гутенберга, от которого в итоге требуется выплатить истцу всего 15 флоринов. Дело с зеркалами, наконец-то разрешившееся, приносит средства, которые позволят ему обосноваться в городе, неподалеку от монастыря св. Фомы, возможно, чтобы уберечься от банд арманьяков, терроризирующих окрестности. Изобретатель даже в состоянии выплатить монастырю св. Фомы залог за Ханса Карла-старшего в сумме 100 ливров (1441). В следующем году он берет заём в сумме 80 ливров под 5 % у монастыря св. Фомы, что одновременно говорит о его кредитоспособности и потребности в финансировании, возможно, для того чтобы продолжать свои разработки[228]. Кроме того, в одном из реестров уточняется, что он платит за 2000 литров ежегодно помещаемого в погреб вина налоги за двух человек, за себя и, скорее всего, за своего слугу Лоренца Хейлбека, жена которого ведет его хозяйство. Наконец, в 1444 году мы находим последние следы пребывания Гутенберга в Страсбурге: будучи членом цеха ювелиров, он выплачивает пошлину для защиты от арманьяков (с капитала, составляющего от 400 до 800 флоринов), но после того, как акциз на вино выплачен 12 марта 1444 года, на четыре года его следы снова теряются.

Возможно, что Гутенберг остается в Страсбурге после 1444 года, но более вероятно, что он путешествовал, может быть, в Лихтенау (к Риффу), Базель, Авиньон или даже в Нидерланды (Харлем). Возвращение в Майнц представляется затруднительным, поскольку политический кризис достигает нового пика. Но смерть его брата Фриле в 1447 году сделала его главой семьи и, возможно, отмечает дату возвращения домой, которое осенью 1448 года является уже свершившимся фактом. В 1444 году в Страсбурге финансовое положение Гутенберга все еще кажется весьма благоприятным, но нет точных сведений о том, печатал ли он в столице Эльзаса небольшие произведения, которые сегодня утрачены. В 1446 году в документах по делу братьев Дриценов упомянута их библиотека, которая, по мнению Франсуа Риттера, могла содержать несколько экземпляров первых проб типографии[229]. Если в своей Epitoma rerum Germanicarum (1505) Вимпфелинг (1450–1528) утверждает, что книгопечатание было изобретено в Страсбурге, мы не знаем, в чем именно заключались технология и методы работы, на отладку которых требовалось длительное время и которыми мог заниматься такой человек, как Ментелин. Так или иначе, у нас нет никакого произведения, отпечатанного типографским способом, который можно было бы датировать годами пребывания Гутенберга в Страсбурге, поэтому в конечном счете изобретение книгопечатания с подвижными литерами, скорее всего, произошло именно в Майнце.

Возвращение в Майнц

В поисках финансирования

Имя Гутенберга снова попадается нам в Майнце (октябрь 1448 года) в связи с займом на сумму 150 флоринов под 5 %, который Арнольд Гелтус из Эхцеллера просит для него у Рейнхарда Брумсерна цум Бангартена и у Хенхина Роденштайна[230]. Гелтус выступает в качестве поручителя, тогда как Гутенберг, скорее всего снова принявшийся за работу, берет на себя обязательство заплатить проценты и вернуть деньги в срок. Для предпринимателя это попытка найти кредитование на месте при помощи одного из своих состоятельных родственников в связи с организацией в городе первой книгопечатни, которая могла бы начать работу в 1449 году. Мы ничего не знаем об условиях жизни и деятельности Гутенберга в этот ключевой период его жизни. Как бы то ни было, 150 флоринов недостаточно, и в поисках средств для «работы над книгами» (das Werk der Bücher) он вынужден обратиться (в конце 1449–1450 годов) к другим инвесторам: речь идет о семействе Фустов.

Фусты – предприниматели и ювелиры из Франкфурта-на-Майне, из которого дед Иоганна переехал в Майнц. Николаус Фуст, отец, – судья (1438–1441) и член магистрата (1444). У него два сына: Иоганн Фуст, родившийся около 1400 года, и младший, Якоб, будущий бургомистр города. Иоганн, помимо финансов и драгоценных металлов, а позднее книгопечатания, также активно занимается литьем пушек. Он умрет от чумы во время деловой поездки в Париж (1466). Можно предположить, что финансисты соглашаются участвовать только после получения первых пробных экземпляров, возможно, 27-строчного «Доната» и календарей[231]. Убежденный в большом потенциале изобретения, Фуст сам берет кредит, чтобы одолжить Гутенбергу 800 флоринов, которые позволят ему «закончить свою работу» (damit er das werck volnbrengen solt). Залог распространяется на оборудование, изготовленное благодаря этой сумме. Но и этого оказывается недостаточно, и два года спустя Фуст снова берет заём в 800 флоринов, но от этой сделки контракта не сохранилось. Кажется вполне вероятным, что каждый из этих инвесторов реагирует не только на потребность в расширении первоначальной мастерской, но и на возможность профинансировать важную операцию по изданию 42-строчной Библии – эффектного хода, который позволил бы новой технологии утвердить себя. Работа над Библией начнется в 1451 году и продлится четыре года.

Первые тексты, отпечатанные типографским способом

Итак, насколько мы можем реконструировать факты, Гутенберг начал печатать в Майнце с 1449 года, но «первой великой европейской книгой» остается 42-строчная Библия (1455). В промежутке он и его компаньоны добывают средства, печатая небольшие тексты, чью типологию можно быстро проследить, но время изготовления которых остается неопределенным. Их идентифицируют по шрифту, самый старый из которых – готический шрифт крупного размера (который называют «шрифт DK»[232]). Это всегда небольшие тексты: «Страшный суд» (Sybillenbuch oder Fragment von Weltgericht) был напечатан, без сомнения, Гутенбергом, скорее всего в 1452–1453 годах. Речь идет о немецком тексте, написанном в Тюрингии около 1360 года и получившем широкое хождение в рукописной форме в XV веке[233]. С другой стороны, Гутенберг произвел несколько (возможно, три) изданий «Доната», очень популярного учебника латыни, состоявшего из вопросов и ответов: полагают, что первые экземпляры относятся к 1453–1454 годам[234]. Третья разновидность изданий – календари, из которых первым стал «Турецкий календарь» (Türkenkalender), вероятно, изданный около 1454 года, через год после падения Константинополя. Как мы видим, речь идет только о простых книгах, которые можно быстро изготовить, которые не требуют много материала и больших инвестиций (как с точки зрения типографских шрифтов, так и поставок бумаги) и которые дешевле, а потому их легче распространять. Гутенбергу, как и его инвесторам, такой тип изданий позволяет производить своего рода «спекуляции», иначе говоря, добывать средства, при этом продолжая работать над отладкой технологии. В свою очередь, эти документы, изначально не имевшие никакой ценности, очень плохо сохранились, и есть вероятность, что другие издания полностью исчезли. «Страшный суд» известен лишь по одному фрагменту, найденному в 1892 году в Майнце, в переплетной крышке, тогда как единственный известный экземпляр «Турецкого календаря» находится в Библиотеке Мюнхена и происходит из коллекции аугсбургского гуманиста Конрада Пейтингера (1465–1547)[235].

Гутенберг вместе со своими компаньонами также готовит индульгенции (Ablaßbrief). Речь идет о готовом бланке, том типе продукции, для которого техника типографии в самом деле очень хорошо подходит. В обмен на каждый дар церковная власть выдает именной акт, поэтому необходим запас таких индульгенций, отпечатанных заранее, обычно на пергамене, в которых затем проставляется дата и имя получателя. Мы видели, что индульгенция для Франкфурта 1452 года была, возможно, напечатана – то есть фактически она была чуть ли не первым печатным документом, о котором у нас есть косвенное свидетельство. Но первый печатный текст, для которого можно указать точную дату, это так называемая 31-строчная индульгенция, доходы от которой должны были пойти на финансирование войны с турками и защиты Кипра (1454–1455)[236]. Еще одна индульгенция в тридцать строк относится практически к тому же времени. В этих публикациях есть вариации, самые любопытные из которых касаются даты: в некоторых экземплярах 1454 год заменен 1455-м, чтобы создать запас бланков для следующего года. По большом числу сохранившихся экземпляров можно судить о размерах тиража, который, возможно, доходил до нескольких тысяч.

Параллельно с этой мелкой печатной продукцией Гутенберг и его компаньоны переходят на новый уровень, занимаясь своим большим проектом, который призван окончательно и бесповоротно утвердить книгопечатание и, конечно же, принести значительную прибыль, – изданием Библии, предполагающим одновременно крупные инвестиции и несколько лет работы. В октябре 1454 года Гутенберг и Фуст посещают ярмарку во Франкфурте, где они представляют первые тетради в качестве образцов. В письме сиенского епископа Пикколомини к кардиналу Кархавалю упоминается, что на ярмарке ходили тетради Библии. Второе письмо от 12 марта 1455 года подтверждает этот факт:

Мне написали совершенную правду об этом замечательном человеке, которого видели во Франкфурте. Я не видел Библию целиком, но только несколько тетрадей по десять листов из различных книг Библии, выполненных самым четким и правильным почерком, без единой ошибки, которые Ваше Преосвященство могло бы прочесть без помощи берилла [quos tua dignatio sine labore et absque berillo legeret]. Несколько свидетелей сообщили мне, что было закончено 158 томов, но другие утверждали, что речь шла о 180. Я не смог точно выяснить цифру, но совершенно не сомневаюсь в том, что работа будет завершена, так что этим людям можно доверять[237].

В любом случае все экземпляры были распроданы еще до завершения работы, поэтому Пикколамини сомневается, что Кархаваль сможет легко раздобыть себе экземпляр. Возможно, что две цифры, упомянутые в письме итальянского кардинала, отражают решение об увеличении тиража, принятое уже в ходе работы в связи с более высоким спросом, чем тот, что предполагался вначале.

Современная история: изобретатель и финансист

Но в дальнейшем отношения между Гутенбергом и Фустом, которые, по-видимому, зимой 1454–1455 годов автономно работают в двух разных мастерских, изменились: этим объясняется сосуществование двух разных изданий индульгенции для защиты Кипра, которые называются 31-строчной и 30-строчной соответственно и второе из которых, имеющее слегка измененный шрифт в сравнении с 42-строчной Библией, вышло не из типографии Гутенберга, а из типографии Фуста и Шеффера[238].

Первопечатники финансируют свои проекты преимущественно при помощи «заказов от города», образцом для которых стали индульгенции. Это заранее напечатанные бланки, тираж которых порой доходит до нескольких сотен экземпляров и в которых достаточно от руки вписать имя бенефициара. Здесь представлена индульгенция, выданная епископом Турне и датированная 1500 годом. Относительно тривиальный характер такого рода печатной продукции объясняет, почему она как правило так плохо сохранилась (Городской архив Валансьена).

Действительно, Фуст подает на своего компаньона в суд, скорее всего, в начале 1455 года, по делу, о котором нас информирует нотариальный акт от 6 ноября следующего года[239]. Он показывает под присягой, что одолжил Гутенбергу 1600 флоринов, которые ему самому пришлось занять, и требует вернуть ему 2020 флоринов, представляющие собой капитал и проценты, на том основании, что Гутенберг, якобы, использовал часть этой суммы для других проектов – скорее всего, чтобы печатать что-то самостоятельно. Хотя приговор вынесен взвешенный, Гутенбергу тем не менее приходится возместить сумму от 1000 до 1250 флоринов и, возможно, вернуть Фусту часть материалов (типографские шрифты и прессы) и издания, находящиеся в печати… Дата неслучайна: процесс изобретения явно завершен, и крупный проект по печатанию Библии, от которого ожидаются большие доходы, закончен. Разве Тритхайм, приводя в Annales Hirsaugienses утверждения Шеффера, не говорит о затратах на издание Библии, превысивших 4000 флоринов еще до того, как была закончена третья тетрадь? Фуст стал инициатором разрыва, скорее всего, в надежде на то, что, потребовав вернуть средства, которые его компаньон вернуть не в состоянии, он таким образом сможет забрать залог (типографское оборудование) и использовать его сам. Наоборот, Гутенберг мог предусмотреть выплату компенсации за счет своей доли прибыли от 42-строчной Библии, чтобы продолжать в одиночку пользоваться мастерской.

Возможно, что Фуст мог реквизировать пару-другую печатных станков, а также начальную часть набора Псалтири. Гутенберг наверняка сохранил материалы, приобретенные на кредит от Гельтуса, то есть, возможно, печатный стан и свое первое издание, «Донат». Трудно сказать, не требовала ли ситуация того, чтобы он освободился также от части своего залога, шрифтов 42-строчной Библии. Одно известно наверняка: после 1455 года эти шрифты больше никем не использовались, ни Гутенбергом, ни типографией Фуста и Шеффера, они используются снова только после смерти Гутенберга (Сабина Вагнер).

Две мастерские в Майнце

И снова точная последовательность событий неясна, и историку следует придерживаться схемы, которая наиболее вероятна. Помимо редких источников в архивах, мы прежде всего полагаемся на изучение сохранившихся до сего дня экземпляров первых печатных изданий, вышедших из-под типографских станков Майнца. Проект Библии был задуман давно, Гутенберг и Фуст поначалу думали о 40-строчной Библии, с шрифтом крупного размера, напоминающим «DK»[240], но потом отказались от этой идеи, отлили новые литеры, меньшего размера, и решили печатать 42-строчную Библию. Главное преимущество связано с возможностью сократить расходы, поскольку печатный том будет меньшего объема, а следовательно, на него будет потрачено меньше бумаги и времени. И наоборот, если эта гипотеза об изменении издательской программы верна, соответствующим образом увеличиваются суммы, необходимые для отливки новых шрифтов: но в данном случае речь идет о капитальных инвестициях, так как шрифты сохранятся, их стоимость будет включена в активы и их можно будет использовать снова. В любом случае 42-строчная Библия в двух томах выходит, по всей видимости, в 1455 году. Установлено, что для ее печати потребовалось наличие четырех станков, при этом в книгопечатне должны были работать шесть наборщиков и дюжина тискальщиков. Тираж составляет 180 экземпляров, из которых 50 отпечатано на пергамене.

Гипотетическая реконструкция событий позволяет, таким образом, предположить, что Гутенбергу удалось сохранить часть своего оборудования (в том числе свой первый шрифт) и продолжить работать в Майнце после разрыва с Фустом. Он находится в городе и в 1457 году, в этом году он упоминается как свидетель в одном нотариальном документе, но в 1458 году, мы узнаем, что он приостанавливает выплату долга монастырю св. Фомы в Страсбурге, что может указывать на тяжелый финансовый период. Возможно, трудности связаны с проектом издания Майнцской Псалтири, для которой были разработаны новые технологические подходы. Гутенберг тогда, по-видимому, попытался обратиться к другому финансисту, Конраду Гумери, который после смерти печатника унаследует его оборудование (среди них шрифты Библии), впоследствии перепродав их Шефферу. В конечном счете мастерской Гутенберга, чье имя не указано ни на одной из книг, приписывается некоторое количество изданий, в которых использованы шрифты «DK» и которые относятся к 1456-му и последующим годам. В основном это небольшие работы, от которых зачастую остались только фрагменты: булла папы Каликста III о крестовом походе (1456), календарь на 1457 год[241], астрономический календарь на 1457–1458 годы, список церковных провинций[242], текст небольшой молитвы и т. д. Несколько более крупных изданий также могут быть связаны с деятельностью Гутенберга: 36-строчная Библия, «Католикон» Бальба и Майнцская Псалтирь.

Досье, касающееся 36-строчной Библии, – одно из самых сложных и богатых в истории Гутенберга. Шрифт похож на шрифт «DK», но изучение водяных знаков наводит на мысль, что работа или ее основная часть была произведена не в Майнце, а в Бамберге, причем с использованием 42-строчной Библии в качестве образца[243]. Паулус Паулириниус из Праги упоминает об издании Библии, выполненном в Бамберге. Кроме того, шрифты «DK» исчезают из Майнца в то самое время, когда Альбрехт Пфистер, бывший секретарь епископа Бамберга Георга I фон Шаумбурга (избранного 18 мая 1459 года), начинает ими пользоваться для печати множества произведений, в том числе «Богемского пахаря» (ок. 1460). Наконец, неполный экземпляр (одна-единственная страница!) 36-строчной Библии, хранящейся в Париже, имеет рукописную дату «1461». Остается поставить вопрос о том, что именно сделал Гутенберг – перевел свою мастерскую из Майнца в Бамберг, открыл в этом городе другую мастерскую, продал типографские шрифты или же послал в Бамберг некоторых из своих рабочих, продав их квалификацию (речь идет о Иоганне Неймайстере, Бертольде Руппеле, Конраде Ценингере, Иоганне Бекенхаубе и, в особенности, Хайнрихе Кеффере)? Учитывая то, как быстро все произошло, Пфистер поначалу, скорее всего, играл роль местного инвестора, а не издателя: он познакомился с технологией, пока печаталась 36-строчная Библия, а затем организовал свою собственную мастерскую. Его продукция, однако, значительно уступает по качеству 42-строчной Библии. В этой истории могли фигурировать и другие персонажи, а именно финансисты из Франкфурта, образовавшие «Общество книг» (Gemeinschaft der Bücher), среди которых братья Петер и Николаус Угельхаймер. Николаус жил в Майнце в 1440-е годы, а Петера мы снова встретим в качестве компаньона Николя Жансона в Венеции. Наконец, епископ Бамберга сам вложит 523 ливра, взятых из епископской казны (2 декабря 1459), и подарит францисканцам Кобура единственный известный экземпляр 36-строчной Библии, отпечатанный на пергамене (1463): возможно, что он тоже имел финансовый интерес в этом предприятии[244].

«Первая великая европейская книга» – 42-строчная Библия, которая вышла из под типографских станков Гутенберга в Майнце в 1455 году. Она напечатана в две колонки, сокращенных букв остается по-прежнему сравнительно много, а инициалы неизменно рисуются вручную. Воспроизведенный здесь экземпляр принадлежит древней и очень богатой библиотеке бенедиктинцев Сен-Бертена, недалеко от Сен-Омера (Библиотека Сен-Омера).

Два других досье, касающихся «Католикона», словаря, составленного генуэзским доминиканцем Иоганном Бальбом в 1286 году, и Майнцской Псалтири, затрагивают аспекты технических разработок и могут объяснить финансовые трудности Гутенберга и раскрыть другие его деловые отношения, а именно с городом Эльтвилле. Сначала о «Католиконе»: исследование небольших вариаций текста показывает, что тираж был создан на основе набора, выполненного при помощи не мобильных литер, а пар строк, отлитых блоками по две, по технологии, предвосхищающей стереотипию[245]. В одном случае исправление ошибки повлекло за собой замену двух двухстрочных блоков, в конечном итоге они оказались перепутаны. В техническом плане речь идет о рейках из металла, отлитых при помощи формы типографского происхождения, на концах которых металлическая проволока удерживала строки вместе. Используется мелкий кегль, чтобы текст был более плотным, с шрифтом rotunda, близким (но не идентичным) шрифту издания Rationale Гийома Дюрана, вышедшему 6 октября 1459 года из типографии Фуста и Шеффера. Зачем одной книгопечатне нести расходы по отливке шрифтов двойного назначения? На самом деле в Майнце, по всей видимости, было две конкурирующих мастерских. Эта гипотеза подтверждается тем фактом, что большая часть использованного для создания «Католикона» оборудования снова встречается в «Vocabularius ex quo», отпечатанном братьями Бехтермюнце в Эльтвилле в 1467 году. Другие аналогичные печатные издания, в некоторых из которых шрифты «Католикона» представлены вперемешку с шрифтами иного типа, вероятно, принадлежавшими мастерской Гутенберга (типа «DK»), могли быть изданы в Эльтвилле, начиная с 1461 года. «Католикон» требовал крупных капиталовложений и долгой подготовки, но есть проблема с его датировкой. Хотя все его экземпляры отпечатаны на основе одного и того же набора, анализ бумаги показывает, что датировка тиражей варьируется от 1460 до 1472 года[246]. Экземпляр, находящийся сегодня в Готе, имеет старинный переплет, сделанный в мастерской в Лейпциге, и на нем есть экслибрис с датой 1465. Дело в том, что печать при помощи строк-блоков позволяет сохранять набор без особых дополнительных затрат, при наличии комплекта шрифтов: позднее можно печатать дополнительные тиражи, которые периодически снова выбрасывались на рынок. Другие мелкие издания ин-кватро 1460-х годов близки к этой модели: 34 или 36-строчная Summa de articulis fidei Фомы Аквинского и Tractatus Матвея Краковского также показывают, что при печати применялась технология двухстрочных блоков[247]. Сабина Вагнер полагает, что отработка специфической технологии печати «Католикона», которая могла длиться несколько лет, объясняет специфические финансовые трудности Гутенберга около 1458 года, когда его финансово поддержал Конрад Гумери.

Майнцская Псалтирь раскрывает перед нами другие технические инновации, над которыми мог работать Гутенберг: речь идет о новом наборе типографских шрифтов и, в особенности, об очень тонких металлических клише, позволяющих отпечатывать расписные инициалы двумя цветами (даже тремя, если текст печатается черным). Филигранные инициалы красного и синего цвета выполняются путем оттиска на металле, очень сложной операции, потому что две части, образующие букву, должны быть отделены друг от друга и чернила должны быть нанесены по отдельности, чтобы получить два разных цвета и напечатать страницу за один раз[248]. В издании на протяжении всего текста также представлены красные инициалы более мелкого размера. Первая печатная книга, на которой стоит дата выхода, Майнцская Псалтирь, также является первой книгой, в которой новое искусство описано напрямую: «искусственное изобретение для печатания и воспроизведения букв» (adventia artificiosa imprimendi ac caracterizandi)[249]. Но подготовка работы и изготовление блоков для инициалов потребовало много времени и значительных капиталовложений. Мы знаем, что в 1457–1458 годах Гутенберг оказался в сложной финансовой ситуации, которую связывают с разработкой технологии для «Католикона», но которая также могла быть вызвана подготовкой материалов для Псалтири. Действительно, типографское оборудование явно принадлежит Гутенбергу, и вполне возможно, что инвестиции, требовавшиеся для создания этой сложной технологии, превосходили средства, имевшиеся в его распоряжении. Несмотря ни на что, это издание все-таки будет напечатано, возможно, после нового решения суда относительно Фуста и Шеффера.

1456–1462 годы, завершившиеся захватом города архиепископом Адольфом де Нассау (28 октября 1462), очень тяжелы для Майнца. Рабочие Гутенберга расходятся в разные стороны, и возможно, даже он сам уехал в поисках приюта к своей племяннице Эльзе, вдове Хенне Гумбрехта во Франкфурт-на-Майне. Более вероятно, что он на какое-то время уезжает в Эльтвилле, где продолжает заниматься печатным делом: в маленьком предместье на берегах Рейна он встречает мужа своей покойной племянницы Одилген Иоганна Зоргенлоха Генфлайша, а также Якоба Зоргенлоха Генфлайша, зятя Хайнриха Бехтермюнце. Хайнрих Бехтермюнце вместе со своим братом Никалаусом около 1465 года организует книгопечатню в Эльтвилле и публикует два издания Vocabularius ex quo с литыми литерами наподобие тех, что использовались в «Католиконе»[250]. В Эльтвилле находится и резиденция архиепископа, где он, скорее всего, и встречается с изобретателем, которого назначает одним из своих придворных (Hofmann) в 1465 году. Тогда Гутенберг мог вернуться в Майнц. Будучи членом Братства Сен-Виктор, он умирает 26 февраля 1468 года в доме на Альгехаймер, и, согласно Адаму Гельтусу[251], похоронен в церкви францисканцев (разрушенной в 1742 году). 28 февраля Гумери требует, чтобы оборудование мастерской, среди которых часть шрифтов 42-строчной Библии, были признаны его собственностью: архиепископ дает ему свое разрешение при условии, что он будет работать в Майнце, однако, по всей видимости, Гумери довольно скоро все перепродает Петеру Шефферу[252].

Глава 6. Инновация

Ибо, если и правда, что всегда гравировали по дереву, камню и металлу, не менее верно и то, что для того, чтобы гравировать по дереву для книгопечатания, потребовалось придумать, как расставлять литеры и слова справа налево, как в восточных языках; не заниматься глубинным гравированием, как в надписях [по камню], но вырезать рельефное изображение, как на монетах и медалях; раскрашивать их густыми и липкими, но не слишком жидкими чернилами; располагать над бумагой или пропитанным пергаменом, чтобы получить оттиск; тут же отправлять их под пресс, чтобы там отпечатать; одним словом, делать так, чтобы они были отпечатаны по одиночке и четко на бумаге или пергамене и читались в своем естественном порядке.

Проспер Маршан

Технологии: инновация процесса

В ИЗОБРЕТЕНИИ Гутенберга ключевое нововведение связано со способом получения оттиска: речь идет о том, чтобы составлять текст путем соединения «призм, на каждой из которых выгравировано рельефное изображение» (М. Одэн). Решающее изобретение связано с использованием металла, и его последующие этапы могут отсылать (здесь мы только высказываем предположения) к участию самых разных технических специалистов: к Гутенбергу в том, что касается общей идеи изобретения и отладки печатного стана, к Иоганну Фусту и Петеру Шефферу для металлургических технологий, и даже к французу Николя Жансону.

Набор

Центральное место этого изобретения занимают типографские литеры (алфавитные литеры), рисованые и отлитые в зеркальном отражении во множестве экземпляров при помощи машины для литья. Тем не менее происхождение этого изобретения неоднозначно: наряду с ксилографией, как мы видели, время существования различных методов ранней типографской печати частично затрагивает и саму типографскую печать. При печатании с подвижными литерами рисунок шрифта знаков сначала гравируется в рельефе и зеркально в виде пуансона, инструмента, знакомого ювелирам: «в поздней Римской империи пуансоном пользовались для чеканки перстней, служивших печатью» (М. Одэн). Точно так же известно, что в античности использовали матрицы для отливки печатей, а также чеканов для чеканки монет и медалей, иногда даже и переплетных досок. Древние также освоили технику литья металла в форму для отливки денег и т. д. Эти технологии, казавшиеся утраченными в течение какого-то периода в Средние века, были открыты заново, начиная с XIII века. Что касается книгопечатания, идея заключается в том, чтобы соединить пуансон и отливку: пуансон молотом забивается в медную матрицу, затем матрица помещается в машину для литья, позволяющую изготовить множество стандартизированных типографских литер, то есть литер одной высоты и выровненных в одной плоскости. Эта схема описывается формулой «умножающей пирамиды»: исходя из букв алфавита, разделяющих речь на очень небольшое число единиц, гравируются пуансоны, при помощи которых можно выдавить сколько угодно матриц. Каждая матрица позволяет производить множество литер, при помощи которых печатаются тексты, снова во множестве экземпляров. Последний этап умножения – умножение читателей. На каждом уровне действует принцип линейного анализа и логики алфавита: сокращенное число элементов позволяет до бесконечности множить количество комбинаций или экземпляров.

Алфавит по-настоящему стал сам собой, только когда Западная Европа научилась воспроизводить формы букв благодаря подвижным литерам (Эрик Хэвлок).

Предполагается, что открытие и отладка данного процесса потребовала нескольких лет работы в Страсбурге и Майнце в 1440-х годах и еще после 1450 года.

Типографский анализ и печатный стан

Возможно, поначалу использовались отливочные формы из песка, выполненные при помощи деревянных пуансонов, но решающий шаг был сделан с переходом на металл. Машина для литья – это небольшой аппарат, легкий в использовании: матрица вводится с одного конца и может быть быстро заменена, тогда как с другого конца находится канал, через который поступает расплавленный металл. Комбинация неподвижной и движущейся части приспособлена под изменение ширины букв (от i до m, например). Аппарат обшит деревом, чтобы предохранить рабочего от высоких температур. Как только литера отлита, ее извлекают наружу при помощи крючка. Ее приходится еще немного обрабатывать вручную, отделить от литника, затем отшлифовать. Набор должен быть идеально ровным, когда оттиск производится посредством стана. Поскольку сложно добиться того, чтобы очко литеры было абсолютно ровным, возможно, как предполагает Морис Одэн:

Гутенбергу пришлось [сначала] расставлять свои «пуансоны» целыми строками, затем страницами – страница первых печатных книжечек была очень узкой – что позволяло уже не «выбивать» матрицу, но «отливать» ее вокруг пуансона.

Соединение различных металлов и сплавов требовало процесса долгой отработки, обычно для литер применялся сплав, в котором сочетались свинец, олово и сурьма в пропорциях, строго определяемых условиями производства. Состав гарнитуры всегда сильно превышает число букв алфавита, потому что нужно различать строчные и прописные и предусмотреть все специфические случаи: надстрочные знаки, позволяющие не путать некоторые слова (например, французские а и à), относительно развитые сокращения, знак абзаца (¶), лигатуры и т. д., помимо пунктуации. Кроме того, анализ старинных шрифтов показывает, что у них видны пробельные элементы и отверстия, «выполненные индивидуально после отливки». Вполне возможно, что через отверстия пропускалась нитка, чтобы набор не развалился или чтобы литеры можно было поднять, прежде чем использовать другую краску (переход с красного на черный)[253]. Используемая краска состоит из смеси скипидара, орехового масла и сажи, подвергнутой обжигу: это жирные чернила, которые не проливаются на форму. Недавние исследования позволили установить, что чернила, использовавшиеся в самом начале книгопечатания, содержали значительное количество свинца и меди, но этот след наличия металла пропадает после 1473 года. Некоторые ремесленники делают это производство своей специализацией, подобно Антуану Венсану в Лионе в 1515 году.

Идея пресса известна с древних времен: пресс для изготовления масла, получения фруктового (в Египте в III тысячелетии до н. э.) и в особенности виноградного соков. Возможно, пресс использовался для декорирования средневековых тканей, а прессы для бумаги, как мы видели, появились на реке Пегнице в Нюрнберге около 1390 года. Пресс Гутенберга был создан в Страсбурге токарем Конрадом Зашпахом, который, возможно, сразу после этого работал на Ментелина: в нем типографская форма, составленная из литер устанавливается на каретке. Каретка скользит по основанию (мрамор), пока ее вручную не поставят под нажимную плиту – прямоугольный медный блок. Размеры плиты варьируются, но, как правило, она в два раза меньше формы: именно плита, двигаясь по вертикальной оси, «падает» на намазанную краской форму и создает оттиск на предварительно увлажненном листе. Она расположена вертикально и приводится в действие винтом с довольно большим шагом, который помогает уменьшить трение и нагревание, сама плита имеет сквозное отверстие, через которое проходит штанга. Для работы типографского стана необходимо движение по вертикали и горизонтали, его эффективность связана с поступательным движением и в особенности с тем, что он осуществляет ровное надавливание на форму. Устойчивость вертикальной рамы обеспечивается сдвоенными балками, перекладинами и короной, и машина часто упирается в потолок, чтобы она не сдвигалась, когда приводится в действие штанга.

Принято считать, что пресс Гутенберга представлял собой промежуточную стадию, до появления двухшагового пресса, что, скорее всего, произошло в Риме в 1470-х годах[254]. Несмотря на множество точечных усовершенствований, эта технология сохранится до начала Промышленной революции (ок. 1800-х). Наконец, пресс – машина, собранная на штифтах, и потому ее можно демонстрировать, что позволяет некоторым печатникам практиковать свое ремесло на манер странствующих мастеров или временно устраивать мастерскую в том или ином городе в зависимости от конкретного заказа.

Торговля и циркуляция «железа»

Первопечатники старались сохранить в тайне технологии, которые они разрабатывают и знание которых до 1462 года образует ценнейшую гарантию, поскольку еще не существует никакой защиты при помощи патентной системы. Сохранению тайны также способствовало то, что привлекаемые капиталы, в особенности для разработки системы шрифтов, очень велики – кроме того, необходимо платить рабочим и техникам, доставать сырье (бумагу) и иметь сети сбыта, прежде чем начать рассчитывать на прибыль. На первых порах сами ремесленники изготавливают свое собственное оборудование, и сфера специализированного производства материалов для книгопечатания развивается постепенно. В Страсбурге Ментелин начинает в качестве миниатюриста и епископского нотариуса, пока не переключается, возможно, по требованию епископа Рупрехта, на книгопечатание (1458). Первая известная нам книга, вышедшая из его типографии, – большая 49-строчная Библия в двух томах, напечатанная в 1460–1461 годах. Велика вероятность, что он сам рисует и заказывает шрифт, который использует во всех своих публикациях, от 49-строчной Библии до книги «О граде Божьем» в 1467 году. Между тем изготовление печатных станов и торговля ими в эпоху Старого порядка изучены плохо за недостатком источников. Один из первых ныне известных примеров восходит к 1472 году, когда аббат-бенедиктинец монастыря Святого Ульриха и Афры в Аугсбурге приобретает несколько готовых станов и шрифты у городского печатника, чтобы устроить типографию в монастыре.

Мы лучше осведомлены о циркуляции типографских шрифтов благодаря работам в области материальной библиографии[255]. Шрифты составляют основу капитала мастерской, и частично именно на основе их идентификации то или иное неподписанное издание приписывается Гутенбергу. Как следствие, специалисты по гравюре и литью играют главную роль в первоначальном распространении книгопечатания, как показывает пример Жансона. Так, английский первопечатник Кэкстон приобрел свои первые шрифты в 1471–1472 годах у Иоганна Велденера в Кёльне, после чего организовал типографию в Брюгге (1473), а затем перенес ее в Вестминстер (1476). Что же до Велденера, то он родом из диоцеза Вурцбурга и поначалу работал рисовальщиком, гравером и словолитчиком, прежде чем стать первопечатником в Лувене (1474–1475). В том же 1473 году мы встречаем в Кёльне Иоганнеса Вестфальского, который возвращается из Венеции с итальянскими типографскими шрифтами: поначалу он устраивается в Алсте (1473), затем переезжает в Лувен (1474), где конкуренция тогда вытеснила Велденера в Утрехт…[256]

Практики

Важная часть изобретения связана с разработкой последовательности процессов производства. Работа состоит из двух операций, набора и печатания, которые представлены на множестве типографских клейм, самое знаменитое из них – клеймо «эльзасского пресса»[257].

Набор

Набор – это операции, которые производятся на основе текста и включают в себя построчную расстановку литер и составление типографских форм для печатания. Рабочие, выполняющие эту операцию, называются наборщиками[258]. И здесь дело, прежде всего, в «софте»: первая проблема, встающая перед мастером, где взять текст, который нужно воспроизвести. Поэтому расположение мастерской в крупном городе, в котором живут интеллектуалы, работающие с текстами, – очень благоприятный фактор. В Венеции, как и в Базеле, Кёльне или Париже, а также в Лувене, авторы и ученые, которые могут заняться правкой рукописей, находятся поблизости от больших книгопечатен – типографии Фробэна в Базеле или же Альда Мануция в Венеции. Присутствие в Лионе определенного числа врачей объясняет тот факт, что некоторые печатники обращаются к ним, чтобы опубликовать тот или иной специализированный трактат. Когда Иоганн Трехсел берется за издание трудов Авиценны с комментариями Жака Депара, он добывает себе манускрипт через доктора Понсо (1498–1499), лекаря Карла VIII[259]. Некоторые лионские врачи также занимаются переводами: Жан де Ла Фонтэн, мелкий печатник и книготорговец, чья деятельность приходится на период 1488–1493 годов, специализируется на текстах на народном языке. Он выпускает в 1491 году «Хирургию прославленного и замечательного философа и доктора медицины мэтра Аленфранка из города Милана», текст, переведенный на французский язык Гийомом Ивуаром, «хирургом, практикующим в Лионе». Николя Пани – мэтр искусств и доктор медицины: именно он готовит французский перевод книги под названием «Руководство по практической хирургии» Ги де Шолиака, которое было напечатано Маркусом Райнхартом в 1478 году[260]. Впервые в этой книге, в точности сохраняющей модель постраничного расположения текста в рукописях, обращение к техники ксилографии позволило воспроизвести изображение хирургических инструментов.

Еще одна фигура из узкого круга врачей, связанного с печатными мастерскими, – Жан Тибо. Уроженец Эврё, доктор Тибо становится научным редактором и корректором Mesue (pseudo-Mesue) и Matthaeus Silvaticus, напечатанных Хузом и Зибером в 1478 году. Еще показательнее то, что именно у него поселяется и организует свою мастерскую приехавший из Базеля Зибер, а в контракте уточняется, что в качестве компенсации за причиненные доктору неудобства печатник будет давать ему по одному экземпляру каждого издания, которое у него выходит. Тибо также примет еще одного специалиста по книжному делу, а именно Эрве Безина, типографского корректора в 1493 году, затем книготорговца[261]. В заключение напомним об испанце Иеронимо Феррара, враче, жившего на улице Нёв в 1493–1499 годах[262]. Феррара, по-видимому, был связан с Николаусом Вольфом, гравером и словолитчиком, вместе с которым он арендует часть дома: вполне возможно, что врач помогал ремесленнику, только что приехавшему в город, постепенно расширять свое дело. Наши врачи, безусловно, заинтересованы в интеллектуальном плане теми работами, которые им предлагаются, но для них это также дополнительный заработок – каковым он будет и для одного из их прославленных преемников, доктора Франсуа Рабле, анонимного автора «Пантагрюэля», вышедшего в 1532 году.

Хорошие рукописи редки, а еще реже специальные навыки, которые позволяли бы их издавать. Тексты циркулируют по сети корреспондентов, ученых или профессионалов типографского дела, и за их возвратом всегда внимательно следят. 18 февраля 1478 года магистрат Любека пишет Ментелину и его зятю Рушу с требованием вернуть принадлежащую любекским доминиканцам рукопись Винсента де Бове, которая была передана им для подготовки ее к публикации[263]. Манускрипт будет отослан обратно с приложением, «как это принято, экземпляра напечатанного произведения». Переписка Амербаха может служить иллюстрацией проблем, связанных с посылкой рукописей: Руш, поддерживающий отношения с гуманистами, сообщает ему названия или даже передает рукописи произведений для публикации. Авторы современных произведений порой принимают участие лично, как например, Никколо Перотти в издании своих Rudimenta grammatices, напечатанных Свейнхеймом и Паннарцем в Риме в 1473 году. В манускрипте, который, к счастью, сохранился, есть автограф Перотти[264]. Для нового издания Adagia (1508) Альд Мануций работает напрямую с Эразмом Роттердамским, который корректирует издание по мере его печатания. Еще один пример – Commentarii linguae graecae Бюде, издание, выпущенное Бадом в 1529 году, к которому автор в своем экземпляре сделал важные добавления от руки: этот экземпляр будет издан в 1548 году, а затем экземпляр будет передан наследникам[265].

Взаимосвязь среды профессионалов книжного дела с учеными-гуманистами будет одним из главных преимуществ парижских печатников начала XVI века. Однако порой полученная копия текста оказывается неверной, как объясняет в 1578 году Дю Бартас в «Седмице»:

Поскольку я был вынужден из-за спешки отдать эту книгу на переписывание нескольким переписчикам и каждый из них сохранил свою собственную привычную орфографию, случилось так, что печатник, который следовал этой копии, печатал одно и то же слово то на старый манер, то на новый, а порой придерживался совсем неправильной орфографии[266].

Как только текст выверен, необходимо правильно определить «длину копии, чтобы предусмотреть точное число страниц»[267]. Хороший пример – рукопись «О граде Божьем», скопированная около 1460 года, явно с прицелом на то, что Свейнхейм и Паннарц готовятся напечатать ее в Субиако. Сначала текст был скопирован, затем была проведена тщательная филологическая проверка, результаты которой были перенесены в манускрипт, именно он потом использовался для набора[268]. Анализ итальянских exemplaria показывает, что в рукопись были перенесены отметки, которые должны были служить ориентирами для наборщика: калибровка текста и организация его подразделов соответствует страницам печатного издания. В манускрипте также есть отметки, указывающие, до какого места дошли наборщики, и, возможно, использовавшиеся для расчета оплаты их труда: они дают точное представление о том, как именно шла работа у двух наших печатников, и сообщают, например, что «О граде Божьем» печатался на одном печатном стане каждый день, кроме воскресений, до 12 июня 1467 года. Отдельные exemplaria из Субиако делились между несколькими наборщиками, что требовало очень четкой организации рабочего процесса с определением начала и конца каждой тетради[269]. Калибровка также позволяет определить точное количество бумаги, которая потребуется для печати. Пример 49-строчной Библии, выпущенный Ментелином в 1460–1461 годах, в частности, показывает, что она была набрана на основе экземпляра 42-строчной Библии[270].

Рукопись или экземпляр предыдущего издания расшивается, и его листы последовательно располагаются на подставке, visorium, над наборной кассой – плоским открытым ящиком, слегка наклоненным вперед и имеющим отделения, в которых находятся литеры. Наборщик, работающий стоя, щипчиками «вынимает» литеры и строка за строкой располагает их в верстатке – инструменте, похожем на линейку, который предварительно выровнен, то есть отрегулирован по длине так, чтобы следующие друг за другом строчки образовывали единый блок. Верстатка вмещает одну или несколько строк. Слова разделяются пробелами[271], а чтобы соблюдать выравнивание, необходимо регулировать набор, меняя пробелы и начертания (сокращения и пр.). Приближаясь к концу страницы или тетради, наборщики либо увеличивали число сокращений, либо наоборот развертывали их, чтобы заполнить пустое пространство. Затем рабочий

устанавливает верстатку на кассе. При помощи реглет он берет строчку большим и указательным пальцами и располагает ее внизу наборной доски, деревянной доски со скобами, вмещающую в себя страницу…[272]

Набранная страница закрепляется («узел») и располагается на раме, чтобы ее можно было отнести к прессу. Главная трудность состоит в том, что надо брать буквы так, чтобы не ошибиться, и ставить их в правильном порядке в верстатку. Работа мысли подталкивает к дальнейшей рационализации жестов, описанной печатником Фертелем из Сен-Омера в 1723 году: сигнатура позволяет ускорить работу, а пальцы «чувствуют», пока глаза занимаются другим делом:

При наборе нужно одинаково ловко работать как глазами, так и руками, и самый верный способ наловчиться – смотреть на каждую литеру, которую собираешься брать, в тот момент, когда подносишь к ней руку, чтобы не взять по ошибке другую букву вместо той, на которой остановился взгляд. Литеру нужно брать за головку и поглядывать на сигнатуру, чтобы сразу вставить ее в верстатку, не переворачивая несколько раз в руке, или ставя на верстатку, чтобы найти сторону сигнатуры, как делают многие подмастерья; поскольку эта дурная привычка заставляет терять много времени…[273]

Как только подготовлено достаточное количество страниц, исходя из количества литер, имеющихся в наличии, переходят к спуску. Лист бумаги, реже пергамена, который служит для оттиска, складывают для образования тетради, и складывают тем больше раз, чем меньше формат издания. Поэтому, чтобы текст разворачивался последовательно, необходимо, чтобы набор страниц, следующих друг за другом, располагался в правильном порядке, который не совпадает с порядком страниц: их расположение определяется структурой тетрадей[274]. Например, при формате in-4°, когда лист складывается два раза, требуется одновременно набирать страницы 1, 8, 4 и 5 (лицевая сторона), затем 2, 7, 3 и 6 (оборотная), при этом спуск симметричен с одной и с другой стороны сгиба. Страницы устанавливаются наборщиком в прямоугольную раму, которая ограничивается при помощи деревянных реглет, сохраняющих поля, затем фиксируется. Термином «типографская форма» обозначаются все страницы, собранные в раме и служащие для оттиска одного листа с одной стороны, и именно эта сложная операция называется «спуском». Дефекты, а именно ошибки при наборе и спуске, остаются частыми, особенно в первые годы или в менее оснащенных мастерских, когда приходится работать быстрее или когда не оказалось никого, кто мог бы как следует откорректировать текст[275].

Книгопечатание привносит серьезное изменение в области передачи текстов по сравнению с системой создания рукописей, в которой систематически воспроизводится модель exemplar. Как правило, все экземпляры не только удобочитаемы, но сходны между собой, и больше нет вариантов, образующихся при копировании. Однако, поскольку технологию не так-то просто внедрить, набор конкретного издания не всегда однороден: начиная с 42-строчной Библии, встречаются варианты, в которых текст слегка меняется от одной группы экземпляров к другой. Подобные примеры многочисленны по многим причинам, первая из них связана с проблемой своевременного внесения правки в набор, сделанный с ошибками. Если она минимальна, ее производят сразу же при получении оттиска: она затрагивает только часть тиража и приводит к появлению вариантов, которые порой ведут к новым ошибкам. Специализированная терминология говорит о «состояниях», а Жанна Вейрэн-Форрер утверждает, что состояние определяется по листу тиража (следовательно, комбинации состояний могут варьироваться от одного экземпляра к другому). Как бы тщательно ни работал печатник, современные методы анализа позволяют порой замечать варианты изданий там, где до сих пор их было трудно обнаружить[276]. Особую категорию правок образуют «картоны», применение которых известно вплоть до XIX века. Использование «картонов» связано с довольно значимыми правками, которые могут привести к удалению одного или нескольких листов, которые вырезают, чтобы заменить на новые, приклеенных на фальцах. Один из первых примеров такого рода правки встречается в тираже «Католикона» Бальба 1472 года[277].

Первая книгопечатня, которая известна доподлинно, – это мастерская Иоганна Фуста и Петера Шеффера, продолжателей дела Гутенберга в Майнце. Об этом свидетельствует напечатанный красным эксплицит в книге «О граде Божьем» на латыни, изданной Петером Шеффером в 1473 году с указанием даты (anno LXXIII), и выполненный ксилографическим способом знак типографии (два герба, закрепленных на ветви) (Городская библиотека Валансьена).

Еще одна причина, по которой могут возникнуть варианты, может быть связана с тем, что, если спрос оказался значительнее, чем ожидалось, в ходе печати решают увеличить цифру тиража и потому по второму разу набрать уже отпечатанные листы. Однако любой новый набор, каким бы точным он ни был, неизбежно влечет за собой варианты, пусть даже только на уровне выключки строк, сокращений и пр. То же самое происходит, когда быстро печатается новое издание текста, который пользуется успехом, что происходит относительно часто в эпоху, в которую ни имеющийся материал, ни возможности распространения не позволяли с легкостью реализовывать большие тиражи. Особый случай – изменение одного только заглавия (иногда с частью листов в начале книги), чтобы распродать остаток тиража через несколько лет после его публикации или после того, как данное произведение было перепродано другой книжной лавке. В некоторых инкунабулах ошибки просто исправляются пером в тех экземплярах, где они встречаются. Постепенно складывается обычай собирать ошибки, которые не были исправлены до печати, в форме списка опечаток в конце издания. Некоторые списки опечаток подтверждают присутствие разных состояний в издании:

Далее приводятся следующие опечатки […]. И прежде всего, следует заметить, что не все книги этого выпуска содержат указанные опечатки, потому что одни были исправлены почти в самом начале печати, другие – в ее середине, третьи – ближе к концу, а четвертые не были исправлены вовсе…[278]

Печатание

Вторая главная мастерская в типографии – это прессы, хотя Одэн и подчеркивает, что без пресса все-таки можно обойтись в той мере, в которой странствующие печатники, переезжающие из города в город и печатающие короткие произведения, могли довольствоваться техникой притирки. Подготовка пресса – операция, в которой качество работы определяется точностью:

Перед началом печати тиража тискальщик производит подготовку, которая состоит в том, чтобы отрегулировать и опустить форму на мрамор и осуществить приводку, правильно расположив поля и две линии разметки на тимпане. Он также должен приклеить к тимпану (декельной раме) направляющий лист бумаги, увлажнить тимпан, вырезать фрашкет[279] и убедиться, что нажимная доска оказывает равномерное давление на форму… (Жанна Вейрэн-Форрер)

Прежде чем запускать пресс, нужно, чтобы все было на своем месте, стопы бумаги пропитаны подготовительным составом для лучшей фиксации чернил и уложены позади пресса. Наконец, можно начинать собственно печатание, операцию, для выполнения которой требуется двое рабочих: накладчик набивает краску на форму при помощи мац, затем кладет лист чистой бумаги на тимпан и поворачивает фрашкет. Положение листа бумаги определяется с точностью благодаря «пунктурам»: речь идет о

двух иглах, включенных в форму, которые протыкали в листе бумаги отверстия, позволявшие при втором печатании правильно расположить краску или оборотную часть листа…

Каретку толкают рукой до тех пор, пока машина не будет усовершенствована путем добавления к ней лебедки, а затем и реечной передачи. Таким образом, тискальщик своим весом надавливает на поперечину, и нажимная доска опускается на винт. Хотя точный порядок технических действий в эпоху Гутенберга нам до конца неизвестен, его отладку упростили пробы, сделанные при оттиске более простых текстов, таких как индульгенции. Более объемные издания, по всей видимости, печатали сначала постранично, как это еще происходит в Алсте в 1473 году:

Листы разрезались пополам перед печатанием [и] печать […] делалась […] в четыре прохода; страница шла за страницей в их нормальном порядке пагинации. Это была не слишком-то производительная технология, кроме того, мы видим, что ритм производства был очень медленным […]. Пресс был маленьким […], нажимная доска должна была быть не более 16 см на 10 см [и] Мартенс печатал всего одну страницу за два дня…[280]

Затем, когда размеры нажимной доски стали позволять, печать производится по пол-листа, так как нажима недостаточно, чтобы печатать лист целиком. Каретку останавливают на полпути и так печатают первую половину листа, затем поднимают нажимную доску, заводят каретку до конца и печатают вторую половину. Этот процесс предполагает появление двухтактового пресса, которого первоначально не существовало. После того как все листы отпечатаны с одной и той же стороны, переходят к печати на оборотной стороне, которая должна производиться достаточно быстро (в течение 72 часов), чтобы бумага не высохла и не дала усадку.

Печать усложняется еще тем, что нужно обязательно делать ряд пробных оттисков для внесения необходимой правки в набор. Для каждого листа, таким образом, делается первый тираж, пробный оттиск, в котором будут отмечаться ошибки в соответствии с правилами, установленными в XVI веке. Корректор, мастер цеха или же некий эрудит (например, Жос Бад у Трехсела), или даже сам автор, читает эти оттиски, прежде чем отдать их обратно наборщику: «Саксонская хроника», отпечатанная в Майнце в 1492 году, настолько сложна по своей верстке, что за нею обязательно должен следить кто-то, кто хорошо разбирается в тексте. Каждый пробный оттиск, соответствующий форме, должен быть сразу же исправлен, затем заново напечатан, пока набор не рассыпали, чтобы перейти к печати следующего фрагмента: после выполнения пробного оттиска формы необходимо мыть, винты раскручивать и вносить исправления, затем заново подгонять пробелы – отсюда желание иметь в мастерской или располагать саму мастерскую поближе к специализированному корректору, а еще лучше – к автору. Частая практика в XVI веке (например, у Плантена) – давать читать пробные оттиски, чтобы корректор проверял текст по рукописи, что при случае тоже может привести к появлению дополнительных ошибок, пусть даже только орфографических[281]. Типографские исправления принято отличать от более редких авторских, встречающихся в основном у печатников-гуманистов. Наконец, исправления могли касаться не самого текста, но сквозных заглавий, пагинации и т. д. Как правило отпечатываются две серии пробных оттисков, в XVIII веке эта цифра будет доведена до трех. Последняя проверка проводится в момент запуска печати, но исправления могут также вноситься и на прессе (мраморе). В этом случае правка ограничена, чтобы не нарушить выключку строк: это исток возможных различий между разными состояниями.

Между авторами и печатниками нередко происходят споры о том, кто несет ответственность за ошибки, о которых, естественно, сожалеют все. Жермен де Бри в 1526 году утверждает, что, как автор, он не обязан сам вносить исправления – он сдал копию своего перевода Иоанна Златоуста без ошибок и считает, что этого достаточно:

Я не думал прерывать свой отдых и посвящать себя этому всепоглощающему и недостойному труду по исправлению букв, будучи убежден, что сделал достаточно, раз уж сдал правильный экземпляр…

Четверть века спустя Жоашен дю Белле в свою очередь обращается к читателю, «переводя стрелки» на печатника за те ошибки, что фигурируют в его сборнике сонетов «Олива»:

Если ты найдешь некоторые ошибки в печати, ты не должен винить за них меня, положившегося на других людей. К тому же труд по их исправлению столько велик, особенно в новом произведении, что всех глаз Аргуса не хватит, чтобы разглядеть ошибки, которые там есть…

В конце XVI века Этьен Паскье возвращается к теме трудностей правки и в особенности к чувству собственного достоинства автора и его труда, когда печатник оказывается на стороне «механики». От наборщика ничего ждать не приходится, корректор присваивает себе компетенции, которых у него нет, а когда пробные оттиски наконец должны передаваться автору, его либо нельзя найти, либо у него решительно нет времени на то, чтобы вычитать их и исправить с должным тщанием…[282]

Организационные инновации

За несколько десятилетий возникает и развивается совершенно новая отрасль. Встают проблемы не только технического порядка, но также связанные с организацией типографий и книгораспространением, структурой потенциальных рынков и отношениями с инвесторами. В целом у нас есть лишь неполные, а, самое главное, косвенные сведения об этом: их источник, скорее, сохранившиеся экземпляры, а не редкие архивные документы. Более того, изобретение Гутенберга касается не только технологии, но также организации мастерской и отладки процедур изготовления, которые всего лишь несколько лет спустя позволят произвести идеальное издание такого длинного текста, как Библия. То, что мы называем типографским протоколом, постепенно получает развитие на основе опыта, приобретенного при выпуске коротких печатных изданий, но 42-строчная Библия послужила демонстрацией того, что книгопечатание позволяет создавать по-настоящему монументальные труды в большом количестве и по внешнему виду столь же целостные как и манускрипты.

Работа в мастерской организуется на основе принципа разделения текста на тетради. В системе рукописей копия производится последовательным образом, страница за страницей, пока не образуется тетрадь. Можно, конечно, представить себе, что печать ведется тоже страница за страницей, но такой процесс усложняет и замедляет работу. Довольно быстро, когда нажимная доска стала позволять, переходят к оттиску по пол-листа. Каждый лист должен дважды пройти через пресс (с лицевой и с оборотной стороны), и необходимо предусмотреть пробные оттиски. Ведь шрифтов, даже рам, очень дорогостоящих, не хватает, чтобы последовательно печатать длинные тексты. Таким образом, приходится работать частями: наборщики моют формы и разбирают только что отпечатанный набор (это называется «разбор»), чтобы иметь литеры, необходимые для продолжения работы. Таким образом, принцип состоит в том, чтобы постоянно и как можно быстрее заново использовать имеющиеся литеры, пока не будет отпечатана вся книга целиком. Чем меньше имеется шрифтов, тем чаще приходится повторять всю операцию по набору/печатанию/разбору, которая и составляет первый цикл изготовления. Если в распоряжении имеется относительно мало литер, система циклов делает более привлекательными крупные форматы, такие как ин-фолио и ин-кватро, которые с большим отрывом лидируют в XV веке. Отсюда не следует, что в тетрадях может быть лишь немного листов: в 42-строчной Библии библиографический формат ин-фолио, но для составления каждой тетради вклеивали по пять листов один в другой. Таким образом, в тетради оказывается по двадцать страниц, что позволяет делать переплетенный том более крепким. Инвестиции в создание большего числа литер оправданы с финансовой точки зрения, так как уменьшается число последовательных циклов производства и достигается большая гибкость в работе.

Разбор литер – это продолжительный процесс: рабочий моет форму, чтобы удалить остатки краски, располагает ее на двух брусках, затем «отпирает» и раскладывает литеры по кассам. Одна часть набора сохраняется от страницы к странице, например, колонтитул: это «скелет». Уже отпечатанный набор никогда не сохраняется, поэтому, если предусматривается второе издание или в ходе печати принимается решение увеличить тираж, приходится делать набор заново. В некоторых случаях тираж готов, но может произойти какой-нибудь инцидент, из-за чего приходится заменять лист в экземпляре: по-видимому, в самом Майнце от руки, очень тщательно и следуя образцу двух печатных страниц, переписали этот лист 42-строчной Библии, который вставлен в экземпляр Сен-Бертена из Сен-Омера. Листок плохо отпечатался, потерялся или был уничтожен, поэтому его пришлось заменить, переписав текст, но действовать при этом аккуратно, чтобы стык был не очень заметен[283]. Ритм работы не должен ни прерываться, ни замедляться и необходимо, чтобы производственные циклы быстро следовали друг за другом, чтобы без надобности не иммобилизовать капитал, который представляет собой типографское оборудование.

Еще одна проблема заключается в координации работы между мастерской наборщиков и мастерской тискальщиков: первые работают медленнее, тогда как прессы могут «крутиться» в более быстром ритме, в особенности если их несколько. Поэтому при необходимости выгоднее разделять работу по набору между несколькими наборщиками. «Объяснение псалмов» (Explanatio super Plasmos) Блаженного Августина – это большой ин-фолио из 418 листков (209 листов), отпечатанный в 1528 году в количестве 1325 экземпляров. Анализ тетрадей показывает, что применялась система совместного набора.

Если в данном случае набор шел непрерывно по порядку копии, требовалось, чтобы были набраны первые девять страниц каждой тетради, прежде чем форма могла быть передана тискальщикам [печать шла по пол-листа]. Этот процесс замораживал большое количество литер, и набор целой тетради (8 форм) для наборщика составлял минимум две недели работы, тогда как тискальщики могли за четыре дня оттиснуть 5300 листов, соответствовавших той же самой тетради. Очевидно, что работа велась как-то иначе […]

Несколько рабочих должны были делить между собой набор, сообразуясь с разметкой копии, которая сама должна была опираться на издание, напечатанное в Базеле Иоганном Амербахом за 30 лет до этого […]. Подгонка […] не может быть совершенной: показательно, что число строк в парижском издании варьируется от 65 до 67 на разных страницах, с расхождением до 7 мм по высоте, точно так же, как варьируется расстояние между словами, что выдает подгонку, потребовавшуюся для разделения набора «на формы». Повтор характерных буквиц в первой половине многих тетрадей, буквиц, которые обычно не могли использоваться заново при непрерывном наборе, подтверждает эту гипотезу […].

На работу ушло самое меньшее десять месяцев, но при последовательном наборе, то есть когда наборщик идет последовательно по порядку текста, потребовалось бы, возможно, в два раза больше времени, а тискальщики, которые по условиям контракта тоже должны работать без перебоев, большую часть времени сидели бы без дела…[284]

Быстро выясняется, что идеальный план не соблюдается, а перерывы и конфликты оказываются источником многих ошибок.

После того как каждый лист попадает под пресс, его необходимо высушить. Листы подвешиваются на веревках, затем раскладываются в кипы. Когда все листы издания напечатаны, наступает очередь процесса сборки, состоящей в том, чтобы брать их один за другим по порядку сигнатур, чтобы образовать экземпляры. Каждый экземпляр собирается, сгибается пополам и складируется для продажи (это «экземпляры в листах» или «белые»). Эти операции производятся в тесных, захламленных помещениях, что еще больше увеличивает риск ошибок. Переплет, во время которого тетради сшиваются, до индустриальной эпохи чаще всего производился независимым ремесленником и по заказу владельца книги. Самыми известными контрпримерами, опровергающими это положение, могут служить Шеффер в Майнце и в особенности Кобергер в Нюрнберге, которые часто отдавали книги в переплет, прежде чем выставить их на продажу[285].

Изобретение издательской политики

Первая модель инновации затрагивает систему работы: серия публикаций Фуста и Шеффера весьма эффектно открывается бенедиктинской «Псалтирью», завершенной 14 августа 1457 года, которую называют «Майнцской псалтирью», типографским шедевром, который, возможно, как мы уже говорили, ознаменовал поворот в карьере Гутенберга и в его отношениях с Фустом. Операция возобновится для второй бенедиктинской Псалтири (1459), которая тоже будет выполнена печатью в три цвета и от которой сохранится всего тринадцать экземпляров, отпечатанных на пергамене[286]. Там тоже буквицы и орнаменты из металла сначала демонтируются, затем прокрашиваются отдельно (красным или синим), что позволяет пропустить их через пресс один-единственный раз вместе с текстом, напечатанным черным, – этот метод слишком сложный и дорогостоящий, чтобы он мог получить широкое распространение. В целом Фуст и Шеффер, а затем и Шеффер в одиночку, умеют воспользоваться своими навыками: их технические и финансовые средства, связанные с расположением мастерской в Майнце, позволяют им, в частности, включиться в производство миссалов не только для архиепископства, но также и для более далеких диоцезов. Книгопечатня Майнца один за другим печатает миссалы Бреслау (1483, ок. 1488 и 1499), затем Кракова, Роскилле и датской миссии, Майсена (1485), Гнезно и Кракова. В 1493 году издается новый «Майнцский миссал»[287].

Однако инновация наблюдается и в самом продукте: Rationale Гийома Дюрана – это трактат по католической литургии, созданный в XIII веке. В издании, выпущенном Фустом и Шеффером в 1459 году[288], – впервые используется новый шрифт, скорее всего, нарисованный Шеффером, который дает возможность, адаптируя постраничное расположение текста, решать проблемы, создаваемые длинным текстом: более мелкий кегль позволяет перейти к 60 строкам в две колонки на странице и издать весь текст в одном томе. Те же самые изыскания отразились в издании 48-строчной Библии, завершенном 14 августа 1462 года: литеры, возможно, выгравированные Шеффером, позволяют отпечатать текст на 962 страницах, число которых ощутимо меньше числа страниц в 42-строчной Библии (1280 страниц), но больше, чем в издании Ментелина в Страсбурге (850 страниц)[289]. С 1467 года мы вступаем в систему конкуренции, и для печатников, располагающих необходимыми шрифтами, интерес к сокращению количества страниц, сохранив при этом четкость, означает создание более удобного в обращении предмета с попутным снижением стоимости его производства. Колофон в 48-строчной Библии знаменит тем, что в нем упоминается типография и используется специальная терминология, описывающая технологию книгопечатания:

Настоящее издание, также представленное в городе Майнце благодаря хитроумному изобретению книгопечатания или начертания букв без труда переписчика, завершено Божьей милостью гражданином Иоганном Фустом и клириком Петером Шеффером из Гернсхайма, из того же самого диоцеза, в год Господа нашего 1462-й, накануне Успения Богородицы.

Но инновация продукта также затрагивает содержание. Как только технология и практика книгопечатания окончательно доработаны, двое компаньонов начинают ориентироваться на систематически проводимую политику публикации книг, которые представлены в фонде любой сколько-нибудь важной библиотеки: латинские классики (Цицерон), а для клиентов из духовенства – важные юридические трактаты и основополагающие тексты патристики. Обычно это очень тщательно изданные и дорогостоящие книги, многие экземпляры которых печатаются на пергамене и украшаются миниатюрами. В 1465 году в издании De Officiis Цицерона также присутствует инновация с использованием нескольких писем на греческом языке по ходу текста – успех оправдывает его переиздание, предпринятое после 1466 года. Теорию майнцских изданий как своего рода каталога классиков подтверждает роскошное издание «Писем» блж. Иеронима, выполненное печатью в два цвета в 1470 году[290]. Верстка страницы – та же, что и в Библии 1462 года, но благодаря тщательной работе удается перейти к 55 и 56 строкам на странице: объем средств, которые необходимо привлечь для этого огромного издания, объясняют выпуск специального проспекта, призванного способствовать распространению издания[291]. Три года спустя в 1473 году выходит еще одно классическое произведение христианской литературы, «О граде Божьем» блж. Августина[292], затем в 1474 современный текст, «Объяснение псалтири» Торквемады: успех приведет к трем его переизданиям в 1476 и 1478 годах.

Еще одна группа текстов, входящая в состав любой большой библиотеки, – это тексты по каноническому праву. Эта серия больших трактатов открывается в 1460 году «Конституциями» Клемента V с комментариями Жана Андре. Впервые верстка печатной страницы воспроизводит принцип постраничного расположения текста в университетских манускриптах, в которых сочетается основной текст и комментарии к нему: текст напечатан шрифтом, который будет употребляться для печати 48-строчной Библии, тогда как для комментариев выбран шрифт, в предшествующий год использовавшийся для печатания Rationale. С той поры данный прием станет систематически воспроизводиться во всех больших трактатах, соединяющих в себе текст и глоссы[293]. Серию классических сочинений канонического права в монументальных изданиях ин-фолио продолжает «Шестая книга Декреталий» Бонифация VIII (1465[294], переизданная в 1470, 1473 и 1476 годах), затем «Декрет» Грациана – основополагающий текст канонического права (1472). Печать осуществляется в два цвета, что создает дополнительные трудности[295]. Базовым текстом для юридического обучения как в Болонье, так и в Париже являются «Декреталии» Григория IX, вышедшие из печати у Шеффера в 1473 году, следующие все той же схеме[296], а сопровождают их «Институты» Юстиниана, опубликованные с комментариями Аккурзия в 1468, 1472 и 1476 годах[297].

У этих справочных изданий есть два преимущества: то, что они сравнительно дороги (и потому обеспечивают приток солидных доходов), и то, что их сбыт практически обеспечен. Но с 1480-х годов конкуренция растет и при этом начинает чувствоваться некоторое насыщение рынка. Поэтому производство приходится переориентировать. Шеффер меняет издательскую политику, адресуясь к более широкой публике и при этом не отказываясь полностью от тщательно проработанного визуального облика книги. Образец задается первым печатным травником (1484), изданным на латыни и с иллюстрациями. У книги великолепный титульный лист, на котором приводится название (Herbarius), затем следует место издания (Maguntiae impressus) и дата, а надо всем красуется знак типографии, отпечатанный красным: ужесточившаяся конкуренция требует усилий по возможности проследить происхождение книги и рекламе, выдвигающих на первый план знак престижного печатного производства, призванный быть гарантией качества. Успех подталкивает к тому, чтобы повторить эту операцию после 1485 года с Gart der Gesundheit («Садом здоровья»), первым немецким учебником, в котором перечисляются лекарственные растения, также проиллюстрированном 378 оригинальными гравюрами[298]. Здесь мы имеем дело с вполне сложившимся образцом инновационного продукта, практического руководства: издание на народном языке, точное, очень тщательно выполненное и с большим количеством иллюстраций, которое в качестве учебника должно попасть в библиотеки множества читателей, внимательно следящих за медицинской практикой. Издателем, по всей видимости, был каноник Бернхард фон Брайденбах, автором – доктор Иоганн Воннеке де Кауб, а иллюстратором – Эрхард Рёвих, они нам еще встретятся. Именно в рамках этого направления Шеффер опубликует около 1487 года кулинарную книгу (Küchenmeisterei)[299], а в 1492-м – «Саксонскую хронику», приписываемую Конраду Бото[300]. Последнее издание примечательно своей обширной иконографической программой, организация которой заставляет вспомнить программу «Нюрнбергской хроники». Пересмотр издательских ориентиров становится очень заметен, если обратить внимание на то, что во всей продукции, произведенной Фустом и Шеффером, найдется всего 18 изданий, написанных не на латыни, но 16 из этих 18 изданий были опубликованы после 1480 года…

Нет ничего необычного в том, что самая большая мастерская Майнца получает определенное количество более легких, случайных заказов, в том числе от различных административных органов: всего 128 наименований. Здесь мы уходим от логики рынка, потому что чаще всего речь идет о заказах, то есть о работах, для которых риск того, что продукт не разойдется, практически отсутствует: в течение всего «книжного дела в эпоху Старого порядка», вплоть до XIX века, эти «городские заказы» вносят серьезный вклад в финансовое равновесие большинства типографий. Кроме того, эти более легкие издания с ограниченными тиражами не занимают подолгу производственные мощности, и их проще вставить в промежутки в графике работ, о сложности которых мы уже говорили. Добавим, что порой они становились местом эксперимента с инновациями, которые потом будут использоваться при издании книг в собственном смысле этого слова: так, Фуст и Шеффер создают первый титульный лист в печатном издании для буллы о крестовом походе, датируемой 1463 годом.

Типология случайных заказов и заказов от городской администрации связана с расположением мастерской в Майнце: письма-индульгенции, вроде письма Пероди против турок (1488)[301], папские декларации и буллы, официальные публикации архиепископской канцелярии, ландграфа Хессе, графа Нассау-Дилленбурга, самого императора – в XVI веке мастерская будет иметь привилегию на издание императорских указов. Но здесь инновации связаны в основном с медиатизацией и рекламой в той мере, в какой некоторые издания могут иметь полемический аспект, как в случае прокламации архиепископа Майнца против города Эрфурта (1480). Политические деятели посредством печатного слова хотят обеспечить себе одобрение общественного мнения, так что в данном случае мы сталкиваемся с очень современными феноменами формирования поля этого мнения вокруг системы медиа, которые получат в дальнейшем важное продолжение. Естественно, речь пока еще не идет о том, чтобы затронуть как можно большее число людей: распространение этих изданий, просто-напросто листовок, отпечатанных небольшим тиражом (100 и 104 для Эрфуртского дела) осуществляется через адресацию экземпляров видным лицам, которые, как предполагается, могут повлиять на принятие решения[302]. Это публичное пространство, к которому становится причастным книгопечатание, впервые появляется в 1461–1462 годах, когда Фуст и Шеффер выпустят в свет множество папских мандатов, булл и других документов, относившихся к снятию с должности архиепископа Дитера фон Изенбурга, чтобы поставить на его место Адольфа де Нассау, включая манифест последнего (1462) и два письма его противника Имперскому собранию и Пию II…[303]

Общество мастерских

Процесс печатания текста, в особенности имеющего значительный объем, очень сложен, поэтому внесение жизнеспособных новшеств в него должно дополняться тщательной организацией этих новшеств. Речь идет об очень быстрой разработке практик, которые будут регулировать типографское дело на протяжении всей эпохи Старого порядка, то есть вплоть до Промышленной революции. Появление этой сферы деятельности, в свою очередь, сопровождается образованием новых отношений между различными категориями работников, которые в ней заняты.

Капитал и работа

С появлением книгопечатания мы вступаем в систему мануфактурного производства, в котором роль капиталиста становится гораздо более важной, чем в эпоху рукописных текстов. Инвесторы, зачастую поначалу принадлежавшие к миру купцов и банкиров, сперва финансируют изыскания изобретателей, сами без необходимости не участвуя в процессе производства. Между тем их участие на этом уровне, на втором этапе, будет стимулироваться не столько заботами об эксплуатации мастерской, сколько необходимостью распространять ее продукцию. Ибо существующие торговые структуры не до конца приспособлены для продажи печатной продукции, которая выпускается во все большем количестве экземпляров. Специализированная торговля книгами и книготорговые сети образуются медленно, таким образом практически единственными, у кого есть возможности распространять печатные издания, снова оказываются купцы-банкиры, специализирующиеся именно на этих операциях. Сеть корреспондентов, с которыми они обычно работают, позволяет им обеспечивать сбыт внутри порой очень обширной географии и гарантировать оплату. Таков случай Фуста в Майнце, а также Бюйе в Лионе: сети Бюйе простираются от Лиона до Парижа, Авиньона, Тулузы и даже Испании. В Авиньоне его корреспондентами выступают переплетчики Алэн и Иахим из Рима, которые также торгуют книгами. Кроме того, в Риме живет Джирардан Лудовичи, представитель нескольких немецких издателей-книготорговцев[304].

Однако специализация берет свое довольно быстро. Как только книжное дело набирает обороты, инвесторы могут начать специализироваться на этой области и брать под свой контроль предприятия, соединяющие в себе производство и распространение. Одни, как Фуст, печатают и распространяют не только свою собственную продукцию, но также продукцию своих собратьев. Другие, как Кобергер, создают предприятие как интегрированную вертикальную структуру, контролирующую все этапы производства и распространения, от создания носителя, бумаги, до переплетения экземпляров и их сбыта, включая создание иллюстраций и печатание. Третьи ограничиваются финансированием и сбытом, по сути дела приближаясь к модели современного издателя[305]. Антуан Верар был сначала главой мастерской переписчиков, обслуживавшей состоятельную клиентуру, затем переориентировался на книгопечатание (1485), для начала наняв Жана Дю Пре для работы над «Декамероном» Боккаччо[306]:

Чтобы обеспечить качество роскошных печатных изданий, по которым он был специалистом, он заказывал гравюры и шрифты, остававшиеся в его собственности – но сам он не печатал; он поручил работу ремесленникам, отобранным среди лучших мастеров столицы…[307]

Верард при случае выполняет в своей мастерской эксклюзивные листы с роскошными иллюстрациями, которые будут вставляться в экземпляры, предназначавшиеся для библиофилов.

В Аугсбурге книготорговец Иоганн Ринман располагает существенным капиталом и продает, помимо собственно книг, типографское оборудование. Он поддерживает Хайнриха Грана, который только что приехал в Агно и которому заказы коллеги позволяют развивать свой бизнес (1498). Тот же самый Ринман заказывает печатные издания мастерским Аугсбурга, а также Нюрнберга, Пфорцхайма, Страсбурга и Базеля, вплоть до самой Венеции, города, с которым Аугсбург поддерживает постоянные деловые контакты[308]. В общем и целом у нас слишком мало документов, позволяющих с точностью описать финансовые условия, в которых ведется производство книг в XV веке. В большинстве своем это контракты, оговаривающие условия создания совместных предприятий книготорговцев, книготорговцев-печатников или просто печатников для издания какого-то конкретного произведения. Переписка профессионалов (Амербах) или авторов (Эразм) также является очень ценным источником. Несколько контрактов показывает, как над всем процессом производства устанавливается контроль со стороны инвестора. Когда в 1511 году парижанин Жан Пети собирается издать «Проповеди» Ролэна, он распределяет работу между несколькими книгопечатнями, чтобы выиграть время и увеличить тираж. Галлио Дю Пре, еще один важный столичный книготорговец, применяет ту же политику. В некоторых случаях заказчики, не желающие надолго замораживать свой капитал, получают четкие гарантии: контрактом предусматривается, что печатник, особенно если речь о маленькой мастерской, не будет брать никакой другой работы, пока не завершена та, что ему поручена. Связь капитала и рабочего процесса предполагает, наконец, что рабочая сила максимально стабильна, иначе в процессе возникнут перебои.

Само самой разумеется, несколько инвесторов, проживающих в разных городах, могут объединиться ради отдельного проекта. Необходимость в объединении возникает не столько из-за размеров инвестиций, сколько из-за желания распределить финансовые риски и облегчить сбыт. Таков случай «Записок о Галльской войне» Цезаря на испанском языке, напечатанных в Париже в 1548 году тиражом 2550 экземпляров: производственные мощности таких центров, как Париж и Лион, позволяют им выходить на зарубежные рынки, в данном случае на рынок книг на испанском языке, но необходимо также иметь возможность обеспечить распространение на дальних расстояниях и располагать необходимыми сетями, чтобы гарантировать себе оплату. Контракт на издание «Записок» был заключен между парижским книготорговцем Жаком Дюпуи и его коллегой из Антверпена Арнольдом Биркманом: Голландия тогда находилась под испанским господством, и Антверпен стал финансовой столицей Европы, местом торговли первостепенной важности, а также важным центром книгопечатания. При выпуске этого издания будут придерживаться предшествующей испанской модели, и работа продлится пять или шесть месяцев. Последняя модель, которую иллюстрирует парижский контракт 1554 года, вводит более сбалансированные принципы сотрудничества: книготорговец и печатник пожелали разделить риски между собой и объединились для выпуска издания, как они предполагают, тиражом 975 экземпляров, которые они собирались поделить между собой, чтобы впоследствии каждый самостоятельно им торговал. Некоторым образом работа в данном случае признается эквивалентной вложениям капитала[309].

«Господин зять»

В системе, которую контроль как со стороны власти, так и со стороны корпораций мало-помалу приводит к замыканию, карьера Петера Шеффера иллюстрирует путь социального восхождения и доступа к статусу мастера, которому будет отдаваться предпочтение на протяжении всей эпохи Старого порядка. Фусты – очень знатные люди, приближенные архиепископа. Якоба Фукса, младшего сына печатника, в 1462 году толпа будет линчевать за подозрение в том, что он будучи бургомистром помогал возвращению курфюрста… С Шеффером мы оказываемся в совершенно другом мире. На самом деле Шеффер был сыном крестьянина из Гернсхайма, маленького поселения на Рейне, где он родился в декабре 1420 года[310]. Мы ничего не знаем о его детстве: Шеффер – распространенное имя в Гернсхайме, где мальчик, должно быть, прошел курс средней школы, прежде чем приехать в Майнц, чтобы закончить свое образование, в частности, в области письма и каллиграфии. Мы видим, что он тоже числится в Эрфурте в 1444 году, затем встречаем его в 1449 году в Париже, где в колофоне рукописи, которую он переписывает, указывает свою роль переписчика и мастера письма[311]. В 1450 году его имя появляется в списке бакалавров, из чего следует, если основываться на правилах университета, что ему тогда было больше двадцати лет и что он живет в городе более четырех лет, то есть с 1446 года. Пребывание молодого человека в Париже сыграло решающую роль в его карьере: именно там он сблизился с узким кругом книжников, и у него установились прочные отношения с местными книготорговцами, среди которых некий Андре Ле Мюнье. Но там он также приобретает навыки каллиграфии, в которую входило само письмо, использование цветов, создание орнаментов и рисование инициалов.

Работа первопечатников в большей степени следует схеме воспроизводства, чем создания ex nihilo, и главная компетенция Шеффера поначалу – это умение рисовать буквы[312]. Возможно, что начиная с 1452–1455 годов, с возвращения в Майнц, он работал у Гутенберга в качестве подмастерья, где, вполне естественно, познакомился с Иоганном Фустом. Однако Леман-Хаупт считает, что он вернулся в Париж не раньше 1455 года. Как бы то ни было, в колофоне «Майнцской Псалтири» он обозначен как состоящий в сотрудничестве с Фустом[313]. Это годы кризиса в отношениях изобретателя и его финансиста, уловившего масштабы перемен, к которым могла привести новая технология. Более правдоподобным кажется то, что, когда Фуст захотел организовать мастерскую, независимую от мастерской Гутенберга, он разглядел в молодом человеке практика, способного к его выгоде обеспечить то, что сегодня называют трансфером технологии. В «Анналах Хиршау» Шеффера сделали приемным сыном Гутенберга, что маловероятно, но «Breviarium historiae Francorum» Иоганна Шеффера указывает в 1515 году, что он внес решающие усовершенствования в изобретение Гутенберга и Фуста[314]. Действительно некоторые буквы Псалтири напрямую восходят к его каллиграфии, как к ней будут восходить и выгравированные инициалы «Chronecen der Sassen».[315] Будучи не в состоянии более точно установить вклад Шеффера в типографскую технологию, напомним в конце, что традиция, подхваченная Проспером Маршаном, считает его изобретателем главного металлургического процесса, соединившего в себе пуансон, матрицу, форму и литеру:

Но Шеффер, человек умелый, с тонким, изобретательным умом, глубоко поразмыслил над этим предметом в его частностях, поворачивал его так и эдак, что в итоге решил резать пуансоны, выбивать матрицы, изготавливать и подгонять формы и лить литеры подвижные и раздельные, из которых он мог свободно составлять слова, строки и целые страницы, какие были ему нужны…[316]

В конце концов Петер Шеффер женится на дочери своего хозяина, Кристине Фуст, по-видимому, в 1462 году, тем самым положив начало одной из самых распространенных моделей социального восхождения в узком кругу книжников вплоть до XIX века. Еще в 1462 году колофоны представляют его как простого клерика на службе города и архиепископа, тогда как в двух изданиях Цицерона 1465 и 1466 годов он уже характеризован Фустом как puer meus – «сын мой». После смерти Фуста (1466), его вдова повторно выйдет замуж за печатника Конрада Хенли. Она скончается в 1473 году, тогда Шеффер унаследует долю своей жены в мастерской ее отца, а его шурин Иоганн откажется от своей доли наследства в пользу сестры (1476). У пары будет четверо детей, из которых трое будут активно работать в книжной отрасли: Грациан – печатник в Эстрихе-Винкеле, Петер-второй будет работать в Майнце, Вормсе, Страсбурге, Базеле и Венеции, где станет известен своим интересом к проблемам печатания нот; Иоганн сменит своего отца в Майнце, с которым он работает с 1490-х годов. О четвертом ребенке, Людвиге, мы практически ничего не знаем. Став «господином зятем», по выражению Жана-Ива Молье, Шеффер обменял свои технические знания на впечатляющее продвижение по социальной лестнице: став судьей в Майнце, начиная с 1489 года он стоит во главе большого состояния, включающего в себя, среди прочего, три особняка в Майнце и один во Франкфурте. Он умирает зимой 1502–1503 годов.

Профессии: ремесла и статусы

На первых порах новые профессии, связанные с печатным делом, не вписываются в рамки старого цехового устройства, поэтому некоторые города, такие как, например, Лион, постарались либерализовать устройство новых книгопечатен. В других случаях доступ к профессиональным навыкам неизменно зависит, в теории, от университета, но на самом деле свобода остается вполне достижимой, а пути для восхождения по социальной лестнице – открытыми: это показывает пример Шеффера. Переход от статуса подмастерья к статусу мастера поначалу мог быть упрощен благодаря тайне, в которой хранятся типографские технологии: именно первые подмастерья Гутенберга начиная с 1462 года уезжают из Майнца, чтобы внедрить новое искусство в ряде городов. Другие персонажи, которые не собирались связывать свою судьбу с книжным делом, также сумели воспользоваться обстоятельствами, чтобы выдвинуться и добиться успеха: Николя Жансон может служить показательным примером этого и одновременно той роли, какую играют капиталисты, являющиеся также учеными и коллекционерами.[317]

Родом из Соммвуара, деревни в Шампани недалеко от Васси, Жансон, по всей вероятности, получил образование в Труа до того, как мы встречаем его в качестве «мальчика» на монетном дворе Тура. Карл VII, когда Жансону было около тридцати лет, направил его в Майнц в 1458 году, чтобы собрать сведения о первых шагах печатного дела. Но после его смерти Людовик XI, его преемник, не интересовался проектом, и Жансон остается в Германии, где работает с Фустом над совершенствованием технологии гравировки пуансонов и литья шрифтов. Возможно, как и другие, он покидает город в 1462 году, может быть, чтобы в Кёльне наняться к Целлю, после чего отправляется в Италию с Свейнхеймом и Паннарцем (1464). Вскоре он оказывается в Венеции, где, вероятно, сначала работает как гравер и литейщик у Иоганна Шпейерского, городского первопечатника (1469). Он в одиночку продолжает свою деятельность после смерти мастера (1470), когда дело Иоганна Шпейерского продолжил его брат Венделин. Успех Жансону приносит использование новых шрифтов, когда около 1475 года ему удалось заинтересовать нескольких капиталистов, с которыми он учреждает торговую фирму «Николя Жансон и компаньоны»: Паула, вдова Иоганна Шпейерского, Петер Угельхаймер и Иоганн Раухфас. Выходец из семьи купцов из Франкфурта-на-Майне, Угельхаймер поселился в Венеции после смерти своего отца, тогда как Раухфас поступает на работу во франкфуртскую компанию «Сталлбург и Бромм», а потом становится в ней одним из компаньонов (1474).

1 июня 1480 года, когда договор об образовании общества подходит к концу, он продлевается и расширяется: отныне в него входят Жансон и Угельхаймер, а также Иоганн Мантен[318], Каспар фон Динслакен, «два итальянца, которые вместе с Иоганном Мантеном представляют [книготорговца] Иоганна Кёльнского» (Геблер), и, как и раньше, Паула с ее двумя детьми. Официально фирма называется «Иоганн Кёльнский, Николя Жансон и компаньоны» и имеет уставной капитал порядка 10 000 дукатов. У Жансона есть корреспонденты или агенты во многих итальянских городах, и он поддерживает прямые связи с Лионом, где в 1480 году живет его сын. Сам он умирает в 1480 году в Венеции после того, как папа римский произвел его в пфальцграфы… В его карьере был тройной поворот: сначала в Майнце молодой человек становится одним из самых «продвинутых» специалистов в области металлургии. Затем, отказавшись вернуться во Францию, он решает поселиться в Венеции, самом динамичном городе Европы в области книгопечатания, начиная с 1470 года. Наконец, он мало-помалу отходит от «механики» и переходит к торговле, где больше возможностей разбогатеть: поскольку он некоторое время жил в Германии, ему легко интегрироваться в среду живущих в Венеции немцев, некоторые из которых капиталисты первого ранга.

Однако постепенно в социологическом аспекте отрасль сужается. Бывшему рабочему становится все труднее изменить свой статус, если только не через брак со вдовой или с дочерью хозяина-печатника. Отсутствие необходимых капиталов лежит у истоков трудностей, с которыми столкнулся Гутенберг и несколько других печатников его времени, например Иоганн Нёмайстер. В то же время книжные профессии все жестче вписываются в рамки, с одной стороны, административным контролем, а с другой – корпоративной логикой: женитьба становится одним из самых популярных способов восхождения по социальной лестнице в отрасли.

Социология труда заставляет противопоставить большинство очень маленьких, если не сказать микроскопических, мастерских (в которых работает один-единственный пресс) и очень узкую группу более крупных печатников, извлекающих выгоду из процесса сосредоточения, который вскоре начинается, и обеспечивающих выпуск все большей доли продукции: самый известный пример – Кобергер с его 24 прессами. Очевидно, что условия работы в той и в другой модели не одинаковые. Мастерская с тремя прессами предполагает присутствие, по крайней мере, трех работников, одного наборщика (который может быть хозяином) и двух тискальщиков (фиксатора поля и типографа), но к ним при случае нужно добавить мастера цеха и одного или нескольких корректоров, занятых подготовкой текстов и правкой пробных оттисков. Труд в типографии очень тяжелый, рабочий день может длиться до двенадцати часов и более, а мастера придирчиво следят за рабочими и контролируют их деятельность. По всей видимости, преобладает практика поручать определенную работу группе подмастерьев и учеников, а оплату производить по дням, чтобы соблюдался определенный ритм производства. Норма, установленная для наборщиков, варьируется в зависимости от сложности текста и его верстки. Для тискальщиков соотношение между количеством форм и цифрой тиража остается более или менее постоянным, что позволяет добиваться максимальной интенсивности работы. Число листов, которое должно печататься в день, кажется огромными: в конце XVI века базовый тираж составлял 1500 экземпляров и каждый пресс должен был производить до 3350 листов (печать только на одной стороне), 2650 в Париже, то есть до 3000 листов за двенадцать часов работы, примерно один лист в пятнадцать секунд без перерыва. Для отпечатанного листа можно некоторым образом соединить работу наборщика (две формы) и работу тискальщика (два раза по 1500 экземпляров). Большинство рабочих получают сдельную оплату, только наиболее квалифицированные получают жалование «по совести», рассчитанное, исходя из времени работы.

Нарастающий конфликт между невысокими зарплатами и сознательностью рабочих, которые не считают себя частью механики и пытаются объединиться, чтобы укрепить свои позиции, объясняет, почему именно типографии стали первым сектором экономики, который оказался затронут во Франции, прежде всего в Лионе, очень жесткими забастовками 1539 года. Испытывая сильное давление со стороны хозяев, стремящихся снизить заработную плату, подмастерья, помимо этого, вынуждены конкурировать с растущим числом учеников, которые представляют собой практически бесплатную рабочую силу. Тогда они организованно прекращают работу, и конфликт постепенно охватывает парижские мастерские. Только в 1541 году королевский указ кладет конец забастовке, в основном подтверждая правоту хозяев, но при этом «ограничивая» рабочий день промежутком от 5 до 20 часов и запрещая работать в праздничные дни. Между тем кризис продолжается и даже получает новый импульс в 1571–1572 годах. Указ Гайона (1571) возвращает установления, выгодные хозяевам, вводя в действие в книгопечатной отрасли корпоративные принципы, согласно которым рабочие не могут покидать мастерскую, не получив отпускного письма, а подмастерьями могут становиться только те, кто три года пробыл в учениках. Однако продолжение беспорядков вынудило короля выступить с заявлением, в котором он в некоторых пунктах прислушался к требованиям рабочих (1572)[319]. Именно так произошла трансформация профессионального пейзажа, и простой печатник стал все больше походить на ремесленника, работающего по заказу книготорговца или даже капиталиста-инвестора и подчиняющегося его интересам.

Наконец, изобретение и распространение книгопечатания, разумеется, не ведет к немедленному исчезновению или перепрофилированию специалистов, работавших в области манускриптов, переписчиков, рисовальщиков и художников, тем более, переплетчиков. При некоторых первых книгопечатнях организуются художественные мастерские, так что их основной деятельностью становится декорирование части продукции: из сохранившихся 73 экземпляров Декрета Грациана, напечатанных Фустом и Шеффером в Майнце в 1472 году, по крайней мере, десять были иллюминованы в специализированной городской мастерской, называвшейся Mainzer Riesenbibel. Точно так же известны сборники образцов, использовавшиеся художниками для украшения манускриптов, которые относятся практически к тому же времени, что и появление книгопечатания. Один из них, ныне находящийся в Гётингене, использовался для украшения некоторых экземпляров 42-строчной Библии. Петер Шеффер начинает как каллиграф и переписчик, и именно в качестве рисовальщика букв его поначалу нанимают Гутенберг и Фуст. Родившийся вблизи Аугсбурга около 1450 года бенедиктинец Леонард Вагнер – один из самых знаменитых каллиграфов и мастер письма, работающий при скриптории монастыря святых Ульриха и Афры: ему приписывается более пятидесяти рукописей, среди которых Proba centum scripturarum una cum manu exaratum, шедевр, в котором тот, кого называли «восьмым чудом света», дает совершенный образец ста разных почерков.

Во Флоренции, в Неаполе, Авиньоне, Париже или Лионе в последние десятилетия XV века можно всегда найти целое сообщество специалистов, активно работающих в области переписывания рукописей, определенная часть которых происходит с севера Франции, из земель, некогда относившихся к Голландии, или из немецких городов. В Фолиньо также в 1463 году сообщается о присутствии «каллиграфов из Майнца». Такое постоянство связано не только с тем, что сохраняется спрос – манускрипты продолжают заказывать – но и с тем, что сами печатные издания в XV или даже XVI веке еще не воспринимаются как «готовый продукт»: на экземплярах должно присутствовать определенное количество рукописных элементов: разукрашенных инициалов и нарисованных букв, не говоря уже о колонтитулах, рубрикации и т. д. Этот специфический спрос тем сильнее, когда дело происходит в городе, в котором живет более состоятельная клиентура, для которой из каждого экземпляра необходимо сделать максимально роскошный предмет. Для элит манускрипт на пергамене по определению остается «благородной» книгой: герцог Фредерико д’Урбино (1422–1482) не берет в свою библиотеку никаких печатных изданий, таким образом, она образована исключительно рукописными книгами. А если печатные книги и заказывают, им стремятся придать форму, максимально близкую к рукописной. В библиотеке Корвина, в замке Буды, насколько мы можем судить о содержании коллекции, печатных изданий практически нет, но есть только особо ценные рукописи[320]. И так вплоть до семейства Ланжаков, которое заказывает очень красивый часослов, скопированный в Париже в 1464 году и который будет служить ему «livre de raison» до 1537 года:

Этот часослов принадлежит благородному и могущественному мессиру Жаку, сеньору Лангака, виконту дела Моль, советнику и камергеру нашего Величества короля, и был сделан и завершен в Париже Жаном Дюбрюйем, переписчиком, в XX день января года тысяча CCCCLXIIII[321].

Развитие книгопечатания в Испании еще в XVI веке сопровождается параллельным ростом производства роскошных манускриптов, в частности богослужебных, для которых используется пергамен из Сеговии. Монастырь Эскориала – один из главных центров производства. Тем не менее часто встречаются примеры перехода из одной профессии в другую, от переписывания к печатанию или производству печатных книг. Мы упоминали Антуана Верара, но Ментелин в Страсбурге находится в таком же положении, равно как и Альбрехт Пфистер в Бамберге. В Брюгге Колар Мансьон тоже, по всей видимости, сначала работал переписчиком, а потом уже занялся печатным делом, в котором ему не удастся утвердиться[322].

Производство и распространение

В завершение скажем о финансовой составляющей печатной отрасли. Сама история этого изобретения подчеркивает важность потребности в капиталах: работа по металлу очень денежно затратная, инвестиции, которые необходимо произвести с прицелом на издание некоторых произведений, велики (покупка бумаги, стоимость шрифтов, подготовка иллюстраций), и для его реализации необходимо обращаться к настоящим техническим специалистам. Гутенберг оказался во власти финансистов, тогда как некоторые из наиболее крупных печатников-книготорговцев очень быстро начали объединяться, чтобы разделить между собой работу или чтобы собрать средства для инвестирования. Парижанин Йоссе Баде публикует 20 совместных изданий из 729, зарегистрированных по его адресу, тогда как парижская библиография насчитывает 1453 издания, опубликованных с 1531 по 1535 год, из которых 491 издание поделено между множеством ответственных лиц, пытающихся разделить расходы, ограничив риски и облегчив распространение[323]. С ростом производства издание книги становится все более сложным бухгалтерским, производственным и торговым предприятием: необходимо произвести оценку рынка и конкуренции, определить объем тиража, составить предварительный бюджет, собрать средства, обеспечить себя материалами (в особенности бумагой) и персоналом, организовать работу в мастерской… Но с печатью тиража трудности не заканчиваются: необходимо также сбыть произведенные экземпляры на хороших условиях, что влечет за собой создание специализированных сетей, которые, как мы видели, освоили купцы-банкиры. Инвестировать, обеспечивать доставку продукции и контролировать финансовую отдачу – в этом суть профессии. Как и Фуст, Шеффер остается финансистом и купцом, равно занимающийся торговлей воском и эксплуатацией шахты возле Вецлара. Что касается книгопечатания, то поначалу Шеффер располагает филиалами, управляющиеся людьми, которым он платит жалование, но затем переходит на систему складов временного хранения во Франкфурте-на-Майне, Париже, Трире и, возможно, Кёльне[324]. Он распространял свою собственную продукцию, но также и продукцию других компаний Страсбурга, Кёльна и Базеля, а также Лувена и Рима.

Различные события показывают, насколько выгодную позицию занимает Париж: так, именно во время деловой поездки во французскую столицу умирает Фуст (1466). Возможно, он был похоронен в Сен-Викторе[325]. Два года спустя Шеффер возвращается в Париж, где продает за 15 экю Отенскому колледжу экземпляр Secunda secundae (часть «Суммы») Фомы Аквинского, издание, выполненное в его мастерской в 1467 году[326]. В 1474 году вместе с Конрадом Хенлифом он уступает Сен-Виктору изданный на веленевой бумаге экземпляр «Писем святого Иеронима» за 12 золотых экю и за то, что будет отслужена месса по Фусту. Речь идет о майнцском издании 1470 года, для которого напечатан рекламный буклет[327]. У нас также сохранился экземпляр комментария Дунса Скотта к Петру Ломбардскому (in quartum Sententiarum), страсбургского издания 1474 года, в котором в конце есть расписка, выполненная рукой Шеффера: «Жану Анри, певчему парижской церкви, за сумму в три экю, взятую за эту книгу»[328]. Последняя история еще более показательна: Херман де Штабойн, родом из Мюнстера, обосновался в Париже в качестве книготорговца в 1470-е годы, где он занимается распространением изданий Шеффера. После его смерти (1474) его имущество конфисковано по праву выморочного имущества, после чего университет подает жалобу, поскольку некоторые конфискованные экземпляры являются собственностью Хейнлина. Размеры суммы, 2425 золотых экю (3880 турских ливров), свидетельствуют о размахе книжных дел, которые ведут между собой Германия и Париж на этом раннем этапе. Спор будет продолжаться многие годы, один французский купец даже столкнется с конфискацией, когда будет переводить свои дела в Шпейер, но в конечном итоге королевская казна вернет долг.

Параллельно своим парижским делам Шеффер также экспортирует свою продукцию на Восток, через Любек и Балтику, он поддерживает отношения с Нюрнбергом и Гейдельбергом, и мы видим, что он участвует на франкфуртской ярмарке. На одном экземпляре Декрета Грациана, хранившемся до 1945 года в Кенигсберге, имелась запись, сделанная его рукой, датируемая 1474 годом и указывающая, что данное издание было пожертвовано францисканскому монастырю в Пруссии: почерк, близкий к гуманистическому, будет воспроизведен типографиями Майнца, Кёльна (Целль) и Нюрнберга (Кобергер). История миссала Бреслау дает пример организации сетей финансирования и торговли: 400 экземпляров миссала в 1482 году заказаны Шефферу Вильгельмом Рушером из Нюрнберга по случаю ярмарки во Франкфурте. Заказчиками выступают братья Флайшман, Блазиус Криг и Ханс Киршнерг, все купцы из Бреслау, но в выполнении заказа произошла задержка, издание завершено только 24 июля 1483 года. Это точечная сеть, в которой мы видим местных финансистов, обращающихся через нюрнбергского посредника, завсегдатая ярмарки во Франкфурте, к майнцскому фабриканту.

Некоторые посредники, которыми печатники-книготорговцы располагают в городах, и сами начинают заниматься бизнесом, иногда при поддержке своих патронов, как показывает пример Петера Метлингера в Аугсбурге. Отучившись в Базеле, этот бакалавр искусств (1465) затем учится во Фрайбурге-ин-Брайсгау, а потом начинает работать у Амербаха, став его поверенным в Париже в 1482 году. Приехав в 1487 году в Безансон, Метлингер выпускает там несколько изданий, пользуясь материалом Амербаха, прежде чем напечатать в Доле «Общие нравы […] Бургундии» (1490), а в Дижоне – «Привилегии цистерианского ордена» (1491) по заказу аббата Жана де Сири[329].

В отношении других изданий можно составить очень полные досье, например, для «Нюрнбергской хроники» (1493), по которой имеется исключительно богатая документация. Кобергер, несмотря на имеющиеся финансовые средства для этой очень дорогостоящей операции, объединился с двумя нюрнбергскими инвесторами, купцами Зебальдом Шейером, членом Большого совета, и его свояком Себастьяном Каммермайстером. Общество, основанное в 1493 году, будет ликвидировано в 1509-м, и подробности продаж показывают, что они осуществляются не только через сеть профессионалов, книготорговцев, переплетчиков и т. д., но также через крупных торговцев, частных лиц и, наконец, через корреспондентскую сеть Фуггера. География сотрудничества, таким образом, затрагивает всю Центральную Европу, от Парижа и Лиона до Будапешта и Кракова, от Генуи и Флоренции до Любека и Данцига[330].

Шеффер также разрабатывает некоторые рекламные технологии, воспользовавшись идеями, которые, возможно, первоначально были применены в Страсбурге[331]: отпечатанный каталог в виде простого листа, датируемый 1469–1470 годами, хранился в библиотеке Хартмана Шеделя. Продажа двадцати указанных в нем наименований производилась коммивояжером, остановившемся в Нюрнберге в гостинице «У Дикаря» (hospicio dicto zum wilden Mann). В перечне приводится продукция Шеффера, но кроме этого также издания, напечатанные в Кёльне Ульрихом Целлем, а последняя строка относится к серии пробных оттисков, дающих образец шрифта Псалтири («Hec est littera psalterii»)[332]. Другие «буклеты» Шеффера касаются каждый одного-единственного наименования: «Письма (Epistolae)» блаженного Иеронима 1470-го, Грациан 1472-го и «Декреталии» 1473 года. В данном случае речь тоже идет о том, чтобы на примере одного напечатанного листа показать качество издания и образец шрифтов, которые в нем использовались[333]. Эти принципы будут подхвачены крупными печатниками-книготорговцами 1500-х годов по примеру Кобергера или Альда Мануция. Каталоги, которые у Шеффера были печатными, порой бывали написаны от руки, как это делалось в Риме для изданий Свейнхейма и Паннарца, продававшихся в доме Пьетро и Франчиско деи Массими[334].

Собственно книготорговля как разновидность розничной торговли, специализирующаяся на печатных изданиях, появляется лишь постепенно, хотя с 1486 года Дю Пре и Жерар совместно обозначают себя в качестве «книжных торговцев» в колофоне книги «О граде Божьем», изданной ими на французском языке в Абвиле. Между тем в «Плясках смерти печатников» впервые около 1500 года на сцену выведена книжная лавка:

Смерть:

Я впереди, а вы за мною / Вперед, книготорговец

Смотрите на меня теперь / И бросьте ваши книги.

Танцуйте, ну / Как следует старайтесь.

Да вы же пятитесь / А это лишь начало.

Книготорговец:

Плясать я должен против воли? / Наверно, да, так смерть велит

Вперед меня толкает / Какой кошмар не правда ли?

Оставить должен книги я / И лавку бросить.

Лишился я веселья[335].

Однако с XV века скорость распространения печатной книги поражает, что свидетельствует об эффективности этих сетей. Ограничимся несколькими французскими примерами. В библиотеке Арсенала хранится великолепный экземпляр на веленевой бумаге 48-строчной Библии, отпечатанной Фустом и Шеффером в 1462 году: издание принадлежало Жану де Вайи, дуайену Орлеана в период 1463–1479 годов, и, кажется, было привезено в Париж даже до того, как там была основана типография[336]. Сервэ Ле Руа, умерший в 1473-м, был архиепископским каноником в Камбре: после своей кончины он оставил несколько книг, среди которых двухтомная Библия на пергамене, «отлитая в форме» и переданная на хранение в Диксмёйде. Его коллега, каноник Рауль Мортье, скончавшийся в 1480 году, владел великолепной библиотекой, в которой находилась некая «двухтомная Библия, отпечатанная в Майнце», оцененная в 12 ливров. Кроме того, в описи этого книжного собрания можно отметить издание «Albertus Magnis De misterio», «выполненное литыми буквами», оцененное в 15 су[337]. Мы также знаем, что библиотека бенедиктинцев из монастыря Сен-Бертена очень рано обзаводится экземпляром 42-строчной Библии. В Туре брат Аман де Бреш в XV веке владеет майнцским изданием «Объяснения Псалтири» Торквемады 1478 года. Наконец, живущий возле Орлеана превот Буаскоммёна в самом начале XVI века владеет экземпляром «Нюрнбергской хроники» и превосходным экземпляром «Апокалипсиса» Дюрера 1498 года…[338]

Изобретение графосферы

Прорыв нового медиа, произошедший в течение всего нескольких десятилетий, можно понять только как апогей целого комплекса более ранних изменений, но он также оказывается у истоков переворотов столь глубоких, что к ним вполне обоснованно можно применить термин «революция». С приходом Гутенберга новая эпоха открывается перед всем западным обществом, и цитаты, которые мы приводили, показывают, что его современники быстро поняли этот феномен: мы входим в эпоху, которую Режис Дебре называл временем «графосферы», в котором модель письменности, печати и медиатизированных образов оказывается в самом центре функционирования глобального общества.

Первый порядок изменений связан с экономикой: речь идет не только о типографиях, но и об изготовлении «железа» (типографского оборудования) и расходных материалов (краска, бумага), равно как и о книгораспространении. Оригинальность Запада заключается прежде всего в связке капитализма и технического развития. В отличие от китайской ситуации, запуск печатного дела не становится в Европе ни делом государства, ни даже делом церкви, тогда как аспект «товарности» постепенно усиливается и в случае «софта»: с развитием книгопечатания сами тексты и информация становятся «товаром», которым также можно торговать. Сферы деятельности и финансовые потоки накладываются друг на друга в первой географии распространения книгопечатания, идет ли речь о производстве (города книгопечатания), распространении (книжные ярмарки и сети книготорговцев) или о сетях финансирования. Таким образом экономика книгопечатания с самого начала вписывается в сверхнациональный контекст, по отношению к которому развертываются принципы конкуренции, специализации и делокализации – вспомним, что уже лионские хозяева, столкнувшись с забастовочными движениями подмастерьев, грозились вывести производство из города, перенести его в Вену (Дофине) или даже в Женеву.

Первая книга, напечатанная за пределами Германии, речь Цицерона De Oratore, выпущена Свейнхеймом и Паннарцем в Субиако в 1465 году. Оттиск произведен римским шрифтом, и верстка отражает гуманистическую доктрину «только текст» без каких-либо добавок или комментариев. Речь идет об учебном пособии, как показывают широкие поля, предназначенные для рукописных помет читателя (Национальная библиотека имени Сеченьи, Будапешт).

Кроме того, возникают очень важные последствия для экономики интеллектуального потребления и производства. Переход к книгопечатанию сопровождается соответствующим понижением средней цены на книгу, а значит, расширением традиционной публики покупателей-читателей. Увеличение числа наименований и количества экземпляров в совершенно невообразимых до тех пор пропорциях стоит у истоков не только изменения практик чтения, но и того, что это изменение становится всеобщим: средневековое чтение по большей части было чтением интенсивным, то есть чтением и перечитыванием in extenso, на манер обдумывания (ruminatio), ограниченного числа произведений, которые нередко заучивались на память. Эта практика не исчезает, она встречается на протяжении всего периода модерна и даже позднее, но ее сфера сокращается по сравнению с более современной сферой экстенсивного чтения: чтение все новых и новых текстов, просматривание отдельных пассажей или отрывков, которому вскоре с радостью будет предаваться Монтень в своей «библиотеке». Речь уже не идет о власти, в соответствии с моделью Средневековья, но об интериоризированной беседе с сообществом великих умов. Хотя подсчеты и оценки произвести невозможно, очевидно, что быстрое чтение про себя отвоевывает место у чтения вслух или шепотом и расшифровки букв одной за другой, которая характеризовала средневековое lectio. С чтением про себя происходит также развитие абстрактного мышления в силу того, что постепенно утверждается отчетливое господство зрения над слухом или обонянием. Подобный переход осуществляется от слуховой и мускульной памяти к зрительной и открывает, таким образом, возможность экстернализации референции.

Экономика медиа в свою очередь оказывает влияние на экономику текстов. С XV века через взаимодействие рынка и конкуренции утверждаются финансовые принципы. Вложения, осуществленные печатниками или их инвесторами, должны приносить доход, в то же самое время не следует слишком сильно полагаться на кредит. Гутенберг первым начинает заниматься производством новых «вещей», индульгенций и т. д., которые могли бы принести ему необходимую «поддержку» и найти более легкий и широкий сбыт. Точно так же Фуст и Шеффер следили за тем, чтобы периодически активизировать конъюнктуру, так что стали даже казаться изобретателями того, что впоследствии будет называться «издательской политикой». Роль денег становится более заметной, когда дают о себе знать пределы некоторых рынков и когда на растущую инерцию пытаются ответить развитием процесса инновации: переориентировать производство, заказывать тексты (например, переводы), печатать также небольшие вещи, которые не будут надолго занимать станки и не потребуют больших вложений, но при этом будут гарантированно хорошо продаваться. Мы не так далеки от выбора Рабле (1494–1555), который пишет «Пантагрюэля» в 1532 году, однако публикует его не под своим именем. Перефразируя Маклюэна, мы могли бы постулировать в качестве аксиомы, что в экономике медиа механизация процесса производства – это еще и «коммерциализация» интеллектуального содержания.

Экономические условия не только требуют создания определенных текстов, но по мере массовой медиатизации печати также образуется сообщество авторов и их посредников как инстанция одобрения и признания в различных секторах интеллектуального производства. Доктору Рабле, конечно, не пристало признаваться в авторстве текста, который был довольно-таки далек от университетских канонов и от области медицины. И наоборот, игра обращений, посвящений, предисловий и других текстов, вводимая в начале все большего числа изданий, образует сеть признания, в которой каждый будет стремиться занять свое место. Наконец, на более высоком уровне встает вопрос о том, чтобы узнать, в какой мере экономика медиа влияет не только на восприятие отдельного текста как отвечающего канонам определенной категории текстов (например, научным канонам), но и на само определение канонов (иначе говоря, в нашем примере, на то, что является научным).

«Эстетика» Боэция, напечатанная в Лионе Жаном де Вэнглем для Этьена Гайнара в 1499 году – полная противоположность предшествующему примеру: обратите внимание на готический шрифт и, в особенности, на сочетание на одной странице самого текста Боэция (набранного более крупным кеглем) и комментария блаженного Августина и Жоса Бада в форме глосс на полях. В этом томе рубрикация проведена от руки (Муниципальная библиотека Валансьена).

Дело в том, что отношение к знанию также смещается под действием прорыва медиа. Традиционное представление состояло в том, что текст внушен автору высшей волей, но с переходом в графосферу в таком видении предмета появляется брешь, и фигура Бога постепенно выводится за пределы процессов письма и чтения. Одним из первых мыслителей, который сумел оценить размах этого явления и извлечь из него последствия, был Лютер, систематизировавший принцип отсылки к «Одному Писанию» (Scriptura sola) и то, что другие практики общения со священным теряют свою значимость. Отпечатанные книги и растущая масса информации, которую они содержат, позволяют узнать все то, что есть в мире, как пишет Икельзамер в своей Teutsche grammatica[339]; они – место опыта, и даже индивидуального опыта, и постепенно образуют все более богатый комплекс экспертных систем. Вскоре самой этой массе потребуется подготовка инструментов, пригодных для обработки растущей документации, в виде библиографий и каталогов. Печатная книга содержит в себе обещание универсального каталога и универсального знания, тогда как деятели графосферы по определению утверждаются как деятели интеллектуального поля.

Часть III

Первая революция медиа

Подобно апостолам Христовым, которые некогда бродили по свету, возвещая благую весть, в наши времена ученики святого искусства распространяются по всем странам, и книги их суть глашатаи Евангелия и проповедники истины и науки.

Вимфелинг

Глава 7. Книгопечатание завоевывает мир

Hoc est, quod semper gloriosa et coelo digna anima Nicolai Cusensis cardinalis Sti Petri ad Vincula peroptabat, ut haec sancta ars quae oriri tunc videbatur in Germania Romam deduceretur.

Andrea de Bussi, 1470[340]

Artem pressurae quamquam Moguncia finxit / E limo traxit Basilea tamen[341].

Распространение инновации

Апостолы из Майнца

ГДЕ-ТО за пятьдесят лет Европа покрывается россыпью «печатающих городов», в которых «крутятся» эти новейшие машины, типографские станки, изобретенные в Страсбурге и Майнце около 1450 года. Современникам уроженца Савойского герцогства Гийома Фише кажется, что целая отрасль «вышла из Германии как троянский конь, чтобы распространиться повсюду» на земле (1473), в какой-то мере подобно апостолам, отправившимся во все концы, чтобы нести людям благую весть на следующий день после Пятидесятницы. Если оглянуться назад, явление кажется столь знаменательным, что встает в один ряд с такими событиями, как исчезновение Византийской империи и открытие Нового Света, которыми завершается каноническая хронология Средневековья. Сразу же устанавливается равнозначность: книгопечатание – это Новое время, и география книгопечатания – это география Нового времени, чье пространство отождествляется с пространством Западной Европы.

Нововведение печатания подвижными литерами распространяется во времени и пространстве в соответствии с особыми принципами и ритмами старого рабочего процесса, это можно оценить по доступным нам современным базам данных[342]. Первая география книгопечатания затрагивает сразу несколько проблем: структура производства отсылает к сетевой организации и, естественно, подчиняется требованиям культуры, но также экономики и политики. Вопрос распространения неизбежно вызывает к себе интерес церкви и политических властей. Постепенно передовые пространства будут отделяться от подчиненных пространств, и отношения одних с другими непрерывно эволюционируют. Главный вопрос – вопрос о ритмах и принципах, согласно которым совершается переход от создания изобретения к его распространению (инновации), или, говоря словами Анри-Жана Мартэна, согласно которым «книгопечатание завоевывает мир».

Paper valley

Книгопечатание зародилось в долине Среднего Рейна, в Майнце и Страсбурге: именно из этого места Западной Европы оно начинает свое распространение словно бы концентрическими кругами через весь континент, а затем и по всему миру. Лежащая у истоков этого процесса демографическая динамика, которой отмечена первая половина XV века и которая продолжится в XVI веке, особым образом помечает определенные регионы. По истечении полутора столетий после кризиса XIV века «полный мир» 1300-х годов восстановлен на Рейне, во Фландрии и в Северной Италии, где средняя плотность населения могла доходить до 60 человек на кв. км. По подсчетам, около 1500 года 30 из 35 европейских городов имели более 40 000 жителей, и городская сеть расширяется за счет россыпи агломераций средних размеров и больших деревень, которая отличается большей плотностью в наиболее густонаселенных регионах. В Нидерландах более 30 % населения живет в городах, 25 % – в Северной Италии, тогда как на большей части континента – менее 10–15 %[343]. Цифры, наблюдаемые в Северной и Центральной Италии и в Рейнском регионе, указывают, по мнению Пьера Шоню, на кривую разрыва[344]. Называя долину Рейна paper valley, бумажной долиной, мы подчеркиваем ее роль в первой большой перемене в системе медиа.

В Майнце порядок восстановлен в 1462 году, когда город, который отныне контролирует Адольф Нассаусский, фактически становится столицей территориального принципата. Однако его положение в области книгопечатания постепенно ухудшается. До 1462 года экономика коммерческой тайны делала свое дело, за исключением Страсбурга и Бамберга, но ситуация меняется по мере рассредоточения сотрудников Гутенберга. С этого момента Майнц уже не сможет в полную силу выстоять перед новыми и более могущественными конкурентами, каковыми стали Нюрнберг, Кёльн или Страсбург, а затем и крупные иностранные центры, такие как Венеция и Париж. Условия, в которых существует эта профессия, перестали быть такими уж безопасными: присутствие высших церковных властей ведет к усилению цензуры, начиная с 1485-х годов, равно как к некоторому недоверию в отношении издательских концепций, предназначавшихся для самой широкой публики, в особенности к изданиям на народном языке[345]. Как следствие, профессионалы сталкиваются со все более жестокой и порой тесной конкуренцией. Петер Драх, поселившийся в Шпейере в 1471 году, имеет представителя в Майнце, чтобы продавать там свою продукцию, и его деятельность очень быстро расширяется, в результате чего с 1470-х годов в Шпейере печатается больше сочинений, чем в Майнце… То же самое с профессионалами в Аугсбурге. Учреждение в Майнце университета в 1477 году ничего фундаментально не меняет.

ПРОИЗВОДСТВО ПЕЧАТНОЙ ПРОДУКЦИИ (КОЛИЧЕСТВО НАЗВАНИЙ) В МАЙНЦЕ И В ШПЕЙЕРЕ В XV ВЕКЕ

Первые книгопечатники за пределами Майнца – немцы, по большей части бывшие подмастерья Гутенберга, часто странствующие. Первые два города, в которых появляются печатные станки – Страсбург (ок. 1458) и Бамберг (ок. 1459). После осады 1462 года некоторая часть типографов отправляется попытать счастья вдалеке: из-за отсутствия архивных источников мы часто остаемся на уровне гипотез, тем не менее среди имен мастеров встречаются такие, как Ульрих Целль в Кёльне (1464–1465), Бертольд Руппель в Базеле (1468)[346], Филипп Кефер в Нюрнберге (ок. 1469), Иоганн Неймайстер в Фолиньо (1470), даже итальянские первопечатники, сопровождаемые Николя Жансоном и, возможно, Иоганном Шпейерским[347]. Внедряя свою технологию, немцы также распространяют свою эстетику печатного издания: Гутенберг печатает готическим шрифтом, и все его последователи подражают ему, вплоть до Адольфа Руша в Страсбурге в 1464 году. Именно Руш, кстати, впервые использовал шрифт, опиравшийся на гуманистический почерк, затем его примеру последовали Свейнхейм и Паннарц в Субиако (1465).

Ведутся споры о карьере Иоганна Ментелина, страсбургского первопечатника[348]. Он родился в Селесте около 1410 года и окончил, по всей видимости, приходскую школу, он работает в Страсбурге в качестве миниатюриста и переписчика в окружении епископа Рупрехта. Ментелин мог изучить печатное дело разными способами: лично встретившись с Гутенбергом, или приехав в Майнц, или же через какого-то майнцского рабочего, побывавшего проездом в Страсбурге. Его первое известное издание – 49-строчная латинская Библия (до 1461 года). Но что доподлинно известно, так это то, что благодаря Ментелину, Страсбург, крупнейший город в долине Среднего Рейна, очень быстро утвердился в качестве центра распространения печатной продукции по каналам, связанным с обучением. Ментелин, вероятно, нанимает в качестве миниатюриста Иоганна Бэмлера, который в дальнейшем в качестве печатника обоснуется в Аугсбурге. Братья Гюнтер и Иоганн Цайнер, родом из Рейтлингена, тоже работают у него: Гюнтер также осядет в Аугсбурге, тогда как Иоганн будет первопечатником в Ульме. Другие печатники бывают в Страсбурге проездом: двое зятьев Ментелина, Руш и Шотт, Сикстус Риссингер, позднее приезжавший в Рим и Неаполь, и Тибалдус Шенкбехер, родившийся в 1445 году в Нидернхайме, а с 1470-х устроившийся в Риме. Полагают, что Хайнрих Эггештейн, который тоже работал печатником в Страсбурге (1466), выучился ремеслу у Ментелина, но он также был знаком с Гутенбергом и мог жить в Майнце в 1455–1459 годах – как раз в то время, когда в этом городе работал Гутенберг.

Динамизм Страсбурга и его печатников постоянно привлекает новичков: среди них ювелир Георг Хузнер, возможно, выходец из Майнца, который женится в городе в 1470 году и открывает свою мастерскую (1473) в сотрудничестве с клериком из Майнца Иоганном Бекенхаубом, который в будущем сам будет печатником в Вурцбурге в 1479 году. Циркулируют не только люди и их навыки, но, как мы видели, и «железо», типографский шрифт и при случае гравированные доски: Леё, печатник в Гауде (1477), затем в Антверпене (1484), часть своих шрифтов раздобыл в Венеции и взял ксилографические доски Хайнриха Кноблохтцера в Страсбурге. Пример Страсбурга и Ментелина показывает также ключевую роль передачи знаний, к которой добавляется солидарность учеников: тот факт, что человек прошел через этот город, является своего рода удостоверением компетентности для ремесленников, которые порой сами себя обозначают формулой «de Argentina» (из Страсбурга), хотя и не являются уроженцами этого города, но только обучались там. Наконец, профессиональная солидарность часто накладывается и на семейные связи.

Дадим быстрый обзор четверти века: достигнут новый этап, и именно в центрах «второго уровня» принято проходить обучение, прежде чем ехать куда-то далеко. Первопечатник города Пльзеня приехал из Бамберга. Точно так же Андраш Хесс был рабочим у Лауера в Риме, прежде чем организовать в Буде первую венгерскую типографию[349]. Родом из Оломоуца писец Матиаш Моравус объединяется с Михаэлем из Мюнхена и обосновывается в качестве типографа в Генуе в 1474 году. Среди рабочих, которые прошли у него обучение, Иоганнес Бонус, который после нескольких месяцев работы переберется в Савону, город, в котором он станет первопечатником (1474). Но, по мнению Геблера, Михаэль из Мюнхена – это Михаэль Шопф (Микеле Скопо) из Мюнхена, который изучает книгопечатание у Цайнера в Ульме, – нам снова встретилась сеть контактов из Страсбурга[350]. Моравус в 1475 году поселился в Неаполе при поддержке Блэзуса Ромеро, каталонского монаха. Его деятельность развивается успешно до 1491 года, начиная с которого его типографские материалы появляются в изданиях Майнарда Унгута и Станислауса Полониуса в Севилье – двоих его бывших рабочих, один из которых, как мы видим, происходит из Восточной Европы[351]. Известны и другие персоны родом из Центральной или Восточной Европы, работающие в печатной отрасли: одна из самых заметных – Иоганн Зензеншмидт, уроженец Эгера, расположенного на границах Богемии, который, тоже пройдя через Бамберг, обосновался в качестве первопечатника в Нюрнберге, по всей вероятности в товариществе с Иоганном Кефером, бывшим жителем Майнца (1469). И еще один «поляк» работает в Неаполе во времена Моравуса, некий Иоганн Адам «из Польши» (1478). Наконец, Пьер Онгр приезжает из Бартфелда и становится одним из главных печатников-книготорговцев в Лионе начиная с 1482 года[352].

Круг инициативных людей

Попытаемся смоделировать процесс инновации: как во всех миграционных явлениях, перемещения мотивированы двумя факторами, а именно относительно близким географическим расположением и значимостью принимающих сообществ.

Исследования показывают, что первое время главную роль в распространении инновации играет большая или меньшая географическая близость, притом что исходным пространством был Рейнский регион и территории Средней и Южной Германии. После Майнца, Бамберга и Страсбурга первые мастерские открываются в Эльтвилле (1464), Кёльне, Базеле, Нюрнберге (около 1469) и Аугсбурге – мы не будем касаться вызывающего споры случая Вены. Кёльн с его примерно тридцатью заявленными мастерскими будет самым крупным типографским городом в Германии в XV веке. Но процесс уже коснулся Парижа и нескольких итальянских городов: Субиако (1465), Рима (ок. 1467), Венеции (ок. 1469), Фолиньо и Треви (1470), наконец Милана и Неаполя (ок. 1470). Первая книга, напечатанная в Париже Герингом, Кранцем и Фрибургером, датируется 1470 годом. Подсчет ранговой корреляции между датой появления книгопечатания и большей или меньшей удаленностью от Майнца дает положительный результат 0,71: иначе говоря, близостью объясняется около трех четвертей первого распространения печатных станков[353].

На этот первый фактор накладывается действие некоторого числа «посредников», первым из которых является Церковь. Мы говорили о роли прелатов в учреждении книгопечатания в Страсбурге и Бамберге. В Италии главными инициаторами оказываются прелаты-гуманисты, зачастую принадлежащие ко двору или к папской администрации. Два члена Священной коллегии сыграли решающую роль в трансфере технологии: связи Николая Кузанского с Майнцем и Рейнским регионом хорошо известны, но кардинал преждевременно ушел из жизни в Тоди в 1464 году. Второй важной фигурой становится Хуан де Торквемада (1388–1468), доминиканец, учившийся в Париже, и защитник папских прерогатив на соборах в Констанце, Базеле и Флоренции. Став кардиналом в 1439 году, Торквемада – апостольский протонотарий и аббат в Санта-Сколастика в Субиако (1455), куда принимается много иностранных монахов, в том числе немцев. Именно он пригласит в Субиако[354] двух клериков Конрада Свейнхейма и Арнольда Паннарца, первый из которых уроженец Франкфурта[355], второй – Кёльна (1465–1467). Свейнхейм и Паннарц, возможно, напечатали Донат не ранее 1464 года, но первой книгой, напечатанной за пределами Германии и сохранившейся до наших дней, является латинское издание Лактанция, завершенное в Субиако 30 октября 1465 года, за которым последует (или на несколько месяцев опередит) De Oratore Цицерона, выпущенное в 275 экземплярах, и De Civitate Dei[356]. В отличие от немецкой практики эти три издания напечатаны романским шрифтом (Antiqua), возможно, благодаря сотрудничеству с Жансоном. Заметим вскользь, что Субиако располагает библиотекой и специализированной инфраструктурой – там есть переписчики, что могло упростить процесс трансфера.

КАРТА № 1. Распространение книгопечатания в Европе в 1452–1470 годах

В Риме решающими стали 1464–1466 годы. Вечный город вернул себе свой статус столицы христианства только в 1420 году с окончательным возвращением папы, но с той поры весь период отмечен гигантской реконструкцией. Население вырастает с 20 000 человек (1450) до 55 000 (1526), бурный рост переживает недвижимость, быстро развиваются всевозможные виды торговли. Двор и папская администрация, Академия, университет, затем Греческий колледж (1513), библиотека[357], постоянное или временное пребывание в нем множества образованных прелатов делают из Рима культурный центр первого плана. Первая попытка ввести книгопечатание знакома нам только по архивным источникам: до осени 1465 года, возможно, в 1464 году, было образовано общество с участием апостольского нотария Доменико да Лукка (позднее Симоне ди Никколо де Люк, он же Симоне Карделла), Энрико ди Ульрико Галлуса Тейтоникуса (Хенри, сына Ульриха Хана) и Клементе Донати ди Урбино[358]. Карделла – свой человек в курии, с которой он связан как купец. Ульрих Хан происходит из Ингольштадта и одно время живет в Вене, где приобретает статус буржуа (и где, возможно, занимается типографским делом в 1462 году), до своего переезда в Италию. Он тоже имеет хорошие связи при папском дворе. Если это сообщество действительно сумело напечатать одно или несколько изданий, ни один их экземпляр не сохранился[359].

Однако кардинал Торквемада, вполне возможно, помог Хану обосноваться в Риме около 1464–1466 годов, чтобы он печатал там его «Meditationes» – комментарии к жизни Иисуса, проиллюстрированные 31 гравюрой, которые кардинал велел выполнить в Санта-Мария сопра Миневра[360]. Речь идет о первой иллюстрированной книге (1467) после тех, что делал Пфистер в Бамберге. До 1471 года Хану помогает Джованни Антонио Кампано (1429–1477), бывший учитель риторики в Перудже, а позднее епископ в Кротоне и Терамо, который вычитывает корректуру и пишет некоторое число предисловий для изданий классиков. В 1471–1474 годах он будет компаньоном Симоне Карделлы, затем будет работать в одиночку. Источники указывают, что в 1474 году он потребовал себе право продавать свои книги на «прилавке» перед мастерской. Несмотря на финансовые трудности, вызванные расставанием с Карделлой, Хан в частности публикует в 1475 году большой Римский миссал, переизданный в следующем году с включением печатной музыкальной нотации. Он умрет в Риме в 1479 году.

Но с конца 1467 года Свейнхейм и Паннарц также перевезли сначала свои типографские прессы, а постепенно и запасы книг в Рим, где они устроились в доме, принадлежавшем братьям Пьетро и Франческо деи Массими, между пьяцца Навона и Кампо деи Фьори (где они располагают прилавком займодавцев). В ноябре Леонардо Дати, епископ Массы, отмечает в своем экземпляре блаженного Августина, что

он купил его для себя и для Георгия, своего племянника, на свои собственные деньги у немцев, обосновавшихся в Риме, которые в большом количестве производят книги, не переписывая их, а печатая [non scribere sed formare solent][361].

Впрочем, возможно, что Санта Сколастика оставила себе часть прибыли от продажи этих экземпляров. Кроме того, можно отметить присутствие в Риме в 1465 году еще одного деятеля, сыгравшего роль в зарождении книгопечатания: Сикстуса Риссингера, которого мы уже встречали и который, вероятно, одно время работает у Хана. В том же 1465 году Адам Рот, клирик из диоцеза Меца, получает статус каноника: возможно, он работает у Свейнхейма и Паннарца, пока сам не становится независимым печатником в 1471 году.

Второй круг инициативных лиц, сыгравших решающую роль в учреждении всех первых книгопечатен, – это университетская среда, впрочем, самым тесным образом связанная с Церковью. Большое число первых типографов были выпускниками университетов, начиная с Гутенберга. Их роль особенно ясно видна в случае Парижа, главного «печатающего» города во Франции. Конечно, город накопил много заведомо благоприятных факторов: это самый крупный европейский город в демографическом отношении (225 000 жителей около 1500 года), одновременно и главный экономический центр, и центр политического руководства (хотя монархия и остается «передвижной»), и интеллектуальный центр королевства. Он очень рано принимает книгопечатание; король, вероятно, после 1458 года отправил Жансона собирать информацию об используемых в Майнце технологиях, а Фуст и Шеффер сбывают в нем часть своей продукции. Но в данном случае определяющую роль играют личные связи, и книгопечатание будет внедряться в столице через индивидуальные взаимоотношения мэтров и студентов.

Гийом Фише – главный ключевой персонаж периода 1460–1470-х годов. Родившийся в 1433 году в Фосини, учившийся в Авиньоне, а затем в Париже, socius Сорбонны в 1461 году, он становится ректором университета (1467) и доктором теологии (1468). Будучи посланным с поручением в Милан в 1469–1470 годах, он открывает для себя итальянский гуманизм, скорее всего, встречается с кардиналом Виссарионом и уезжает оттуда с глубокой убежденностью в важности книгопечатания. Рядом с ним Иоганн Гейнлин из Штейна[362] (Иоганн де Лапид), учившийся в Эрфурте, Лейпциге и Лувене, приехавший в Париж в 1453 году и поступивший в колледж Сорбонны[363]. Одно время он живет в Базеле (1464–1466), где в частности является деканом факультета искусств, но, возможно, бывает и в Майнце тоже. Именно в Базеле он знакомится с двумя молодыми студентами, Ульрихом Герингом из Констанца и Михаэлем Фрибургером из Кольмара. Он завербовал их в свой второй приезд (1469–1470), а кроме них, своего соотечественника родом из Штейна, Мартина Крантца. Первый печатный станок установлен Гейнлином в колледже, которым он руководит, в Сорбонне, Фише составляет издательскую программу, а Геринг, Крантц и Фрибургер обеспечивают работу мастерской. Печатное предприятие начинает свою деятельность с «Эпистол» Гаспарена де Бергамо, чья рукопись была передана Фише через Гейнлина:

Как солнце ты разносишь по миру свет науки /

О, Париж, королевский город, мать всех муз /

Так прими же воздаяние за твои заслуги

Это почти божественное искусство, придуманное в Германии…[364]

Здесь мы снова встречаем круги, близкие к картезианцам, потому что Гейнлин уйдет в монастырь и закончит свои дни в Шартрезе Базеля (1496). Среди его парижских студентов также присутствует… Иоганн Амербах, который провел несколько лет в Венеции и Нюрнберге, а затем поселился в Базеле и открыл там типографию (1477), которая вскоре станет одной из главных в городе[365]. Вполне вероятно, что студенческие связи лежат у истоков появления книгопечатни в Лионе, посредством молодого купца и «артиста» Бартелеми Бюйе.

Третья наиболее влиятельная среда, через которую началось распространение книгопечатания, – это деловые круги, примером чего может служить история Бюйе в Лионе[366]. Выходя из трудного периода, город переживает примечательный рост: с 15 000 жителей около 1444 года население увеличивается, возможно, до 45 000 в 1515-м и продолжает расти до середины XVI века. Три события делают из Лиона одну из торговых и художественных столиц Ренессанса, начиная с 1460-х, и прежде всего это учреждение Людовиком XI четырех больших ежегодных ярмарок (1463). Затем тот факт, что в Лионе обосновались флорентийские комиссионеры, работающие во Франции. Наконец, начало Итальянских войн естественным образом делает из Лиона базу для всех сил, участвующих в конфликте на полуострове, равно как влечет за собой многократные приезды двора и активную дипломатическую деятельность. Бюйе – одна из главных купеческих династий в городе, усиливающих свои позиции, отбирает пальму первенства у Авиньона или Парижа. Отец, Пьер Бюйе, имеет диплом по праву и обладает значительным состоянием, фактически он является главой консулата в Лионе. Старший сын, Жак, бакалавр in utroque, а младший, Бартелеми, бакалавр искусств, женится на дочери нотариуса Клода Дале и также станет консулом. Именно он будет финансировать первую лионскую типографию, устроенную в его доме под руководством уроженца Льежа Гийома Ле Руа (1473). Размах его деятельности позволит ему завещать 2000 турских ливров коллегиальной церкви Сен-Низье на строительство часовни…

Динамику этой деятельности иллюстрирует доля иммигрантов, в особенности немцев, среди лионских книжников: среди 47 человек, указываемых в просопографии в качестве лионских «людей книги» в XV веке, – 21 немец, только 19 французов и 7 выходцев из других регионов (Италии, Испании, Фландрии и Далмации)[367]. В конечном счете местный рынок стал для города только лишь второстепенным, но лионцы стали посредниками для немцев и венецианцев на юге Франции и на Иберийском полуострове, тогда как их собственное производство было сначала ориентировано на экспорт, в особенности книги на народном языке и издания с иллюстрациями. Сила Бюйе в его деловой сети, которая охватывает Авиньон (1481), Тулузу, Лангедок и Испанию (1477), а также Париж (где его представитель – Николя Гийбо) и Италию (Венеция и Жансон). Когда в 1482 году городу Лиону потребовалось заплатить в Париже крупную сумму денег, а у его представителя не оказалось достаточно наличных средств, консулы совершенно свободно обратились к своему коллеге:

Чтобы он через человека, который у него в Париже торгует книгами, передал сумму, которая необходима…

В Лионе при мастерской и магазине таких людей, как Бюйе или Хуз, работает целая группа деятелей культуры, авторов, переводчиков, популяризаторов и художников, которые поставляют материалы для печати. Именно в этом городе в 1476 году вышла первая печатная книга на французском языке, «Золотая легенда» Иакова Ворагинского, а также Библия (Ветхий завет) малого формата, с несколько сокращенным текстом на народном языке. Лионец Жюльен Машо переводит на французский язык «Зерцало воздаяния человеческому роду», из которого уроженец Вюртемберга Мартин Хуз, обосновавшийся в Лионе в 1478 году, сделает первую печатную иллюстрированную книгу на французском языке…

Еще один регион, в котором купцы играют определяющую роль, – это Англия и территория Старых Нидерландов, и их производство демонстрирует аналогию с лионским производством. Родившийся около 1420 года в Кенте, Уильям Кэкстон – купец-галантерейщик, образовывает свое дело в 1441 году и регулярно разъезжает по Голландии[368]. Мы встречаем его в Брюгге, где складируется английская шерсть и где он в 1462 году выступает в качестве руководителя «английской нации». В то же самое время он занимается переводами, переписыванием и торговлей рукописями. В 1471 году Кэкстон уже в Кёльне, где, возможно, знакомится с печатным делом и приобретает типографский станок и шрифты у Велденера, прежде чем привезти их в Брюгге: именно там он в 1472–1473 годах издает «Историю Трои», первую печатную книгу на английском языке, а три года спустя основывает в Вестминстере первую английскую книгопечатню[369]. Он работает главным образом для придворных кругов и выпускает не менее 96 наименований, по большей части на английском или французском языках.

Классификация городов

Зарождение книгопечатания

Статистический анализ позволяет уточнить конъюнктуру инновации. Мы видели, что подсчеты коэффициента ранговой корреляции подтвердили значимость пространственной близости для начального этапа распространения книгопечатания, но они также показывают, что спустя приблизительно два десятилетия ситуация меняется. Если мы ограничимся 17 городами, в которых имелись печатные станки до 1471 года, и рассмотрим численность населения, Майнц, город, в котором впервые появилось книгопечатание, окажется только на двенадцатом месте. И наоборот, Париж, самый населенный город Европы, на шестнадцатом месте по возникновению типографий (1470). В глобальном отношении корреляция между датой появления книгопечатания и численностью населения равна нулю. Первостепенную роль играет близкое географическое расположение, а также личные связи. Показатель улучшается, если мы будем учитывать не дату появления книгопечатания, а объем произведенной продукции до 1471 года: коэффициент корреляции население/производство становится положительным, хотя и остается невысоким (r = 0,39). Наконец, логично, что результат будет лучше для корреляции между тем, насколько давно появилось книгопечатание, и объемом производства, измеренным в количестве наименований (r = 0,75). Но по прошествии двадцати лет, то есть около 1480 года, все большую роль начинают играть объективные условия развития.

ПЕРВЫЕ ГОРОДА С КНИГОПЕЧАТАНИЕМ В ЕВРОПЕ (ДО 1470 ГОДА)

Первый столбец: города с типографиями (в хронологическом порядке); второй столбец: население, по оценкам, в 1500 году (согласно P. Bairoch et al.); третий столбец: год появления типографии; четвертый столбец: количество наименований до 1471 года.

P: классификация по численности населения; D: классификация по дате появления типографии; T: классификация по количеству названий, изданных до 1471 года (по ISTC); км: по расстоянию от Майнца. Крестиком отмечен порядок классификации мест, слишком незначительных, чтобы численность их населения была известна.

Колонки d2 указывают цифры, использованные при подсчете корреляции

В конце XV века: факторы притяжения

Расчеты по производству печатной продукции в 1495–1499 годах, проведенные Филиппом Ньето, позволяют вернуться к изучению ситуации в конце XV века. Лидер по производству теперь Париж, который одновременно является самым крупным городом Европы, а за ним следует Венеция, еще один крупный демографический центр. Такие города, как Флоренция, Рим, Лион, Болонья и Лондон, имеют численность населения более 50 000 жителей каждый и занимают место в ряду наиболее активных центров производства книг. В противоположность периоду до 1471 года, корреляция между демографией и производством печатной продукции (по числу наименований) положительна, но коэффициент остается сравнительно невысоким (0,46). К тому же некоторые из городов, которые одними из первых обзавелись печатными станками, исчезли из списка, начиная с Майнца, но также следует упомянуть Бамберг, а также мелкие итальянские центры (Субиако, Фолиньо и Треви) и Беромюнстер.

Сети все больше тяготеют к структурированию согласно прежде всего объективному весу различных городов, а также в зависимости от последствий их принципов специализации и поисков экономии в масштабе. Показателен случай Италии: когда первые печатные станки начинают работать в Субиако в 1465 году, уже в следующем году книгопечатание появляется в Риме вместе с Ульрихом Ханом, к которому вскоре присоединяются Свейнхейм и Паннарц. Предпочтение, отдаваемое крупным центрам, точно так же объясняет то, что в 1473 году Иоганнес Вестфальский, первый печатник во Фландрии, переводит свою мастерскую из Алста в Лувен. Большой город утверждает себя благодаря тому, что предлагает первым мастерам более крупный рынок сбыта, а также потому что он аккумулирует функции власти. Лучше всего эта схема видна на примере Венеции. Этот город – один из главных в Европе, с приблизительно 100 000 жителей около 1475 года становится политической столицей и контролирует финансовые и торговые потоки, охватывающие всю Европу вплоть до торговых путей Восточного Средиземноморья и даже дальше – в ту самую эпоху, когда одной из главных интеллектуальных и культурных задач было открытие заново классической греческой культуры[370]. Книгопечатание в Венецию в 1468 году привез Иоганн Шпейер, начавший с «Писем» (Epistolae familiares) Цицерона. Несмотря на кризис перепроизводства после 1472 года, в конце XV века город выступает в качестве второго по значимости центра производства печатной продукции в мире: из 30 000 изданных инкунабул 3500 происходят из Венеции – в Clavis Борсы перечислены 271 печатник или книготорговец-печатник, работавших в Венеции до 1501 года[371]. Успех так очевиден, что ответственные лица очень быстро понимают, какой вклад в экономику может внести книгопечатание: именно венецианский Сенат в 1469 году выдает первую известную привилегию на торговлю книгами. И в Венеции производится печатная продукция для всей Адриатики и Восточного Средиземноморья на латинском и греческом языках и даже записанная глаголицей[372].

Однако можно отметить невероятные расхождения между численностью населения и объемом производства: самый яркий пример – Лейпциг, который представляет собой маленький город (около 10 000 жителей), где книгопечатание появилось довольно поздно (1481), но который занимает третье место среди европейских центров по производству печатной продукции – во всех отношениях неожиданный результат. Также можно отметить довольно благоприятное положение небольших городов, таких как Базель или Девентер: школа «Братства общей жизни» в Девентере имеет очень хорошую репутацию, молодой Эразм учится там с 1478 по 1484 год, а Александр Хегиус становится в ней директором в 1483 году. Базель, город Собора, – университетский и художественный центр, он контролирует пути, связывающие долину Рейна с Северной Италией через Лёчберг, Симплон, Сен-Готард и Шплюген. Случается и так, что очень сильная конкуренция внутри одного главного города становится причиной трансфера: когда Кёлхофф-старший поселяется в Кёльне в 1472 году, он располагает значительными капиталами и его появление приводит к отъезду многих других печатников, например Шиллинга в Базель или же Велденера в Лувен…[373]

И наоборот, некоторые из крупнейших европейских городов занимают весьма средние места по объему выпуска печатной продукции. Самый поразительный пример – Неаполь, вероятно, стоящий на втором месте на Западе около 1500 года по численности населения в 125 000 жителей, но производящий печатной продукции в два раза меньше, чем Базель, в котором численность населения в десять раз меньше. В Праге насчитывается 70 000 жителей, книгопечатание там появляется только в 1487 году и остается на слабом уровне (четырнадцать наименований за период 1495–1499 годов). Конкуренция мощных немецких центров, расположенных поблизости, объясняет, почему пражские мастерские специализируются на изданиях на народном, чешском, языке, которые производятся только здесь и для которых существует региональный рынок сбыта. На другом краю Европы, в Гранаде, которую в 1492 году покинул последний султан династии Насридов, завершилась Реконкиста: первые печатные станки заработают в этом крупном городе (около 70 000 жителей) четыре года спустя, но выпуск продукции останется минимальным (три наименования). То же самое касается таких городов, как Лиссабон (65 000 жителей) и Палермо (55 000), тогда как в Марселе (45 000) типографии появятся только в конце XVI века.

Эти результаты позволяют сделать три наблюдения. С одной стороны, отныне мы в полной мере наблюдаем принцип смещения оси Европы к северо-западу, и большие южные города оказываются в сравнительно невыгодном положении с точки зрения населения: Неаполь, Палермо, Лиссабон, Гранада и даже Валенсия с Севильей. Второе наблюдение касается периферийной локализации четырех наиболее активных центров (Париж, Венеция, Лейпциг и Лион), которые как бы обрамляет россыпь второстепенных центров. В этих четырех случаях речь идет о городах, очень активно занимающихся торговлей и распространением: Париж пользуется своей небывало высокой численностью населения, присутствием университета и королевской администрации и неоспоримо господствует в географии французского книгопечатания. Венеция – главная точка перехода между Европой и Центральным и Восточным Средиземноморьем, а также между Центральной Европой и Италией (через Бреннер и долину Тренто): она – первый торговый центр мира. Лейпциг занимает второстепенное место по своей демографии, но является городом первого плана благодаря своим ярмаркам и контролю, который его купцы установили над торговыми путями, ведущими на Восток. К тому же его университет выиграл от упадка Праги[374]. В аналогичной ситуации находится и Лион: город контролирует циркуляцию людей и товаров между Францией и Италией и множество крупных итальянских фирм имеют в нем свои филиалы. Лионским печатникам и книготорговцам даже удается конкурировать в отдельных сферах с парижскими; они распространяют продукцию по всему югу королевства и их рынок включает в себя Иберийский полуостров.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫХ ГОРОДОВ ЕВРОПЫПО УРОВНЮ ПРОИЗВОДСТВА ПЕЧАТНОЙ ПРОДУКЦИИ В 1495–1499 годы

КАРТА № 2. Двадцать первых центров печати в период 1495–1499 годов (по количеству названий, помимо воззваний и листов с односторонней печатью)

Некоторые из функций, выполняемых тем или иным городом, образуют более благоприятную среду для книгопечатания: в частности речь о руководящих функциях в религиозной сфере (резиденция епископа или архиепископа, присутствие крупных религиозных орденов и т. д.), интеллектуальной (школы, университеты и колледжи) и политической областях. Трудно переоценить роль университетов: в Париже и Кёльне очень сильные университеты, Лейпциг стал университетским городом в 1409 году, Базель – в 1459-м. Наконец, можно заметить, что на итальянском полуострове две трети городов, в которых есть печатные станки до 1475 года, – это еще и университетские города: кажется, что в Италии быстрее всего заметили связь между университетом и новым искусством книгопечатания[375].

Эта география, сильнее структурированная, в то же время сталкивается с противоречивыми явлениями, в частности, в ней по-прежнему очень заметна фигура странствующего печатника, персонажа, оказавшегося зажатым между заказами и логикой рынка. Иоганн Неймайстер из Трайзы (к северу от Марбурга), также учившийся в Эрфурте (1454), скорее всего, работал печатником в Майнце, может быть, еще у Гутенберга[376]. Возможно, он работал в первой мастерской Бамберга, но в любом случае он уезжает из Майнца после беспорядков 1462 года. По дороге в Италию он, возможно, останавливается в Базеле и Риме, но в 1469 году снова появляется в Фолиньо, епископской резиденции и городе крупной ярмарки[377]. Эмилиано де Орфинис, мастер монетного дела при папе, и его брат Мариетто помогают ему деньгами обосноваться в этом городе, в доме Эмилиано, в качестве городского первопечатника. Неймайстер произведет там то, что мы могли бы назвать подделкой Цицерона Свейнхейма и Паннарца (1469), одну книгу Леонардо Бруни (1470) и, что самое главное, первое издание «Божественной комедии» Данте (11 апреля 1472), в котором также участвует купец из Треви Еванджелиста Анджелини, – три произведения, важных в силу их ориентации на предвосхищение «национального» рынка. Возможно, Неймайстер работал с Стефанусом де Могунтия и Крафто, двумя другими немцами, которые встречаются нам в Перудже в 1477 году[378].

Но проблемы возникают и в Фолиньо, и Неймайстер, после заключения на некоторое время под стражу за долги, покидает Италию, чтобы вернуться в Майнц и открыть там мастерскую (1479). Эти странствия благоприятствуют трансферу технологии и инновации: Неймайстер, возможно, использовал в Фолиньо романский типографский шрифт и первым начинает делать в Майнце иллюстрации в книгах, используя в своем издании «Размышлений» Торквемады технику обрезной гравюры по олову, имеющую итальянское происхождение[379]. Его превосходный «Майнцский требник» (Agenda Moguntinensis) 1480 года, напечатанный черной и красной краской и проиллюстрированный гравюрой по металлу, – заказ курфюрста[380]. Достойный специалист, придирчиво следящий за качеством своей продукции, Неймайстер не располагает необходимыми финансовыми средствами. И снова он не в состоянии себя содержать и в 1481 году отправляется во Францию, вероятно, останавливаясь в Базеле и Лионе. У Лиона постоянные коммерческие отношения с юго-западом: в 1482 году мы обнаруживаем Неймайстера в богатом епископском городе Альби, куда, как и в Фолиньо, он завозит книгопечатание и снова выпускает иллюстрированные «Размышления» Торквемады, «Бревиарий» и «Римский миссал» (1482), помимо мелкоформатного издания Цицерона и, может быть, «Процесса Велиала». Миссал, напечатанный в два цвета, свидетельствует о технических изысканиях, которые ведутся типографом, чтобы воспроизвести музыкальную нотацию. На последнем этапе Неймайстер снова окажется в Лионе, куда его, скорее всего, позвал архиепископ Шарль Бурбонский (1482–1483): он печатает там новый «Римский миссал», заказанный кардиналом-курфюрстом (1487), и работает над «Венским бревиарием» по заказу графа-архиепископа Анджело Катоне. Но ему не удается сохранить независимость и завершает Неймайстер свою трудную карьеру подмастерьем в различных лионских мастерских, хотя печатная отрасль переживает расцвет и спрос на технических специалистов очень высок. Неймайстер умирает в Лионе около 1512 года…[381]

Скопление печатных станов

Локализация типографских мастерских, функционировавших в XV веке, тем не менее создает ложное представление, потому что идет путем накопления. Карты Люсьена Февра и Анри-Жана Мартэна на самом деле мешают заметить двойственный феномен устройства временной мастерской в том или ином городе, например, в Субиако или Беромюнстере, и постепенной концентрации сети в узком круге наиболее значимых и активных городов. Это противопоставление покрывает противопоставление между логикой заказа и логикой рынка. В первом случае печатника привлекает в город фигура важного клиента, принца или епископа, но, если рынок недостаточен, ему порой приходится через несколько лет переезжать. В Альби книгопечатание, вероятно, появляется сразу после 1475 года вместе с «мастерской Энеаса Силвиуса», тогда как Неймайстер находится в городе начиная с 1481 года. В обоих случаях речь идет только о временной деятельности. После того как Неймайстер уехал в Лион, в Альби больше не было книгопечатания в течение почти двух столетий:

Книгопечатание в Альби слишком сильно опирается на заказ. То, что можно было бы назвать издательской политикой, берут на себя духовные лица, епископ и его окружение, которым удается на время закрепить мастерские, чтобы они поставляли им, клиру и верующим, которым они руководят, справочники, учебные пособия и религиозные книги, в которых они нуждаются. Кроме того, Альби удачно располагался на путях, по которым между Овернью, Лионом, Тулузой и Испанией перемещались торговцы, студенты, клирики или миряне, участники судебных процессов. Это на первое время обеспечивало сбыт книг, но этого было недостаточно, чтобы длительное время поддерживать деятельность, которая перехватывается по-настоящему коммерческими предприятиями, занимавшимися книгопечатанием и книготорговлей. В последний период своего епископства Луи Д’Амбуаз пользовался услугами лионской мастерской для издания синодальных статутов и руководств для исповеди; его преемники обращаются к книготорговцам из Лиона, Оверни и даже Тулузы до тех пор, пока книгопечатание снова не появляется в Альби в 1670 году[382].

По всей Европе встречаются аналогичные примеры. Чтобы не покидать Францию, можно вспомнить о книгопечатнях Шабли, Клюни, даже Дижона. В 1490-е годы книги также печатаются в Бретани, в Лудеаке и Трегье, но в скором времени типографии исчезнут из провинции. В первой половине XVI века распространение печатной продукции в Бретани ведется из Нанта, Ренна, Кана и Руана. Определяющие факторы парадоксальным образом пересекаются, например, когда город находится достаточно близко к важному центру, чтобы успешно с ним конкурировать. Таков, по всей видимости, случай Шартра, а также некоторого числа городов, некогда относившихся к Нидерландам, вроде Лилля, в которых конкуренция и легкость, с которой можно раздобыть печатное издание, таковы, что там, по-видимому, не имеет смысла устраивать книгопечатню. В итоге обычно утверждается логика интегрированного рынка: если сравнить карту типографских мастерских, действующих в Европе на рубеже XVI столетия, с сетью городов, в которых был хотя бы один печатный станок сразу после 1450 года, можно заметить феномен «осветления» в пользу крупных центров одновременно с сохранением привилегированной ситуации на Рейне, но в особенности в Южной Германии, Центральной Италии и в Нидерландах. Концентрация усиливается из-за переворота внутри самой отрасли: крупные книготорговцы и книготорговцы-печатники забирают все большую долю бизнеса, при этом организуется и разворачивается сеть специализированных торговцев, розничных торговцев, которая также становится благоприятным фактором для концентрации.

КАРТА № 3. Города, имевшие хотя бы одну мастерскую в период 1452–1501 годов

КАРТА № 4. Мастерские, работающие в 1500 году

В XV и XVI веках книгопечатание завоевывает регионы Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы достаточно быстро, но точечно. Строительство территориальных государств, постепенно включающихся в процесс политической модернизации, опирается прежде всего на религиозную идентичность (с метрополиями Гнезно в Польше или же Эстергом в Венгрии)[383]. Но оно также проявляется в подъеме политических столиц, часто соответствующих «городам-резиденциям», и в присутствии университетов, которые можно называть «территориальными»: так обстоят дела с Веной, Прагой или Краковом, даже с Братиславой…[384] Таких центров, в которых университетские, религиозные или политические учреждения дают работу печатным станкам, хотя время для устройства постоянных книгопечатен еще не пришло, множество. На юге Италия является главным посредником с иллирийскими землями и тем, что лежит за ними, но оттоманское нашествие, отмеченное падением Константинополя (1453), на многие столетия разделит Центральную и Юго-Восточную Европу. В Буде книгопечатные мастерские появляются только эпизодически, начиная с 1473 года, а в Вене новая технология надолго приживется только в 1482 году со Стефаном Коблингером. Положение Вены, кажется, ухудшается около 1500 года, тогда как сокрушительное поражение Венгерского королевства после битвы при Мохаче (1526) делает столицу Габсбургов приграничным городом. В 1529 году турки подошли к Вене, в 1532 году – к Грацу…

Адриатика – «венецианское озеро», и именно в Венецию обращаются в поисках книг многие прелаты, туда едут проходить обучение профессионалы. Эрхард Ратдольт, который печатает «Загребский требник» в 1484 году по приказу епископа Освата[385], уже печатал «Требник» Эстергома в 1480-м. В Далмации книгопечатание сначала появляется только спорадически, вместе с мастерскими, связанными с Церковью: первая известна в Косенье в 1471 году, но самая крупная работает в Сене в 1494 году. Однако речь всегда идет только о точечных попытках, в значительной мере ограниченных ввиду трудностей получения «железа», в частности типографских шрифтов для славянских языков – глаголические шрифты рисуются и вырезаются в Венеции. Первая печатная книга – «Missale glagoliticum», которую издают Бланк/Баромич со своими компаньонами в Сене в 1494 году[386]. Когда князь Иван Черноевич, бывший союзник Скандерберга в его противостоянии с Венецией, обосновался в Цетине возле озера Скутари, начинает создаваться первое княжество (Черногория), куда также переносится столица[387]. По традиции считается, что Черноевич послал монаха Макария в Венецию, чтобы тот научился печатному делу и раздобыл шрифты. Георгий, сын Ивана, женившийся на девушке из венецианской патрицианской семьи, в 1494 году велел напечатать глаголический миссал, возможно, еще один миссал в том же году и Псалтирь в 1495-м. Тем временем в 1496 году ему пришлось навсегда покинуть Черногорию и искать прибежище в Венеции. В начале XVI века Макарий в свою очередь добрался до Валахии (1508–1510), где работает под патронажем воеводы Варравы и откуда церковнославянские, а позднее и греческие книги распространяются на Балканах. Если исключить мастерские, созданные в еврейских или армянских диаспорах оттоманских городов, книгопечатание тогда начинает лишь постепенно появляться снова в зонах, граничащих с Западом, Краине, Хорватии и в части южнославянских стран вплоть до Белграда (1552)[388], а также в Трансильвании (в 1529 году в Сибиу)[389].

В Оттоманской империи технология книгопечатания не получает практически никакого распространения: главная книга – это Коран, и ее язык, арабский, – священный язык, что исключает любые возможности механического воспроизведения, кроме того, могущественные корпорации переписчиков и миниатюристов противятся распространению технологии, которая может составить им конкуренцию[390]. Как следствие, в Восточном Средиземноморье у истоков внедрения технологии печати подвижными литерами чаще всего стоят немусульманские и прежде всего еврейские сообщества. Практически до конца XVIII века вся печатная продукция на греческом языке поступает с западных печатных станков, сначала из Венеции – для «ученых», а также определенного вида «популярных» изданий[391] – с российской границы (Вильнюс и Львов) во второй половине XVI века, затем из Вены[392], даже из Будапешта. На Ближнем Востоке, за исключением Константинополя, первая книгопечатня заработала в 1563 году в Цфате, поблизости от Акко, в мастерской братьев Ашкенази.

«История» Геродота, в переводе на латынь Лоренцо Валлы, издание, напечатанное в Венеции Иоганном и Грегориусом де Грегорисами, из Форливио, в 1494 году. Расположение текста на странице приведено типично для итальянского Ренессанса, с великолепной рамой на черном фоне. В начале книги расположена ксилографическая иллюстрация: слуга возлагает венок на голову пишущего автора (обратите внимание на кабинет, в котором разворачивается действие) (Национальная библиотека имени Сеченьи, Будапешт).

На востоке книгопечатание – прежде всего дело Церкви и власти, согласно схеме, соответствующей географии, которая находится на периферии по отношению к центру изобретения и вообще менее открыта в отношении книжной цивилизации. Здесь мы скорее имеем дело с логикой заказа, а не рынка. Роль власти остается решающей, когда Петр Первый открывает Россию западным веяниям, основывая столицу в Санкт-Петербурге и организуя вокруг Императорской академии наук обращение, а затем производство печатных книг. И наоборот, хотя Церковь и рассматривает производство печатной книги прежде всего как средство проповеди Евангелия в Новом Свете, рынок очень быстро начинает играть движущую роль в новых западных колониях: в Мехико типография основывается в 1530-е годы, бумажное производство существует в Мексике уже около 1580-го, а вторым «печатающим» городом в Америке становится Лима в 1584 году. Феномен подъема рынка еще сильнее даст о себе знать в английских колониях Северной Америки.

Конъюнктура и специализации: рынок и инновация

География производства

География мастерских только частично покрывает географию производства печатной книги, что мы можем оценить по количеству изданных наименований. Распределение хронологических этапов позволяет ясно увидеть господство Италии и Германии, но также конкуренцию со стороны новых географических регионов, самым динамичным из которых является Франция[393]. На самом деле, хотя итальянская продукция продолжает лидировать, отрыв сокращается, когда она переходит от 46 % всего оборота до 1480 года к 34 % после этой даты. Динамика тоже хуже, поскольку в этот самый период темпы роста в Италии составляют 263 % против 321 % в Германии и 454 % в Нидерландах. Хотя Германия почти сохраняет свои прежние позиции, ситуация бесспорно меняется в пользу Франции, в которой производство вырастет с 7 до 19 % общего объема, а темпы роста превышают 900 %. Великобритания также характеризуется быстрым развитием, с умножением почти в 8 раз, хотя цифры очень невысоки (352 наименования, опубликованные после 1480 года). Третий наиболее динамичный регион – Испания, в которой выпуск продукции вырастает более чем в десять раз: с 83 наименований до 1481-го (1,4 %) до 867 в период 1481–1500 годов (4 % от общего объема).

Эти цифры демонстрируют феномен, который имеет огромную важность. В XV веке очень динамична не только конъюнктура печатной отрасли с ее постоянным ускорением, в период 1480–1500 годов мы также наблюдаем изменение издательской географии и возникновение более автономных национальных рынков. Основные причины оказываются связанными с двумя аспектами. Сначала рост числа наименований и открытие рынка предполагало, что распространение продукции происходит в более узких территориальных границах: поскольку конкуренция растет, делаются попытки производить продукцию на месте, чтобы избежать медлительной, ненадежной и всегда дорогостоящей транспортировки. Снижение средней цены книги подкрепляет эту тенденцию, поскольку наценки соответственно становятся более обременительными. Немецкая практика «книготорговли по бартеру» (Tauschhandel) отвечает этим императивам: книготорговцы, имеющие запасы (сегодня мы бы назвали их издателями), обмениваются частями своих тиражей, что в плане книжной географии предполагает разбросанных производителей и существование центра встречи и обмена: таким центром является ярмарка, на которой все встречаются обычно два раза в год, как во Франкфурте-на-Майне, так и, все больше и больше, в Лейпциге. В целом растущая «национализация» географии нового медиа основывается прежде всего на конкуренции и равновесии рынков во времени.

ЭВОЛЮЦИЯ ПЕЧАТНОГО ПРОИЗВОДСТВА ПО КРУПНЫМ ЗОНАМ (КОЛИЧЕСТВО НАЗВАНИЙ)

Удивительным образом мы не располагаем статистикой производства печатной продукции по содержанию, так что оказываемся ограничены случайными сведениями. Сосредоточимся в данном случае на двух областях, которые образуют часословы и юридическая литература. Первые представляют собой небольшие тома, часто формата ин-кватро, на велене или простой бумаге, проиллюстрированные сериями ксилографий. Хотя католические часословы изготовляются поначалу Жансоном в Венеции (1474) – еще можно заметить, что здесь речь идет о трансфере между Францией и Италией – вскоре специализированные парижские мастерские займут господствующее место: в 1494 году из 26 изданий 11 происходят из Парижа, где такие мастерские, как например, типография Филиппа Пигуше, очень активно работают в этом секторе. Среди других центров производства – Северная Франция, а также определенное число городов Северо-Западной Европы, соответствующее регионам, где некогда было распространено течение devotio moderna – Лейден и Антверпен, Вестминстер и др.: более чем логично, если учесть, что в часословах проявляется присваивание мирянами определенной формы религиозного чтения. Концентрация их производства, как и производства миссалов, усиливается, поскольку заинтересованные лица обращаются в наиболее оснащенные мастерские (доски!), а следовательно, в мастерские, способные произвести издания с наибольшей тщательностью. Так, мастерская Труа издает в том же 1494 году «Часослов для Отёна», тогда как часословы для Анже печатаются в 1488–1490 годах Буйе и Белькюлле в Пуатье[394]. Часословы останутся специализацией парижских и руанских мастерских в XVI веке: из 1585 изданий, зафиксированных в 1480–1599 годы, 1400 изданы в парижских типографиях, и некий Гийом Годар, печатник и книготорговец в период 1510–1553 годов, в 1545-м имеет на складе около 150 000 экземпляров часословов…[395]

Еще один издательский сектор, где хорошо идут «классики» библиотек раннего Средневековья, это область права[396], и пример Фуста и Шеффера показывает, что речь идет об одной из самых первых областей, к которой профессионалы обращаются, чтобы обновить спрос, поначалу почти полностью исчерпывавшийся религиозными сочинениями.

ИЗДАНИЕ ЧАСОСЛОВОВ (КОЛИЧЕСТВО НАЗВАНИЙ)

ИСТОЧНИК: ISTC. Вторая строчка указывает на индексный рост каждого хронологического периода по сравнению с периодом, предшествующим 1476 году.

Важные характеристики юридических изданий, которые будут сохраняться в течение целого столетия, […] хорошо заметны с самого начала. С одной стороны, по-видимому, большими тиражами выходят тексты канонического права, а, значит, у него больший потенциал для сбыта, чем у римского права. С другой стороны, тексты […] до XV века, кажется, по своим тиражам превосходят современные тексты. В основном господствует итальянское книгоиздание во главе с Венецией, за ним следует германское книгоиздание, а за ними плетется в хвосте Франция…[397]

Сектор права по количеству названий представляет от 7 до 8 % инкунабул, но по объемам труда и по рыночной стоимости значительно превосходит эту цифру, поскольку речь идет о более важных в материальном плане изданиях. Тем не менее это слишком специализированный сектор, чтобы поддерживать долгосрочную экспансию: выпуск юридических изданий ускоряется с 1460 по 1500 год, но темпы роста ниже, чем для ученых изданий на латыни (+57 % против +103 %). Друг за другом следуют издания, каждое из которых, учитывая размеры публикуемых текстов, требует значительных капиталовложений, но между которыми тем не менее развивается конкуренция. Так, только в одном 1476 году друг за другом выходят три издания «Декреталий» Бонифация VIII, четыре издания «Клементин» и шесть изданий «Институтов»… Рынку грозит перенасыщение, и динамичные сектора переключаются с привычных базовых продуктов на более современные юридические трактаты, а затем и на другие области. Эта специфическая для права конъюнктура сочетается с географией, в которой в части классиков канонического права преобладают немецкие центры, а в случае римского права и более современных трактатов – Италия. Изучение сохранившихся экземпляров показывает, что главный рынок образует Германия, которая поглощает большую часть итальянской продукции, тогда как Италия остается относительно непроницаемой для того, что печатается за границей. Юридическая продукция концентрируется в Венеции в конце XV века, когда ее первым конкурентом становится Лион, где книгопечатники тоже искали ниши, которые позволили бы им развивать свое дело, несмотря на конкуренцию со стороны Парижа, и пользовались ростом рынка французской грамотности около 1500 года.

Пример права, таким образом, показывает, как динамика рынка образует первый фактор объяснения инновации и ее адаптации внутри европейского пространства, структурированного конкуренцией. Анализ изданий «Произведений» Жерсона, проведенный Пьером Акилоном, позволяет уточнить схему: от первого издания (Кёльн, 1483–1484) у нас осталось 150 экземпляров, находящихся прежде всего в немецкоязычных странах. Второе издание – страсбургское (1488), и оно сохранилось уже в 321 экземпляре, которые находятся все в той же Германии, но также в Испании, Польше и особенно в Италии. От следующего издания, выпущенного в Базеле в 1489 году, до нас дошло 212 экземпляров: в данном случае инновация заключалась в уменьшении кегля шрифтов, что снижало отпускную цену. Далее идет нюрнбергское издание (1489), сохранившееся в 208 экземплярах и распространявшееся преимущественно в южных странах. Наконец, последнее издание, снова напечатанное в Страсбурге (1494), сохранилось в 362 экземплярах: оно сделано по образцу базельского и распространяется в периферийных регионах, в Англии, Австрии, Венгрии и Польше, а также в Швейцарии. Как мы видим, инновации затрагивают как содержание текстов и придаваемую им материальную форму, так и организацию сбыта, более или менее ориентированного на географию.

Народный язык

Тенденция к сегментации крупными рынками усиливается за счет роста изданий на местных языках. Этот сектор был запущен публикацией переводов Библии. Если не терять из виду тот факт, что количество отпечатанных книг в этом секторе очень разнится от одной территории к другой, например, от Италии к Британии, распределение по языкам в пропорциональном отношении довольно близко на трех основных рынках Европы: Италия, Германия и Франция представляют 86 % производства в числе наименований, и в каждом из трех случаев доля латыни составляет от 70 до 75 %. И наоборот, народный язык преобладает на более узких рынках, в Португалии, Испании, Богемии, а также в Англии[398]. Феномен был вполне ожидаем: ремесленники в этих регионах, одновременно находясь на периферии Рейнского эпицентра и в зависимом положении, не имеют средств для того, чтобы конкурировать с крупными немецкими, венецианскими или парижскими мастерскими в том, что касается изданий на латыни – Библии, патристики, юридических сборников… И наоборот, рынок изданий на народных языках не интересует крупных предпринимателей, когда он соответствует внешнему геолингвистическому пространству. Особый случай представляет собой Флоренция, которая вписывается в теорию десяти первых книгопечатных европейских городов около 1500 года. Но во Флоренции распределение языков, на которых печатаются книги, обратное по отношению ко всем остальным центрам, поскольку 78 % изданий выходит на итальянском языке, 20 % – на латыни, а все остальные – на греческом. Специфика этой ситуации определяется политической конъюнктурой, которая благодаря Медичи повернулась в сторону гуманизма и Нового времени и опирается на особые отношения между правителем и образованной элитой[399].

Производство небольших, изящно иллюстрированных часословов, – специализация парижских книгопечатников и книготорговцев в конце XV и начале XVI века: здесь представлен римский Часослов, напечатанный Филиппом Пигуше для Симона Востра в 1498 году. Центральная гравюра (Поклонение волхвов) сохранила архитектурную рамку в готическом стиле (обратите внимание на подписи на французском языке), поля украшены небольшими гравюрами, иногда с характерными лентами с надписями (Дельфская сивилла в правом нижнем углу), оттиск произведен на велене, а украшения нарисованы от руки (Городская библиотека Валансьена).

Отличительную позицию занимает Богемия: в плане книжной культуры королевство вписывается в благородную традицию, но последствия гуситских бунтов имеют двойственный характер. Богемия находится в руинах, но возникает чешская литература, фундаментальным образом связанная с письменностью и народным языком. Книгопечатание сначала появляется в Пльзене, при короле-утраквисте Йиржи из Павдебраде (1458–1471), вместе с одноименной мастерской «Троянской истории» Гвидо де Колумны[400]. В Праге первые печатные станки появляются в 1487 году, благодаря печатнику Йонату из Викогево, два других центра книгопечатания существуют в Вимперке (1484) и в Кутне Горе (1489). При этом 33 из 38 инкунабул, которые в настоящее время приписываются Богемии, напечатаны на чешском языке: эта тесная связь, несомненно, характерная для более ограниченного рынка, также указывает на глубину проникновения грамотности в Чехии, а также на роль книги на местном языке как фактора коллективной идентичности. В частности, можно сослаться на великолепную «Библию Кутны Горы» (1499), издание Библии на чешском языке, иллюстрированное ксилографиями.

Особая судьба уготована также региону, ранее входившему в состав Нидерландов, в который глубоко проникла письменная цивилизация и где книгопечатание посредством ксилотипии, вероятнее всего, появилось даже до Гутенберга. Издания на народном языке (фламандском) достигают там доли, близкой другим основным областям (около 25 % наименований), но ориентация производства такова, что многочисленная продукция, не имевшая большой ценности, календари, Донаты, благочестивая литература и т. д. сохранились плохо, – как следствие, доля изданий на народном языке останется недооцененной. С другой стороны, анализ результатов многих городов, в которых работают печатные станки, указывает на региональную специализацию, в которой юг (Алст, Брюссель, Лувен…) ориентирован на классические издания на латыни, а север (Антверпен, Дельфт, Гауда…) больше места отводит публикациям на народном языке. При переходе на уровень более крупных центров мы приближаемся к модели международной книжной торговли: в Девентере, первом региональном центре, мы имеем около 7 % изданий на народном языке (44 наименования из 580), в Лувене, втором центре, по меньшей мере 8 % (21 наименование из 243). Мы говорили о роли этой географии – находящейся между Кёльном и Северным морем – в процессе трансфера технологии в Англию: отмечается выпуск множества названий на английском языке в Брюгге и в особенности в Антверпене. Как только Кэкстон обосновывается в Вестминстере, он ловко использует свои издания на английском языке в рекламных целях. Например, именно он берется составить и установить латинскую эпитафию на могилу Чосера, в том же самом аббатстве, неподалеку от собственной лавки. И начиная с 1477 года он выпускает первое издание «Кентерберийских рассказов», затем, в следующем году, издает Боэция в переводе Чосера.

ПРОИЗВОДСТВО ИНКУНАБУЛ (КОЛИЧЕСТВО ИЗДАНИЙ)

ИСТОЧНИК: ISTC.

Редчайшее свидетельство печатания инкунабул глаголицей. Этот Миссал был отпечатан в два цвета, красным и черным, в Сене (Хорватия) в 1494 году. Каноник Блак Баромич руководил работой, для которой в Венеции были заказаны специальные шрифты (Национальная библиотека имени Сеченьи, Будапешт).

Если мы перейдем на уровень крупных регионов производства, прежде всего нужно отметить немецкое лидерство по части изданий на народном языке. Присутствие немецкого как письменного языка было ощутимо уже в эпоху манускриптов, и доля изданий на немецком языке в сравнении со всем объемом произведенного до 1481 года достигает почти 22 % против 16 % в Италии и во Франции. Вероятно, дело в современном характере рынка, но, помимо этого, и в густом скоплении печатающих городов, и это действует как фактор, усиливающий пропорциональный вес местного и регионального рынка. Нидерланды, особенно их северные регионы, где 20 % составляют издания на народном языке, оказываются в промежуточном положении между этими двумя моделями, хотя уровень производства в них значительно ниже.

ПРОИЗВОДСТВО ИНКУНАБУЛ (КОЛИЧЕСТВО ИЗДАНИЙ) ДО 1481 ГОДА

ИСТОЧНИК: ISTC.

ПРОИЗВОДСТВО ИНКУНАБУЛ (КОЛИЧЕСТВО ИЗДАНИЙ), 1481–1500 ГОДЫ

ИСТОЧНИК: ISTC.

Те же самые подсчеты, выполненные для 1481–1500 годов, дают существенно иные результаты: немецкое производство печатных изданий на немецком языке снова увеличивается до почти 28 %, то есть до доли слегка превышающей ту, что наблюдается в Италии (25 %). Франция блестяще наверстывает упущенное, что позволяет ей в этот период превзойти 28 % по части изданий на народном языке и даже превысить 30 % в 1486–1490 годы. Возможно, этот феномен следует парадоксальным образом связать с сверхконцентрацией типографий в Париже и Лионе, то есть в двух очень крупных городах, где доля светской публики пропорционально гораздо больше. Можно также вспомнить о языковой политике, которая создает благоприятные условия для французского языка как языка культуры и государственного управления и которой придадут легитимность законодательные инициативы, принятые в первой половине XVI века (ордонанс Виллера-Коттре).

Переводы и переводчики

Интеграция географии распространения книгопечатания прежде всего обеспечивается существованием международного письменного языка – латыни: хотя его эксклюзивность постепенно ослабевает, три четверти печатной продукции XV века по-прежнему на латинском языке. Между тем, по мере того как различные народные языки начинают укрепляться, ситуация меняется и среди инструментов обмена, работающих на установление интеграции, можно наблюдать и растущее число переводов. Простой поиск по ISTC дает корпус из 1198 наименований, опубликованных на языке, отличном от оригинала (менее 5 % от общего числа наименований). На первый взгляд, ситуация с переводами не та, которой можно было бы ожидать, поскольку их доля по сравнению со всем объемом продукции уменьшается после 1480 года (с 5,2 до 4 %). Дело в том, что почти половина корпуса (567 наименований) соответствует переводам на латынь либо «ученых» книг (перевод с греческого на латынь), либо, наоборот, изданий, опубликованных сначала на народном языке, которые желательно при помощи латыни открыть для более широкой публики. Вторая половина, чуть меньшая (538 наименований), представлена прежде всего переводами на различные народные языки. Быстро становится понятно, что для этого сектора ситуация более благоприятна, поскольку он вырастает с 40 до 52 % от всего корпуса текстов от одного периода к другому: расчеты контингентности подтверждают сверхпредставленность латыни на первом этапе и сверхпредставленность современных языков на втором.

Конъюнктура изданий на современных языках показательна: немецкий преобладает до 1481 года (51 перевод на немецкий язык из 121 издания в целом), но затем картина меняется, когда, что понятно, удваивается количество переводов на немецкий (+198 %), но также наблюдается рост в 262 % для итальянского и пятикратное увеличение количества переводов на французский язык. В эти два десятилетия именно французский становится главным языком переводов с 112 названиями против 101 для немецкого и 97 для итальянского. Испанский рынок также переживает бурный рост, но в меньшей степени: никаких переводов на испанский язык до 1481 года, 46 после этой даты, но следует также принимать во внимание каталонский язык, на котором до 1481 года было три перевода, а после – 21, что в сумме дает для полуострова (без учета португальского) 67 переводов на местный язык – цифру, составляющую две трети от итальянской. Если добавить 40 переводов на английский, зафиксированных для этого периода, первый вывод, который можно сделать из статистического анализа, касается расхождения в самом феномене – с ростом вторичных рынков, все более динамичных в сравнении с Германией и Италией, где на первых местах оказываются Франция и Испания.

СТАТИСТИКА ПЕРЕВОДОВ, НАПЕЧАТАННЫХ В XV ВЕКЕ (КОЛИЧЕСТВО НАИМЕНОВАНИЙ)

ИСТОЧНИК: ISTC[401].

Если обратиться к деталям, корпус охватывает несколько разных моделей. Наряду с ученым «переводом», в особенности с греческого на латынь, вторая модель соответствует переводу на латынь произведения, для которого хотят расширить потенциальную читательскую аудиторию, а третья – обратному процессу, переводу на народный язык произведения, от которого хотят, чтобы оно глубже проникло в определенное языковое пространство. Пример Narrenschiff («Корабля дураков») Себастьяна Бранта соединяет в себе эти разные механизмы, поскольку произведение первоначально было опубликовано по-немецки, затем очень быстро переводится на латынь и, наконец, на несколько народных языков. Автор сам подчеркивает исключительный характер своего поступка:

Некогда я описал дураков в поэме на народном языке / Это наше произведение получило большой успех. /

Когда корпус судна дураков был нами произведен, /

Мы положили его на немецкий язык, / пикантная вещь для ученых…[402]

И вот переводчик Якоб Лохер «Филомусус» перечисляет народы, которые благодаря латыни смогут ознакомиться с текстом, приписывая первоначальный выбор Бранта желанию придать немецкому как письменному языку статус, сравнимый со статусом итальянского, и тем самым привести муз гуманизма на берега Рейна:

Этот способ письма, наш счастливый мэтр Себастьян Брант, доктор права и первейший поэт, распространил среди большого числа людей, во имя общего спасения смертных, воспользовавшись народным наречием в подражание флорентийцу Данте и Франческо Петрарке, этим героическим поэтам, которые сочиняли замечательные поэмы на языке этрусков. Но поскольку «Наррогония», или «Корабль дураков» (который мы по справедливости можем именовать сатирой), необходим всем народам, я подумал, что мне стоило потратить силы на то, чтобы перенести его на латинские стихи, чтобы они приносили пользу всем народам, которые не имеют никакой связи с нашим языком. Это жители Галлии, авзоны[403], иберийцы, жители Паннонии, греки, наконец, те, кто не могут с легкостью читать и перечитывать поэму такого рода…

«Корабль дураков» будет переведен с латыни на другие современные языки, на французский, а также на английский и фламандский. Оставим в стороне проблему перехода с одной версии на другую (перевод не всегда точный, местами заметно стремление адаптировать текст и иллюстрации), чтобы подчеркнуть второй пункт: рост национальных рынков, которые неизбежно структурируются вокруг языкового сообщества, безусловно, благоприятный фактор для рынка переводных текстов. Мы присутствуем при возникновении своего рода новой корпорации, специализирующейся в этой области. В Лионе ее примером может служить августинец Жюльен Машо, но можно также упомянуть Якоба Лохера в Базеле, Хайнриха Штайнхёвела в Ульме или же Гийома Тардифа, чтеца Карла VIII. Типология функции автора, как и определение самого текста, в этих переводах настолько же запутанная, насколько оригинальна работа переводчика, и перевод часто сопровождается переписыванием текста заново, более или менее верным оригиналу. Для переводчика речь также идет о том, чтобы занять подобающее место в сообществе образованных людей, которое структурируется вокруг медиа, и потому отношения между оригиналом и переводом часто оказываются смещенными. Само сообщество, складывающееся вокруг книгопечатания, трансформирует его в способ утверждения собственной легитимности.

«Письма» (Epistolae) Марсилио Фичино, напечатанные в Венеции в 1495 году, представляют собой образец итальянской книги эпохи Ренессанса, в которой первая страница дана в великолепной гравированной рамке с античными мотивами. Книга посвящается Джулио Медичи (Муниципальная библиотека Тура).

«Корабль дураков» страсбургского врача Себастьяна Бранта представляет собой один из первых успехов книгопечатания в истории: первоначально опубликованный по-немецки (das Narrenschiff) в Базеле, затем он переводится на латынь (Stultifera navis), французский и другие народные языки. Речь идет о сборнике коротких текстов на темы морали, описывающих человеческий удел, каждый из которых проиллюстрирован гравюрой на дереве. Серия открывается знаменитым «Библиоманом», сумасшедшим коллекционером книг, который довольствуется тем, что сдувает с них пыль: «На корабле, как посужу,/Недаром первым я сижу./Скажите: «Ганс-дурак», и вмиг/Вам скажут: «А! Любитель книг!»/Хоть в них не смыслю ни аза,/Пускаю людям пыль в глаза». Увеличение числа книг благодаря книгопечатанию по-новому ставит вопрос оправданности чтения, а значит и вопрос цензуры.

География перевода также имеет значение. Исследование, выполненное для переводов Эзопа (53 издания), выявляет роль нескольких крупных центров: Аугсбург, где книгопечатники стремятся отличаться от своих соседей из Нюрнберга, открывая новые пути, придерживается модели Лиона – города сталкивающегося с конкуренцией со стороны Парижа или даже Италии. Венеция располагается на втором месте среди центров производства. Затем в Германии, как и в Италии, мы находим некоторое число городов, в которых мастерские печатают одно, а порой и несколько изданий Эзопа на итальянском языке: Милан, а также Брешиа, Болонья, Флоренция, Верона, Неаполь и т. д. или же, с немецкой стороны, Магдебург, Базель, Страсбург и Кёльн. Наконец, есть подчиненные рынки, которые естественным образом ориентированы на переводы основных классиков на народный язык: Англия (Вестминстер и Лондон), бывшие территории Нидерландов с Антверпеном и Дельфтом, а также Богемия (Прага) и Испания (Сарагоса, Бургос и Севилья).

Роль меньшинств: евреи

Еврейское книгопечатание соответствует специфической географии, которая, естественно, коррелирует с географией расселения еврейской диаспоры. Она прежде всего ставит проблему шрифтовой гарнитуры: печатать еврейские книги означает иметь в своем распоряжении особое оборудование, а следовательно, иметь специфический рынок, который оправдал бы подобные инвестиции. В Мантуе Аврахам Конат работает, возможно, с 1474 года[404], над изданием «Истории евреев» ин-кватро, затем над пособием по риторике[405]. На иврите печатают в 1475 году в Реджо-ди-Калабрии, по всей видимости, также в Риме, а Конат вступает в партнерство с Аврахамом Йедидяхом ха-Эзрахи из Кёльна для издания Perouch ha-Torah, в котором комментируется Пятикнижие (1475–1476), и для многих других изданий. «Псалмы» выходят в Болонье в 1477 году[406], а в Неаполь книгопечатание на еврейском языке завезено двумя иммигрантами из Южной Германии, Йозефом бен Якобом Ашкенази и его сыном Ацрилем Гунценхаузером[407]. Они, в частности, подготавливают издание «Псалмов» (1487), в котором текст отредактирован Якобом Ландау, по всей видимости, эмигрантом из этого города. Тогда между Неаполем и Испанией существовали очень активные связи. По мнению Моше Катане, на еврейском языке печатают в Монтальбане (возле Теруэля), практически в ту же самую эпоху, что в Италии, тогда как именно из еврейских типографий выходят первые португальские печатные книги: в Фару (1487), затем в Лиссабоне (1489) печатается комментарий к Пятикнижию – печатный станок установлен у эрудита Элиэзера Толедано[408]. Изгнание евреев из Испании в 1492 году грубо обрывает блестящую главу в истории еврейского книгопечатания.

Но основной центр производства располагается в маленьком городе Северной Италии, и Ашкенази с Рейна играют в этом событии главную роль. Нам известен некий Моше из Шпейера, чей сын, которого тоже зовут Моше, в середине XV века находится в Фюрте. Изгнание евреев из Баварии (1455), возможно, толкает его к тому, чтобы искать убежища в Италии. Его внук, врач и раввин Исраэль Натан бен Шмуэль, первым начинает заниматься книгопечатанием: он вынужден уехать из Шпейера в 1480 году в Ломбардию, где Сфорца поощряют устройство вновь прибывших в Сончино, к северу от Плезанса (1483)[409]. Сончино (известно, что евреи брали топонимы в качестве фамилий) печатают разнообразные небольшие трактаты: «Избранные жемчужины» (1484), «Изучение мира» (1484), «Поучения отцов» (ок. 1484) и в особенности «Предшествующие пророки» (1485) и «Последующие пророки» (1486) до появления первой еврейской Библии (1488). Они также были первыми, кто ввел в типографское дело буквы с огласовками. Около 1490–1491 годов напряжение начинает снова расти, Сончино покидают места, которые их приняли, и постепенно утверждаются в качестве книгопечатников по всему бассейну Средиземного моря: в Брешии (1491), Пезаро, Неаполе (где Библия в формате ин-фолио напечатана около 1492 года), а также в Салониках и Константинополе. Гершом Сончино, чья деятельность в Брешии знаменует собой апогей в истории династии, подписывает Пятикнижие формулой «Гершом, сын мудрого рабби Моше из Сончино, чье немецкое имя Мецлан Шонцин» (1492): если Шонцин отсылает к топониму Сончино, Менцлан может быть произведен от Майнца/Майнцера и, возможно, указывает на место обучения профессии печатника в семье[410]. Та же самая мастерская публикует новую еврейскую Библию в 1494 году[411].

Еврейские мастерские в самых разных планах связаны друг с другом: Хеблер выдвигает гипотезу, что печатник Абрахам бен Хаджим в Ферраре, а затем в Болонье в период 1477–1482 годов вначале сотрудничал с предприятием Сончино. Хаджим сам происходит из семьи красильщиков (tintori) из Пезаро[412]. Странствующие корректоры также работают в этих разных мастерских, как например Иозеф Хаджим бен Аарон из Страсбурга в Болонье в 1482 году. Его брата Габриэля бен Аарона мы встречаем в Сончино в 1484 году. Таким образом, в целом принцип общины, сначала действовавший на базе внутриконфессиональных связей, действует через торговые, семейные и профессиональные (образовательные) сети, крепкие и очень продуктивные. Книги этих типографий адресованы прежде всего самим евреям. После 1492 года еврейское книгопечатание по модели многоязычных изданий также развивается в центрах западного гуманизма, в Италии и в долине Рейна. Именно через ученых Рима и долины Рейна (Базель) Рейхлин обучится языку и филологической критике еврейского языка: известно, какое место «дело Рейхлина» занимает у истоков научного еврейского книгоиздания на Западе.

Краткий анализ географии распространения печатных станков в эпоху инкунабул позволяет выделить три основных пункта.

1. В конце XV века в 75 европейских городах существует хотя бы одна книгопечатня, при этом география распространения типографий сместилась в двойном противоречивом движении. На первом этапе книжные сети все больше расширяются с появлением множества городов, в которых есть одна или несколько книгопечатен. Но за одно поколение концентрация усиливается и наиболее мощные центры начинают собирать вокруг себя основной поток деятельности. Они образуют нечто вроде олигархии, господствующей в отрасли, и организуются в сети через посредство городов-ярмарок – на первом месте среди них в XVI веке находится Франкфурт. Книготорговля стала коммерчески выгодна, деятельность отрасли структурируется, и в то же самое время в типологии крупных печатников-книготорговцев главное место занимают люди, которые были самыми настоящими предпринимателями, наподобие жителя Майнца Петера Шеффера, парижанина Жана Пети или же Антона Кобергера из Нюрнберга.

2. Через призму географии типографий мы наблюдаем действие пары интеграция/дифференциация, вокруг которой выстраивается вся география Европы в Новое время. Перед нами не застывшее целое, но подвижная реальность, пространство, собирающееся и распадающееся от эпохи к эпохе в зависимости от сложившейся ситуации, отношений спроса и предложения и некоторых значимых событий (войны, разграбление Рима в 1527 году, даже падение некоторых королевств в самый разгар модернизации, как это произошло с Венгрией после битвы при Мохаче). Если особое место отводится распределению печатных станков, то это потому, что в данном случае исследователь располагает наиболее полными серийными источниками, но оно может быть понято только в связи с другими конститутивными факторами экономики книги: географией рабочей силы и распространения, а также сетей финансирования и оплаты.

3. Наконец приблизительная типология городов и регионов книгоиздания в итоге позволяет различать три главных группы.

Первая – это пространства со множеством центров. Это немецкая модель, в которой печатное производство обеспечивается плотной сетью городов, некоторые из которых, как например Нюрнберг, Кёльн и Лейпциг стоят во главе отрасли. Похожая ситуация в Северной Италии вплоть до Тосканы, пространства, просто испещренного городами, в которых есть книгопечатание, но где существует ярко выраженный перекос в сторону Венеции. Такой принцип организации, согласно которому книжные склады децентрализованы, а функции руководства выполняются городами-ярмарками, лучше всего подходит для того, чтобы избавиться от политических категорий (что, как мы увидим, окончательно утвердится в Лейпциге в 1767 году[413]), и лучше всего сопрягается с географией собственно экономики и в особенности торговли. И наоборот, наблюдается феномен «парадоксальной открытости», когда упрощенная циркуляция и близость к крупным городским центрам препятствует развитию деятельности по книгоизданию в регионах, исходно очень для нее благоприятных: таков случай севера нынешней Франции, в которой единственная книгопечатня в XV веке – очень недолго просуществовавшая мастерская Жана из Льежа в Валансьене. Точно так же в Пикардии, как считает Альбер Лабар, близость Парижа, Руана и Голландии объясняет отставание в распространении печатных станков: на постоянной основе мастерские организуются в Амьене только в 1609 году, в Бове – в 1615-м, в Сен-Кантене – в 1627-м, еще позднее в Лане, Суассоне, Нуайоне и Абвиле (хотя в последнем и была мастерская по изготовлению инкунабул).

Вторая модель – модель пространства, в котором доминирует небольшое число центров, а нередко и один-единственный основной центр, деятельность которого получила особое развитие: самый яркий пример дает Франция, но можно также указать на Англию. В данном случае наиболее очевидно соответствие между географией книги и политической географией, тогда как принцип централизации все теснее связывает политические и культурные категории: «иллюстрация» монархии высокой письменной культурой будет систематически производиться Франциском I начиная с 1515 года. И, наоборот, в рассматриваемом пространстве повсюду действует диалектика центра и периферии: концентрация все больше происходит так, чтобы поставить в привилегированное положение город, обеспечивающий высшие функции управления и представительства, хотя процессы, которые устанавливают модель «пустыни», оказываются, как показал Жан-Доменик Мелло, гораздо более длительными и сложными[414].

Третья модель – модель окраинных в масштабах книгопечатной Европы регионов. Распространение технологии расходится кругами от эпицентра, располагавшегося в долине Рейна, опираясь на группу более активных и новаторских проводников. Англия еще в течение нескольких поколений будет оставаться подчиненной территорией, она импортирует основную часть своих книг с континента, тогда как ее собственные книгопечатники специализируются на производстве литературы на национальном языке. До некоторой степени сопоставимая схема существует и на восточном фланге Европы, где отставание будет наверстываться, но с большим трудом, из-за слабости политической власти или, как в Венгрии, из-за внешних событий, таких как оттоманское нашествие и падение королевства… Можно также вспомнить пример скандинавских стран.

Изучая географию распространения печатных станков, мы остаемся на уровне «железа», наиболее очевидном, но, как можно было догадаться, именно на уровне «софта» с наибольшей эффективностью разворачиваются процессы дистанцирования и господства. Отставание, накопленное на уровне нового медиа, будет не так-то просто ликвидировать. Оно также сопровождается некоторым отставанием в циркуляции идей, а также в области общественной и политической модернизации. Короче говоря, это отставание оказывается у истоков процесса дестабилизации и господства, которые играют на руку группам, дальше всех продвинувшимся в контроле и использовании медиа – процесса, близкого тому, который мы предложили называть формой «коммуникационного империализма»[415] и который, как показали крупные изменения на рубеже нашего столетия, стал одним из основных факторов анализа геополитики. Это проблематика «бедных» в области образования и информации, которые, как известно, присутствуют не только в географии окраинных регионов, но также более или менее очевидным образом в самом сердце самых современных и передовых стран.

Глава 8. Природа текста

Сегодня все дисциплины возрождены, языки установлены […]; на моем веку по божественному наитию было изобретено столь элегантное и правильное печатание, вошедшее в употребление […]. Везде полно ученых людей, ученейших проповедников, обширнейших библиотек…

Рабле

ГУТЕНБЕРГ и первые типографы предлагают своей аудитории продукт, максимально близкий к рукописи. Шрифт 42-строчной Библии следует образцу textura, постраничное расположение текста – то же, что в монументальной Библии, причем Гутенберг всегда стремится печатать первую страницу в два цвета (черный и красный), к тому же печатная продукция, выходя из типографии, проходит еще и через мастерскую художников, декораторов и рубрикаторов. Преемственность тем более заметна, что наиболее состоятельная публика всегда отдает предпочтение рукописи: начиная с 1485 года Антуан Верар иногда печатает одно и то же издание с некоторыми вариациями – с простыми гравюрами, с гравюрами, раскрашенными от руки, или же с рисунками вместо гравюр. Когда в 1492–1493 годах он издает «Басни мэтра Алена на французском языке», один экземпляр готовят для подарка королю Карлу VIII, и в нем начальная гравюра не была напечатана, она заменена роскошной миниатюрой[416].

Вскоре, однако, динамика инновации все больше меняет форму собственно предмета, следуя нескольким принципам, совмещающимся друг с другом, причем основные из них касаются производителей. Под давлением конкуренции профессионалы становятся внимательнее к проблемам управления. Их желание снизить издержки и себестоимость, а потому и отпускную цену, постепенно приводит к стандартизации книги как печатного предмета, все больше удаляющегося от манускрипта как образца. К соответствующим изменениям относятся ограничение и даже исключение применения красок и рукописных добавлений, упрощение типографики, отказ от большинства сокращений, лигатур и т. д. С другой стороны, в силу все той же конкуренции каждый старается выделить свою продукцию и сделать ее привлекательнее. Это желание приведет к появлению титульного листа, которого не было в мире рукописей и который несет на себе определенные рекламные элементы, в том числе броский шрифт, на нем применяющийся, а также знак книгопродавца или печатника. Стремление сделать производителя узнаваемым вскоре сходится с интересами властей, которые начинают внимательнее относиться к проблемам, создаваемым развитием печатного производства, а потому видят в идентификации ответственных за то или иное издание – печатника и книготорговца или даже автора – способ контролировать их и в случае необходимости преследовать по закону. Наконец, не стоит забывать о том, что технические изыскания продолжаются, и что они также будут работать в качестве элемента, позволяющего проводить различия между производителями, выделяя, к примеру, тех, кто сможет первым овладеть сложным искусством печати музыкальной нотации[417].

Вскоре инновации возникают и со стороны потребителей, покупателей и читателей. Печатные книги доступны в большом количестве, и сам этот факт оказывается источником новых практик в таких областях, как классификация, чтение или работа со справочными материалами. В то же время появляются и распространяются определенные элементы, отвечающие на потребность в системе ориентирования в тексте: сначала фолиация, затем пагинация, а также различные системы классификации и индексации. Вскоре книгопродавцы тоже поняли выгоду, приносимую нововведениями, которые позволяют предложить читателям продукт, максимально подстроенный под его возможное применение. На титульном листе стали указываться преимущества того или иного издания, например, тот факт, что это новое издание, улучшенное по сравнению с предыдущим, дополненное, снабженное примечаниями, указателем, иллюстрациями и т. д. В ту же логику встраивается и упоминание имени авторов или дополнительных авторов, комментаторов или переводчиков, если они есть. Короче говоря, благодаря печати книга стала товаром, но именно этот статус превратил ее в предмет, реагирующий на внешнее воздействие и расположенный между миром производителей и миром потребителей. Продукт, именно как продукт, создает пространство инноваций, поскольку является местом схождения ограничений и сил, которые пронизывают поле производителей и «потребителей» – читателей. Именно функционирование рынка, сочетающего продукт и спрос, гарантирует связку «товара» и «фермента», еще не вполне выстроенную авторами труда «Появление книги».

Система-книга

Пространство текста, пространство книги, пространство чтения

Не возвращаясь к теории коммуникации, полезно будет выделить наиболее эффективные теоретические конструкции, которые можно использовать в анализе печатного объекта как носителя текста. Верстка обозначает повторяющиеся элементы, организующие страницу книги: это монтаж одного или нескольких блоков текста, наличие или отсутствие опорных элементов, более или менее развитых, возможные украшения, иллюстрации и т. д. – и все это располагается на чистой поверхности. Отметим, что, с точки зрения потребителя (читателя), книги из тетрадей («кодекса»), верстка строится не постранично, а блоками из двух открытых взгляду страниц (для западной книги оборотная сторона слева, а лицевая – справа). Именно в этом ключе работают верстальщики «Нюрнбергской хроники» (1493), которые стараются всегда сохранять равновесие между текстом и иллюстрациями. Особенно поражает вид Страсбурга на листах 139v°–140r°, на которых город занимает нижнюю половину, тогда как шпиль собора возвышается в центре, на внутреннем поле текста. Конечно, постраничное расположение текста может варьироваться, причем оно будет разным в зависимости от типологии страниц и их положения в книге: есть разница между страницами с колонтитулами, первой страницей, страницей приложения, титульным листом, указателями, таблицами и т. д. Используемый диспозитив указывает на природу представляемого текста: понятие книги сочетается с устройством книги и с принципом верстки текста, позволяя построить единое организованное целое, «систему-книгу».

Конструирование постраничного расположения текста продлится, на самом деле, на уровне книги, причем она может быть представлена как в одном, так и в нескольких томах. Книга работает в качестве системы знаков, в которой дискурсивные знаки, пусть они и составляют наиболее заметную и, возможно, наиболее важную часть, не являются единственными. В первую очередь надо будет предусмотреть формат, но также определиться с типографикой (шрифт и кегль) и внутренней организацией текста: и в этом случае «составление текста в форме книги» («mise en livre») неотделимо от «упорядочение текста» («mise en texte»). На Западе после революции семиологии, о значимости которой в XII и XIII веках мы уже говорили, текст функционирует согласно своей теории – как прозрачная система знаков, подлежащая использованию с целью получения определенного результата, то есть достижения вечного спасения, согласия, получения удовольствия, знания, информации, практических или, наоборот, теоретических познаний, и даже, что бывает чаще, сочетания всех этих целей. Инструментализация текста предполагает, что он в каком-то смысле объективируется: упорядочение текста указывает на присутствующие в книге физические элементы, которые определяют, продляют и расширяют это построение текста как определенного текста, относящего к определенной категории текстов, наделенного некоторыми качествами, подлежащего особого рода применению и даже предназначенного определенной публике.

«Нюрнбергская хроника» открывается указателем (Tabula) тем, рассмотренных в книге, которые упорядочены в алфавитном порядке: можно заметить очень тщательную компоновку страницы в два столбца, с нарисованным от руки инициалом для каждой буквы (инициал А не указан) и букв крупных модулей для подразделов (A, Ad, Af, Ag и т. д.). Отсылки идут к разным листам. В заглавии указателя в нескольких строках расписывается, как надо его использовать. Благодаря печатанию книга становится машиной, разные свойства которой упрощают ее использование: «Хроника» показывает, как человеческая память отныне экстериоризируется, поскольку указатель позволяет читателю быстро найти интересующий его отрывок (Муниципальная библиотека Валансьена).

Из природы печатной книги как товара вытекает, что текст тоже может стать товаром. В некотором смысле на стадии рукописи местом создания книги является сама книга, по определению уникальная, и переписчик не боится добавлять что-то к этому тексту, дополнять его или же подвергать более или менее глубокой переработке. Но благодаря типографии и умножению числа сходных экземпляров текст перестает быть «законопаченным нутром интериорности» (Жак Деррида), интериорности автора или переписчика/автора, поскольку автор – уже не единственный, кто отвечает за текст (в теории коммуникации принято говорить об эмиттере). Складывается совершенно новая ситуация: в определенной мере текст дается априори – в этом новом произведенном предмете, которым является печатная книга. В то же время в нем задействованы все агенты цепочки существования книги, начиная с инвестора и заканчивая читателем. Все в той или иной мере участвуют в «изготовлении» текста, так что его современное определение будет привязывать его к той точке, в которой устанавливается шаткое равновесие между уже созданным и воспроизведенным предметом и тем, что требует конструирования в его собственном процессе медиации.

Даже если отставить в сторону проблему чтения как одной из практик, конструирование текста и в самом деле происходит из диалектики профессионалов книги и публики: книготорговец будет публиковать (значимо само это слово) то, что, по его мнению, может иметь успех. Более того, некоторые авторы будут выстраивать свое творчество, ориентировать его в зависимости от возможности этого успеха, как показывает пример Рабле и его «Пантагрюэля». Рабле, бакалавр из Монпелье и известный врач из больницы «Отель-Дье» в Лионе (1532), опубликовал несколько научных работ к тому времени, когда с удивлением узнал об успехе на ярмарке небольшой популярной книги «Гаргантюа». Вначале он пишет продолжение романа – «Пантагрюэль» – из-за денег и публикует его под псевдонимом у Клода Нурри, и это решение далеко не произвольно, поскольку речь идет об издательстве, специализировавшемся на издании брошюр и «романов» для широкой публики[418]. Вскоре Рабле сочиняет, все в том же русле, альманах, затем и «Пантагрюэлево предсказание» в 1533 году и уже потом возвращается к теме «Гаргантюа» (1534). Начиная с «Третьей книги», текст становится менее «популярным», а автор, подписывающийся собственным именем, специально приводит свой титул «доктора медицины». Так что можно было бы даже предложить гипотезу, согласно которой, «народный рынок», о котором рассуждают историки литературы, оказывается в определенной мере апостериорным результатом инновации в сфере товаров, осуществленной некоторыми издателями-книготорговцами[419]. Но на примере Рабле можно также заметить, что из коммерческой ориентации издания и даже написания сочинения нельзя делать вывод о посредственном уровне текста.

Вместе с гласностью, которую приносит книгопечатание, у текста появляется еще и история. Пример Рабле показывает не только то, как намерение написать то или иное произведение соотносится с определенной читательской аудиторией и ее горизонтом ожиданий, но и то, как изменение статуса текста и его возможного прочтения может анализироваться в категориях реакции на перемены в самой публике. Печатный текст работает в качестве трехсторонней сущности. С одной стороны, он является образцом, позволяющим автору представлять мир и манипулировать им (в случае Рабле – заработать денег), но также он является инструментом информации и коммуникации, передающим определенное содержание ряду читателей (то есть он может рассмешить их, но также заставить защищать позиции гуманизма). Наконец, он является создателем иного комплекса смыслов, более или менее модифицированных, что происходит из его присвоения и освоения каждым отдельным читателем. Маклюэн разъяснил обязательное участие читателя в создании текста, определяя печатный текст как «горячее» медиа, в противоположность телевидению, которое благодаря наложению изображений и звука приобретает своего рода гипнотический заряд, делающий его «холодным» медиа. Анализ можно продолжить и далее, до более поздних этапов, и пример Рабле показывает, как применение медиа создает динамику, которая реагирует также на то, что текст и его автор «хотят сказать»: историческая контекстуализация превращает текст в палимпсест, так что Рабле, которого в XVII и XVIII веках ценили мало или даже презирали, в XIX веке войдет в канон теории классиков французской национальной, а потом и мировой литературы[420]. Историк книги, которому известно, что текст не существует вне предмета, служащего ему носителем, должен попытаться проанализировать качества и возможности такого предмета.

Вернемся теперь к проблеме воспроизводства, то есть к следствиям умножения числа экземпляров. В виде печатной книги текст не предлагается в качестве исключительно текста, поскольку теперь он подается в окружении все более многочисленных второстепенных элементов – титульного листа, приложений, колонтитулов, оглавления и т. д., совокупность которых составляет то, что называют «паратекст» – более или менее массивный, сложный, размеченный и обязательный паратекст[421]. Ряд элементов, которые не являются текстом, все-таки добавляют ему определенное значение в плане дискурса или, что бывает чаще, представления текста и символики. Мы уже говорили о верстке и физической форме предмета (сегодня различие между «классическим» общеполитическим журналом и «популярным» таблоидом заметно с первого взгляда), обладающего такими характеристиками, как формат, выбор шрифтов, в некоторых случаях иллюстрации того или иного типа, которых может быть много или мало, и т. д. Таким образом, меняя форму и даже носитель (в XIX и XX веках романы будут сначала публиковаться в газетах, затем в форме отдельного печатного тома, который будет перенесен на информационный носитель, такой как электронная книга, или в такую цифровую библиотеку, как «Gallica»), текст и сам будет менять свою природу. Исследовательская задача, соответственно, должна состоять в анализе категорий, которые сопровождают этот процесс медиатизации: применение печатного производства как медиа сопровождается появлением, а потом и всеобщим распространением элементов презентации и обрамления, которых не было в рукописях и которые позволяют прочитывать текст особым образом. В конечном счете текст уже не будет мыслиться без определенного числа составляющих, которые его размечают и оформляют, а в некоторых случаях и ограничивают какой-то определенной формой прочтения. Но пока этого не произошло, отношение предмета и содержания остается открытым, и, например, некоторые печатники будут уделять больше внимания материальной форме, а не качеству содержания, и наоборот, – и тот же феномен наблюдался уже у переписчиков в первой половине XV века.

Обрамлять и обозначать

Некоторые элементы, встречающиеся в печатных книгах, не связаны с конструированием современного издательского поля, скорее они нацелены на организацию и упрощение производственных работ: кустоды, сигнатуры и реестр оформляют работу печатника или переплетчика, свидетельствуя о внимании к тому, что ранее мы назвали организационной инновацией[422]. В конце тетради ставится кустода, которая, располагаясь внизу страницы, указывает на первое слово следующей тетради. По окончании печатания она упрощает раскладку тетрадей в правильном порядке. Первый известный пример использования этого приема – «Тацит» Венделина Шпейерского, вышедший в Венеции около 1470 года, затем тот же самый элемент встречается и в других изданиях в Италии вплоть до 1480 года, реже в Германии. Рукописные кустоды фигурируют в Speculum aureum Шеффера, изданном в 1774 году в Майнце, в следующем году в Кёльне у Иоганна Келхоффа они уже печатаются. Полистовые кустоды – итальянская практика, появившаяся уже в XV веке, но распространившаяся в эпоху Реформации: они также могут упрощать чтение, особенно если это чтение вслух.

Применение сигнатур преследует ту же цель: каждая тетрадь идентифицируется знаком, входящим в какой-то непрерывный ряд (обычно алфавитный). Такой знак выносится на правое нижнее поле, а следующие друг за другом листы нумеруются римскими цифрами (ai, aii, aiii и т. д.). Задача в том, чтобы порядок тетрадей не был нарушен, когда их складывают в книги. География этой практики отличается от географии применения кустод. Пфистер применяет рукописные сигнатуры в Бамберге уже в 1460–1461 годах, и он, возможно, не был первым, поскольку рукописные сигнатуры, располагавшиеся на внешнем углу листа, часто исчезали в процессе переплетения тома. Иоганн Келхофф из Кёльна стал, вероятно, первым печатать сигнатуры вместе с остальным набором (1472), и вскоре эта практика распространяется и в Германии, и за границей. Французские печатники обычно используют буквы латинского алфавита (за исключением j, v и w), сначала прописные, затем, если произведение очень объемно, и строчные; в случае надобности они переходят к комбинациям букв вроде «Аа», затем идет «АА», «Ааа» и т. д. Специальные знаки (*, & и т. д.) и гласные с тильдами (ã и т. д.) используются в тетрадях текста или последних тетрадях. Список тетрадей воспроизводится в «реестре» в конце тома и предназначается по большей части для переплетчика: речь идет о списке, разбитом на столбцы, из первых слов каждой тетради, затем каждого листа (что необходимо, если они вклеиваются отдельно), а для смены тетради оставляется пустая строка. Эта практика возникает в Риме в 1469–1470 годах, а Жерар фон Леемпт в Tesoro Брунетто Латини (Тревизо, 1474) объясняет:

И знайте, что первая тетрадь [quinternio] носит имя a, вторая – b, третья – c, и так до самой последней, под именем o. Затем вы найдете номер первого листа, после него – второго и третьего, и так до среднего листа каждой тетради…[423]

С этого момента реестр получает распространение, постепенно становясь привычным приемом, особенно в Италии: когда Стефан Планк печатает в Риме в 1484 году Петра де Абано (De Venenis), он составляет для этого издания реестр, что совершенно ненужно, потому что в этом случае речь идет о трех тетрадях. После 1475 года реестр проникает во Францию и Испанию, а потом и в Германию, но возможно, что немецкая практика отводила для реестра свободный лист. Применение реестров заметно в Нюрнберге, но также и в Кёльне: эти особенности помогают порой установить происхождение печатного экземпляра, который не имеет никаких других отличительных признаков. Геблер указывает на то, что печатники 42-строчной и 36-строчной Библии подготовили Tabula rubricarum, которая в большинстве экземпляров не сохранилась (она служит для указания рубрикатору листов, с которыми ему надо будет работать). Этот метод встречается еще и в первых печатных изданиях из Страсбурга (у Ментелена) или из Базеля. В XV веке печатники-книготорговцы применяют еще и другие способы разметки страниц и исключения ошибок в составлении тома. Помимо сигнатур каждый лист несет в некоторых случаях сокращенное обозначение работы: так, буквы «R» или «Ro» обозначают «Римский часослов», тогда как некоторые профессиональные печатники указывают в самом названии число тетрадей (например, «viii.c.» как обозначение «8 тетрадей»). Конечно, эти приемы больше всего оправданы тогда, когда в содержании не пронумерованы ни листы, ни страницы. Как только нумерация получает распространение, размечать тетради становится не так важно, поскольку числовой ряд страниц должен быть в принципе непрерывным. Однако сигнатура сохраняется на протяжении всего «книжного дела эпохи Старого порядка», вплоть до XIX века. Три этих первых элемента – кустода, сигнатура и реестр – предназначены не читателю книги, но лишь профессионалам, которые должны с ней работать. С элементами, о которых мы будем говорить далее, другая ситуация.

В западных средневековых манускриптах титульного листа не было, а потому вполне логично, что его не было и в первых печатных книгах. Мы уже отмечали, что имени Гутенберга нет ни в одном из томов и что все работы обозначаются, как и манускрипты, их инципитом. Инципит 42-строчной Библии, напечатанный красным, вводит текст (Incipit = «Здесь начинается»), точно так же, как в больших рукописных Библиях:

Здесь начинается письмо св. Иеронима отцу Павлу о собрании книг, содержащихся в Священной истории. Глава первая.

Большинство книг, продаваемых без переплета, начинались с простого чистого листа, отсюда обиходное выражение – «книги в белом». По оценке Геблера, треть изданий инкунабул не имеет никаких особых обозначений, так что датировка и идентификация мастерских должны основываться на анализе внутренних свойств текста (упоминание современников…), тома (определении типографических литер, происхождения бумаги и т. д.) или конкретного экземпляра (возможных указаний на его происхождение). С «Майнцской псалтирью» (1457) появляется колофон, краткая финальная формула, в которой в принципе, но не всегда, указывается идентичность текста, дата завершения печати, место печати и имя или имена печатников, также в нем часто приводится клеймо книгопечатни. Бывает также, что колофон сообщает сведения об условиях, в которых была проведена работа, выказывает почтение или преследует некоторую рекламную цель. Именно в колофоне будет размещаться сведение о привилегии, пожалованной печатнику властями, если она у него действительно есть.

Такое представление информации систематизируется благодаря всеобщему распространению титульного листа[424]. Например, в издании Вергилия, выпущенном в 1500–1501 годах, титул, который занимает восемь строк, напечатан красной и черной краской, в нем указаны составляющие тома («Буколики», «Георгики», «Энеида», «Малые произведения» с тем или иным комментарием и дополнениями). Рекламная интенция заявлена двухцветной печатью: печатают красным, разрезая на фрашкете только те части, которые должны быть этого цвета. Затем заменяют красный набор шпациями и печатают оставшийся текст черной краской. Этот процесс, гораздо более сложный и рискованный, чем монохромная печать, требует гораздо больше времени, хотя бы потому, что лист через печатный станок приходится пропускать по два раза. В заглавии используются также формулы, призванные «зацепить» потребителя: автор «весьма учен», а издание представляется максимально полным («также были добавлены…»). Типографская марка принадлежит Шарлю Дебуню, книготорговцу из Анже, она сопровождается фразой: «Да хранит Бог короля, славный город Анже и университет». Наконец, адрес, указанный внизу страницы, опять же красным цветом, говорит о том, что печатником является Тильман Керве из Парижа (ссылка на техническое качество работы), а также о том, что книга продается в Анже у Жана Александра, в «проезде св. Петра»[425]. Таким образом, детализуется вся история издания: книготорговец из Анже, который работает с университетом, связался с парижскими коллегами, чтобы напечатать классические работы Вергилия. Разные титульные страницы были отпечатаны для экземпляров, которые должны были попасть на разные рынки – в Анже и Париж, в частности к Жану Пети и Иоганну Конфлюэнтинусу.

От экономики медиа к организации литературного поля

Конкуренция среди издателей начинается очень рано, и процессы, запущенные ею, порождают специфическую издательскую политику, как показывает пример мастерской Фуста и Шеффера. Профессионалы книжного дела вскоре поняли, что покупателю важно дать возможность идентифицировать их продукцию как таковую, то есть понимать, что определенная работа была напечатана в большой типографии, такой как мастерская Кобергера, поскольку это гарантирует качество и привлекает потенциального покупателя. Первая типографская марка – штамп Фуста и Шеффера, которому вскоре начинают подражать их коллеги (во Франции – в 1483 году), причем большинство штампов можно упорядочить в соответствии с простой типологией: это могут быть либо гербы и инициалы одного или нескольких мастеров, отвечающих за издание, либо «говорящее» изображение (наборная доска Галлио Дю Пре), либо, наконец, фигура, в которой может воспроизводиться вывеска лавки или всего здания («Дикарь» Пигуше). Штамп с дельфином, принятый Альдом Мануцием в Венеции в 1502 году (для издания Poetae christiani veteres), функционирует в качестве узнаваемого элемента для всех гуманистов Европы. В Париже Жос Бад начиная с 1507 года выносит в начало своих книг изображение своей мастерской в виде штампа, обрамление которого воспроизводит архитектурный возрожденческий мотив («асенский станок»). Название книги и имя автора проставлены над изображением, тогда как имя печатника, место и дата печати – снизу. В центре этой схемы в качестве символа – печатный станок, точно так же, как печатная мастерская и книготорговая лавка составляют центр коммуникации, организованной парижскими гуманистами в начале XVI века. Успех этого штампа, связанный с качеством работы Бада, приводит к тому, что он превращается в фирменный знак, гарантирующий качество как содержания, так и внешнего облика книги. Сила такого символа порой вызывает не только копирование и подделки, но также мошенничество, как в случае Альда Мануция.

В дополнение к заглавию имя автора постепенно становится вторым обязательным элементом печатных титульных листов. В большинстве средневековых рукописей автор не указывается, а в тех случаях, когда имя все же приводится, часто оно дается как ссылка на определенный «авторитет» (auctoritas), дабы установить соответствие определенного текста установленному канону знаний – Аристотелю, Отцам Церкви, великим схоластическим докторам[426]. Эта конфигурация приходит в движение уже в «Жизни Данте» Боккаччо, но радикально подход меняется с возникновением книгопечатания, когда конкуренция заставляет выделяться на общем фоне и публиковать новые тексты, как только традиционный рынок насыщается. Впрочем, некоторые авторы хорошо понимают, что конъюнктура развивается в выгодном для них направлении: первым стал культивировать свой статус всемирно известного автора Эразм, он напрямую обращается к широкой публике, прежде всего за счет открытых писем[427]. Отныне личность автора выступает в качестве дополнения к тексту, и все более заметными становятся рекламные аспекты: названия книг конца XV века и особенно первых десятилетий XVI века прочитываются также как своего рода рекламные тексты, которые бывали достаточно длинными и в которых типограф или издатель-книготорговец указывает на все то, что можно найти в книге, и в частности на личности и достоинства различных людей, отвечающих за издание.

Несколько примеров позволят прояснить то, как процессы развития медиа провоцируют глубокую реорганизацию литературного поля. В названии издания «Древо битв», выпущенного в Париже в 1493 году, пока еще не приводится содержание книги («Древо битв, заново отпечатанное и исправленное в Париже»), также не указывается автор, но при этом уточняется, что это самое последнее издание предлагает читателю тщательно выверенный текст. Использование инициала в технике ксилографии (L) указывает на то, что это высококачественное издание, что подтверждает и наличие зрелищного типографского знака, вынесенного над именем книготорговца-печатника. Пример Себастьяна Бранта, датируемый примерно тем же временем, проясняет процесс конструирования системы медиатизации Нового времени, акцентируя то, что интеллектуальная инициатива отчасти передается «издателю», хотя в то же время автор становится необходимой фигурой литературного поля, соотносимой с публикой. Брант, выпускник школы в Селесте, студент, а потом и преподаватель права в Базеле, – тот, кого сегодня можно было бы назвать ангажированным интеллектуалом[428]. Он посещает лавку одного новичка, Иоганна Бергмана, выходца из Кёльна (Ольпе) и, возможно, также бывшего студента. Именно у него он публикует в 1494 году «Корабль дураков» (das Narrenschiff), одновременно сатирический и морализаторский рассказ в стихах об участи человеческой. Книготорговец, определенно, не лишен коммерческой жилки, поскольку в том же году он выпускает иллюстрированное издание «Письма», в котором Христофор Колумб объявляет о своих открытиях (De Insulis nuper in Mare Indicorepertis). Благодаря «Кораблю дураков» Брант становится знаменитостью, и этому изменению в статусе способствуют несколько факторов: он преподаватель в университете, окруженный своими учениками, но также он может использовать печать в целях политической пропаганды. Решение публиковаться на народном языке, само по себе удивительное, подкрепляет публичный характер Бранта. Между тем титульный лист меняется, если сравнить немецкие издания «Корабля» (1494), где приводится только название, с латинским изданием (1497), в котором уже указано имя автора.

Статус автора парадоксальным образом соотносится со статусом текста. Действительно, с одной стороны, текст меняется от одного издания к другому, причем в некоторых случаях довольно значительно, на что автор далеко не всегда дает свое разрешение. Однако понимание им своей работы и своего достоинства проявляется обратным образом, когда Брант жалуется как раз на такие изменения, так что именно успех произведения делает автора уязвимым. Во втором базельском издании (1495) им добавлены две дополнительные главы, чтобы предотвратить возможные подделки, которые бы нанесли ему урон (производители контрафакта не могли сразу достать эти дополнения, ранее не издававшиеся)[429]. Когда Грюнингер из Страсбурга «обогащает» в 1494 году исходный «Корабль», увеличивая его объем примерно с 7000 до 11000 стихов, Брант в третьем базельском издании (1499) жалуется на это. Переход от одного языка к другому сопровождается новыми искажениями: при переводе с немецкого на латынь меняется порядок глав, тогда как изменение порядка изложения приводит к изменению содержания, а библейские или классические цитаты заменены на просторечные немецкие выражения. Французские переводы Пьера Ривьера и Жана Друэна существенно отличаются от оригинала, причем второй перевод Жана Друэна (La Grant nef des folz du monde, 1499) выделяется дополнительными изменениями по отношению к его первому переводу – теперь от поэзии он перешел к прозе.

Та же самая история Бранта дает нам еще одну весьма красноречивую иллюстрацию новой расстановки сил между книготорговцем и автором. К 1500–1503 годам Антуан Верар публикует в Париже текст Жана Буше, близкого друга Ривьера, под заглавием Regnards traversans…[430] Крупный парижский торговец, нисколько, с нашей точки зрения, не стесняясь, приписывает эту книгу автору «Корабля дураков», Себастьяну Бранту, имя которого, как он, очевидно, полагает, способно обеспечить книге успех:

Лисы, пересекающие / опасные пути / дурацкой доверчивости мира / Сочиненные Себастьяном Брантом, который в прошлом сочинил Корабль дураков / Напечатано в Париже. И многие вещи сочинены другими деятелями…

У одураченного молодого автора на самом деле не было средств противостоять Верару, однако он пожалуется на такое обхождение в одном из отрывков своих «Моральных и семейных посланий странника» (Пуатье, 1545): Верар утверждал, что текст принадлежит Бранту, хотя последний никогда не знал французского. Такой подход тем более шокировал автора, что книготорговец, пусть даже он добавил несколько новых отрывков, сохранил основную часть текста. Дело, судя по всему, дошло до парижского суда Шатле, где в конце концов стороны пришли к соглашению, и можно даже предположить, что «подарок», преподнесенный автору, заключался собственно в напечатанных книгах:

Сначала были Лисы пересекающие / В тысяче пятисотом году, когда мне было двадцать пять лет /

Потом господин Верар, ввиду моей юности / Изменил имя, это была хитрость с его стороны/

На имя господина Бранта / Немца весьма ученого/

Который не знал по-французски / О чем я молчу, боясь привлечь неприятности /

Хотя я и был раздосадован тем, что этот Верар / расставил все иначе, /

И выбросил большую часть сочинения, / Что для меня оскорбление и против чего я выступаю /

В Шатле, где он меня умилостивил / Преподнеся подарок, мне посвященный…[431]

Здесь можно вспомнить о том, что Верар не стесняется вписать и самого себя в изображаемую сцену, подменяя автора в каноничной сцене подношения экземпляра королю: великолепным примером является уже упоминавшийся случай «Басен мэтра Алена», еще более красноречивый потому, что автор сам фигурирует на заднем плане, где он изображен разговаривающим с ангелом.

Благодаря книгопечатанию в начале XVI века постепенно формируется фигура выдающегося автора, имя которого, как в случае Эразма, само выступает поводом для покупки книги, так что книгоиздатели, конечно, легко его публикуют, но кроме того у них возникает искушение подделывать его произведения. С другой стороны, вокруг медиа и книги выстраивается сеть знакомств и научных репутаций, в которой нужно быть своим, чтобы сделать карьеру. Профессионалы печатного дела и книготорговли часто будут играть в ней ведущие роли, по примеру Альда Мануция. Альд, приехавший в Венецию в 1490 году, быстро завязывает отношения с учеником Константина Ласкариса, Джорджо Валла, преподавателем гуманитарных наук в Венеции. Вскоре вокруг печатника складывается группа гуманистов, среди которых Анджело Полициано, Пьетро Бембо, Анджело Габриэль, а его дом в Сант-Агостино становится местом оживленных встреч эрудитов и интеллектуалов, благо, события конца века превращают Венецию в тихую гавань тогдашней Италии. В 1502 году группа организуется в виде «Альдинской академии», вдохновившись примером Флоренции и выступая пространством для общения и канцелярией. В колофоне «Софокла» 1502 года впервые используется формула «Venetiis in Aldi Romani Academia» («В Венеции, в Альдинской академии»), тогда как на листе, напечатанном по-гречески, указаны «Статуты новой Академии». Проект, весьма неопределенный, стремится продвигать «греческое наследие», но прошло совсем немного лет, как новая организация приходит в упадок. После нескольких попыток уехать из Венеции Альд в предисловии 1514 года возвращается к провалу своих эллинистических начинаний. В следующем году он умирает. Также можно вспомнить о корреспондентах Эразма и его «любимой» в каком-то смысле книгопечатне, принадлежащей Иоганну Фробэну из Базеля. Или же о парижских печатниках начала XVI века и о бесчисленных предисловиях, опубликованных Жосом Бадом.

В противоположность этим примерам, которые подчеркивают роль посредника, книготорговца или книготорговца-печатника, история издания «Путешествия в Святую землю» иллюстрирует усиление власти автора и художника. Художник Эрхард Ройвих из Утрехта сопровождает в апреле 1483 года настоятеля капитула Майнца Бернгарда фон Брейденбаха (ум. в 1497) во время паломничества в Святую землю. Прибыв в Венецию в мае, Брейденбах со своими спутниками и слугами останавливаются у Угельхеймера, который, как мы уже отмечали, интересовался делами печати и книжного дела. Затем они поднимаются на судно, путешествие продолжается, и во время этого путешествия Ройвих делает большое число набросков. Они будут использованы для серии иллюстраций роскошного «Путешествия в Святую землю» (Peregrinatio in terram sanctam), опубликованного в Майнце в 1486 году на латыни, причем вскоре был издан и немецкий перевод[432]. Книга открывается листовой гравюрой, в центре которой на троне возвышается женская фигура, окруженная гербами трех путешественников – самого автора, Иоганна фон Зольма и его вассала Филиппа фон Бикена, но заглавие книги не приводится. Поскольку никакой другой работы Ройвиха не известно, а шрифты принадлежат Шефферу, можно предположить, что они были знакомы и книга печаталась в мастерской Шеффера.

Печатное Peregrinatio представляет собой весьма современный объект, и в первую очередь в силу желания автора и художника нажиться на интересе библиофилов, что подтверждается наличием тиражей с иллюстрациями на пергамене, предназначавшихся наиболее состоятельным покупателям. Примером может быть поразительный «Вид Венеции» (длиной 1,6 метра!), конфискованный в Библиотеке Ватикана в 1799 году и в настоящее время находящийся в Париже[433]. Известны и другие примеры аналогичных спекуляций, в частности проведенные Дюрером с его «Апокалипсисом» в 1498 году. Современные нотки заметны тут и в содержании (жанр – рассказ о путешествии), и в материальной форме книги (ксилографии). Но они также заметны и в разветвлении издательской деятельности: сначала книга была опубликована на латыни для международной аудитории клириков, затем был тотчас издан немецкий перевод, который позволил расширить аудиторию, охватив и тех читателей, которые не владеют латынью. Поскольку гравюры используются для обоих изданий, стоимость издания еще больше падает. Через два года выходит перевод на фламандский, возможно, подготовленный Ройвихом и напечатанный также в Майнце. Успех Peregrinatio объясняет то, что произведение вскоре начинают подделывать – на немецком оно выходит у Зорга в Аугсбурге (1488), в Шпейере у Драха (1490) и там же на латыни (1490). Другие печатники и книготорговцы финансируют переводы и на другие языки: французский перевод выполняется Никола Ле Уэном и печатается в Лионе в книгопечатне Топье и Эремберка с 1488 года, причем Ле Уэн также совершил паломничество в Иерусалим[434]. Второе издание выходит, опять же в Лионе, у Гаспара Ортуэна в 1489 году, оно иллюстрируется гравюрами первого майнцского издания, которые, видимо, были переданы Шеффером его лионскому коллеге. В 1498 году выходят еще два перевода – чешский (в Пльзене) и испанский (в Сарагосе), причем успех Peregrinatio продержится до начала XVI века. Повторим, что отсутствие какой бы то ни было структуры по защите продуктов умственного труда объясняет раннее появление и быстрое распространение подделок, которые еще больше упрощает политическая раздробленность. Однако эта динамика свидетельствует также о расцвете всей отрасли в целом и оживлении спроса со стороны читательской аудитории, теперь уже довольно многочисленной.

Наконец, история гебраиста Иоганна Рейхлина иллюстрирует то, как в начале XVI века сообщество авторов, ученых и «книжников» организуется в группы влияния. В центре связанной с его именем полемики находится статус еврейской религии: должны ли быть уничтожены книги на еврейском языке, как утверждает, выступая против Рейхлина, университет Кельна (1509)? Спор между Рейхлином и Пфефферкорном развивается при помощи печатных изданий вплоть до того, как в 1514 году Рейхлин выпускает в Тюбингене, не указывая имени печатника, письма с поддержкой, присланные ему многочисленными гуманистами, эта книга будет затем переиздана в Агно в 1518 году[435]. Соответственно, благодаря книгопечатанию на сцену выходит своего рода зачаток «республики» гуманистов и ученых, являющейся теперь важнейшим фактором «разумного» мнения и участником спора: это viri clari, то есть известные люди. Начало протестантской Реформации в 1517 году на какое-то время отодвигает вопрос о еврейских книгах на задний план, заставляя участников спора еще прочнее занять свои позиции. Лев X (флорентиец Джованни Медичи, выбранный в 1513 году) осуждает Augenspieghel Рейхлина в 1520 году по причинам как политическим, так и теологическим, но автор в следующем году умирает. В конечном счете развитие экономики медиа составляет, с нашей точки зрения, первый и самый главный фактор, который придает импульс литературному полю в период Нового времени и приводит к его реорганизации.

Смысл текста

С точки зрения историка книги, наряду с реорганизацией литературного поля, все больше связанного с издательским полем, самое главное происходит на уровне медиа. А именно в том, как процессы, связанные с предметом и его применением, влияют на само определение текста и его организацию, какой импульс эти процессы придают им, влияя на их идентификацию и возможное использование. Работать над текстом, усложняя его внешний облик, систематически различать составляющие дискурса (например, цитату в колонтитуле[436]), классифицировать тексты, а потому и книги, в соответствии с более или менее сложными системами иерархии – все это начиная с XV века и еще больше в XVI веке оказывается главным инструментом организации и развития знаний.

Кодировка и буквы

Остановимся сначала на проблеме кодировки и теории коммуникации, то есть на проблеме, которая, несмотря на ее значение, в истории книги практически не изучена. Теория коммуникации анализирует передачу, осуществляемую между несколькими агентами, совокупности знаков, которые сами отсылают к определенному значению в соответствии с определенным кодом. Код, являясь в какой-то мере произвольным, все же связан с акустикой (звуками) или оптикой. В контексте книжной культуры первый процесс кодировки направлен на записывание речи в письменный текст: при помощи системы алфавита анализ производится в линейной последовательности знаков (графем, в данном случае букв), соответствующих, в принципе, не понятиям, а минимальным единицам артикулированной речи (фонемам). В действительности эти единицы не всегда минимальны: в западной алфавитной системе, которая сначала использовалась для греческого языка, некоторые буквы обозначают составной звук (например, «дзета», ζ, представляет звук «dz», тогда как «кси», ξ, – звук «ix»). Тот же самый феномен наблюдается в таких современных языках, как французский. Кроме того, вопреки общепринятому мнению, письменный текст не является прозрачной калькой устной речи (точно так же, как и запись этой речи и ее воспроизведение тем или иным фонографическим устройством), он составляет особый объект. Независимо от грамматической структуры речи, которая меняется при переходе от устной речи к письменной, из письменного сообщения исключены различные важные составляющие, присутствующие в речи устной: скорость речи, использованный тон, мимика или жесты говорящего.

Книгопечатание относится ко второму процессу кодировки, который создает ряд новых искажений по отношению к оригиналу. Подчеркнем сначала, что именно алфавитная структура предполагает составление семиотического треугольника, сочетающего в себе звук (слово, vox) и письмо, в противоположность идеографическим видам письменности, которые не разбивают звук на части, а отсылают непосредственно к означаемому. Алфавит вводит, таким образом, нормализованную систему кодирования, которая в долгосрочной перспективе открывает возможность все более сложного и абстрактного анализа текста. Печатный текст составляет своего рода первое достижение принципов алфавитной кодировки, за которым последует оцифровка и редукция кода к игре единиц и нулей, которая доводит формализацию до еще более высокого уровня.

Хотя печатный текст не воспроизводит идеальный рукописный текст, он все же неявно предполагает его существование. Соответственно, первой теоретической отсылкой печатного текста является рукопись, поскольку в ней материализуется след речи или изначальной мысли. Причем рукописное письмо должно выполнять две противоречащие друг другу задачи – скорости записи и читабельности. Одно из следствий этой ситуации, заметное в Средние века, состоит в распространении сокращений: один знак может заменять слог, например, «е» с тильдой (ẽ) заменяет «est», «9» – префикс «cum/com/con», «9» в верхнем регистре (⁹) – окончание «us», и т. д. Большинство этих сокращений общеприняты (dñs = dominus) и не составляют никаких проблем для читателя, а некоторые сохранились и в современном французском языке: «&» как замена для «et» и, главное, циркумфлекс (ˆ) как признак исчезнувшей буквы («forêt» вместо «forest»). Но бывает и так, что специальные или, напротив, более популярные тексты становится очень сложно читать из-за большого числа сокращений.

Когда происходит переход к подвижным литерам, принцип умножения числа экземпляров должен был бы привести к максимальному ограничению числа знаков для того, чтобы не изготовлять дополнительные пуансоны. Более логично было бы использовать лишь три буквы – e, s и t, а не добавлять дополнительный четвертый знак «ẽ» (обозначающий слово «est»). Но такого не происходит. Исследование 42-строчной Библии показывает, что Гуттенберг применял шрифт с 240 различными символами, что очень много. В случае некоторых типов текстов, особенно на вульгарной латыни, практика сокращений остается достаточно ограниченной, поскольку целевая аудитория состоит в основном не из клириков, однако лигатуры присутствуют всегда. Не все следствия извлечены из типографского метода, и причина этого кроется в желании максимально приблизиться к образцу манускрипта как по теоретическим причинам (отсылка к тексту и его видимому следу), так и по коммерческим (привычки публики). Также не следует недооценивать роль памяти в средневековой традиции интеллектуального труда: когда Уильяма Оккама изгнали из сообщества мюнхенских францисканцев, он, чтобы продолжить писать, вынужден обратиться к «мнемонической библиотеке». Как подчеркивает Гуго Сен-Викторский, для запоминания большого числа прочитанных отрывков важную роль играет не только компоновка страницы, но также цвет напечатанных букв и орнамент. Первопечатники, возможно, хорошо понимали этот момент, когда после печати передавали распечатанные экземпляры в мастерскую рубрикатора и художника.

Когда мы читаем книги, для того чтобы можно было закрепить воспоминания, нам очень важно постараться отпечатать [в памяти] не только число и порядок слов, но также цвет, форму, положение и расстановку букв, место, в котором мы увидели письменный [отрывок], положение на странице, цвет орнамента[437].

Современные студенты не слишком далеко ушли от этой практики, когда они зубрят материал к экзаменам и запоминают лекции, подчеркивая различные отрывки разными цветами.

Также для объяснения сохранения визуальных форм при переходе от рукописи к инкунабуле следует обратиться к эстетике буквы и письменной страницы как предмету особого внимания. Переписка Пикколомини показывает, что ученые внимательны к этой проблеме, – и можно указать на то, что в Китае эстетический аргумент тоже сыграл роль в первоначальном отказе от книгопечатания с подвижными литерами. Успех шрифта курсивного начертания, особенно курсива Альда, вполне может свидетельствовать о привилегированном отношении к рукописи, тексту автора, поскольку гуманистический курсив, слегка наклоненный вправо, элегантно воспроизводит почерк итальянских ученых того времени. Замечательные шрифты, использованные в Париже для заглавий «Краткого изложения военного дела по Вегецию» или же для «Моря историй», в Нюрнберге – для монументальной «Хроники» 1493 года, а в Аугсбурге – для роскошного Theuerdank[438], позволяют понять значимость внешнего вида, который в некоторых случаях имеет и политический характер. Конечно, от символов сокращений постепенно откажутся, чтобы сократить число знаков, с которыми приходится работать наборщику, хотя некоторые из них сохранятся и в книгопечатании нашего времени, как свидетельство родства с эстетикой письма – к ним можно отнести связанные символы, такие как «fi», «fl», или же немецкий «ß» (= ss). Канонизация типографских шрифтов осуществляется в 1520–1530 годах.

В то же время массивность и особенно стоимость «железа» (гарнитур и шрифтов) выступают важным фактором концентрации: только те, кто обладает достаточными капиталами, может инвестировать в новые шрифты. Создание специфических гарнитур для малых языков или письменностей (греческих шрифтов, чешских, глаголических и т. д.) вследствие этого еще больше усложняется, а их редкость, если вообще возникает желание публиковать на этих языках, требует более или менее трудоемких процедур транслитерации. Элленист Виктор Берар описывает это явление даже во второй половине XIX века на примере «Македонии», газеты, основанной в 1865 году в Константинополе, и обращается к проблеме албанского языка:

Славежков помещал в свою газету наряду с болгарскими статьями также и статьи, написанные на греческом или даже словенском, но на македонском диалекте, причем набранные греческим шрифтом, поскольку многие болгары в Македонии, особенно пожилые, не знали словенского алфавита […].

Первейшее и самое большое затруднение состояло в том, чтобы зафиксировать албанский язык, который еще не имел письменности со строго определенными символами. «Албафоны» переняли турецкий шрифт, однако он не мог точно передавать все флексии албанской речи. Торговцы и клир обычно применяют греческие буквы, чтобы примерно записывать расхожие выражения […]. Валахи придумали новый алфавит из тридцати трех букв: двадцать пять латинских и десять модификаций этих латинских букв. На составление букваря, […] грамматик, словарей и школьных учебников ушло два года…[439]

Таким образом, если выбор и составление шрифтов первоначально отсылают к статусу текста и рукописного письма, переход к печатанию внедряет ряд других параметров и вносит момент игры в кодировку, расходящейся с теоретической схемой. И, конечно же, кодировка работает также и в качестве фактора культурного империализма.

Выбор шрифта участвует в конструировании кода на втором уровне. Этот выбор первоначально определяется природой текста, в соответствии со средневековым обычаем: готический шрифт крупного размера (textura) для Библии и Отцов Церкви, шрифт бастарда – для вульгарной латыни, римский – для классических и гуманистических текстов. Первый римский шрифт, использованный у Руша в Страсбурге в 1464 году, – своего рода промежуточный шрифт, сочетающий в себе традиционное начертание готического шрифта с более округлой формой, а потому с ним было проще работать граверам и словолитейщикам (он ближе к rotunda). Также своего рода задним фоном выступает неизменность географического расположения применения типографских шрифтов, в которой продолжают определенным образом существовать средневековая практика письма: римский шрифт (Италия и средиземноморские страны) противопоставляется готическому (немецкоязычным странам и Северной Европе), тогда как рейнские и особенно итальянские готические шрифты более «закруглены», чем немецкие готические. Самый красивый римский шрифт – это, прежде всего, antiqua, вырезанная и отлитая Жансоном в Венеции еще в 1470 году, в будущем она окажет весьма значительное влияние. Другой очень известный римский шрифт, созданный в Венеции Франческо Гриффо для Альда в 1496 году – Bembo, названный так по первому названию, напечатанному этим шрифтом[440].

Шрифт участвует в кодировке в том, что он также демонстрирует большую или меньшую современность книги и тип читателя, на которого она ориентирована. Известно, что парижские первопечатники сначала набирали римским шрифтом учебники для университета, но, поскольку этот рынок вскоре насытился, они попытались расширить число своих клиентов, выйдя на городскую буржуазию. С этого момента им приходится переходить на готический шрифт и батард, к которым привычны читатели «романов»[441]. Подобное целеполагание как нельзя более заметно в случае первопечатников-книготорговцев из числа гуманистов, таких как Альд: курсив Альда, также созданный Гриффо в 1499 году, представляет собой великолепный шрифт, для которого было вырезано примерно 150 пуансонов, в числе которых более шестидесяти лигатур. Число последних указывает на то, что была сделана попытка воспроизвести рукописное письмо гуманистов: посредством начертания символов и определенной эстетики линий превозносится статус автора, древнего или современного, а также текста, и уже в связи с ними – печатника и его круга. Парижская история «королевских греков» иллюстрирует эти феномены особенно ярко: Пьер Шатель заключает в 1540 году договор с гравером Клодом Гарамоном на создание греческих пуансонов, за которые платит Робер Эстьенн. В начертании шрифта будет воспроизведен почерк критского каллиграфа Анжа Вержеса, который работает с коллекцией греческих рукописей в Фонтенбло. Сложность состава шрифта доходит до крайности, поскольку в нем присутствуют не только варианты определенных букв, различающиеся в зависимости от позиции в слове (β и y, σ и ς и т. д.), но также особенно велико число лигатур (например, 27 для одной только начальной γ). Первая книга, напечатанная этими великолепными шрифтами, – это «Церковная история» Евсевия Кесарийского (1544).

Опыт и технические возможности разных мастерских налагают ряд ограничений на решения, которые изначально носят открытый характер. Возможности мастерской будут ограничиваться шрифтами, находящимися в ее распоряжении, и финансовыми условиями издания: шрифт и верстка определяют расходы на бумагу и набор, а также организацию и скорость труда в мастерской. Выбор формата меняется в зависимости от региона: так, известно, что в XVI веке самые крупные форматы (ин-фолио) больше распространены в Германии и Италии, тогда как ин-октаво и в меньшей степени ин-кварто распространены во Франции. В Антверпене, где типография появляется в 1481 году, в период 1491–1500 годов насчитывается менее 7 % ин-фолио, что можно сравнить с 28 % в Страсбурге и 47 % в Венеции. В числе 254 наименований, вышедших в антверпенских книгопечатнях Матиаса ван дер Гуса и Герарда Леу, исключительное место занимают малые форматы: тридцать одна книга в ин-октаво, двенадцать – in-16 и даже in-24, и такие форматы достаточно редки для периода инкунабул. Конечно, это явление сочетается с игрой формы и содержания: в Антверпене относительную распространенность малых форматов следует также соотнести с массовым распространением религиозной литературы.

Выстраивать иерархию и создавать разметку

Контур текста определяется версткой, которая может быть выполнена в виде длинных строк или столбцов, в зависимости от формата книжного тома (мелкий формат менее приспособлен к столбцам, если только не использовать очень мелкий кегль) и природы его содержания.

Теория текста позволяет проводить с ним углубленную аналитическую работу. На Западе первый текст, который стал предметом такого изучения, – это Писание, но постепенно принципы, изобретенные для того, чтобы представлять, читать и интерпретировать Библию, будут распространены (получив при этом значительное развитие) и на области текстов светского характера, особенно начиная с XVI века. Верстка Библии традиционно придерживается, вплоть до наших дней, разбивки на два столбца, опираясь на двойную парадигму оригинального текста и его традиции. Верстка будет показывать различные уровни текста и отношение между ним и его комментариями: наиболее распространены глоссы, в первую очередь Валафрада Страбона (IX век), Ансельма Ланского (XI век) и Петра Ломбардского (XII век), а также Postilla Николая де Лира[442], причем последние неоднократно переиздавались в печатном виде вплоть до конца эпохи Старого порядка[443]. В принципе, глосса Валафрада Страбона является глоссой, обрамляющей основной текст, а потому она и расположена вокруг текста и набрана более мелким кеглем и с меньшим межстрочным интервалом. Глосса Ансельма Ланского является, напротив, межстрочной глоссой. Желание следовать этим традиционным приемам, как в монументальном издании Библии, выпущенном в Страсбурге Рушем для Кобергера около 1480 года, значительно усложняет верстку и всю типографскую работу в целом[444]. В других случаях расположение текста попроще: в майнцском издании «О граде Божьем» 1473 года текст и комментарии чередуются по главам, каждый раз воспроизводится инципит, а каждая глава открывается нарисованным инициалом.

Верстка Библии-полиглотты развивает эти подходы, переориентируя их на филологические задачи: сравнение разных версий текста позволит уточнить его смысл и, как тогда надеялись, приблизиться к оригиналу, то есть слову Божьему. Лефевр д’Этапль подготавливает свою «Псалтирь в пяти вариантах» (Quincuplex Psalterium), работая с книжными коллекциями Сен-Жермен-де-Пре, и публикует ее у Анри Эстьенна в 1509 году.[445] В этом издании страница разбита на четыре столбца для различных латинских версий, к которым он добавляет свою собственную версию. Лефевр, хотя и отказывается от доктрины четырех смыслов ради работы над самим текстом, продолжает полагаться на латинские переводы и адаптации текстов, которые в некоторых случаях и сами были переводами, в частности на греческий (Септуагинта). Псалтирь-полиглотта генуэзского доминиканца Агостино Джустиниани (1470–1536) опубликована в 1516 году: в ней на двух страницах разворота даны варианты на еврейском (масоретский текст), греческом, арабском, из арамейского Таргума, вместе с латинскими переводами (за исключением арабского) и, наконец, схолиями из Мидраша и каббалистической традиции. Первая полная Библия-полиглотта – это полиглотта кардинала Сиснероса, печатавшаяся в Алкале с 1514 по 1517 год.[446] Расположение текста на странице показывает, что еврейский считается основополагающим языком, на который надстраиваются другие. В случае Священного Писания генеалогия текста доходит до конструирования генеалогии языков, в которой еврейский, язык Творения и единственный допотопный язык, неизбежно оказывается самым древним.

Различные методы типографского набора помогают чтению, упрощая конструирование фраз и выявляя структуру текста, а вследствие и логику автора. Среди них – разделение слов, принятое в Северной Франции в XI веке, кодифицированное применение знаков пунктуации, строго отличных друг от друга, введение прописных букв для маркировки начала фраз, а также применение разных диакритических знаков[447]. В случае французского языка речь идет о знаках ударения, которые позволяют различать слова, тождественные в написании, но имеющие совершенно разное происхождение и смысл. Помимо этих приемов, можно выделить три главных функции, сочетающие свои эффекты в обрамлении текста и его подготовке к чтению: последовательную разбивку, обозначение и разметку. Разбивка проводит отличия между единицами смысла, представленными на странице, и сначала, в XV веке, обеспечивается самим текстом, а также рядом специфических знаков. В книге блаженного Августина на французском языке, изданной в Абвиле в 1486–1487 годах, каждая глава вводится кратким ее содержанием. Например, к 12-й книге:

Заявление этой книги. Главное намерение господина св. Августина в XII книге – рассказать о сотворении первого человека…

Начало текста, как мы видим, оформляет то, как он будет прочитываться. В данном случае речь о пассаже, который надо понимать в качестве введения, по крайней мере до определенного момента, которым отмечено начало первой главы:

Эта глава выступает прологом вплоть до того момента, когда в ней говорится: это не обычная вещь, там начинается первая глава.

Разбивка подкрепляется на уровне вторичных единиц смысла использованием знака абзаца (¶), иногда с чередованием синего и красного цветов. В первой латинской Библии, изданной Жансоном в Венеции в 1476 году, каждая книга открывается напечатанным колонтитулом, что априори упрощает чтение как прерывный процесс. Следующие друг за другом главы выделяются переносом строки, порядковым номером (римской цифрой) и нарисованным инициалом. Нумерации страниц или листов нет, однако тетради размечены. Разбивка систематизируется на уровне фразы при помощи все более нормализующейся пунктуации. Наконец, организация абзацев, подробно изученная Анри-Жаном Мартеном, указывает на определенное облегчение эстетики печатной страницы, а также на желание упростить идентификацию последовательных сегментов текста, а потому и разметить способ его усвоения будущим читателем[448]. Именно Декарт в своем первом издании «Рассуждения о методе» теоретизирует применение абзаца как способа реализации согласованной единицы смысла и его развития за счет верстки.

Сигнализация, в принципе, нацелена лишь на то, чтобы выделить тот или иной абзац в качестве важного: наиболее распространенным знаком, перенятым из практики рукописей, является «маникула» (👉), которая представляет собой руку с пальцем, указывающим на выделяемую таким образом строку – если рисунок включает набросок рукава, знак называется «манжетой», и тем же термином обозначаются примечания на поле текста, комментирующие данный пассаж или уточняющие его содержание. В случае некоторых текстов marginalia разрастаются, однако, до последовательного ряда, который обрамляет весь основной текст. Таково, например, «Дополнение хроники» (Supplementum chronicarum) в издании, вышедшем в Венеции в 1492 году. Согласно библейской схеме, история мира распределяется на шесть эпох в соответствии с шестью днями Творения и шестью возрастами жизни, и эти эпохи служат темой для иллюстрации гравированного титульного листа. Сам текст представляется в виде последовательных абзацев, отделенных друг от друга чистой строкой, причем каждый абзац начинает нарисованный инициал. Два столбца на внешнем поле позволяют следить за хронологией, обозначая первую дату от рождества Христова, а вторую – от Сотворения мира. Обрамление дополняется колонтитулом, напечатанным для каждой из одиннадцати следующих друг за другом книг и фолиацией, которая также напечатана[449]. Этот пример отлично показывает, что систематическая организация текста на странице отражает организацию самого знания, а развертывание всемирной истории представляется согласно линейной схеме именно на манер дискурса печатной книги.

В целом разметка текста будет обеспечиваться подсчетом листов и страниц, причем этот счет существовал уже благодаря сигнатурам. Даже если практика нумерации листов встречается иногда и в эпоху манускриптов, она лишь постепенно закрепляется в печатных книгах, оставаясь поначалу чаще всего проставленной от руки. Обычно счет ведется в римских цифрах (арабские применяются только в Венеции), порой более крупным кеглем, чем основной текст, в некоторых случаях также приводится слово «folium». Пагинации, можно сказать, вообще нет: единственный пример, который приводится Геблером, – это пример Альда, чьи Cornucopiae 1499 года имеют не только пагинацию, но также нумерацию строк, что свидетельствует о необходимости очень точных ссылок на текст. Практика нумерации листов соответствует изменению в модусах чтения: считают не для того, чтобы просто считать, а для того, чтобы иметь инструменты ориентировки, иначе говоря для упрощения чтения обширного текста или для получения общей структуры, позволяющей фиксировать текст. В то же время факт пересчета дискретных единиц, составляющих книгу (листов и страниц), сочленяется с внедрением современных инструментов ориентировки – таблицы и указателя.

Подытоживать и индексировать

Книга из тетрадей представляет текст не линейно, на манер свитка, а в дискретной форме, в виде следующих друг за другом отрывков, каждый из которых расположен на одинарной или двойной странице. Здесь не стоит задерживаться на традиции систем ориентировки, первые принципы которой на Западе возникли, опять же, из работы с Библией – задача состояла в сопоставлении различных пассажей из Евангелия, и образцом в этом деле стала работа Евсевия Кесарийского, выполненная еще в IV веке. Работа парижских доминиканцев в XIII веке расширяет и систематизирует эту схему, направляя усилия на анализ слов: Гуго из Сен-Шера (ум. в 1263) уточняет разделение Библии на главы, которое первоначально было установлено Этьеном Лангтоном, и составляет таблицу употребления слов, определяя их указанием на книгу и главу, сопровождаемым разметкой от «а» (начало) до «g» (конец), которая позволяет произвести относительную локализацию искомого употребления внутри главы:

Его цель состояла в том, чтобы поставить на прочный фундамент истины все слова Священного текста, всего Писания в целом, чтобы теологические исследования строились более надежно, на тексте, более в своей букве достоверном[450].

Даже если Vocabularium Папия (XI век) представляет собой первый пример описи в абстрактном алфавитном порядке[451], средневековая традиция предпочитает обращаться к внутренней логике текста и избегает порядка, который ей представляется скорее, в силу своей произвольности, отражением определенной формы беспорядка. Обратимся снова к изданию «О граде Божьем», выпущенного Шеффером в Майнце в 1473 году: за комментарием Томаса Уэльса и Триве следует алфавитная таблица, подготовленная доминиканцем Николя Серсетом. Каждое индексированное слово сопровождается двумя цифрами, которые отсылают не к странице, где оно встречается, а к книге и главе, где оно встречается в главном тексте или в комментарии:

Эта таблица указывает для каждого слова два числа, из которых первое дает книгу, а второе главу как книги св. Августина, так и указанного трактата…[452]

Та же организация встречается в изданиях больших схоластических трактатов, например, «Суммы теологии» Фомы Аквинского, изданной Генрихом Граном в Агно в 1512 году на средства Кноблоха из Страсбурга. Трактат разделяется на три части (partes), каждая из которых – на составляющие (membra), вопросы (quæstiones) и статьи (articuli). Если взять базовую интеллектуальную единицу, то есть статью, она всегда начинается с разделительной формулы: utrum… an («или, или»). Ответ вводится формулой Videtur quodnon («не похоже, чтобы»), следующие друг за другом элементы – словом præterea («кроме того»). На втором этапе автор рассматривает обратные аргументы, вводимые формулой sedcontra («но, напротив»). Наконец, он дает свой ответ, объявляемый фразой respondeo dicendum («я отвечаю тем, что») и подразделяемый в соответствии с порядком возражений (ad primam, ad secundam и т. д.). Итак, наше эльзасское издание в своем собственном типографском устройстве весьма точно соответствует схоластической конструкции текста: в каждой части вопросы пронумерованы римскими символами, каждый вводится буквицей и заглавной буквой с более высоким кеглем. Этапы рассуждения выделяются типографским образом, а каждый пункт отмечен знаком абзаца, тогда как маргиналии упрощают идентификацию рассматриваемого вопроса. Наконец, публикация завершается не указателем в собственном смысле слова, а алфавитной таблицей вопросов и статей, построенной в соответствии с внутренней структурой текста. Материальная организация томов следует за интеллектуальной организацией схоластики, поэтому такой инструмент ориентации в тексте, как пагинация, становится ненужным.

Переход к созданию принципов ориентирования в тексте, которые бы отсылали не к содержанию, а к его носителю, осуществляется медленно, знаменуя решительный шаг к Новому времени. «Нюрнбергская хроника», опубликованная Кобербергом в 1493 году, является во всех отношениях исключительной книгой[453]. Дело не только в том, что книга открывается указателем (Registrum), но и в том, что он предварен красочным титульным листом (посмотрите только на заглавные R и E!), а его ксилографические буквы воспроизводят каллиграфию имперской канцелярии. В тексте смешаны реклама и эстетика: «Указатель этой книги Хроники с рисунками и изображениями от начала мира». В следующей далее алфавитной таблице в двух столбцах представлены названия мест и имена людей: для каждой позиции указывается тема отрывка, на который дается ссылка, а римскими цифрами обозначается лист (charta foliorum), к которому должен обратиться читатель. Применение заглавной буквы более крупного кегля подчеркивает переход от одной сопровождающей буквы классификации к следующей (например, от Af к Ag). Сопровождение текста в книге не ограничивается указателем: сама концепция указателя предполагает, что листы или страницы пронумерованы, причем в верхнем правом углу каждого листа сделана печатная пометка «Folium», за которой следует указание числа римскими цифрами. Наконец, в верхней части каждой страницы печатник указал в колонтитуле ту эпоху мира, к которой относятся события, рассказанные на данной странице (например, Sexta aetasmundi, то есть «Шестая эпоха мира»). Верстка «Хроники» отличается не только наличием роскошных иллюстраций, но и разбивкой текста на абзацы, так что каждый из них вводится заглавной буквой, причем устанавливается иерархия между буквами, напечатанными черным и написанными от руки и рубрифицированными. Те же самые приемы воспроизводятся и в немецком издании, в котором, однако, подписи, выгравированные под иллюстрациями, остаются на латыни.

Стили изображения

Даже если иногда сложно отделить декорирование от иллюстрирования, мы будем считать, что первое понятие обозначает совокупность графических элементов, присутствующих в книге, но не имеющих первоначального фигуративного значения и нацеленных на ее эстетическое оформление: таковы буквы с орнаментом, полосы и т. д. В верстке оставляются пробелы для вставки прописных букв, которые в некоторых случаях раскрашиваются от руки. В 42-строчной Библии «ожидаемые буквы» (маленькая буква, указывающая рубрикатору букву, которую он должен был вставить) пишутся от руки, но постепенно нормой становится печать таких букв (как в «Нюрнбергской хронике»). Главное, очень скоро начинают предприниматься попытки механизировать декорирование книги, так что прописные буквы будут вставляться в форме ксилографических буквиц: мы отмечали, что финансовые проблемы Гуттенберга в 1457 году были, возможно, связаны с инвестициями, направленными на внедрение техники двухцветной печати больших раскрашенных букв в «Майнцской Псалтири». Другие декоративные элементы, присутствующие в книгах, создаются ксилографическими полосами, иногда получаемыми благодаря сочетанию нескольких небольших гравюр на дереве (как в парижских часословах), но не следует также забывать и типографские штампы, некоторые из них в эстетическом плане весьма удачные. Наконец, в некоторых случаях книги украшают вручную уже после печатания. Роль украшений остается двойственной, поскольку они состоят из элементов, в принципе независимых от текста, так что изображение остается нейтральным. Тем не менее украшение само имеет определенное значение в качестве именно украшения, демонстрируя определенное материальное качество или же интеллектуальную специализацию мастерской: декоративные приемы Ренессанса сочетаются с применением гравюр на черном фоне для создания отсылки к античности, которую используют многие итальянские мастерские, как в случае издания Геродота, вышедшего в Венеции в 1494 году. У Альда отсутствие украшений на титульных листах и выбор определенного шрифта указывают на образец монументальной эпиграммы, тогда как изысканный штемпель «с дельфином» представляется демонстрацией интеллектуальных решений группы гуманистов, сложившейся вокруг мастерской. Украшения в целом работают и в качестве декораций в театральном смысле этого слова.

Появление ксилографической иллюстрации в типографских книгах – логичный шаг в развитии современной технологии, использованной для ксилографических книжечек. Начиная с 1461 года это явление становится характерным ввиду становления диалектики рынка и конкуренции. В своем противостоянии мастерам из Майнца, Альбрехт Пфистер, которому, возможно, помогал Гуттенберг, ищет другую модель производства, нацеленную на другую аудиторию. Он начал выпускать книги на народном языке и первым внедрил печатные иллюстрации в книгу. В 1461 году его сборник Edelstein («Драгоценный камень») объединяет множество басней, написанных бернским доминиканцем Ульрихом Бонером: в этом произведении, которое существует и в нескольких более старых рукописных списках, представлены 102 гравюры, иллюстрирующие различные басни[454]. В 1461–1462 годах печатник из Бамберга выпускает также небольшое ин-фолио Ackermann von Böhmen («Богемский пахарь»), текст, приписываемый одному из первых немецких гуманистов, Иоганну фон Теплю (ум. ок. 1414). В этом повествовании излагается спор между смертью и крестьянином, недавно потерявшим жену[455]. Иллюстрации расположены на всю страницу или в верхней части страницы, в некоторых случаях они составлены из нескольких небольших гравюр на дереве. Раскраска выполнена по трафарету. В те же годы Пфистер печатает иллюстрированную Biblia pauperum на латыни и немецком, а также «Велиал» Якоба де Терамо – на немецком языке и с иллюстрациями. К сожалению, вся эта весьма новаторская продукция, ориентированная на светскую публику, сохранилась очень плохо, поскольку это были небольшие книги, которые не считались особенно ценными…

Между богатыми городами Средней и Южной Германии были весьма многочисленные и крепкие связи. Именно из Бамберга происходит династия художников Плейденвурфов: Кунц Плейденвурф в 1470–1475 годах создает картину с изображением Иоанна Капистрана, проповедующего на храмовом холме. Те же самые Плейденвурфы стоят у истоков нюрнбергской школы граверов. Ганс Плейденвурф (ум. в 1472) к 1457 году создает портрет графа Левенштайна, изображенного весьма реалистически – стариком, который держит в левой руке книгу[456]. Михаэль Вольгемут (ум. в 1519) в 1472 году женится на вдове Ганса, чей сын Вильгельм (ум. в 1494) тоже был художником. С этого момента сын и отчим владеют самой крупной художественной мастерской в Нюрнберге, и именно здесь проходит (в 1486–1490 годах) обучение молодой Дюрер (род. в 1471 г., его крестным был Кобергер). Также эти художники станут авторами иллюстраций к «Нюрнбергской хронике» в 1493 году. Колофон латинского издания, в котором указываются их имена, со всей очевидностью демонстрирует, причем с точки зрения, которую можно было бы назвать рекламной, новое значение идентификации художников.

Дюрер, который сначала был подмастерьем ювелира, а потом рисовальщиком и гравером, и в самом деле является центральной фигурой, благодаря которой осуществляется переход от немецкой художественной модели к гуманизму и распространение последнего в более широком географическом регионе. Приехав в Кольмар к Шонгауэру (1490), он затем отправляется в Базель, где работает на Себастьяна Бранта и Иоганна Бергмана, создавая иллюстрации для «Корабля дураков» – ему принадлежат 73 из 112 гравюр первого издания (1494)[457]. Затем мы встречаем его в Венеции, откуда он спустя два года возвращается в Германию. «Апокалипсис», который он создает в 1498 году, более чем красноречиво показывает то, что статус художника к тому времени радикально изменился, и все благодаря новому медиа и структурам распространения, которые формируются в связи с усилением этого медиа[458]: сделана ставка на иллюстрацию, причем гравюры печатаются на лицевой стороне, а соответствующий им текст – на обратной, так что нет возможности «читать» текст, глядя на иллюстрацию. Выпускаются два варианта, чтобы улучшить сбыт, в немецком издании воспроизводится текст Библии Кобергера (1483), а в латинском – Вульгата. Работа, на которую у Дюрера ушло два года, стала первым произведением, опубликованным художником (вместе со специалистом по книгоизданию, отвечавшим за типографическую часть), с указанием его собственного имени. Поскольку гравюры были сохранены, второе издание будет выпущено в 1511 году, соединяя «Жизнь Марии» со «Страстями».

Начиная с 1470 годов некоторые специалисты переезжают из Базеля, где конкуренция стала слишком сильной, в Лион, а вместе с ними перемещается и практика размещения гравированных иллюстраций в печатные издания. Гравюра сама по себя в Лионе не в новинку, поскольку город уже был центром производства игральных карт, которыми занимались специализировавшиеся на этом деле ремесленники, «резчики» или «мастера форм», некоторые были по происхождению немцами. Ксилография распространяется по коммерческим дорогам долины Рейна: мы отмечали, что Матиас Хус, когда он обосновывается в Лионе, заказывает у Жюльена Машо перевод Spiegel menschlichen Behältniss, уже опубликованный в Базеле (1478). Это «Зеркало искупления рода человеческого» становится, таким образом, первой во Франции печатной иллюстрированной книгой, для которой были использованы гравюры, созданные по мотивам досок оригинального издания[459]. Немецкое влияние постоянно ощущается в лионских иллюстрациях того периода – привозят исходные доски или же более или менее точно воспроизводят, порой зеркально переворачивая рисунок. У «Изящных басен Эзопа», которые издает тот же Хус в 1486 году[460], все еще немецкий образец: речь идет о тексте для широкой аудитории, который сначала был переведен врачом Генрихом Штейнховелом, публикующий их в двуязычной версии в Ульме у Цайнера в 1476–1477 годах. Вскоре выходит подделка этой работы в Аугсбурге и Страсбурге.

В Италии, во Франции, а также во фламандских землях получают развитие другие школы гравюры. В Италии, где больше используется медь, стиль предпочитает штриховой эскиз и построения перспективы внутри сценографического куба, как на титуле венецианского издания Геродота 1494 года, в иллюстрациях «Знаменитых женщин» 1497 года и, главное, в знаменитом «Сне Полифила», изданном Альдом Мануцием в 1499 году. Во Флоренции Бальдо Бальдини (ум. в 1487) иллюстрирует «Данте» Николауса Лаурентии, «Алемануса» (прозванного Никколо Тедеско – он был выходцем из Бреслау), с комментариями Кристофоро Ландини (1481). Предварительные рисунки, ныне утраченные, возможно, выполнил Боттичелли (ум. в 1510). В 1480-е годы Париж добивается большой независимости в области печатных изображений. Стиль здесь иной, поскольку некоторые миниатюристы, по-видимому, переключились на ксилографию, тогда как в Германии она была скорее новым искусством. В качестве примера можно привести такие классические работы, как «Море историй» (Пьер Леруж, 1488) или же различные издания Верара. Антуан Верар, возможно, выходец из Тура, и сам является художником, он ориентируется на книгоиздание и специализируется на иллюстрированных книгах. Он собирает уникальную коллекцию особенно тщательно выполненных ксилографических досок, которые использует для своих изданий[461]:

Подбирая особым образом тексты на французском языке, уделяя большое внимание качеству своих публикаций, проявляя способности в подборе и расположении иллюстраций, [он] пытается завоевать […] публику одновременно ученую и богатую, разбирающуюся в роскоши и открытую новой красоте, красоте, которая рождается из одних лишь черно-белых гравюр по дереву. Именно этот глобальный принцип, который, по всей видимости, стоит во главе его деятельности, […] отводит ему особое место на парижском книжном рынке тех времен, выдвигая на первый план совершенно нового участника – издателя, который идентифицируется по своей издательской политике (Э. Туле).

Основной специальностью парижского книгоиздания конца XV – начала XVI века являются знаменитые часословы малого формата с великолепными иллюстрациями. Стиль этих книг сначала был «готическим», но в 1508 году книготорговец-печатник Симон Востр переходит к другой модели «часословов в античном стиле», так что мы снова сталкиваемся с проблематикой декоративного аспекта в иллюстрациях.

Наконец, прогресс в технологии создания изображений способствует изменению условий публикации научных текстов, а также самого построения научного знания. Такие изменения заметны, к примеру, в области естественной истории – в гербарии Леонхарта Фукса (1542)[462], анатомии Везалия (1543)[463] или же в геологии Агриколы (1556)[464]. В своей «Истории животных», публиковавшейся с 1551 года[465], Конрад Геснер желает предложить «целую библиотеку в одной книге». Структура работы опирается на сочетание разных элементов, благодаря которому слово и печатный дискурс становятся главными составляющими инструментов познания. Среди таких элементов есть и список авторов – начаток специальной библиографии, который позволяет контролировать уровень работы. В серии таблиц устанавливается соответствие значений, то есть имен животных, в разных языках (латинском, еврейском и народных языках). Наконец, Геснер предлагает настоящее «руководство по применению» (ordo capitum) статей, описывающих разные виды: эти статьи встроены в общую рамку и разбиты на подчасти (a, b, c, etc.), каждая из которых посвящена какой-то частной проблеме – например, способу воспроизводства вида. Главной проблемой зоологии наряду с наименованием является классификация видов, которую автор излагает в своих пяти томах (четвероногие живородящие, четвероногие яйцекладущие, птицы, рыбы, змеи), внутри виды расположены в алфавитном порядке, и для каждого есть иллюстрация в технике ксилографии. У Геснера классификация печатных описаний воспроизводит классификацию внешнего мира, а информация обладает ценностью и сама по себе, и в качестве элемента систематически анализируемого ансамбля: научный дискурс функционирует в качестве образца объективной реальности, организационную структуру и одновременно детали которого будет передавать печатный текст. Мир одушевленных существ оказывается сведенным воедино, расклассифицированным и проанализированным в книге, которая представляет собой своего рода зеркало этого мира: иллюстрация обогащает ее в качестве системы знаков, задействованных в более общей системе. Цель – энциклопедизм, если учесть, что Геснер публикует универсальную библиографию и энциклопедию по зоологии и умирает, не успев довести до конца «Историю растений», которая должна была завершить этот ансамбль.

«Книга-машина»

С механизацией «искусства письма» статус и роль медиа меняется – вначале медленно, но потом все быстрее, приводя к глубоким последствиям. Отныне книга работает на манер информационной «машины» (то есть она сохраняет и предоставляет информацию), в которой программа (среда и производство текста в виде книги) совмещается с содержанием (текстом):

Мы уподобляем книгу машине, и причина в том, что это слово указывает на понятие «функционального механизма», то есть собрания частей, взаимодействие которых нацелено на достижение заранее запланированного результата. В этом смысле книга является, конечно, машиной, которая должна передавать текст-образец, превращая его в текст-образ, заново скомпилированный на новом носителе[466].

Мы отмечали, что в средневековой традиции текст не признавался в качестве текста, поскольку внимание читателя было обращено на означаемое, дух текста, который обладает абсолютным приоритетом перед буквой. Важно передать определенное сообщение, которое, так сказать, не зависит от дискурсивной формы, которая будет или не будет ему придана: таков проект Исидора Севильского, который начинает заниматься своими работами по компиляции, чтобы обеспечить соединение испано-романской культуры, обращенной на античность, и готической христианской культуры[467]. В этом как раз и заключается весь интерес творчества Исидора Севильского для каролингской реформы, – оно постулирует наличие возможной связи с античностью и предоставляет средства, позволяющие такую связь установить, даже если сами тексты отсутствуют:

Судя по всему, до конца Средневековья историческая и филологическая задача, требующая передать или найти произведение определенного автора в той именно форме, в какой он нам желал его передать, возникала редко. В соответствии с общепринятой идеей, любой письменный текст, который нацелен на обучение, можно усовершенствовать, […] и не признаются никакие причины, которые бы мешали подгонять его на потребу дня или улучшать его, внося те или иные дополнения…[468]

Первая революция – революция семиологии: схоластика систематически обращает внимание на знак как собственно знак, то есть на слово как собственно слово. Буквальный уровень дискурса теперь можно снова исследовать, и с текстом и его составляющими будут работать, пытаясь определить его возможный смысл. Второй феномен возникает в Италии, начиная с 1300-х годов, вместе с Ренессансом, когда внимание стали привлекать античные тексты, которые пытаются найти в их изначальной чистоте, не ограничиваясь многочисленными компиляторскими и комментаторскими работами, существенно затемнивших изначальный смысл. Эти итальянские гуманисты, знакомые со многими прелатами, воспользуются своим пребыванием на Базельском соборе, чтобы «прошерстить» библиотеки монастырей Южной Германии в поисках рукописей, из которых можно было бы добыть ранее не известные тексты античных классиков. В манускриптах гуманистов текст представляется отныне сам по себе, будучи вставленным в оправу почерка и роскошных украшений.

Книгопечатание подвижными литерами откроет новые направления такого рода разысканий: у Альда на некоторых титульных листах приводится только краткое название произведения, шрифтом, основанным на прописных римских буквах: это название отсылает, очевидно, к древней эпиграфике. Статистика «классических инкунабул» позволяет уточнить анализ[469]. Наконец, увеличение числа печатных книг подвергает глубочайшим изменениям саму категорию интертекстуальности, причем это развитие совмещается с изменениями в практике чтения. Первым показателем трансформации статуса текста и системы интертекстуальности является появление и систематизация постраничных сносок[470]. Но в целом, как только совершается переход к той или иной форме экстенсивного чтения, мы вступаем в логику упадка всего того, что относится к традиционному жанру компиляции и «суммы». И наоборот, рефлексия по поводу текстов определяет их в качестве предметов, которые можно будет лучше использовать и разграничивать благодаря, с одной стороны, библиотекам, а с другой – работе по составлению библиографии, причем первым идеальным типом библиографии является «Библиотека» Геснера. Другие важные следствия изобретения книгопечатания с подвижными литерами в плане идентификации современного текста проистекают из развития народных языков, тексты которые обычно не сопровождаются глоссами, но принимаются в качестве самодостаточного целого, а утверждение функции автора движется в том же направлении.

Печатная книга функционирует, с другой стороны, в качестве системы инструментов, обеспечивающих взаимодействие между читателем и миром: книга создает вместе с текстом машину, предоставляющую читателю модель, на которую он сможет опереться в своем рассуждении и в своих поступках. Мы уже говорили о Христофоре Колумбе как читателе, который был знаком с работами Птолемея через Петра д’Альи, обосновывая план своего путешествия птолемеевской моделью вселенной. Но также можно привести в качестве примера чистые страницы с колонтитулом «Шестая эпоха мира», оставленные печатником «Нюрнбергской хроники», чтобы каждый владелец этой книги мог дополнить своими собственными заметками хронику после 1493 года. У Петера Бенневица (известного также как Петер Апиан, умер в 1552 году) книга становится инструментом вычислений, в соответствии с логикой, которая появится у книги с объемными элементами (livre à système). В его Astronomicum caesareum (1540) предлагается ряд подвижных гравированных кругов, позволяющих определять и подсчитывать движение светил[471] по модели, аналогичной модели миниатюрных глобусов (глобуса Земли, армиллярной сферы) и автоматов. Астрономы и картографы создают новую картину мира не только за счет прямого наблюдения, но также при помощи книги, – от Геммы Фризиуса и Коперника до Меркатора, от Тихо Браге до Блау. Таким образом, мы приближаемся к апогею семиологической революции, начатой аристотелизмом: на многие века печатная книга станет главным орудием рационализма.

Эта концепция «книги-машины» применяется и к миру самих книг. Поскольку письменность является одновременно условием и инструментом знания, а книга становится моделью мира, то эта модель будет становиться тем влиятельнее, чем больше будет книг и чем больше будет рационализироваться их возможное применение. Именно в этой перспективе работает Геснер, который публикует первый всеобщий каталог книг, изданных с 1545 года, – в эту «Bibliotheca universalis» включена вся имеющаяся на тот момент интеллектуальная продукция, а именно около 12000 произведений примерно 3000 авторов[472]. В материальном отношении книга выполнена весьма тщательно – титульная страница, римский шрифт, почти полное отсутствие сокращений, упорядоченная система выстроенных по алфавиту библиографических ссылок. Совокупность ссылок и процедур разметки текста, использованных автором в указаниях и отсылках, соответствует современной практике чтения справочных изданий. В ту же эпоху большие научные библиотеки, такие как библиотека Эрнандо Колона (Колумба) в Севилье, библиотека, созданная Филиппом II в Эскориале или же библиотека короля Франции в Фонтенбло, постепенно становятся главными европейскими лабораториями Нового времени. Современная библиотека, в которой теперь преобладают печатные издания, отмечает собой новый этап экстериоризации:

Человек как живое существо экстериоризирует свои способности, одну за другой, вот уже миллион лет, что позволяет ему удесятерить их силу (в библиотеке больше памяти, чем в мозге) […]: письмо «экстериоризирует» речь (материализует и визуализирует ее), и точно так же печатный текст экстериоризирует письмо, дневник, книгу, газету и т. д. Экстериоризировать – значит одновременно извергать вовне и поглощать снова, но уже иначе. Когда анатомическая эволюция человека остановилась, ей на смену пришла эволюция технических средств в рамках все того же процесса антропогенеза, так что порождение сменяющих друг друга устройств хранения информации, от бумажной книги и до CD-ROM’а, подчиняется тому же принципу: постепенной интеграции функций, большей экономии средств, дематериализации и т. д. Таким образом, мы отказываемся от наших органических способностей, поскольку они одна за другой перемещаются в артефакты: теперь целлулоид видит, магнитная лента говорит, чип подсчитывает, клавиатура рисует и придумывает… (Режи Дебре).

Глава 9. Крах медиа

Я совершенно не согласен с теми, кто хотел бы запретить невеждам читать Божественное Писание в переводе на народный язык под тем предлогом, что учение Христа настолько сложно, что постичь его могут разве что немногие теологи, […] Я хотел бы, чтобы все женщины читали Евангелие, чтобы они читали Послания Петра. И чтобы эти тексты переводились на все человеческие языки, чтобы их могли читать и изучать не только шотландцы и ирландцы, но также турки и сарацины […]. Ах, если бы крестьянин за плугом своим мог пропеть из них отрывок, если бы ткач за своим челноком процитировал пассаж, если бы путешественник скрасил скуку поездки рассказами такого рода…

Эразм Роттердамский. «Paraclesis», 1519

Новая парадигма: продукция и репродукция

Продукция

ПОДСЧЕТЫ, ставшие возможными благодаря наличию сводных каталогов старых книг, практически исчерпывающих для XV века, но не для более поздних периодов, допускают лишь условные заключения, поскольку невозможно взвесить результаты в корреляции со значимостью печатных книг (не все наименования эквивалентны) и количества тиражей. В Общем каталоге инкунабул (ISTC) приводится около 27000 изданий, опубликованных до 1501 года. Это число весьма близко к оценке Карлы Боццоло и ее коллег, которые писали, что «общее количество известных изданий [XV века] составляет от 27000 до 29000»[473]. Если принять средний тираж за 200 экземпляров, что соответствует минимальной оценке, у нас получается общее количество в 5 миллионов экземпляров, находившихся в обороте. При среднем тираже в 500 экземпляров общая масса печатных книг оказывается больше 13 миллионов экземпляров – может быть даже 15 миллионов, если учесть то, что часть вышедших наименований не была сохранена, а потому и учтена. Если эта гипотеза верна, тогда мы имеем дело с коэффициентом роста равным 60 (то есть 6000 %) по отношению к ситуации в эпоху рукописей, и соответственно будет понижаться и отпускная цена:

Вначале издания насчитывали не более 100–200 экземпляров: так, издание Epistolae familiares Цицерона было напечатано в 1469 году в Венеции […] тиражом всего лишь 100 экземпляров; уже после 1470 года встречаются издания от 200 до 300 экземпляров. Но после 1480 года тиражи значительно вырастают: […] Петер Шеффер в 1483 году публикует Миссал […] Бреслау тиражом в 400 экземпляров, а к концу столетия нередко встречаются издания и в 800–1000 экземпляров…[474]

Некоторые мастерские в те времена специализируются на действительно больших тиражах. В первом ряду таких печатных предприятий – Кобергер с немецкой Библией 1483 года и особенно «Хроникой» 1493 года: если говорить о последней, тираж латинского издания равняется примерно 1400 экземплярам, а немецкого – 700. Во всех случаях вывод один и тот же: за 30–50 лет печать позволила нарастить оборот письменной продукции в масштабах, которые ранее были абсолютно немыслимы. Европейское общество второй половины XV века, если брать самые передовые регионы, становится первым в мире обществом, которое подверглось влиянию того, что можно назвать феноменом массовой медиатизации.

Этот процесс продолжается и в XVI веке, постоянно ускоряясь. Хотя глобальный объем печатной продукции не поддается реальному подсчету, по оценкам, он составляет от 300 до 400 тысяч наименований, из которых от 90 до 120 тысяч приходятся на долю Германии. Масса находящихся в обращении экземпляров могла доходить до 400 миллионов. Жан-Франсуа Жильмон, проведя исследование, предлагает оценить доли производства следующим образом: 29 % – Германия, 26,5 % – Франция и 25 % – Италия. Во Франции на долю Парижа и Лиона приходится соответственно 60 и 30 % общего объема изготовления книг в стране, причем на долю столицы – около 35 000 наименований. При таких оценках подсчет дает лишь 225 тысяч наименований печатной продукции. В обоих городах ситуация схожа: спад в 1522–1525 годах (который можно соотнести с общей более трудной ситуацией в королевстве) и пик примерно в 1530-м, когда в Париже было издано около 350 наименований. Главный мировой центр – это Венеция, где за столетие издано 45 000 наименований книг.

В то же самое время значительную эволюцию претерпевают тематические направления. В 1502 году в Париже насчитывается около 130 изданий, из которых 95 (73 %) относятся к области религиозной литературы и представлены в основном часословами и литургическими книгами[475]. Спустя одно поколение (1534) ситуация уже другая: 335 изданий, из которых 94 – религиозных (28 %), а доля литургических текстов (около 20 наименований) сокращается в сравнении с полными или частичными изданиями Библии. Самая модная область – беллетристика и античные классики (20 изданий Цицерона), риторика и грамматика. Эразм Роттердамский, король гуманистов, представлен в 18 изданиях. Статистика изданий одного из крупнейших парижских книгоиздателей, Галлио Дю Пре, достигает объема в 350 наименований, вышедших в период 1512–1560 годов, из которых 42 % – издания в области права, 19–20 % – история и беллетристика, 9 % – классика, и лишь 6 % – религия, а 4 % – науки. Во всей Европе рост идет за счет издания классиков (Цицерон) и учебников. Эразм сам говорит о том, что это стало своего рода модой, которая эксплуатируется книгопродавцами-печатниками, особенно «сектой» тех, кого не смущают угрызения совести:

Вот главные средства, на которые опирается эта секта: завлечь людей на проповедь и удержать там; рекламируя вкус к языкам и изящной словесности, они завоевывают молодежь и тех, кому очень нравится учеба такого рода […]. И роль печатников во всем этом далеко не ничтожна…[476]

Проблематика «публичности»

Вторжение нового медиа ведет к ряду важных следствий, среди них появление парадигмы, которая, не будучи совершенно новой, представляется теперь в новых терминах: «публичности» или «публичного пространства» и «публики»[477]. Конечно, на этом этапе распространение «буржуазного» Нового времени остается довольно неравномерным: в основном читательская аудитория присутствует в городах, особенно в наиболее крупных и активных, тогда как сельский мир по-прежнему глубоко погружен в сферу устной коммуникации, которая в конце концов проявит себя даже в таком явлении, как «Великий страх» в 1789 году[478]. Однако в городе изменения налицо: гражданские и религиозные власти обращаются отныне к прохожему уже не только через глашатаев, но и при помощи печатных объявлений, по примеру епископа Макона, напечатавшего у Ноймайстера объявления о назначении нового архиепископа Лиона, которые были вывешены в городе (1489)[479]. Точно так же публикуется все больше листовок и брошюр о новостях, битвах, въезде королей в города и т. д., на которых будут специализироваться некоторые мастерские, не говоря уже о собственно уставных текстах. На первом листе «Королевских ордонансов», напечатанных в Тулузе в 1499 году, наивная ксилография изображает Людовика XII в окружении гражданских чиновников и прелатов, которым он передает некий документ – скорее всего, речь идет о тексте самих этих ордонансов[480]. Продукция такого рода становится все более значимой: например, в 1540 году парижане Жиль Коррозе и Жан (III) Дю Пре издают «Триумфальное и великолепное вступление» Карла V, дофина и герцога Орлеанского в Валансьен (21 января 1500 г.), а также «Копию писем, отправленных из Орлеана» с повествованием о вступлении императора в этот город в предыдущем году. Также ими издано «Приказание, отданное и принятое при вступлении высочайшего и могущественного принца Карла, августейшего императора, в город Париж»[481]. Такие небольшие произведения, объявления или книжечки на несколько страниц ин-октаво или ин-кварто печатались, опять же, очень быстро, без больших инвестиций, а потом быстро расходились, то есть, как и в случае Гуттенберга и его «Индульгенций», это была своего рода спекуляция. Здесь представляется совершенно ясным то, что развитие рынка в определенной мере происходит из-за инновационного характера продукта, но также является следствием издательской политики профессионалов книжного дела. Добавим к этому, что большинство подобных публикаций не сохранилось, как и следовало ожидать.

Некоторые события более перспективны, то есть, скажем так, их проще эксплуатировать в медийном плане. В 1475 году отмечается папский юбилей Сикста IV и тут же выходит небольшая публикация Mirabilia Romae – в Риме в Сант-Орсо (у Иоганна де Рено) и в Тревизо. Андре Шастель, изучая разграбление Рима имперскими войсками в 1527 году, указывает на новшество, заключавшееся в значительном резонансе события, а потому он не колеблясь заявляет, пусть и несколько преувеличивая, о «мнении» христианского мира, «прессе» и даже «журналистике»:

Вести о важных событиях всегда распространялись среди народа. Но в случае взятия и разграбления Рима в мае 1527 года можно более точно проследить изменения в мнении христианского мира и разошедшийся благодаря прессе резонанс. На протяжении […] более чем 30 лет войны в Италии сопровождались выпуском листовок, «уток», Flugblätter, которые стали играть совершенно новую роль в общественной жизни. […] Статистика красноречива: если в те времена и правда случилось сенсационное событие, количество памфлетов и листовок, за которыми следовали краткие донесения, напечатанных в спешке и на многих языках, показывает, что таким событием как раз и был май 1527 года […].

В самом деле создается впечатление, что мы имеем дело с рождением журналистики – во взрывном росте новостей (storie), сенсационных листков и более или менее фантастических комментариев. Giudicio – так называли короткий отчет о событии, который тут же печатался и продавался в виде отдельных листов на местах. Около 1527 года эти импровизированные газеты добились ощутимого успеха. Некоторые письма Аретино, напечатанные на листовках, чтобы получить быстрое распространение, представляли собой такие giudici, то есть страницы «газет», которых тогда еще не было, то есть можно сказать, статьи[482]. Во время разграбления почти везде размножились эти «специальные издания», и именно тогда господин журналист узнал о своем предназначении: в высших кругах от него требовали giudizi и pronostici, которые были попросту шутовскими заявлениями, откровенными пародиями на астрологические прогнозы с общедоступным комментарием по актуальной ситуации […]. Через несколько лет Аретино […] придумывает роль глашатая, выкрикивающего storie (новости), который оглашает «большие заголовки»: «Хорошие новости, новости: война с турками в Венгрии, проповеди братьев Мартен, Собор, новости, новости, события в Англии, кортеж Папы и императора, обрезание воеводы, разграбление Рима, осада Флоренции, сохранение Марселя и заключение мира, новости, новости»…[483]

Таким образом, мы сталкиваемся с принципами новой экономики, экономики «реального времени», которая позволяет узнавать (и видеть) то, что происходит в настоящее время в королевстве и в мире. Эти значимые процессы продолжатся и в современной информационной экономике, порождая проблемы, которые, похоже, сохранятся в неизменном виде на протяжении веков. К числу главнейших следствий развития «публичности» относится также в определенной мере и появление «великих авторов» (сегодня в таких случаях говорят о «звездах»), начиная уже с Эразма Роттердамского, но также можно было бы вспомнить и о Лютере. Их слава делает из их произведений надежные рыночные ценности, так что, как мы уже отмечали, они иногда сами жалуются на такую медиатизацию, когда какое-нибудь произведение публикуется без их разрешения. Основным вопросом вскоре становится то, в какой мере эта отныне доступная «публичность» касается собственно политического поля.

Амбивалентности репродуцирования

Печатание подвижными литерами создает и другую проблематику, которая в эпоху Нового времени становится все более заметной, а именно проблематику репродуцирования[484]. Когда увеличивается количество экземпляров одного и того же издания, вопрос текста и его воспроизведения ставится, на самом деле, в других терминах: текст становится проще изучать, поскольку он подлежит критике, позволяющей конструировать его генеалогию и определять таким образом версию, считающуюся лучшей, которую могут путать с оригиналом. Тем не менее в дискурсе гуманистов порой высказываются определенные опасения касательно пользы книгопечатания, то есть репродуцирования, причем с точки зрения филологии[485]. Конечно, с одной стороны, массовое распространение создает возможность для развития исследовательской деятельности, поскольку каждый может работать с одной и той же версией, и результаты будут сопоставляемыми, а потому и накапливаемыми. Однако, с точки зрения, в частности, Эразма Роттердамского, этот довод в значительной мере сводится на нет невозможностью осуществлять внешнюю критику по отношению к печатному тексту: исследование рукописи позволяло филологу проводить различие между разными почерками, то есть следующими друг за другом стратами текста, предоставляя ему больше свидетельств, уничтоженных печатной стандартизацией. Бюде говорит то же самое, выражая в своем комментарии к «Пандектам» (1508) сожаление о том, что у него нет рукописей, необходимых для проведения этой работы. Соответственно, сбор манускриптов, которым он вскоре займется в должности главного хранителя библиотеки Фонтенбло, позволит иметь серьезный инструмент для возможности работы с текстами. На этом уровне книгопечатание, умножая число экземпляров, вроде бы должно было увеличить и возможности исследовательской работы. К сожалению, из-за жадности печатников качество текстов у них часто отходит на второй план. Дело не только в том, что репродуцированию подвергаются издания, как хорошие, так и полные ошибок, но и в том, что последствия, вызванные рыночным подходом, еще больше способствуют снижению общего качества. Когда Эразм Роттердамский получил свой экземпляр Галена, выпущенного Торресанусом, он был удручен его низким качеством:

Очень неприятно видеть столь великого автора, изданного за такие большие деньги, но с таким количеством ошибок, как и большинство других произведений, которые приходят к нам сегодня из Италии. Видишь, до чего доводит жажда наживы! Какое же кощунство совершают ради нескольких золотых монет, которые могли бы пойти на оплату знающего корректора[486].

В конечном счете качество текста понижается потому, что книга стала товаром, хотя именно этот ее статус и мог бы стать источником определенных гарантий. Структура гильдий и внимание, которое они уделяют компетентности профессионалов и качеству продукции, и в самом деле могли бы стать в книгопечатании столь же важным фактором, как и в других отраслях. Однако Эразм сетует как на то, что книгопечатание, как новый вид деятельности, не встраивается полностью в корпоративные рамки, так и на то, что профессионалы могут выпускать и распространять продукцию довольно низкого качества. И при этом он не вспоминает о гипотезе, согласно которой качество само могло бы стать производной конкурентной игры. Наконец, воспроизведение текстов закрепляет оппозицию оригинала и копии: рукописный текст, оригинал или более близкий к оригиналу, был транслитерирован в форме печатного текста и в ходе этого процесса утратил свою функцию, которой он отличался в качестве предмета-посредника. Размножение печатного продукта в сотнях и даже тысячах экземпляров еще больше обесценивает его стоимость.

Следствия репродуцирования можно также проанализировать и в плане рецепции, когда речь, в частности, идет о книгах религиозного содержания. Массовая рецепция определенной версии текста будет, что вполне логично, закреплять формирование «сообщества читателей» (Стэнли Фиш), для которых она является способом взаимной идентификации. В определенных случаях, например, у сторонников Реформации и особенно кальвинистов, чтение главного текста, то есть собственно Библии, предоставляет сообществу схемы всех остальных практик чтения. При этом противостояние католиков и протестантов выливается в противоположность двух текстуальных традиций Священного Писания: Сикстино-Клементинская Библия, закрепленная в 1590–1592 годах, становится главной для римской Церкви, во Франции она сохранит свой авторитет вплоть до Революции. И наоборот, протестантская традиция ставит во главу угла возвращение к оригинальным текстам, то есть к исходным языкам, в данном случае греческому и еврейскому, но также для нее важна передача послания максимально большому числу людей, а следовательно, созданию перевода на народный язык, что в итоге приводит к реформистской «вульгате».

Второй вопрос относится не к процессу деконструкции/реконструкции текста, а к распространению и рецепции текста более или менее широкой аудиторией. Книгопечатание является плодом Божественной благодати, но риски, которые со временем создаются оборотом текстов и образов в новых условиях, замечаются не сразу: это риски медиатизации, порождающие в сознании читателей (слушателей, собственно читателей и даже людей, которые что-то слышали о данном феномене, но напрямую с ним не сталкивались) новые и самостоятельные конфигурации. «Событие» в определенной мере становится следствием своей собственной рецепции, то есть конструктом медиатизации. Когда в 1517 году Лютер пишет свои «95 тезисов» против индульгенций, он и представить не может, что книгопечатание придаст этой полемике резонанс настолько заметный, что это событие приведет к расколу Церкви, к которой он сам принадлежит. Точно так же, когда ночью с 17 на 18 октября 1534 года «партизаны» вывешивают в Амбуазе на двери палат короля один из экземпляров «Листовок против мессы», они тоже не знают, что подталкивают Франциска I к новой политической логике, а именно принципу ужесточения власти и проведения репрессий: первый костер загорается уже 13 ноября – для «Бертело Милона, прозванного Паралитиком». И точно так же, когда епископ Ипра издает в 1640 году огромный, но, по правде сказать, неудобоваримый трактат на латыни о толковании блаженного Августина, которым он занимается, он, конечно, не мог догадываться, что закладывает основание для теологической альтернативы, янсенизма, который не только будет развиваться в течение более 150 лет, но и не ограничится в своем значении религией и верой, распространившись на политику. Значение медиатизации остается одним из важнейших факторов дела Provinciales и различных этапов связанной с ними полемики[487].

«Крах медиа», о котором говорит Поль Вирильо, проявляется, прежде всего, в невозможности контролировать распространение информации и в иррациональных реакциях, вызываемых самой этой невозможностью. Кроме того, у типографии и книжного магазина в потенциале есть подрывное и даже скандальное значение, и причина еще и в том, что они позволяют каждому публично взять слово, выступить с ним, невзирая на традиционных посредников, Церковь, светскую власть и особенно короля. Эта тема связана с основополагающей категорией времени: скандал с листовками показывает, что в 1534 году был навязан режим коллективизации времени, создавший своего рода континуум, к которому никто еще не был готов. И если традиционное аграрное общество живет во времени, которое оно знает по собственному непосредственному опыту, то есть в естественном времени времен года и суток, религиозному времени, которое отмеривается колоколами близлежащей церкви, современное «типографское общество» живет в новом времени, времени непосредственном и, в определенном смысле, виртуальном. Франциск I «перебарщивает» в своей реакции и принимает в январе 1535 года меры по запрету любой новой книги в королевстве именно потому, что он не может оценить величину изменения. Правда, потом ему, как и многим его последователям, придется отступить перед вторжением вездесущего медиа. Можно отметить, что Фердинанд I Габсбургский, выбранный в Богемии в 1526–1527 годах, также закроет в 1547-м все печатные мастерские, оставив только пражские, но эта мера вскоре докажет свою неприменимость.

«Листовки против мессы» стали в 1534-м одним из первых примеров феномена медиатизации. Публичная огласка текста влечет жесткую реакцию со стороны Франциска I, который через какое-то время попросту запретит в королевстве занятие книгопечатанием (Музей печати, Лион).

Парадигма репродуцирования играет важную роль и по отношению к последней общей проблематике, о которой мы уже говорили и которая сама получит значительное развитие: речь идет о разработке современной научной мысли и месте, которое в ней занимает изображение или – в последнее время – формирование и представление изображений. Мы не будем рассматривать здесь проблему соотношения между изображением и текстом, то есть соотношения, меняющегося в зависимости не только от используемой техники репродуцирования (дерево или медь, обрезная гравюра или нет), но также от эстетических критериев и в конечном счете от дискурсивного статуса изображения: иллюстрация может дублировать текст или же показывать что-то дополнительное, не ограничиваясь им, она может располагаться так, чтобы ее можно было увидеть одновременно с текстом или же текст и иллюстрация должны рассматриваться по отдельности. Репродукция в первом значении этого термина (то есть как репрезентация) вписывается в сам принцип «современного» научного изображения, поскольку последнее представляется независимым и от взгляда наблюдателя, и от других феноменов, способных его запутать. Идея состоит в создании объективной репродукции мира, которая могла бы послужить моделью для ориентации, описи, классификации и действия.

Для достижения этого результата обращаются к «воображаемому прозрачности» – прозрачности реальности, которую исследуют и воспроизводят, и одновременно прозрачности техник и процедур, используемых с этими целями. Если говорить о научных и технических изображениях, книгопечатание знакомит нас с принципом гиперреальности, то есть представления более «истинного», поскольку более сильного, чем реальность. Однако бумажный мир, то есть мир книг, действеннее реального по парадоксальной причине – потому что он не вполне точно воспроизводит последний и потому что реальность, представленная изображениями, освобождается в нем от всего не имеющего отношения к делу. Таков пример лекарственных растений в инкунабулах-гербариях (Hortus sanitatis), растений, которые необходимо уметь точно определять, чтобы их можно было безопасно использовать. В какой-то мере те же самые наблюдения приложимы и к области техники, где речь может идти об идентификации (с опорой на античные тексты) военных или осадных машин, а также об уточнении конструкции устройств, используемых в горном деле[488]. Порой эффективность репродуцирования выходит за пределы собственно реальности, например, у Брейденбаха и Ройвиха, которые изображают в качестве одного из животных, действительно виденных ими на Востоке, единорога, или же у Дюрера, который добавляет носорогу дополнительный рог. Заявленная объективность говорит о виртуальности, что, однако, не лишает ее эффективности, совсем наоборот, причем и научное изображение, воспроизводящее реальность, также относится к воображаемому.

В работах цюрихского врача Конрада Геснера мы сразу же сталкиваемся с виртуальным миром: печатная книга и в еще большей мере коллекция книг (библиотека) – это весьма мощное средство познавать реальный мир и управлять им. Геснер, автор первой всеобщей библиографии (Bibliotheca bibliographica universalis), составляет также опись физического мира в своей «Истории животных» (Historia animalium) (Муниципальная библиотека Валансьена).

В научном или техническом изображении объединяются два значения термина «репродукция»: с одной стороны, производство «более реальной», чем сама реальность, реальности; с другой – воспроизведение этой репродукции в сотнях и тысячах экземпляров.

Реформация и печать

Библия как текст

Первая большая печатная книга – это латинская Библия: вполне логично то, что наши мастера начали, несмотря на все сложности, с текста, одновременно наиболее востребованного и наиболее впечатляющего, особенно если учесть, что речь о Германии и что, вопреки первому впечатлению, Германия в первой половине XV века чуть менее богата рукописями Библии, чем Франция. Перечень Библий, сохранившихся в Париже[489], позволяет уточнить контекст полного издания латинской Библии: 42-строчное издание Гуттенберга потребовало огромного труда, и пришлось ждать несколько лет, пока выйдет второе издание, 36-строчная Библия, напечатанная частично в Бамберге в 1459–1460 годах. Издание Ментелина в Страсбурге выходит в самом скором времени (до 1461), за ним следует издание Фуста и Шеффера в Майнце (1462). Это важный момент, когда наиболее крупные издательства бросаются издавать латинскую Библию, в частности, библии печатаются в Базеле у Бернхарда Рихеля (ок. 1474), у Иоганна Амербаха (1479), а также у Иоганна Фробэна (1491).

В Парижских собраниях сохранилось 86 изданий инкунабул Библии на латыни, 7 из которых опубликованы до 1471 года, 36 – между 1471 и 1480 годами, 24 – между 1481 и 1490 годами, а 19 – в последнее десятилетие века. Соответственно, пик приходится на десятилетие 1470-х годов, после чего произошел спад, и книгоиздатели были вынуждены переориентироваться на другую продукцию. Если принять, что средний тираж издания составлял 500 экземпляров, получается, что в оборот было запущено 40 000 Библий, причем менее чем за полвека. Эта масса еще более значительна потому, что речь идет об издании, которое выходило в одном или часто в двух томах ин-фолио, в каждом из которых несколько сотен страниц. Некоторые мастерские сделали это своей специализацией, в первую очередь мастерская Кобергера, первое издание которого, воспроизводящее версию 1462 года, датируется 1475 годом, после чего вышли в свет и новые издания – 1477, 1478 (два издания), 1479, 1480, 1482, 1485, 1487, 1493 и 1497 годы. Анализ хронологии публикаций позволяет увидеть издательскую политику Кобергера начиная с 1477 года – с ее систематическими переизданиями, которые предпринимались по мере исчерпания запасов.

Вершина кривой приходится примерно на 1480-й, после чего рынок был насыщен, так что мастерские были вынуждены переориентироваться на инновации в плане самой книжной продукции. Новые нюрнбергские издания печатаются теперь уже не так часто, и в 1483 году выходит знаменитое издание немецкой Библии, выпущенной Кобергером, с великолепными иллюстрациями, – к нему мы еще вернемся. Изменения в рыночной конъюнктуре сопровождаются смещением географии производства, так что к 1475–1480 годам оно частично переходит в руки крупных иностранных мастерских. Первое издание латинской Библии за пределами немецкоязычного мира – это Библия, выпущенная в Риме Свейнхеймом и Паннартцем в 1471 году, представляющая собой очень большое ин-фолио в 628 листов. За ним последовали издания Иоганна Петруса де Феррарииса в Плезансе в 1475 году, Франца Реннера (из Хайлбронна) и Николаса Франкфуртского в Венеции в том же году, а также Матиаса Моравуса в Неаполе в 1476 году. Мы видим, что подавляющее большинство этих первых изданий, напечатанных за пределами немецкоязычных стран, являются результатом работы мастеров немецкого происхождения, так что переносятся не только техники и практики производства, но также издательские методы и сами публикуемые тексты – в Рим, Венецию, Неаполь и Париж. Фактически немецкие первопечатники, обосновавшиеся в Париже, Геринге, Кранце и Фрейбурге, в своих изданиях 1476–1477 годов следуют, опять же, майнцскому изданию 1462 года. Первый лионский печатник, опубликовавший Библию, является выходцем из пограничных земель, а именно из Лотарингии (Перрен Ле Массон, известный также как Латом, выпустивший Библию в 1479 году). Точно так же являются немцами и другие установленные печатники, обосновавшиеся по берегам Рейна – Маркус Рейнхарт и Николаус Филиппи, Матиас Хус и Иоганн Зибер…

Рынок и конкуренция снова играют главную роль в создании инновации на уровне продукта, когда происходит переход к изданию Библии на народном языке. Хотя основная масса европейского рынка печатной продукции в XV веке ориентирована на латинские издания, существует аудитория читателей из светских кругов, заинтересованных в текстах на народных языках. Движение за перевод Библии возникает уже в эпоху рукописей – в кругах, близких к религиозной реформе и к движению devotio moderna, а также, особенно, если брать Францию, в среде, близкой к королевскому двору. Очень рано разрабатывается теория печатных Библий на народном языке, поскольку первая немецкая Библия (на старом верхненемецком) была опубликована Ментелином в Страсбурге в 1466 году, однако сравнительно посредственное качество этой Библии свидетельствует о трудностях, которые возникли в ходе рабочих процессов совершенно нового типа (переводчиком, возможно, был Андреас Рюдигер, профессор теологии в Лейпциге). Тут же можно обратить внимание на то, что многие работы Ментелина были ориентированы на светский рынок: после первой немецкой Библии он печатает два других важных текста – «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха и «Младший Титурель» Альбрехта фон Шарфенберга в 1477 году[490]. С другой стороны, Ментелин использует в своей немецкой Библии готический шрифт с мелким кеглем, что позволяет ему поместить весь текст в формат одного тома ин-фолио – 406 страниц в два столбца, по 61 строке на странице. Очевидно желание снизить расходы, чтобы облегчить распространение и получить продукт, с которым проще иметь дело на рынке.

За Ментелином в 1470 году следует другой страсбуржец, Генрих Эггештейн, который издает Библию 1466 года, почти контрафактно, впоследствии это станет специализацией аугсбургских мастерских. В самом деле, хотя Аугсбург – один из крупнейших немецких городов того времени, его печатники сталкиваются с конкуренцией соседей из Нюрнберга, так что многие из них вынуждены специализироваться в особых областях, в частности издании контрафактов и книг на народных языках. Издания Библии на немецком выходят одно за другим у Йодокуса Пфланцмана (1475), Гюнтера Цайнера (1475–1476, затем в 1477) и Антона Зорга (1477 и 1480), – напомним о том, что Цайнер работал какое-то время в Страсбурге у Ментелина, так что здесь мы видим некоторый след преемственности между издательскими проектами разных городов. И опять же инновационные поиски подталкивают к тому, чтобы выделиться и раскрутить новый рынок: Цайнер придумывает, как выверить более качественный текст, чем у страсбуржца, и в начале каждой книги он помещает красивый сюжетный инициал, выполненный в технике гравюры на дереве. В колофоне особо указаны внесенные усовершенствования: эта версия представляется «более сильной, ясной и правдивой», лучше и сам язык. После смерти Цайнера (1478) гравированные доски приобретаются Зоргом, который использует их для своего издания 1480 года. Несмотря на активную цензуру в Кёльне, в этом городе также печатаются два издания, возможно, у Бартоломеуса фон Ункеля, который пользуется финансовой поддержкой Кобергера (1478)[491].

Великолепное издание, выпущенное Кобергером в Нюрнберге в 1483 году, включило в себя эти инновации, следуя, в основном, тексту издания Цайнера, но с использованием также 109 гравюр кёльнских изданий 1478 года.[492] Тираж оценивают в 1000–1500 экземпляров. В колофоне подчеркиваются улучшения как качества текста, так и его внешнего вида, то есть читаемости:

Верный текст был выправлен по-латыни, разбит при помощи пунктуации, в большей части глав и псалмов присутствуют подписи, уточняющие содержание и доводы. [Наконец, издание выпущено] с прекрасными картинами, которые показывают истории.

Другие издания на народном языке (старом верхненемецком), вышедшие до версии, подготовленной Лютером в Варбурге в 1519 году, были напечатаны в Страсбурге (1485) и Аугсбурге (1487, 1490, 1507 и 1518), а также в Любеке (1494), где было сделано издание на нижненемецком. В период Реформации мы перейдем к новой географии, к Тюрингии и Саксонии Фридриха Мудрого (1463–1525).

В Италии культурный трансфер все время идет из Германии, поскольку первое издание Библии на народном языке выходит у Венделина Шпейерского в Венеции в 1471 году в переводе Никколо Малерми – и большинство библий на итальянском языке до 1501 года выпускаются также в Венеции. То же самое воздействие рынка и конкуренции мы обнаруживаем и для инкунабул Библии на французском, которые сначала становятся специализацией мастеров не Парижа, а Лиона. Новый Завет на французском языке выходит в типографии Гийома Ле Руа по заказу Бартелеми Бюйе в 1476 году. Через два года следует Ветхий Завет, перевод которого был выполнен, однако, не по подлиннику, а по пересказу Петра Коместора[493]. Различные сокращенные издания Библии на французском публикуются в те же годы в Лионе, включая Библию с наставлениями Мартина Хуса (ок. 1477). С некоторым запозданием в 1488 году эстафету у лионцев принимает в Париже Антуан Верард, но он работает в несколько ином направлении – собственно, он всегда специализировался на продукции для обеспеченных придворных кругов, на которые и ориентирована его первая сокращенная Библия на французском. Он в последующие годы будет оставаться продавцом «настоящей» французской Библии, выпустив в 1496 году сокращенное издание и Библию в двух томах в 1498–1499 годах, которая будет переиздаваться в начале XVI века (ок. 1505 и 1517).

Новый Завет выходит на чешском языке уже с середины 1470-х годов, тогда как полная Библия будет опубликована в роскошном пражском издании в 1488 году. На фламандском языке сначала был выпущен Ветхий Завет (1477), Новый Завет – сильно позже (1522). Также можно упомянуть первое и очень раннее издание на каталонском языке, вышедшее в Валенсии в 1478 году. Значимость распространения Библии на народных языках определяет то, что традиция Священного Писания будет оказывать значительное влияние на Европу национальных государств, какой она в конечном счете и станет. Конструкция такой Европы будет еще больше закреплена в период Реформации созданием территориальных, а иногда и национальных Церквей: например, образование англиканской церкви опирается в значительной мере на народный язык – не только английской Библии Тиндейла (1537), но также и многочисленных печатных памфлетов.

Традиционный статус текста Священного Писания, данного в латинской Вульгате, неявно ставится под вопрос в силу двух причин: с точки зрения подавляющего большинства, поводом для вопросов и сомнений оказываются переводы или даже переложения, а с точки зрения ученых и гуманистов – рефлексия над источниками и их сопоставление. Проблематика текста и его анализ (филологический) вначале относится к религиозной области: в своем латинском комментарии на «Пандекты», опубликованные Жосом Бадом в Париже в 1508 году, Гийом Бюде развивает, в пику традиции Франциска Аккурзия, систематическую критику на основе различных версий, которые у него имеются, дабы установить наилучшее прочтение. Этот филологический метод (De Philologia, 1532) подразделяется на две отрасли – philologia minor, работающая с профанными текстами, и philologia major, работающая со Священным Писанием, которое рассматривается в качестве краеугольного камня знания в целом. Вначале усилия редакторов будут направлены на греческий, язык Нового Завета, но также изучается и еврейский, несмотря на определенные трудности, особенно в Рейнском регионе[494]. Рейхлин учился еврейскому в Италии: после De Verbo mirifico, изданного Амербахом в 1496 году, он в 1506 году выпускает первый учебник еврейского языка – Rudimenta linguae hebraicae.

После издания Quincuplex psalterium Лефевра д’Этапля предпринимается несколько попыток, все более амбициозных. В 1516 году Иоганн Фробэн, который знал о проекте издания полиглотты в Алкале, публикует в Базеле Новый Завет на греческом языке с латинским переводом, параллельно с Эразмом Роттердамским[495]. Успех издания определялся известностью последнего, но также новизной перевода и качеством ксилографических украшений, выполненных Урсом Графом. Два первых издания были выпущены тиражом более 3000 экземпляров в 1516 и 1519 годах, третье выходит в 1522-м, а четвертое – в 1527-м (к нему издатель добавил и текст Вульгаты). Однако, как мы уже говорили, первая настоящая полиглотта издана кардиналом Сиснеросом, архиепископом Толедо, она была напечатана Арнао Гилленом из Брокара в Алкале в шести томах в 1514–1517 годах. (Biblia complutense)[496]. Благодаря собранным кардиналом ученым она объединила в себе тексты на еврейском, латинском, греческом и в некоторых случаях арамейском языках: шестой том составляют словарь и грамматика еврейского языка, выступающие инструментами экзегезы. Тираж – 600 экземпляров, издание получает резонанс, существенно уступающий реакциям на издание Нового Завета Эразма Роттердамского, однако Complutense послужит основой для работы Ариаса Монтано в Антверпене над подготовкой к изданию Biblia regia Плантена (1569–1573)[497].

В Париже Лефевр д’Этапль публикует свой первый перевод Нового Завета на французский у Симона де Колина в 1523 году (это первая книга, выпущенная Симоном де Колином на народном языке)[498]. Эта публикация вскоре была изучена Сорбонной и в 1525 году осуждена. Филологическая рефлексия достигает своей кульминации в 1529 году с созданием Колледжа королевских читателей, в котором первая кафедра – это кафедра еврейского языка, тогда как Робер Этьенн получает в 1539-м титул королевского печатника книг на греческом и еврейском языках[499]. Именно он в том же самом году начинает подготовку еврейской Библии ин-кварто, которая была издана в 1544-м – его первая книга, напечатанная еврейским шрифтом. Последующие тома издаются отдельно, текст воспроизводит издание Сончино 1488 года[500]. Успех предприятия приводит к тому, что вскоре Этьенн выпускает издание формата in-16. Однако реакция церкви и особенно Парижского университета с началом Реформации все более обостряется, особенно после осуждения учения Лютера (1521). В 1523 году Сорбонна заявляет о том, что новые переводы, сделанные с еврейского или греческого, бесполезны и вредны, и что они должны быть исключены Церковью. Когда Тридентский собор в 1546 году постановил, что любая публикация текстов Писания должна проходить через главу епархии, факультет теологии Парижа смог осудить все латинские издания Писания, выпущенные Этьенном с 1528 года: осуждение, обнародованное в 1548 году, фигурирует в первом папском индексе 1559 года. Спустя два года Этьенн уезжает из Парижа в Женеву, его еврейские шрифты переходят к парижской династии книгопечатников Ле Бе.

Проект полиглотты подхватывается в русле контрреформации благодаря выходу Biblia regia Плантена. Ее издатель заручился поддержкой высокопоставленных лиц, среди которых кардинал Гранвель и особый секретарь Филиппа II Габриэль де Кайа. В Biblia regia приведены версии текста на пяти языках (еврейский, латинский язык Вульгаты, греческий и перевод с него на латынь, сирийский, халдейский (арамейский) и перевод с него на латынь), дополненные словниками, грамматиками и историческими комментариями. Плантен также выпускает в 1573–1574 годах издание еврейской Библии в небольшом формате ин-октаво, которое, очевидно, должно было, наряду с Новом Заветом на греческом и сирийском, утвердить издание священных книг на восточных языках[501].

Реформация

История изучения связи между книгопечатанием и Реформацией представлена обширной библиографией, и мы не собираемся давать здесь обзор этой литературы. Следует разве что подчеркнуть, что теория медиатизации занимает в этой проблематике основное место, о чем бы ни шла речь – о Слове Божьем, Писании и его экзегезе, Благодати и даже об образах и иконоборчестве[502].

Лютер, бывший августинец из Эрфурта, учившийся в Виттенберге и получивший докторскую степень в 1512 году, работает над «Псалмами» и «Посланиями Павла», разрабатывая в 1512–1513 годах свое учение о Благодати, которое он, занимаясь преподаванием, продолжает затем углублять вплоть до 1518 года: человек не может оправдаться своими поступками или волей; он спасается исключительно непостижимым даром Божьей Благодати. Принцип индульгенций и любой договорной религии становится поэтому неприемлемым («Невозможно подняться на небо на пергаменах и воске», – напишет Лютер). 31 октября 1517 года Лютер выступает с критикой индульгенций в своих «95 тезисах», написанных на латыни, которые он вывесил в виде рукописи на двери часовни августинцев в Виттенберге. «Тезисы» быстро переводятся на немецкий, печатаются и получают очень широкое распространение, так что их резонанс накладывается на распространившуюся в Германии критику «Римских князей», которыми стали князья Церкви. Конфликт все больше разрастается, его вехами становятся университетские дискуссии (disputationes) и печатные публикации, пока не доходит до разрыва с Римом (1519), отлучения от Церкви (июнь 1520), публикации «К христианскому дворянству немецкой нации», объявления Лютера вне закона в Империи и его бегства в Вартбург, в район Айзенаха, где он находит поддержку у герцога Фридриха Мудрого (1521). Именно здесь он занимается переводом Нового Завета на немецкий язык, который заканчивает примерно на три месяца раньше второго издания перевода Эразма Роттердамского и публикует в сентябре 1522 года в Виттенберге. Книга вышла в формате ин-фолио, проиллюстрированная гравюрами Кранаха. За несколько недель расходится 2000 экземпляров, так что уже в декабре приходится делать новый тираж. Полный лютеровский перевод Библии датируется 1534 годом. Успех Реформации с точки зрения «книжного дела» можно оценить по тому факту, что с 1522 года до смерти Лютера (1546) было выпушено 445 полных или частичных изданий его Библии, при этом массовое распространение получили также катехизисы и духовные гимны.

И хотя невозможно установить прямую связь между изобретением книгопечатания и Реформацией, вполне ясно то, что типография заставляет фиксировать тексты, то есть закреплять позиции, делая примирение более сложным и наделяя динамикой полемику, которая начинает, в свою очередь, работать в качестве усилителя. Реформация как религиозный, а потом и политический вопрос вскоре становится вопросом книжного дела. В своей рефлексии она и в самом деле отправляется от вопроса возвращения к тексту, но ее успех объясняется также проведением целенаправленной политики медиатизации. В итоге именно горизонт ожиданий потенциально широкой аудитории – вот что позволяет медиа проявить свое революционное воздействие, которому Лютер удивляется с некоторой наивностью, возможно наигранной, в своем знаменитом письме папе Льву X:

Я не могу понять, как мои тезисы, так же, как и другие мои работы или же произведения других профессоров, могут получить распространение в таком количестве мест. Они обращены исключительно к нашему […] академическому кругу…[503]

Фактически открытым остается вопрос о том, как послание на латыни, уже по этой причине предназначенное публике, состоящей исключительно из специалистов, так быстро находит доступ к гораздо большему числу читателей. Конечно, в Нюрнберге, Аугсбурге, Базеле или Лейпциге имеется и круг образованных читателей, интересующихся проблемами, которые передавались в проповедях ряда церковников. Пьер Шоню отмечает как раз, что «происходящее в XVI веке производится в пространстве […] максимального культурного накопления и максимальной культурной седиментации…»[504]. Ожидание уже сформировалось, и успех Лютера невозможно понять за рамками неявной критики вездесущего клира: в Кёльне, городе, где к 1400 году было 30 000 жителей, насчитывалось 19 церквей, около сотни часовен и 22 монастыря (по оценкам, соотношение представителей клира ко всем остальным составляло 1 человек к 9). Кроме того, политическая раздробленность мешает сформироваться немецкой национальной церкви, усиливая ее подчинение Риму. Играет роль также политическая позиция и интересы некоторых князей и магистратов, расстановка сил в отношениях с имперской властью, наконец, решения иностранных держав, особенно короля Франции, который всегда готов выступить против императора. Реформаторы усвоили урок, и их «медийные решения» преследуют одну самую важную цель: образовать максимально большой союз, который должен, конечно, правильно подобрать слова, но также должен скрепляться попечением о политике – это и есть изобретение «пропаганды»[505]. Характерны размышления по поводу языка: нужно писать на языке народа и использовать лишь простые и всем доступные термины.

Лютер теоретизирует это так:

Мать семейства нужно опрашивать у нее дома, детей – на улицах, простолюдина – на рынке, и понимать их на их наречии, причем и они должны понимать и воспринимать то, что говорим им по-немецки.

Отвлечемся на мгновение от Германии и взглянем на Англию. От пропаганды не так далеко до манипуляции: когда Томас Кромвель, секретарь Генриха VIII, устраивает отделение англиканской церкви, он инициирует проект перевода ряда текстов Эразма Роттердамского, чтобы они стали доступны максимально широкой аудитории. Однако перевод оказывается не слишком точен, и его, не испытывая особых угрызений совести, подгоняют под нужный смысл, дабы он больше стыковался с официальными «антипапистскими» позициями…[506]

Инновация также проявляется в широком применении печатных продуктов современного типа, листовок и брошюр (Flugschriften). Что касается содержания, речь идет о коротких текстах на немецком, излагающих недавние события в полемическом или пародийном ключе. Характерна также и верстка таких материалов: шрифты – наиболее распространенные из готических шрифтов, большое место отводится иллюстрации и даже карикатуре. В плане производства и распространения такие публикации дают двойную выгоду – их можно составлять и печатать очень быстро и с минимальными издержками, а потом распространять за пределами собственно профессиональных кругов, силами сторонников того или иного лагеря. Успех деятелей Реформации также следует связать с тем, что они очень хорошо разбирались в распространении материалов. Так, Иоганн Шабеллер предлагает – в своем неподражаемом стиле – Гийому Фарелю, который тогда был в Монбельяре, разместить вывески возле продавцов галантереей:

Отдайте же их какому-нибудь продавцу, чтобы у него появился аппетит к продаже книг, постепенно он приучится, да и заработает что-нибудь…[507]

«Легкость» объекта упрощает его массовое воспроизводство: успешный текст быстро подхватывается другими книгопечатнями, так что сеть производства и распространения пропорционально расширяется. Множитель продолжает работать и на уровне усвоения, которое осуществляется в максимально широком режиме, не только в индивидуальном чтении, но также в публичном чтении, за счет комментариев и т. д. Охваченная таким текстом аудитория намного превосходит количество экземпляров, тем более что отпускные цены снижаются по мере падения себестоимости. Даже если количественные оценки приблизительны, предполагалось, что с 1501 по 1530 год в Германии было опубликовано 8000 статей и листовок. Тем же инструментом начинают пользоваться и другие партии, в частности такой текст, как Zwölf Artikel («Двенадцать статей») взбунтовавшихся крестьян, быстро перепечатанный в пятнадцати городах. В период с 1517 по 1520 год, по оценкам, было распространено более 300 тысяч экземпляров тридцати работ Лютера[508], и даже из Франции уже в 1520-м Цвингли пишет, что

Нет [в Париже] книг, покупаемых более жадно, чем [книги Лютера]. Одна книжная лавка продала их 1400. Везде постоянно говорят о Лютере.

Наконец, подъем протестантской печатной продукции напрямую связан с новой географией «книжного дела» в Германии. Лейпциг и книгоиздательские города Саксонии (сначала Виттенберг, а позже Галле и др.) закрепляются в качестве пространства производства «немецкой книги» в противоположность «международному книгопечатанию» на латыни, сосредоточенному на Западе (во Франкфурте-на-Майне и его ярмарках) и в XVII веке постепенно пришедшему в упадок. С 1519 года главным лютеранским книгоиздателем становится Мельхиор Лоттер в Виттенберге и Лейпциге, но вскоре к движению подключаются и другие, в частности Георг Рау, издатель «Аугсбургского исповедания» Меланхтона (Confessio Augustana), а позже певчий в церкви Фомы в Лейпциге. В этом процессе участвуют и другие составляющие пропаганды, помимо печати и гравюры, например, портреты Лютера, выполненные Кранахом и его мастерской, которые получают широкое распространение с 1521 года в форме картин, но особенно при посредстве гравюры: теперь каждый может узнать лицо Деятеля Реформации или герцога Саксонского на той или иной гравюре или карикатуре. То, что Дюрер присоединяется к тезисам Лютера, равно как и многие гуманисты, в числе которых Меланхтон, также сыграло важную роль.

Немецкая ситуация осложняется рядом взрывоопасных моментов и политической конкуренцией: реформаторы не хотели создавать новую Церковь, но события 1524–1525 годов вышли из-под их контроля, и в результате Лютер призывает князей подавить восстание крестьян. Аугсбургский рейхстаг в 1530 году доказывает, напротив, что религиозное единство, которого хотел Карл V, невозможно, и с этого момента протестанты начинают организовываться в территориальных границах различных княжеств, составляя при этом и более широкие федеративные структуры. Уже после смерти Цвингли (1531) лютеровское учение теряет свой всеобщий размах, поскольку теперь оно «скомпрометировано» связью с князьями или магистратами. Возрождение лютеранства будет связано, по сути, с кальвинизмом[509].

Ограничения: порядок книг

Прорыв, совершенный медиа, провоцирует брожение, которым сумели воспользоваться гуманисты и ученые, но он также сопровождается утверждением новых практик чтения, другой шкалы ценностей, а в перспективе и полной реорганизации модели знания. В античности или в Средние века порядок мира выстраивается в согласии с концентрической замкнутой на себя системой, которая при христианстве организуется вокруг фигуры Бога – в виде последовательных кругов творения: именно их мы видим на своде Пармского баптистерия, а также на великолепных гравюрах первых листов «Нюрнбергской хроники». Увеличение числа книг и изменение статуса текста создают угрозу распада: как и сегодня, когда у нас появился экран и интернет, система знаний, похоже, теряет связность, уступая некоему хаосу, который грозит подорвать все устои, а потому в самом скором времени обнаружится потребность заключить практики чтения в определенные рамки, и не только за счет верстки как определенного приема. Размыкание ситуации потребует контроля, точно так же, как фиксация и распространение модели печатной страницы требуют заключения слов и языка в рамку, поддерживающую социальный «надзор» и привлечение внимания к конкретным идеям. Потенциальные возможности, открытые медиа, в ближайшей перспективе запускают процесс замыкания и изоляции: на рост дерегулирования нужно ответить регулированием нового типа.

Текст и норма

Перейдем сразу же к первому упомянутому пункту: книгопечатание – весьма мощный инструмент в плане определения и организации текста как такового. Нормализованное устройство книги, состоящей из тетрадей, отсылает к линейной, аналитической и иерархизированной структуре мысли: линейной, потому что приходится следовать за развитием речи, которое является линейным; аналитической, поскольку анализ системы алфавита продолжается в анализе речи и разбиении ее на фразы, абзацы, главы, части и т. д., которые становятся опознаваемыми благодаря порядку печати, организуясь в материальной структуре тома в виде листов и страниц; иерархизированной, поскольку этот анализ все более мелких единиц заменяет мнемотехническую референцию детальной и абстрактной шкалой элементов речи. Вполне логично, что такая нормализация в итоге завершится нормализацией грамматики, орфографии и использования «классического» языка. Наконец, умножение числа книг требует их классификации в соответствии с более точным, то есть собственно эпистемологическим, распределением на фундаментальные знания и те, что считаются теперь вторичными, – что соответствует образу древа знаний.

Мы уже сказали, что письменный текст и еще больше текст печатный существовал в качестве носителя определенных ограничений и социального контроля. И наоборот, песнопения, крики и спонтанные проявления отвергаются в качестве формы подрывной деятельности, а потому должны подавляться. В 1562 году в Валансьене два еретика осуждаются на сожжение, однако толпа спасает их от казни – и скандалом является прежде всего публичная песнь, исполняемая несмотря на запреты, вывешенные по всему городу:

Говорим вам и сообщаем, что публичными объявлениями нашего короля, запретами, оглашенными в этом городе, было всякому запрещено петь псалмы Давида на улицах и в собраниях, однако господам превотам и судьям стало известно, что Мари Массар […] в день, когда ожидаемая казнь заключенных вызвала подъем чувств, вышла вперед, встав с толпой певцов на рынке и пела вместе с другими, совершенно презрев и унизив суд, тем самым укрепив смелость тех, кто готовил избавление двух заключенных…[510]

В следующем году у городских ворот запрещаются проповеди «зеленой Церкви» и вывешивается соответствующее объявление[511].

Дело в том, что печать дает возможность фиксировать и, главное, распространять нормативные и регламентирующие тексты также и властям. При Шеффере и первых типографах издание правовой литературы сначала сосредотачивается на «научном» праве, то есть больших юридических сборниках и комментариях к ним, и все это издается на латыни. В XVI веке основные лионские издательства продолжают работать в этом секторе. Но в то же время мы наблюдаем развитие нового направления, когда толчок получает история права (вспомним в этой связи о Жаке Кюжа), а также постепенно складывается современная система регламентации – в этом случае на народном языке. Ограничимся французским примером: сборники записей обычного права – кутюмов, относящиеся к области частного права, становятся первым предметом систематической публикации, что является следствием ордонанса 1454 года (Монтиль-ле-Тур), предписывающего письменное изложение кутюмов. Первый «Общий сборник кутюмов», опубликованный в 1517 году, открывает серию, которая завершится в 1724 году «Новым общим сборником кутюмов» Бурдо из Ришбура. С точки зрения издательской экономики к этому первому собранию следует добавить и издания сборников особых кутюмов, прежде всего в Мэне и Анжу (начиная с 1476 года), а потом постепенно и во всем королевстве. Это ограничение будет теоретизировано французской монархией в ордонансе Виллер-Коттре (1539). Наряду с частным правом складывается область публичного права и государственных дел: один за другим в течение XVI века создаются важные нормативные тексты, организующие функционирование королевства, и это в эпоху, когда у монархии, как это ни парадоксально, становилось все меньше средств для применения таких документов (ордонансы Виллер-Коттре, Орлеана, Мулена и Блуа). В то же самое время создание должности королевского типографа (1539) позволит со временем закрепить за ним исключительное право на печатание публичных документов. В конечном счете образец упорядоченного общества задается двором, и именно благодаря формированию рамки для нового медиа книгопечатания двор во Франции навязывает свое решение остальной части общества. «Книге-машине» соответствует «король-машина» эпохи правления Людовика XIV[512].

Умножение наименований и экземпляров приводит, помимо прочего, к определению и закреплению нормализованного языка. Итальянский – это уже итальянский Данте, первое издание которого выходит еще в 1472 году у Ноймайстера в Фолиньо. В Англии Кекстона беспокоит многообразие диалектов, однако обязательным для своих изданий он в конечном счете делает английский Лондона и двора. В Германии выбор будет сделан Лютером, который желает при помощи печати обращаться к максимально широкой публике. Во Франции ситуация сложнее: с одной стороны, народный язык закрепляется использованием его при дворе и администрацией; с другой – между гуманистами и писателями ведется спор о языке, а потому начата работа, нацеленная на то, чтобы обогатить французский и довести его до статуса языка культуры, ранее закрепленного за латынью. Когда в 1529 году Жоффруа Тори публикует свой «Цветущий луг» (Champ Fleury), он разбивает изложение на три части, причем задача первой – «определить и упорядочить французский язык неким правилом элегантной речи на хорошем и неиспорченном французском языке»[513]. Двигаясь в несколько раблезианском русле, автор критикует тех, кто портит и искажает французский язык, «разбойников латыни», «шутников», «любителей жаргона», а также «изобретателей слов» и «выдумщиков». Он предлагает определить для языка «правило», чтобы «речи и слова оставались неповрежденными и чтобы им внимали со всем разумом и честью», а также чтобы избежать слишком быстрых изменений. Тори объясняет, что он мог бы написать свой трактат на латыни, но:

Желая в какой-то мере приукрасить наш французский язык, и дабы им могли наряду с людьми, образованными в словесности, пользоваться и простолюдины, я решил написать на французском. Я уверен, что может отыскаться какой-нибудь хулитель и зануда, который скажет, что я хочу предстать автором чего-то нового […]. Итак, я буду писать на французском, в моем скромном стиле и на родном языке […]. И в этом я могу наверняка показаться изобретателем нового, поскольку пока никто не изволил преподавать в письменной форме на французском языке манеру и достоинства письма, но, желая в какой-то мере прояснить наш язык, я довольствуюсь тем, что подам первый знак, который заставит какого-нибудь человека благородного духа продвинуться дальше, как сделали некогда греки и римляне, упорядочить французский язык и подчинить его правилу произношения и благозвучной речи […]. Здесь я обращаюсь к латинским поэтам и ораторам за свидетельством, чтобы показать, что и у нас есть дар грации в нашем прекрасном французском языке.

Эта мысль будет подхвачена и развита Дю Белле в 1549 году в его «Защите и прославлении французского языка»[514]: французский язык не может считаться варварским, и даже если он не такой богатый, как греческий или латынь, он уже значительно развился, и благодаря труду писателей однажды он сможет достичь совершенства, сравнившись с греческим и латынью. Дю Белле несколько раз возвращается в своем тексте к решающей роли, которую он приписывает Франциску I, так что специфика Франции обнаруживается, прежде всего, в культурных аспектах политики.

Попытки нормализации обращаются также на эстетику книгопечатания, и в этой области Жоффруа Тори занимает особое место. Он родился в Бурже, дважды посетил Италию и провел там какое-то время, затем приехал преподавать в Париж, где открыл книжную лавку, а потом и типографию (1529). Его «Цветущий луг» – трактат, «в котором содержится искусство и наука должной и истинной пропорции аттических букв, которые также называют античными, и обычных римских букв, в соотношении с пропорциями человеческого тела и лица». По мнению автора, речь идет о том, чтобы определить границы типографской терминологии и усовершенствовать ее, работая на пользу общества и во славу родины. Эстетические рамки определяются «должной пропорцией» и симметрией, в их статусе соединяются библиографические отсылки и геометрические «доказательства», тогда как мера задается фигурой человека. В начале приводится таблица авторитетов, в данном случае авторов и других «достойных людей», упомянутых в тексте, это не указатель, поскольку нет никакой системы ссылок, которая бы позволяла находить различные отрывки, а просто алфавитный список, который замыкает на себя корпус авторитетных источников, выделенный автором и в тот период времени вполне узнаваемый. Выбор того или иного языка, латинского или французского, для имен, так и не был сделан, так что имена варьируются в зависимости, судя по всему, от устоявшейся традиции, поэтому Тори пишет Cicero (Цицерон по-латыни), но Эразма Роттердамского называет по-французски. Впрочем, в тексте он не раз возвращается к вопросам французского или иностранного произношения:

Я не скажу в этой работе ничего такого, чего не смогу доказать авторами, достойными доверия, и доказательством столь же естественным, как очевидные доказательства геометрии, что можно будет увидеть по нижеприведенным фигурам, выполненным по линейке и циркулю, так что они совершенно достоверны и соразмерны.

Заключение печатного текста в рамки продолжается благодаря уточнениям, которые придают ему знаки пунктуации. Затем автор переходит к еврейским и греческим буквам, а также к разным категориям «французских букв»: инициалам («украшениям») в начале книги, разным начертаниям букв и т. д. Не забывает он о буквах в цветах и даже об «утопических» буквах – термин выглядит несколько парадоксальным в той области, которую он старается подвергнуть рационализации и нормализации. Можно заметить, что Тори использует термин «аттический», вместо «античный»: это отсылка к Древней Греции, к которой воображаемая генеалогия напрямую привязывает королевство, обходя римлян как посредников, от которых хотелось бы избавиться. Геометрическая основа его конструкций задана двумя буквами – «I» и «O», в которых Тори видит также напоминание о легенде Ио: типографическая эстетика и ее обоснования сохраняют вполне очевидные политические аспекты – как в выборе народного языка, так и в статусе, которым наделяется греческая традиция. Наконец, в книге, несмотря на ее небольшой формат и необходимость включить в нее многочисленные ксилографии, разрабатывается исследование принципов постраничного расположения текста.

Контроль над медиа

Необходимо провести различие между несколькими проблемами, связанными с разными задачами – защиты экономических интересов профессионалов книжного дела за счет издательской привилегии, контроля над содержанием книг посредством цензуры, а позже и ограничения числа участников рынка, особенно в области книгопечатания, а потому и снижения конкуренции или даже решения вопроса интеллектуальной собственности и авторского права. Но во всех случаях речь идет о том, чтобы заключить печатное производство в какие-то рамки и окружить его каноном законных положений, его ограничивающих. Но перед историком, помимо всего этого, всегда встает еще и проблема нормативного характера регламентирующего текста и его реальной эффективности.

Привилегия представляет собой разрешение, посредством которого политическая власть защищает интересы профессионалов книжного дела, гарантируя исключительное право на определенный текст тому, кто напечатал его или заказал его печать: запрещается публиковать и даже импортировать и продавать тот же самый текст на протяжении определенного периода времени, обычно пяти или десяти лет, на территории, подведомственной органу власти, который предоставил эту привилегию. Мы уже отмечали, что первый акт такого типа датируется 1469 годом, когда сенат Венеции предоставляет привилегию на пять лет Иоганну Шпейерскому на его издание работ Цицерона. Цель – защитить книгоиздателя, который сделал необходимые вложения в публикацию, причем известно, что нунций будет постоянно жаловаться на слишком мягкий, с его точки зрения, контроль со стороны Венеции… Во Франции, как и в других местах, для приобретения инструмента защиты сначала нужно заручиться поддержкой высшего общества. Жак Понсо, врач Карла VIII, получает при посредничестве Константина Ласкариса пятилетнюю привилегию на издание Авиценны у Трехселя – и в первом томе воспроизводится письмо гуманиста[515]. По подсчетам Элизабет Армстронг, в период 1498–1526 годов Большой канцелярией королевства было выдано 106 привилегий в области книжного дела[516].

Ведущие книготорговцы вскоре понимают, насколько им выгодно систематически добиваться привилегий, свидетельство о которых они размещают в самих книгах. Во второй части заглавия «Цветущего луга» перед местом выхода книги указывается, соответственно, что «на эту книгу была пожалована нашим Королем десятилетняя привилегия», при этом штраф для возможных производителей контрафакта составляет 100 марок серебром и конфискацию тиража. Полный текст подписанного в Шенонсо акта воспроизводится в самом начале книги. Также вполне логично, что, поскольку привилегии становятся рыночной ценностью, основные участники рынка, работающие с заграницей, такие как Джунти, прилагают все усилия, чтобы заполучить много привилегий в разных государствах, в которых они намереваются заниматься распространением своей продукции, – в случае Джунти это Венеция и Неаполь, Испания и Франция. Однако растущая географическая интеграция западноевропейских государств приведет, как это ни парадоксально, к падению эффективности привилегии. В XVIII веке наибольшая часть французской литературы производится как контрафакт за границей, и в некоторых случаях ввозится обратно в королевство, тогда как именно немецкие деятели книжного мира составляют планы по недопущению контрафакта на бурно развивающийся немецкоязычный рынок, политическая раздробленность которого приведет, однако, к невозможности контроля[517]. И наоборот, система привилегии стремится закрепить положение самых крупных игроков, а также склоняет их к тому, чтобы они как можно строже соблюдали всю совокупность правил и постановлений, принятых в области управления книгоизданием. Привилегия в данном случае функционирует в качестве фактора, благоприятствующего консерватизму.

Другой важный элемент, наряду с коммерческой защитой, заключается в контроле над содержанием: доктринальная цензура (censura) проводится факультетом Теологии; религиозная цензура – церковными властями, Папой, епископом или собором; третья модель – политическая цензура – связана исключительно со светскими властями. Вторая особенность противопоставляет предварительную цензуру (проводимую до публикации) и репрессивную (проводимую после публикации). Последняя наиболее эффективна, поскольку она применяется после печати экземпляров, которые становятся предметом запрета на распространение или ареста: такая цензура наносит значительный урон лицу, ответственному за издание, печатнику или книготорговцу, подкрепляя тем самым практику самоцензуры. Еще одно, на этот раз последнее, различие, которое на практике применять намного сложнее, связано с определением органов, занятых цензурой, – Церкви и ее представителей, князя, университета, королевского двора и т. д. Когда Эразм Роттердамский выступает против тех, кого он называет «монахами», он обозначает этим термином докторов, которых обвиняет в том, что они желают заменить своей властью власть князя. Проблема усложняется из-за того, что эти «монахи» в юридическом отношении не зависят от гражданских властей и что часто не совсем понятно, от кого они зависят и в рамках собственно Церкви: «эти шуты, поощряемые таким положением вещей, окончательно обнаглели»[518].

С появлением книгопечатания начинают формироваться новые установки, когда в Германии публикация немецкой Библии в Кёльне (1478) подталкивает университет этого города выпросить у Папы мандат, разрешающий университету цензурировать книги (предварительная цензура). В 1485 году архиепископ Майнца делает тот же шаг. Две буллы, принятые в 1501 году (Inter multiplices) и 1515 году (Inter sollicitudines), учреждают предварительную цензуру, причем последняя булла, провозглашенная Львом X на пятом Латеранском соборе, формулирует в общем виде принцип, согласно которому все публикуемые книги должны будут сначала получить разрешение Церкви[519]. Но после 1517 года книготорговцы очень быстро почувствовали в Реформации удачную возможность, а распространение первых лютеранских текстов оказывается еще более значительным потому, что немецкие профессионалы в «малом мире» книги по-прежнему составляют весьма большую долю[520]. Университеты Кёльна и Лувена осуждают лютеранские тезисы (1517), а позже их примеру последуют Рим с Парижем: буллами Exurge Domine (1520) и Decet Romanum pontificem (1521) Лютер отлучен от церкви, а его книги осуждены на сожжение. Большая часть интеллектуалов, соглашаясь с Эразмом Роттердамским, полагает теперь, что определенный контроль необходим, хотя бы для того, чтобы избежать скандалов и защитить честь тех, кто в некоторых случаях уже стал публичными фигурами – авторами. Однако это обоюдоострое оружие иллюстрирует парадокс цензуры: Эразм получил от короля эдикт, запрещающий распространение одной книги сочинения Беды, однако он жалуется на то, что запрет становится поводом для продажи и что книга поэтому расходится еще быстрее, хотя и продается из-под полы. В конечном счете репрессии и аутодафе оказывают противоположное задуманному воздействие, и Эразм Роттердамский подчеркивает, что успех Реформации лишь закрепляется попытками ее подавления:

Протесты лишь прославили эти книги, которые ранее были известны немногим, и подтолкнули к их прочтению людей, которые сами никогда бы об этом и не подумали. Это принесло немалую выгоду книготорговцам, которые распространяли свои экземпляры тем более успешно, чем безумнее их поглощали люди[521].

Дело в том, что игра цензуры может развиться только в связке с новой парадигмой публичности, что тем больше склоняет к определенной умеренности, чем меньше кажется достижимым глобальный контроль медиа: когда Эразм Роттердамский в 1523 году объясняет Папе, что он хотел бы, чтобы «если это возможно, […] было ограничено даже и разрешение на памфлеты», он уже неявно сомневается в реалистичности своего предложения[522].

Но если Эразм Роттердамский остается сторонником умеренности, окаменение оппозиции вокруг религиозной проблемы, приведет к тому, что с 1520-х цензура будет все больше пониматься как совокупность репрессивных инструментов, которые будут систематически организовываться и применяться на практике. Распространение печатных материалов заставляет Сорбонну первой опубликовать «Указатель» (Index) книг, запрещенных ею (1542), и этому образцу последуют затем в Лувене (1546), Португалии (1547), Венеции (1549) и Испании (1551). Первый римский «Указатель» выпущен Павлом IV в 1558 году, в него включено около тысячи запрещенных наименований вместе со списком имен 61 печатника, вся продукция которых запрещена, но решающий этап знаменует собой именно «Указатель Тридентского собора». В 1571 году новая Конгрегация Индекса берет на себя задачу расширить список. К концу XVI века он будет включать 2400 запрещенных книг.

Чрезвычайно быстрое распространение лютеранства и сопровождающие его «скандалы», подталкивают в то же самое время к развитию собственно политической цензуры, организацию которой берет на себя власть. Во Франции работы Лютера в 1520-х годах можно найти в большом количестве в Париже и во многих провинциальных городах (в Мо, Бордо, Гренобле, Лионе, Авиньоне и т. д.). Королевское постановление от 18 марта 1521 года, подтвержденное приостановкой действия Парламента в июне, запрещает распространение книг, связанных с теологическими проблемами, которые не были предварительно одобрены факультетом Теологии Парижа. Почти тотчас (4 апреля) этот факультет осуждает Лютера в 104 положениях, которые одобрены Парламентом, и можно отметить, что это решение получило публичную огласку, по традиционной модели – под звуки труб:

По постановлению 1521 года, субботы третьего августа, было под звуки труб на перекрестках Парижа, со двора Парламента разглашено, что все книготорговцы, печатники и другие люди, у которых есть какие-нибудь книги Лютера, должны принести их в течение восьми дней на этот двор, под угрозой штрафа в сто ливров и тюремного заключения…[523]

С тех пор система контроля постоянно развивается: Парламент приказывает изъять все экземпляры Лютера и Меланхтона, изучить их и в случае необходимости уничтожить. Также преследуются переводы Библии и часословов (1523). Конечно, книготорговцы, у которых порой скапливается большое количество наименований, внезапно попавших под запрет, сопротивляются этим мерам, но неопределенность ситуации обусловлена прежде всего позицией Франциска I. Например, в 1526 году именно король вмешивается, чтобы прекратить преследование Эразма Роттердамского и Лефевра д’Этапля, а также запретить распространение книги Ноэля Беда, синдика факультета Теологии. Дело Беркена, развивающееся в этот же период, иллюстрирует сложившуюся расстановку сил: Луи де Беркен, фламандский дворянин, родившийся в 1490-м и учившийся в Орлеане, переводит Лютера, Эразма Роттердамского и Ульриха фон Гуттена, а также сочиняет «Фарс теологастров». Он дважды представал перед Парламентом в качестве обвиняемого, но его не осуждали, поскольку за него вступался король; однако в третий раз короля не было на месте, и Беркена, приговоренного к смерти, спешно казнили (1529), пока Франциск I не вернулся[524]. Спустя два года Парламент постановляет обязательный обход книжных магазинов с целью изучения книг и наложения ареста в случае необходимости.

Ситуация еще больше усложняется после «Дела листовок» (17 и 18 октября 1534 года), из-за которого Парламент в Париже вынес решение о шести казнях. Среди осужденных фигурируют три профессионала книжного дела, включая Антуана Ожеро. Король в начале 1535 года издает, как мы уже отмечали, эдикт, запрещающий в королевстве книгопечатание, но это распоряжение вскоре было отозвано. Выпуск в 1536 году в Базеле «Наставления в христианской вере» Кальвина на латыни усиливает напряжение, стороны конфликта еще больше ожесточаются, и для печатников, наиболее близких к гуманизму, ситуация становится все более невыносимой. Поскольку перевод «Наставления» запрещен (1542), многие книготорговцы и печатники предпочитают уехать в Женеву, других же казнят, начиная с Этьена Доле (1546)[525]. После смерти Франциска I эдикт Шатобриана реорганизует и развивает цензуру протестантских книг (1551). За пределами королевства казни также отмечают собой кульминацию репрессий, как в случае Уильяма Тиндейла, осужденного на сожжение в Вилворде в 1536 году.

Французская ситуация прямо противоположна испанской, в которой центральное место отводится Инквизиции. Инквизиция, созданная в начале XIII века для защиты веры от ересей, представляет собой институт, противоречащий даже церковному праву, однако его влияние в эпоху, которая нас интересует, стало малозначительным, если не брать именно Испанию, где католические короли добиваются в 1478 году от Папы буллы о создании испанской Инквизиции под их властью. Торквемада – первый великий инквизитор (1485–1494). В тот же период постепенно вместе с Высшим советом и региональными трибуналами вводится в строй специальная система управления. Если первоначально задача состояла в контроле обращения евреев и мусульман, начиная с 1492 года Инквизиция переходит к проведению репрессивной цензуры, а затем расширяет свою деятельность и по отношению к сторонникам Реформации. В то же время «Прагматика Толедо» (1502) закрепляет за католическими королями право разрешать печатание. Инквизиция контролирует с 1533–1536 годов импорт книг в Испанию. В 1551 году она публикует первый «Указатель», основываясь на индексе Лувена, второй «Указатель» – в 1559 году, а «Общий указатель» – в 1583-м. Речь идет о чрезвычайно громоздкой структуре, которая в итоге даже для разрешенных изданий создает такие условия публикации и такие сроки, которые часто отпугивают издателей.

Контроль и цензура не являются исключительной вотчиной католических государств, и известно, что Лютер, а потом и Кальвин одобряют контроль текстов. По мнению Лютера, контролировать производство и распространение книг нужно потому, что большинство читателей не могут выработать для себя этику чтения, читают слишком много, слишком быстро и без разбора. Он разрабатывает (но это пока еще только 1520 год) концепцию практики достаточно традиционного чтения. Согласно его мнению, доктора, включая докторов теологии, – это креатуры университетов, тогда как лишь Святой Дух «является доктором Священного Писания». Единственный способ достичь его состоит в некоей форме интенсивного чтения – читать и перечитывать одни и те же тексты, учить наизусть и полностью их усваивать. Таким образом, это все та же логика авторитета, которая больше напоминает средневековые концепции чтения, чем современное решение гуманистов, принятое ими касательно проблемы общения с текстами и их авторами:

Что касается книг, следовало бы также сократить их число и выбрать лучшее, также не нужно читать много, но лишь хорошие книги, причем последние читать часто, пусть и понемногу – вот что делает сведущим в Священном Писании и в то же время благочестивым. Даже и писания всех Отцов Церкви следовало бы читать лишь какое-то время, чтобы по ним знакомиться со Священным Писанием; мы же читаем их сейчас, чтобы на них и закончить, и никогда так и не доходим до Писания…[526]

Это противопоставление теоретически осмысляется в виде противоположности общей массы (gemein) и меньшинства, специальное образование которого дает ему компетенцию, необходимую для того, чтобы управлять Церковью. Кохлеус будет даже жаловаться на то, что

Новый Завет Лютера разошелся при посредстве печатников в таком количестве экземпляров, что даже портные и сапожники, […], женщины, невежды, которые приняли это новое лютеровское Евангелие и умеют немного читать по-немецки, жадно изучали его в качестве источника абсолютной истины…

Не все гуманисты одинаково одобряют упрочение доктрины, которая видит смысл всего исключительно в Священном Писании. Однако и Кальвин не будет поддерживать мысль, будто каждому нужно позволить читать, что ему вздумается, пусть даже и Писание: чтобы его читать, нужно получить наставление и научиться правильному пониманию от тех, кого Бог призвал обучать других. Цензура, учрежденная в Женеве в 1539 году, вводит процедуру предоставления рукописной копии текста для его изучения, а также механизм предварительного разрешения Совета и обязательное депонирование с целью контроля. Даже если эти меры исполняются не всегда точно, они все-таки приведут к ряду судебных приговоров.

Печать и власть

Действия власти по отношению к медиа оказываются неуверенными и даже иррациональными. Во Франции власть пытается ответить на крах медиа введением системы управления книжным делом, однако игра развивается, все более запутываясь, между тремя конкурентами, которыми оказываются король, Парламент и Церковь. Надзор обычно осуществляется за счет идентификации изданий и отвечающих за них лиц. Уже Эразм Роттердамский полагает, что всякая публикация должна нести на себе имя автора и указание на место выхода в свет и имя типографа: в записке базельскому магистрату он указывает, что отсутствие этих составляющих должно караться, причем наказание должно быть еще строже в случае неверных сведений (ок. 1525)[527]. Но в королевстве важную роль суждено было сыграть именно ордонансу Мулена (февраль 1566), который в своих 86 статьях организует всю систему книгопечатания и книжной торговли, оформляя ее в полном и систематичном виде. Подчиняя возможность выпуска книги получению привилегии, скрепленной печатью Большой канцелярии (статья 78), текст определяет принцип всего французского книжного дела в эпоху Старого порядка, в котором коммерческая защита, предоставляемая привилегией, дублируется механизмом контроля:

Запрещается любым лицам печатать или же заказывать печать каких-либо книг или трактатов без нашего разрешения, позволения или писем с дарованием привилегий, скрепленных нашей большой печатью, также предписывается печатнику ставить на издание свое имя, место проживания вместе с вышеупомянутым позволением и привилегией, под страхом конфискации имущества и телесного наказания.

Однако в то же самое время книгопечатание начинают использовать для «прославления» власти, которая долгое время была близка гуманистическому движению. В 1529 году Франциск I учреждает институт королевских читателей, будущий Коллеж де Франс, который противопоставляется Сорбонне, и первым главой кафедры еврейского языка становится Ватабль, бывший член «группы Мо». Его курсы посещает молодой Кальвин. Семь лет спустя эдикт Монпелье запрещает выставлять на продажу книгу, которая не была передана в Королевскую библиотеку, однако цель этой меры не столько в контроле, сколько в иллюстрации: следует избегать потери изданий из-за небрежности в хранении. Суверен внимателен к качеству печатных работ: Карл VIII первым подчеркнул исключительный успех «Моря историй», изданного Пьером Леружем для Винсена Коммена в Париже в 1488–1489 годах, пожаловав последнему первый титул королевского печатника. Франциск I утверждает этот титул, пожаловав его пожизненно Роберу (I) Эстьенну, «королевскому печатнику на латыни и еврейском языке», а затем и на греческом. Объединение библиотек Блуа и Фонтенбло в 1544 году (последней с 1520-х годов управлял Гийом Буде, умерший в 1540-м) создает основу для будущей Королевской библиотеки и завершает создание системы, в которой «изящная словесность», книгопечатание и графические искусства – все в равной мере призваны прославить монархию и королевство.

Заключение

Именно [с прохождением Мыса Доброй Надежды] люди из самых отдаленных краев стали необходимы друг другу; […] повсюду они обменивались своими мнениями, законами, обычаями, лекарствами, болезнями, добродетелями и пороками…

Гийом Франсуа Рейналь «История двух Индий», 1770 год

ЗА ТРИ ПОКОЛЕНИЯ в системе социальной коммуникации западных обществ произошло беспрецедентное изменение: книгопечатание подвижными литерами утвердилось повсюду, возникла целая экономическая отрасль, получили повсеместное распространение новые практики чтения и обновились категории интеллектуальной репрезентации. Речь идет о самой настоящей революции, просто потому, что мы присутствуем при смене систем коммуникаций одновременно с радикальным обновлением условий и практик чтения и усвоения текстов.

Хронологии

Первая группа наблюдений касается хронологии этого комплекса явлений. Книгопечатание возникает около 1450 года, но схема, которая должна быть выстроена историком для того, чтобы сделать этот процесс понятным, гораздо шире[528]. У исходной точки изменение стало возможным благодаря определенному числу предшествующих изменений и, в частности, глубинной эволюции экономики рукописей: с XII–XIII веков мы глубже погружаемся в принципы рынка, в корне отличающиеся от принципов автономного производства (монастырь составляет свою библиотеку из написанных копий). Письменность и связанные с нею технологии все глубже проникают в общество западных городов, перед которыми они открывают новые возможности для экспансии, идет ли речь о развитии торговли и экономики или о создании более современных политических структур, даже о территориальной экспансии с началом великих географических открытий. Наконец, изобретение Гутенберга встраивается в череду самых разных новаторских изысканий. Оно отмечает апогей открытия, которое началось уже очень давно, и происходит в пространстве максимальной консолидации инноваций, в пространстве рейнских городов и всей Центральной Европы.

Но категория изменения должна исследоваться и после того, как произошло изменение, и исторический анализ подчеркивает влияние логики преемственности. Это внутренняя преемственность: то, что создается на новом печатном носителе, говоря современным языком, – это, что вполне естественно и даже, можно сказать, неизбежно, а именно старое содержание. А также формальная преемственность: первоначально наблюдается желание воспроизвести рукописную форму, идет ли речь о почерке, постраничном расположении текста, формате или же образцах украшений и иллюстрирования. Возможности, предоставляемые печатью, осознаются медленно, а изучаться и использоваться начинают и того позднее, – ярким примером этого процесса может служить история титульного листа. Инновация разрабатывается на точке пересечения между различными конститутивными игроками литературного поля, которое реорганизуется вокруг данного медиа: она исходит от профессионалов книжного дела, которые занимаются ею с целью расширения своей деятельности. Но инновация также исходит и от потребителей, точнее, от определенной их категории, которая одновременно меняет и практики чтения, и категории репрезентации. Наконец, в этом участвуют авторы и ученые: их типология довольно разнообразна (автор, пересказчик, переводчик, корректор и т. д.), и они тоже стремятся найти самое удобное место в меняющейся среде. Революционные эффекты медиа вписаны в самое сердце общественной конфигурации, с которой они постоянно взаимодействуют.

В конечном счете изучение медиаистории приводит к тому, что смещается сама категория хронологии, потому что природа медиа позволяет связать преемственность и разрыв. Преемственность – потому что изменение неизбежно подготавливается всем тем, что ему предшествует, но разрыв – потому что медиа и их среда вводят радикальные инновации в способы использования и в репрезентации, которые с ними связаны.

Семиология и виртуальность

Одна из важнейших характеристик медиа – то, что они стоят на пересечении материальных категорий (техника, экономика и т. д.), но также и категорий культурных и интеллектуальных. Что касается последнего пункта, решающая инновация значительно предшествует изобретению Гутенберга: новое прочтение докторами-схоластами Аристотеля представляет собой явление, значение которого невозможно переоценить, поскольку оно на очень длительное время закладывает основы современной мысли. Конструирование знака как ясного инструмента, используемого для выражения определенной реальности (представление о котором берется из области философии), знаменует собой прорыв по трем важнейшим пунктам, затрагивающим историю медиа. С одной стороны, это широкое распространение практики чтения про себя, которая по сути дела предполагает усвоение логики семиотического треугольника. С другой стороны, это идея произвольного кода, которая, например, приведет к созданию новых типов указателей и других систем классификации. Наконец, принцип семиологии упрощает не только хранение и обработку информации, но также оказывается особенно благоприятным для развития интеллектуального инструмента, каковым является виртуальность. Этот пункт еще только ждет своего исследователя, тогда как создание «бумажного мира», исходя из которого будут развиваться опыт (включая литературные опыты: роман) и выводы, оказывается одним из ключевых элементов современности.

Возможность построения виртуального мира открывается новой теорией знака, но эти изменения в бесконечной степени усиливаются посредством техники книгопечатания. Схоластика еще функционировала как интеллектуальная технология, характерная для среды, в которой мало текстов: речь идет о создании рамки для устного дискурса, которая бы позволила его контролировать и запоминать вне зависимости от носителя. Ситуация меняется с появлением книгопечатания и по мере того, как оно становится все более привычным: не только акцентируется изменение практик чтения (экстенсивное чтение), но больше нет необходимости запоминать в тех же самых условиях, тогда как сама категория текста тоже оказывается смещенной. И наоборот, возросшее до бесконечности могущество медиа также объясняет те новые принципы, по которым оно сопрягается с политическими конфигурациями в широком смысле: встает вопрос, с одной стороны, о контроле за текстами, а с другой – об их более или менее открытой циркуляции и ее последствиях. Выработать теорию универсального священства, основанную на доступе к Священному Писанию в полном объеме, уже само по себе революционный акт, потому что ставит под вопрос определение общества первого порядка, общества молящихся. То, что печатная продукция станет банальной частью жизни, неизбежно со временем поставит вопрос об обучении грамоте, и сама демократия будет пониматься как участие всех в коллективной жизни посредством медиа. В конечном итоге, когда появляется книгопечатание, медиа тоже становятся политикой, а история книги как предмет изучения также вскоре возникнет из политики.

Заметим мимоходом, что не существует самой по себе «инструментальной истории мысли» (Алэн де Либера): но генеалогия мысли и археология знания могут быть построены, только интегрируя в себя сами эти «инструменты», которые априори оказываются для них внешними и среди которых те, что возникли в результате медиатизации, логично занимают первое место. Это сопряжение становится важнее, так как оно само отсылает к кумулятивному процессу экстернализации – метафора информатики помогает понять феномен, подчеркивая оппозицию между «железом» и расходными материалами, с одной стороны, «софтом» и информацией – с другой. Мысль тоже работает как интерфейс и нуждается в некотором времени для «отладки», чтобы поглощать, интегрировать и превосходить новые данные, которые были ей переданы. То, что мы назвали «крахом медиа», обозначает именно эту конфигурацию, в которой коллектив начинает испытывать на себе революционное действие все более быстрой и массивной выработки и циркуляции информации, которую он пока не имеет средств усваивать. Вызванное таким образом действие относится к проблемам самого разного порядка, среди которых упомянем инструментализацию информации и интеграцию пропаганды как политического инструмента. Уже Лютер упрекал Рим в инструментализации слов:

Одно из этих выражений – administratio, оно указывает, что можно иметь, кроме своей епархии, аббатство или звание и владеть всем имуществом при условии, что нет никакого другого звания, кроме звания управляющего, потому что Риму довольно, что меняются слова, а не реальность…[529]

Тогда одним из вопросов, которые ставит исследование, будет вопрос о том, квантифицируемы ли эти явления и при каких условиях: можно предположить, что базы библиографических данных, которые создаются сейчас быстрыми темпами, позволят уточнить анализ, с точностью измерив объем и распределение информации, имеющейся в каждую эпоху[530].

Продукт и рынок

Исследование первой «медийной революции» также раскрывает важнейшую роль, которую в процессе инновации играла экономика, причем делала она это на двух уровнях. У истоков изменения, как мы выяснили, стояли два основных игрока, капиталисты-инвесторы, но также аудитория «новых потребителей». Первые подводят нас к броделевской логике капитализма. Именно они финансируют технические разработки, ведущиеся в самых разных направлениях, и они же будут эксплуатировать новые технологии, которые могут быть изобретены. За относительно короткое время капиталисты-инвесторы организуют новую «книжную» отрасль в современном понимании термина, вращающейся вокруг издательской функции[531]. Стремление получить прибыль определяет не только разработку инновации, но также и переход от инновационных процессов (изобретение книгопечатания) к инновационному продукту (новые объекты, затем новые содержания).

Таким образом, историю Мелхиора Лоттера в Лейпциге и в Виттенберге можно в одинаковой мере увязать как с понятной выгодой, так и с сугубо религиозными предпочтениями: если парадигма «денег» и «букв» присутствует фактически с самого начала книгопечатания, она не должна пониматься как антагонистическая система, наоборот, она позволяет сопрягать эти два фактора. Второй феномен появляется на заднем плане: логика «бизнеса» функционирует вне политических категорий, и издательские и книготорговые операции разворачиваются в географии, которая очень быстро интегрирует в себя всю Западную Европу. Здесь тоже, как порой и сегодня с интернетом, власть будет чувствительна к эффекту, который производит вездесущие медиа, которые, как ей кажется, ускользают из-под ее контроля и создают угрозу хаоса: одни общества в ответ на это предоставляют экономическим игрокам свободу (Англия и Нидерланды), другие – нет.

Потребители являются вторым главным игроком, который участвует в процессе изменения. Мы сказали о той роли, которую в инновации и ее дифференциациях играют концепции рынка и конкуренции, и не будем возвращаться к этому пункту, подчеркнем только, что потребители – скажем, в нашем случае читатели – не просто находятся в состоянии, позволяющем получить некоторую инновацию и внедрить ее в свою жизнь. Новаторской является не только сама экономика потребления, индивидуальные и коллективные практики также должны пониматься как инновационные, поэтому инновация продукта в том виде, в котором она задается книготорговцами-печатниками, становится понятной как результат динамического равновесия между производителями и потребителями книг и текстов. Наконец, со временем одна из тенденций, вызванных императивом рынка и продукта, будет заключаться в растущей концентрации и глобализации.

Европа Гутенберга

В заключение вернемся к названию нашей книги «Европа Гутенберга», приведя в качестве иллюстрации знаменитое в узком кругу историков книги изображение, то, что Проспер Маршан приводит на фронтисписе своей «Истории книгопечатания», опубликованной к 150-летней годовщине изобретения (1740). В нем представлен собственно европейский аспект этого явления наряду с иерархией процессов передачи, способствовавших его распространению. Ученая модель, которая складывается вокруг медиа, по прошествии долгого времени находит свое завершение в этой современной науке, этой Wissenschaft, образец которой увековечивает Проспер Маршан. Ее география – это география Европы, одновременно «интернациональной», Европы эрудитов, ученых и «просвещенных» мужей Литературной республики (которая и сама структурирована вокруг письма), и «национальной», в которой книгопечатание напрямую ведет к укреплению широкой солидарности, вписанной в национальные рамки. Со временем эта солидарность начнет копировать логику национальных государств, главные категории которой – это категории языка и «культуры», фундаментальным образом связанные с письменностью и книгой.

«Европа Гутенберга» – это прежде всего Европа, в которой он жил, иначе говоря, Европа первых двух третей XV века – при условии, что она тоже является продуктом предшествующей истории. Но «Европа Гутенберга» – это еще и Европа, в конечном счете созданная Гутенбергом, точнее, эффектами революции медиа, начатой изобретением печати подвижными литерами. В этом смысле современная Европа – это Европа Гутенберга, та, которой книгопечатание дало средства для понимания, действия и господства над миром (физическим, интеллектуальным, внутренним) и импульс для ее собственной организации (принципат, затем национальное государство). Эти привилегированные категории организации относятся к культурному порядку, то есть к порядку политическому, идет ли речь о славе принца, в начале, или об общем языке и культуре, позднее. Возможно, что тем самым постепенное расширение европейской модели и превращение ее в западную модель, растянутую до размеров всего мира, сочетается с трансформацией системы «глобализованных» медиа – и что «Европа Гутенберга» исчезнет вместе с исключительностью цивилизации печатной письменности. Формула «Европа Гутенберга» позволила бы нам указать на артикуляцию происхождения (Европа и книгопечатание) и на развитие ее возможной судьбы при других медиа, с другой солидарностью, в виде, вполне вероятно, другой Европы.

Список сокращений

Ad – Archives départementales (suivi du nom du département)

Am – Archives municipales (suivi du nom de la ville)

BEC – Bibliothèque de l’École des chartes

BHR – Bibliothèque d’humanisme et Renaissance

Blockbücher – Blockbücher des Mittelalters. Bilderfolgen als Lektüre, Mainz, 1991

Bm – Bibliothèque municipale (suivi du nom de la ville)

BnF – Bibliothèque nationale de France

BrB – Bibliothèque royale de Belgique

Braudel – Fernand Braudel, Civilisation matérielle, économie et capitalisme, XVe-XVIIIe siècle, Paris, 1979, 3 vol.

BSB – Bayerische Staatsbibliothek (Munich)

cat. – catalogue

Ve centenaire – Le Cinquième centenaire de l’imprimerie dans les anciens Pays-Bas, Bruxelles, 1973

Charles V – La Librairie de Charles V, Paris, 1968

CMEL – Catalogue des manuscrits en écriture latine portant des indications de date, de lieu ou de copiste (dir. C. Samaran et R. Marichal), Paris, 1954–1984, 7 vol. parus

CNAM – Les 3 [Trois] révolutions du livre [catalogue de l’exposition du Conservatoire national des Arts et Métiers], Paris, 2002

c. r. – compte-rendu

Crousaz – Karine Crousaz, Érasme et le pouvoir de l’imprimerie, Lausanne, 2005

DEL – Dictionnaire encyclopédique du livre, Paris, 2002 (vol. I, A-D, 2002; vol. II, E-M, 2005)

Delaveau/Hillard – Martine Delaveau, Denise Hillard, Bibles imprimées du XVe au XVIIIe siècle conservées à Paris, Paris, 2002

éco. – économique

éd. – édition

Édc – École nationale des chartes

Febvre et Martin – Lucien Febvre, Henri-Jean Martin, L’Apparition du livre, 3e éd., postf. Frédéric Barbier, Paris, 1999 («Évolution de l’hu- manité»).

Gut. Jb. – Gutenberg Jahrbuch

HAB – Herzog August Bibliothek, Wolfenbüttel

HBF – Histoire des bibliothèques françaises, vol. I (Les bibliothèques médiévales, VIe siècle-1530), Paris, 1989

HCL – Histoire et civilisation du livre. Revue interna- tionale

HEF – Histoire de l’édition française, dir. Roger Chartier, Henri-Jean Martin, vol. I, Paris, 1982

Haebler 1924 – Konrad Haebler, Die Deutschen Buchdrucker des XV. Jahrhunderts im Auslande, München, 1924

ibid. – ibidem

ISTC – Incunabula short title catalogue

JS – Journal des savants

Lehmann-Haupt – Helmut Lehmann-Haupt, Peter Schoeffer…, Rochester, 1950

Le Livre – Le Livre [catalogue de l’exposition de la Bibliothèque nationale], Paris, 1972

Livres et bibliothèques – Livres et bibliothèques, Toulouse, 1996 («Cahiers de Fanjeaux», 31)

Mainz 1900 – Festschrift zum fünfhundertjährigen Geburtstage von Johann Gutenberg, Mainz, 1900

Mainz 2000 – Gutenberg: Aventur und Kunst. Vom Geheimunternehmen zur ersten Medienrevolution, Mainz, 2000

Marchand – Prosper Marchand, Histoire de l’origine et des premiers progrès de l’imprimerie, La Haye, Vve Le Vier et Pierre Paupie, 1740

Mélanges Aquilon – Au Berceau du livre: autour des incunables [Mélanges Pierre Aquilon], Genève, 2003

Mém. – Mémoires

Mise en page – Mise en page, mise en texte du livre manuscrit, dir. Henri-Jean Martin, Jean Vezin, Paris, 1990

ms – manuscrit

Offenberg – Adri K. Offenberg, Hebrew incunabula in public collection: a first international census, Nieuwkoop, 1990 («Bibliotheca humanistica & reformatorica»)

Poitiers – Le Livre à Poitiers, Poitiers, 1979 Prosopographi «Dictionnaire des imprimeurs et libraires lyonnais du XVe siècle», dans Au Berceau du livre: autour des incunables [Mélanges Pierre Aquilon], Genève, 2003, p. 209–275, ill.

RFHL – Revue française d’histoire du livre

Ritter – François Ritter, Histoire de l’imprimerie alsa- cienne aux XVe et XVIIe siècles, Strasbourg, 1955

Roma 1997 – Gutenberg e Roma. Le origini della stampa nell città dei papi (1467–1477), Napoli, 1997

Rouzet – Anne Rouzet, Dictionnaire des imprimeurs, libraires et éditeurs des XVe et XVIe siècles dans les limites géographiques de la Belgique actuelle, Nieuwkoop, 1975

Schriftstücke – Schriftstücke. Informationstäger aus fünf Jahrhunderten, München, 2000

soc. – social(e)

s. t. – sous tournois

Thesaurus librorum – Thesaurus librorum. 425 Jahre Bayerische Saatsbibliothek, Wiesbaden, 1983

THR – «Travaux d’humanisme et Renaissance»

Tours 1988 – Le Livre dans l’Europe de la Renaissance… [Actes du colloque de Tours], Paris, 1988

Trois revolutions – Les Trois révolutions du livre… [actes du colloque de Lyon, éd. Frédéric Barbier], Genève, 2001

v. – von

Veyrin – Jeanne Veyrin-Forrer, La Lettre et le texte. Trente années de recherche sur l’histoire du livre, Paris, 1987

Wolfenbüttel, 1972 – Incunabula incunabulorum. Früheste Werke der Buchdruckerkunst. Mainz, Bamberg, Straßburg, 1454–1459, Wolfenbüttel, 1972

Wolfenbüttel 1990 – Gutenberg. 550 Jahre Buchdruck in Europa, Wolfenbüttel, 1990

Сноски

1

http://www.enssib.fr, puis suivre les signets.

2

http://www.ihmc.ens.fr/.

3

http://www.ephe.sorbonne.fr/enseignements/4livre.htm.

4

Trois révolutions, passim. CNAM, passim. DEL, passim. Eisenstein E. La Révolution de l’imprimé à l’aube de l’Europe moderne. Paris, 1991. Incunabula and their readers. Printing, selling and using books in the 15th century, London, 2003.

5

Marichal R. L’écriture latine et la civilisation occidentale du Ier au XVIe siècle // Histoire et art de l’écriture. Paris, 2005,p. 650–700.

6

La Cantilène de sainte Eulalie, Valenciennes, 1990 (et: http://www-01.valenciennes.fr/bib/decouverte/ histoire/cantilene/transcription.htm).

7

Генеалогия письменности уточняется в: Muzerelle D. Gothique // DEL, 2.

8

Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в Средние века. СПб.: Издат. дом СПбГУ, 2003. Де Либера А. Средневековое мышление. М.: Праксис, 2004.

9

См. карту, перепечатанную в: Delumeau J. La Civilisation de la Renaissance. Paris, 1984, p. 71.

10

Lorcin M.-T., Société et cadre de vie en France, Angleterre et Bourgogne (1050–1250). Paris, 1985, p. 31.

11

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3. Время мира, с. 470.

12

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3. Время мира.

13

Histoire de la France urbaine, II: de la ville médiévale à la ville de la Renaissance, Paris, 1980. Bairoch P., Batou J., Chèvre P. La Population des villes européennes (…), 800–1850, Genève, 1988. Касательно современного периода см.: de Vries J. European urbanization, 1500–1800, London, 1984.

14

Histoire de Chartres et du pays chartrain, dir. André Chédeville, Toulouse, 1983.

15

Memling und seine Zeit. Brügge und die Renaissance, Stuttgart, 1998.

16

Deshoulières F. L’abbaye de Chezal-Benoît // Mém. Soc. Antiquaires du Centre, XXXII (1909), p. 149–223. Cat. ancien de la bibliothèque (1649) BnF, ms. lat. 13068.

17

Boyer H. Histoire des imprimeurs et libraires de Bourges, suivi d’une Notice sur ses bibliothèques, Bourges, 1854.

18

Париж, Национальная библиотека Франции, Библиотека Арсенала, ms 3686 (Catalogue des manuscrits en écriture latine portant des indications de date, de lieu ou de copiste (dir. C. Samaran et R. Marichal), Paris, 1954–1984, I, p. 167 et pl. CXLVI).

19

Martin H.-J. Histoire et pouvoirs de l’écrit, Paris, 1988.

20

Histoire de Valenciennes, dir. Henri Platelle, Lille, 1982, p. 53. В более общем виде см.: Literacy and social development in the West…, Cambridge, 1981.

21

Florence et la Toscane, XIVe-XIXe siècles. Les dynamiques d’un État italien, Rennes, 2004.

22

Брюссель, Королевский музей изобразительных искусств, Inv. 3637.

23

Брюгге, музей Грунинге.

24

Берлин, Берлинская картинная галерея, 1645 и 1645A.

25

Городской архив Валансьена, AA 148.

26

Париж, Лувр, Inv. 1444. Картина принадлежала Рубенсу.

27

Брауншвайг, музей герцога Антона Ульриха, Kupferstichkabinett.

28

Lorcin M.-T., oр. cit., p. 317.

29

Dohrn van Rossum G. The diffusion of the public clocks in the cities of late medieval Europe, 1300–1500 // La Ville et l’innovation en Europe, 14e-19e siècles, Paris, 1987, p. 29–43.

30

Püchel von mein Geslecht und von Abentewer (HAB, Cod. Guelf. 19 Aug. 4°).

31

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2013.

32

Clanchy M. T. Literate and illiterat; hearing and seeing: England, 1066–1307 // Literacy and social development… Cambridge, 1981, p. 14–45.

33

Nebbiai dalla Guarda D. La Bibliothèque de l’abbaye de Saint-Denis en France du IXe au XVIIIe siècle, Paris, 1985.

34

Buchholz F. Die Bibliothek der ehemaligen Kölner Kartause, Köln, Bibliothekar Lehrinstitut, 1957, dactyl. Chaix G. Réforme et contre-réforme catholiques: recherches sur la chartreuse de Cologne au XVIe siècle, thèse de IIIe cycle, Tours, 1981, 3 vol. dactyl.

35

Lautier C. Les arts libéraux de la librairie capitulaire de Chartres // Gesta, 1998, XXXVII-2, p. 211–216.

36

Жуковины – выпуклые металлические элементы, размещаемые на углах и в центре переплетных крышек для защиты покровного материала от повреждений. – Прим. науч. ред.

37

Городской архив Севера, 1G 780.

38

Ouy G., Gerz von Buren V. Le Catalogue de la bibliothèque de Saint-Victor de Paris, de Claude de Grandrue (1514), Paris, 1983. Franklin A. Les Anciennes bibliothèques de Paris…, Paris, 1867–1873, 3 vol. («Histoire générale de Paris»).

39

Базельский музей искусств, Inv. 510 (reprod.: http://www.kunstmuseumbasel.ch/de/collection.html, signet «Virtuelle Sammlung»).

40

Pirenne H. L’instruction des marchands au Moyen Âge // Annales d’histoire éc. et soc., 1929, 1, p. 13–28.

41

Favier J. Paris au XVe siècle, Paris, 1974 («Nouvelle histoire de Paris»).

42

Rouse R., Rouse M. Illiterati et uxorati: manuscripts and their makers. Commercial book producers in medieval Paris, 1200–1500, Turnhout, 2000, 2 vol.

43

Болонья. Университетская библиотека., ms 1456 (Sorbelli 963), f° 4 r°.

44

Городская библиотека Камбре, ms 620.

45

Verger J. Les bibliothèques des universités et collèges du Midi // Livres et bibliothèques, p. 95–130.

46

Chiavassa-Gouron I. Les lectures des maîtres et étudiants du Collègede Navarre (…) (1380–1520) // Positions des thèses des élèves de l’École nationale des chartes, Paris, 1985. Rebmeister K. La bibliothèque médiévale du collège des Cholets. Ibid., Paris, 2001 (et: theses.enc.sorbonne. fr/document59.html). См. также: HBF, p. 92–111 («Les bibliothèques de collèges et d’universités») и p. 112–123 («La bibliothèque du collège de Sorbonne»).

47

Vicaire H. M. Dominicains // DEMA, Paris, 1997.

48

Amargier P. Le livre chez les prêcheurs dans la province de Provence au XIIIe siècle // Actes du 95e Congrès national des sociétés savantes, I, Paris, 1970, p. 414. Humphreys K. W. Les bibliothèques des ordres mendiants // HBF, p. 125–145. Genevois A.-M., Genest J.-P., Chalandon A. Bibliothèques de manuscrits médiévaux en France, Paris, 1987.

49

Hurel N. À propos de quelques manuscrits enluminés de la bibliothèque des dominicains d’Avignon (XIIIe-XVe siècle) // Livres et bibliothèques, p. 418–440.

50

Montagnes B., O.P. La bibliothèque de Saint-Maximin en 1508 // Livres et bibliothèques, p. 241–259.

51

P. Pansier. Histoire du livre et de l’imprimerie à Avignon du XIVe au XVIE siècle, Avignon, 1922.

52

Франкфурт-на-Майне, музей Штедель (Dominikaneraltar).

53

Париж, музей Жакмар-Андре.

54

Их роль будет ключевой в области культурной истории в XVI веке: Le Clech S. Chancellerie et culture au XVIe siècle: les Notaires et secrétaires du roi…, Toulouse, 1993.

55

Schriftstücke, 39.

56

По мере усложнения типов административной документации выделяют предписание, деловое письмо, закрытое письмо, жалованная грамота, письмо за печатью, указ о заточении без суда и следствия, королевские грамоты, приказы, боны и т. д.

57

Autrand F. Le service public // La France médiévale, Paris, 1983, p. 285–303.

58

Millet H. Les Chanoines du chapitre cathédral de Laon (1272–1412), Roma, 1982.

59

Fédou R. Les Hommes de loi lyonnais à la fin du Moyen Âge, Paris, 1964.

60

de La Roncière С. De la ville à l’État régional: la constitution du territoire (XIVe-XVe siècle) // Florence et la Toscane, op. cit., Rennes, 2004, p. 15–38.

61

Bourdieu P. La Distinction: critique sociale du jugement, 2e éd., Paris, 1979 («Le sens commun»).

62

Шантийи, музей Конде, ms 65. Воспроизведено на: http://humanities.uchicago.edu/images/heures/ heures.html. Meiss M. French painting in the time of Jean de Berry, London, 1969.

63

Музей Штедель, Франкфурт-на-Майне.

64

Будучи регентом королевства, Бедфорд приобретет то, что осталось от библиотеки Карла V после смерти Карла VI (1424), а именно 843 манускрипта.

65

Pellegrin É. La Bibliothèque des Visconti-Sforza, ducs de Milan, Paris, 1955.

66

Bibliotheca corviniana [cat. d’exposition], Budapest, 1990.

67

Barbier F. Représentation, contrôle, identité: les pouvoirs politiques et les bibliothèques centrales… // Francia: Forschungen zur westeuropäischen Geschichte, 26/2, 1999, p. 1–22, ill. Stirnemann P. Les bibliothèques princières et privées aux XIIe et XIIIe siècles // HBF, p. 173–191, ill. Hasenohr G. L’essor des bibliothèques privées aux XIVe et XVe siècles, ibid., p. 215–263, ill.

68

Monfrin J. Humanisme et traduction au Moyen Âge // JS, 1963, p. 161–190.

69

BnF ms fr. 1348 (Charles V, Paris, 1968, 198).

70

BnF, ms fr. 1950 (Charles V, 183).

71

Карл V, в частности 168.

72

BnF, ms fr. 2813 (Charles V, 195). Traduction et traducteur au Moyen Âge, éd. G. Contamine, Paris, 1989.

73

de Winter P. M. La Bibliothèque de Philippe le Hardi, duc de Bourgogne (1364–1404)…, Paris, 1985. Quéruel D., éd. Les Manuscrits de David Aubert, «escripvain bourguignon», Paris, 1999.

74

Mohler L. Kardinal Bessarion als Theologe, Humanist und Staatsmann… Paderborn, 1923. Storia della cultura veneta, Vicenza, 1980, 3 vol., ici t. I, p. 252 и далее и прим. 334.

75

Le Livre voyageur. Constitution et dissémination des collections livresques dans l’Europe moderne (1450–1830), Paris, 2000.

76

Людовик Брюггский, сеньор ванн Грутхусе и Стенхусе, около 1422–1492 гг. Советник Филиппа Доброго, затем Карла Смелого, виночерпий герцога Бургундского, был статхаудером Голландии, Зеландии и Фрисландии, рыцарь Золотого руна (1461).

77

Гаага, музей Меерманно, ms 10-B 23 (и Charles V, n° 168). Жан де Бондоль также известен как автор эскизов для цикла шпалер со сценами Апокалипсиса в Анже.

78

Mandrou R. Introduction à la France moderne, 1500–1640. Essai de psychologie historique, nelle éd., Paris, 1974 («L’évolution de l’humanité»), p. 76 и далее.

79

Neddemeyer U. Von der Handschrift zum gedruckten Buch. Schriftlichkeit und Leseinteresse im Mittelalter und in der frühen Neuzeit. Quantitative und qualitative Aspekte, Wiesbaden, 1998, 2 vol. («Buchwissenschaftliche Beiträge aus dem deutschen Bucharchiv München»). Bozzolo С., Coq D., Ornato E. La production du livre en quelques pays d’Europe occidentale aux XIVe et XVe siècles // Scrittura e civiltá, 1984, № 8, p. 131–160.

80

Alturo i Perucho J. Història del llibre manuscrit a Catalunya, Barcelona, 2003 («Textos i documents»).

81

BnF, ms orient., arabe 4457.

82

Tous les savoirs du monde, Paris, 1996, p. 136 и далее.

83

Federico II. Immagine e potere, Venezia, 1995.

84

Eco U. Le Signe, trad. fr., nelle éd., Paris, 1998.

85

Reprod.: http://www.ipf.tuwien.ac.at/publications/ld_ch96.

86

Aujac G. Claude Ptolémée astronome, astrologue, géographe…, Paris, 1993.

87

Жильсон Э. Философия в Средние века. М.: Культурная революция, Республика, 2010. Де Либера А. Средневековое мышление. М.: Праксис, 2004.

88

Второе послание к коринфянам, 3–6.

89

Olson D. R. L’Univers de l’écrit: comment la culture écrite donne forme à la pensée, trad. fr., Paris, 1998, p. 170.

90

Цит. по: Olson D. Op. cit., p. 172.

91

Pratiques de la culture écrite dans les universités du midi de la France, éd. E. Ornato, N. Pons, Louvain-la-Neuve, 1995.

92

См. репродукцию по адресу: http://classes.bnf.fr/phebus/index.htm.

93

Lefèvre-Teillard A. Le livre juridique manuscrit (XIe-XVe siècle) //HCL, I, 2005, p. 11–32, ill.

94

Dictionnaire des lettres françaises. Moyen Âge, nelle éd., éd. Geneviève Hasenohr [et al.], Paris, 1992.

95

BnF ms fr. 117. Репродукция миниатюр: http://gallica.bnf.fr/Catalogue/noticesInd/MAN00805.htm

96

Langlois E. Les Manuscrits du Roman de la rose: description et classement, Lille, 1910.

97

BnF, ms. fr. 380. Отец Гийом Бюдэ тоже владеет очень красивым иллюминированным манускриптом «Романа о Розе», который может датироваться XIII веком и имеет, несомненно, парижское происхождение (Paris, Bibl. Ste-Geneviève ms 1126).

98

Johan Huizinga, L’Automne du Moyen Âge, trad. fr., nelle éd., Paris, 1980, p. 120 et 121. Хейзинга Й. Осень Средневековья. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2011, с. 199–201.

99

Berlin, Gemäldegalerie, 2142 (reprod.: http://cgfa.sunsite.dk/paolo/ppaolo6.htm). Другая репрезентация со святым Жеромом де Гирландайо в 1494 году (reprod.: http://www.wga.hu/frames-e.html?/bio/g/ghirland/domenico/biograph.html).

100

Mise en page, passim.

101

Erwin Panofsky, Architecture gothique et pensée scolastique, trad. fr., nelle éd., Paris, 1986 («Le sens commun»).

102

Ductus – это движение пера при написании буквы и, шире, порядок черт, образующих каждую букву при ее написании, а также ее наклон.

103

Mise en en page, passim.

104

Vezin J. La ponctuation aux XIIIe, XIVe et XVe siècles // Mise en en page, p. 443–445, ill.

105

Современные строфы будут введены Робером Этьенном в его изданиях с 1551 по 1557 г. Печатник и книготорговец из Лиона Жан Фреллон вставляет абзацный отступ в начале первой строчки строфы (1555).

106

BnF ms lat. 513 (et Dieu en son royaume, Paris, 1991, n° 77).

107

Lusignan S. Lire, indexer et gloser: Nicole Oresme et la Politique d’Aristote // L’Écrit dans la société médiévale [Mélanges Lucie Fossier], Paris, 1991, p. 167–181.

108

Современный колонтитул в верхнем поле каждой страницы указывает название издания, книги или главы или содержание данной страницы.

109

Jacquart D., Burnett C. Scientia in margine. Études sur les Marginalia dans les manuscrits scientifiques du Moyen Âge à la Renaissance, Genève, 2005 («Hautes études médiévales et modernes», 88). См. также p. 260.

110

House M. A., Houset R. H. La naissance des index // HEF, p. 76–85.

111

Городская библиотека Валансьена, ms 1–5, согласно прим. Франсуаз Симрэ в: Simeray F. Livres parcours, Valenciennes, 1995, p. 4. Reprod.: http://www.ville-valenciennes.fr/bib/accueil/manu1-5.asp.

112

Панофски Э. Этюды по иконологии. СПб.: Азбука-классика, 2009.

113

Панофски Э. Перспектива как «символическая форма». СПб.: Азбука-классика, 2004, с. 92.

114

Francastel P. Peinture et société, Paris, 1965, p. 133 («idées/arts»).

115

Королевская библиотека Бельгии, ms 9004.

116

Блаженный Августин. Исповедь. Цит. в: Manguel A. Une Histoire de la lecture, trad. fr., nelle éd., Arles, 2000, p. 61 («Babel»).

117

Pragmatische Schriftlichkeit im Mittelalter. Erscheinungsformen und Erscheinungsstufen, München, 1992.

118

La Face cachée du livre médiéval. L’histoire du livre vue par Ezio Ornatо, Roma, 1997, p. 91.

119

Rouse R. H., Rouse M. A. The Book trade at the university of Paris, ca 1250-ca 1350 // La Production du livre universitaire au Moyen Âge: exemplar et pecia, Paris, 1988, p. 41–114. Destrez J. La Pecia, Paris, 1935.

120

Chartularium Universitatis Parisiensis, éd. H. Denifle, E. Chatelain, Paris, 1889–1897, 4 vol., I, 462: AN M68, n° 1 (и Le Livre, 419).

121

Bataillon L. J. Les textes théologiques et philologiques diffusés à Paris par exemplar et peci // La Production du livre universitaire…, op. cit., p. 155–163. Здесь мы опираемся на эту статью.

122

La Mystique rhénane, Paris, 1963, в частности: Dollinger P. Strasbourg et Colmar, foyers de la mystique rhénane, (XIIIe-XIVe siècles), p. 3–13.

123

Brunner F. Maître Eckhart et la mystique allemande // Contemporary philosophy: a new survey. V. 6, № 1, 1990, p. 399–420.

124

Нумерацию манускриптов «рейнского мистика», хранящихся в Национальной и университетской библиотеках Страсбурга см.: http://www-bnus.u-strasbg.fr/default-elibrairie.htm.

125

Workman H. B. John Wycliff, Oxford, 1926. McFarlane K. B. John Wyclifffe and the beginnings of English nonconformity, London, 1952.

126

Самый важный манускрипт Уиклиффа, хранящийся в Англии, включает в себя 243 проповеди (Тринити-колледж, Кэмбридж, ms B-16.2).

127

Современное издание: The Holy Bible (…) made from the Latin Vulgate by John Wyclifffe and his followers, Oxford, 1850, 4 vol.

128

Bohacová M., dir., Ceská kniha v promenách staletí, Praha, 1990.

129

Hlavácek I. Zum böhmischen Bildungs-u. Bibliothekswesen der ersten Hälfte des 14. Jts. // Scientia und Ars im Hoch-u. Spätmittelalter, Berlin, New York, 1994, t. II, p. 795–806.

130

Ducreux M.-É. Lire à en mourir: livres et lecteurs en Bohême au XVIIIe siècle // Les Usages de l’imprimé, Paris, 1987, p. 253–303.

131

5e centenaire.

132

Père De Backer. Essai bibliographique sur le livre De Imitatione Christi, Liège, 1864. Первый французский перевод «Подражания» был сделан в Тулузе у Хенрикуса Мейера в 1488 г.

133

Leroquais V. Les Livres d’Heures manuscrits de la Bibliothèque nationale…, Paris, 1927–1943, 3 vol. См. также статью Альбера Лабарра о часословах в: Dictionnaire de théologie catholique.

134

Le Livre dans la vie quotidienne [cat. d’exposition, Bibliothèque nationale], Paris,1975, p. 81.

135

Шантийи, музей Конде. Reprod.: http://www.institut-de-france.fr/animations/berry/berry.swf.

136

Хейзинга И. Указ. соч., с. 294 и далее.

137

Париж, Арсенал, ms 5059 (Catalogue des manuscrits en écriture latine portant des indications de date, de lieu ou de copiste (dir. C. Samaran et R. Marichal), Paris, 1954–1984, I, 171 и pl. XXXII).

138

Париж, Арсенал, ms 2071 (Catalogue des manuscrits en écriture latine, I, 143 et pl. LVIII).

139

Национальная библиотека Франции, ms. fr. 246.

140

Париж, Арсенал, ms 2886 (Catalogue des manuscrits en écriture latine, I, 151 et pl. CXXXI).

141

Городская библиотека Буржа, ms 4 (reprod.: http://www.enluminures.culture.fr).

142

Dit du département des livres, éd. J. Engels // Vivarium, 1970, p. 70–79.

143

Christianson C. P. Evidence for the study of London’s late medieval manuscript-book trade // Book production and publishing in Britain 1375–1475, éd. J. Griffith et D. Pearsall, Cambridge, 1989, p. 87–108.

144

de Winter P. Copistes, éditeurs et enlumineurs de la fin du XIVe siècle: la production à Paris de manuscrits à miniatures // Actes du centième congrès national des sociétés savantes… Paris, 1978, p. 173–198.

145

Гисен, Университетская библиотека, ms 945.

146

Introduction du fac-simile du Roman de Fauvel, Национальная библиотека Франции ms. fr. 146.

147

Национальная библиотека Франции, ms fr. 10132.

148

AN M68, 20. Национальная библиотека Франции, ms fr. 241 и Le Livre, [catalogue de l’exposition de la Bibliothèque nationale], Paris, 1972. 426, 427.

149

Le Livre, 430.

150

Шантийи, музей Конде. 277 (Catalogue des manuscrits en écriture latine, I, p. 21) t. I и Национальная библиотека Франции fr. 9106 t. II. Касательно Шантийи см. справку в: Le Cabinet des livres. Manuscrits. Tome premier, Paris, 1900, p. 215 и далее.

151

Paris, Arsenal, ms 3483–3494 (Catalogue des manuscrits en écriture latine, I, p. 161).

152

5e centenaire, p. 3 et suiv.

153

Bürger K. Buchhändleranzeigen des 15. Jahrhunderts in getreuer Nachbildung, Leipzig, 1907. Hanauer A. Diebolt Lauber et les calligraphes de Haguenau au XIVe siècle // Revue catholique d’Alsace, № 14, 1895, p. 411–427, 481–493, 563–576. Kautzsch R. Diebolt Lauber und seine Werkstatt in Hagenau // Centralblatt für Bibliothekswesen, № 12, 1895, p. 1–112. Fechter W. Der Kundenkreis des Diebold Lauber, ibid., 55, 1938, p. 121 и далее. Saurma-Jeltsch L. Spätformen mitterlalterlicher Buchherstellung. Bilderhandschriften aus der Werkstatt Diebold Laubers in Hagenau, Wiesbaden, 2001. Каталог Лаубера хранится в Библиотеке университета Гейдельберга, Cod. Pal. Germ. 314. Reprod.: http://www.ub.uni-heidelberg.de/helios/ fachinfo/www/kunst/digi/lauber.

154

Париж, Арсенал, ms 5070 (Catalogue des manuscrits en écriture latine, I, p. 173 и pl. XCIV). La Librairie des ducs de Bourgogne…, I, Turnhout, 2000, p. 61.

155

Национальная библиотека Франции, ms. fr. 166.

156

P. M. de Winter, La Bibliothèque de Philippe le Hardi… Op. cit.

157

Sorbelli A. Storia della stampa in Bologna, Bologna, 1929. Orlandelli G. Il Libro a Bologna dal 1300 al 1330, Bologna, 1954.

158

Vespasiano da Bisticci. Le Vite, éd. A. Greco, Firenze, 1971.

159

Хейзинга И. Указ. соч., с. 429–430.

160

Manuscrits à peintures du XIIIe au XVIe siècle, Paris, 1955, n° 106. Цифры в скобках указывают на листы, на которых есть различные упоминания.

161

Библиотека Моргана, Нью-Йорк, inventaire M 346 (и Le Dessin français: chefs-d’oeuvre de la Pierpont Morgan Library, Paris, Louvre, 1993, 1). Известны и другие подобные редчайшие документы, самый известный из которых «Альбом рисунков» Виллара де Оннекура, архитектора XIII века (изданный на CDRom Роланом Беманном, Национальная библиотека Франции/Hexagramm 2).

162

Sterling Ch. La Peinture médiévale à Paris, 1300–1500, II, Paris, 1990.

163

В библиотеке герцога были его Pontifical de Sens (Брюссель, Королевская библиотека, ms 9215), «Большие хроники Франции» (Санкт-Петербург, Эрмитаж, 88) и «Часослов Филиппа Доброго» (Париж, Национальная библиотека Франции, ms. n.a.f. 16428).

164

Le Siècle d’or de la miniature flamande, Bruxelles, 1959. Servant H. Artistes et gens de lettres à Valenciennes à la fin du Moyen Âge (vers 1440–1507), Paris, 1998 («Cahiers d’histoire du livre», 3).

165

Sterling C., Porcher J. Musée des Beaux-Arts de Tours: l’art du Val-de-Loire, de Jean Fouquet à Jean Clouest, 1450–1540, Paris, 1952.

166

Le Livre, 435 et 436.

167

Jean Fouquet, peintre et enlumineur du XVe siècle, dir. François Avril, Paris, 2003. Репродукция: http://classes.bnf.fr/fouquet

168

Alibaux H. L’Invention du papier // Gut. Jb, 1939, p. 9–30. Hunter D. The papermaking moulds of Asia // Gut. Jb, 1940, p. 9–24.

169

L’Art du livre arabe, Paris, 2001, p. 38.

170

v. Stromer W. Große Innovationen der Papierfabrikation in Spätmittelalter und Frühneuzeit // Technikgeschichte, V. 60, № 1, 1993, p. 1–6, ill.

171

Поперечная проволока параллельна малой стороне, вержировка, более тонкая и густая, – большой стороне. Их расположение в экземпляре книги является важным признаком для установления библиографического формата. Вариативность размеров листов объясняет вариативность физических форматов (например ин-8 будет более или менее большим в зависимости от обреза листа).

172

Castagnari G. L’Arte della carta e il suo museo a Fabriano // Fonti e studi di storia dell’editoria, Bologna, 1995, p. 125–136. Le Papier au Moyen Âge: histoire et technique, Turnhout, 1999. Briquet C.-M. Recherches sur les premiers papiers employés en Occident et en Orient du Xe au XIVe siècle, Paris, 1886. Id., Les Filigranes…, nelle éd., Amsterdam, 1968, 4 vol.

173

Schriftstücke, 84.

174

CNAM, p. 51–62.

175

«Тампон в гравировании – небольшая подушка, сделанная в виде сферического сегмента из плотной шелковой материи, набитая ватою, поверх которой под связанными в рукоятку концами материи положен для пущей упругости этого инструмента картонный кружок. Тампоны имеют двоякое назначение: одни служат для уравнивания слоя лака на подлежащей гравированию и травлению медной доске до ее копчения, другие – для набивания краски в штрихи награвированного изображения при печатании оттисков с доски». См. Энциклопедический словарь / под ред. проф. И. Е. Андреевского. СПб: Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон, 1890–1907, т. 32a: Тай – Термиты. 1901, с. 589. – Прим. науч. ред.

176

von Stromer W. Au berceau des médias de masse: l’invention de l’impression des textes et des images» // Mélanges Aquilon, p. 9–24, ill. CNAM, p. 63–69.

177

Возможно, с X века в Германии, в XII веке в Италии. Но согласно: Le Livre (p. 92), с античности.

178

Schreiber L. W. Handbuch der Holz- u. Metallschnitte des XV. Jts., nelle éd., Stuttgart, 1969–1976, 11 vol.

179

BSB, Cgm 281. Thesaurus librorum, n° 85. Blockbücher, n° 12.

180

Blockbücher, 29b.

181

Villes d’imprimerie et moulins à papier du XIVe au XVIe siècle…, Bruxelles, 1976. Rondot N. Les Graveurs sur bois et les imprimeurs à Lyon au XVesiècle, Lyon, Paris, 1896, p. 128 и далее. Le Siècle d’or de l’imprimerie lyonnaise, Paris, 1972, p. 123 и далее. CNAM, 49.

182

CNAM, 48.

183

Appuhn H., von Heusinger C. Der Fund kleiner Andachtsbilder des 13. bis 17. Jahrhunderts im Kloster Wienhausen // Niederdeutsche Beiträge zur Kunstgeschichte, 4, 1965, p. 157–238.

184

Blockbücher, 42c.

185

Hoffmann L. Druck von Bild und Schrift vor Gutenberg. Massenproduktion von Andachtsbildern in Padua 1440/41 // Gut. Jb., 2004, p. 57–74, ill.

186

Из описи настоятельницы Бетани возле Малин известно, что в 1465 году пресс использовался для печати гравюр (Schreiber W. L. Vorstufen der Typographie // Mainz 1900, p. 30).

187

Fifteenth century italian woodcuts from Bibliotheca Classense in Ravenna, Ravenna, 1989. Xilografie italiane del Quattrocento da Ravenna e di altri luoghi, Ravenna, 1987.

188

Schenda R. La lecture des images et l’iconisation du peuple // RFHL, № 114–115, 2002, p. 13–30, ill.

189

Музей Ватикана.

190

Blockbücher des Mittelalters. Bilderfolgen als Lektüre, Mainz, 1991. 5e centenaire, p. 78 и далее.

191

Blockbücher, 50.

192

Blockbücher, 49. Реджомонтано – Кёнигсберг, место его рождения (между Бамбергом и Швайнфуртом).

193

Purpus E. Die Vorläufer der Blockbücher der Apokalypse // Blockbücher, p. 99–118.

194

Drège J.-P. L’Imprimerie chinoise s’est-elle transmise en Occident? Pékin, 2005 (Publications de l’École française d’Extrême-Orient, «Conférences académiques franco-chinoises»). Дается критический подход к: Carter T. F. The Invention of printing in China an its spread westward, New York, [s.d.].

195

Lemercier-Quelquejay C. La Paix mongole, Paris, 1970, здесь p. 47 («Questions d’histoire»).

196

von Stromer W. De Tourfan à Karlstein: le mystère Gutenberg, trad. fr., Genève, 2000.

197

Braudel, II, p. 280 и далее.

198

Gille B. Histoire des techniques. Technique et civilisation. Technique et sciences, Paris, 1978 («Encyclopédie de la Pléiade»).

199

Falk F. Der Stempeldruck vor Gutenberg und die Stempeldrucke in Deutschland // Festschrift zum funfhundertjährigen Geburtstage von Johann Gutenberg, Mainz, 1900 («Beiheft zum Centralblatt für Bibliothekswesen», 23). Kyriss E. Schriftdruck vor Gutenberg // Gut. Jb., 1942, p. 40–48. Id., Schriftdruck auf Einbänden des 15. Jahrhunderts // Gut. Jb., 1950, p. 88–96.

200

5e centenaire, p. 107–108 et 123–124.

201

Belhoste J.-F. Les hommes du fer: réflexions sur l’émergence et la diffusion de l’innovation (XIVe–XVIIe siècle) // Le Technicien dans la cité en Europe occidentale, 1250–1650, Roma, 2004, p. 271–289.

202

Именно в Констанце в 1440-е гг. гравюры по металлу (речь идет о меди) используются впервые.

203

Abbé Requin. L’Imprimerie à Avignon en 1444, Paris, 1890 (C. R. par K. Dziatzko dans Centrallblatt für Bibliothekswesen, 1890, 7, p. 248–251). Id. Origines de l’imprimerie en France // Journal de l’imprimerie et de la librairie, 28 février 1891. Duhamel M. L. Les Origines de l’imprimerie à Avignon, Paris, 1890. Claudin M. A. Les origines de l’imprimerie en France: remiers essais à Avignon en 1444 // Bulletin du bibliophile, 1898. Ritter, p. 489 (appendice X). Pansier P. Op. cit.

204

Audin M. Histoire de l’imprimerie. Radioscopie d’une ère, de Gutenberg à l’informatique, Paris, 1972 (avec bibliographie complémentaire).

205

van der Aa A. J. Biographisch Woordenboek der Nederlanden (…), voortgezet van K. J. R. van Harderwijk, III, Haarlem, 1858, p. 760–764.

206

AdNord, 36 H 431*, fol. 158 et 161 v° (cf. Hélène Servant, ouvr. cité, p. 258). Gros, patars: unités monétaires.

207

Marchand, p. 15–17.

208

5e centenaire, p. 66 и далее. Пример «Зерцала» на фламандском языке, хранящийся на Севере Франции (Городская библиотека Лилля D-45), датируется 1480-ми гг. и, по всей видимости, был отпечатан при помощи техники блоков страниц.

209

Манускрипт был утерян в Страсбурге в 1870 году, но Шпах дает его копию. Цитируется по: Ritter, p. 27.

210

«Искусство печати было впервые изобретено в Германии в эту эпоху; одни приписывают это открытие страсбуржцу Гутенбергу, другие – некоему человеку по имени Фуст. Нет в мире ничего более достойного, похвального или полезного, и даже ничего более божественного или священного» (Jacobus Philippus de Bergamo, Supplementum chronicarum, Venezia, 1492–1493).

211

Baechtel G. Gutenberg et l’invention de l’imprimerie…, Paris, 1992. Widmann H. Der Gegenwärtige Stand der Gutenberg-Forschung, Stuttgart, 1972. Kapr A. Gutenberg, Leipzig, 1977. Ruppel A. Johannes Gutenberg. Sein Leben und sein Werk, 3e éd., Nieuwkoop, 1967. Hellinga L. Gutenberg et ses premiers successeurs // Trois révolutions, p. 19–34. Mainz 2000, passim. URL: http://www.gutenberg.de/ (по-немецки и по-английски).

212

Emmerich K. St Viktor bei Mainz… // Gut. Jb., 2001, p. 87–94.

213

Auj. Kues-Bernkastel. Вид библиотеки, основанной Николаем Кузанским: http://www.bernkastel.de/ fr/images/bib1.jpg.

214

Flasch K. Nikolaus von Kues…, Frankfurt a/M., 1998.

215

Sprenger K.-M. Volumus tamen, quod expressio fiat ante finem mensis Maii presentis. Sollte Gutenberg 1452 im Auftrag Niikolaus von Kues’ Ablassbriefe drucken? // Gut. Jb., 1999, p. 42–57, ill.

216

Hoven R. Lexique de la prose latine de la Renaissance, Leiden [etc.], 1994. Barbieri E. Contributi alla storia del lessico bibliografico // La Bibliofilia, 1999 (номер столетия), p. 267–281.

217

Stadtarchiv Erfurt, 1–1/X BXIII-46, vol. 1, et Mainz 2000, GM 43.

218

Mainz 2000, GM 47.

219

Mainz 2000, p. 120 et suiv.

220

Ritter, p. 4.

221

Mainz 2000, GM 47b.

222

Livet G., Rapp F. Histoire de Strasbourg, II: des grandes invasions au XVIe siècle, Strasbourg, 1981.

223

Balsamo L. Tecnologia e capitali nella storia del libro // Studi offerti a Roberto Ridolfi…, Firenze, 1973, p. 77–94.

224

Страсбургские источники, касающиеся Гутенберга, приведены в частности в: Schoepflin J. D. Vindiciae typographicae, Strasbourg, J. G. Bauer, 1760, 2 part. en 1 vol., 4°.

225

Mainz 2000, GM 56.

226

Ritter, p. 8.

227

Ritter, p. 17.

228

Mainz 2000, GM 60 et 61.

229

Ritter, p. 16.

230

Mainz 2000, GM 129.

231

Mainz 2000, p. 130.

232

Шрифт Donat-Kalender, то есть шрифт, использованный для печати учебника Доната и календарей.

233

Mainz 2000, GM 132 et ill. p. 195.

234

Mainz 2000, GM 133–137 et ill. p. 196; Buchkultur, 40–41; Le Livre, 107.

235

Eisermann F. Hinter Decken versteckt… // Gut. Jb., 1999, p. 58.

236

Mainz 2000, GM 130; Le Livre, 108.

237

Ватиканская библиотека, ottobr. lat. 347 (и Mainz 2000, GM 139).

238

Mainz 2000, p. 194–195. Wolfenbüttel 1972, 2.

239

Blum R. Der Prozess Fust gegen Gutenberg…, Wiesbaden, 1956 («Beiträge zum Buch-und Bibliothekswesen», 2). Mainz 2000, в частности комментарий Сабины Вагнер, p. 135.

240

Пробный лист в 40 строк хранится в Кракове.

241

Mainz 2000, GM 133, логично датируемый 1456 годом: фрагмент, открытый в Майнце в 1802 году, хранится в Национальной французской библиотеке.

242

Оттиск, произведенный в 1457 году, единственный известный экземпляр которого хранился в Киеве, сегодня утрачен.

243

Wolfenbüttel 1972 (21) первые двенадцать листов отсылают к Майнцу, остальные к Бамбергу.

244

Mainz 2000, p. 200–201 et ill. p. 199; Thesaurus librorum, 90.

245

Needham P. Johann Gutenberg and the Catholicon Press // The Paper of the Bibliographical Society of America, № 76 (1982), p. 395–456. Hellinga L. Analytical bibliography and the study of early printed books with a case-study of the Mainz Catholicon // Gut. Jb., 1989, p. 47–96, ill.

246

Wolfenbüttel 1990, в частности: Martin Boghardt, p. 24–44.

247

Mainz 2000, GM 156 и 158.

248

Что доказывается изучением экземпляров (нет отметок, свидетельствующих о том, что они дважды проходили через печатный стан, превосходное выравнивание). По мнению Лемана-Хаупта, это вполне естественная процедура для печатника, у которого нет опыта многоцветной печати. Печать велась на странице, а не на листе: лицевая сторона не печатается с предшествующей оборотной стороны. Wallau H. Die zweifarbigen Initialen der Psalterdrucke von Johannes Fust und Peter Schoeffer // Mainz 1900, p. 261–304.

249

Widmann H. Die Übernahme antiker Fachausdrücke in die Sprache des Frühdrucks // Antike und Abendland: Beiträge zum Verständnis der Griechen und Römer und ihres Nachlebens, XX (1974), p. 179–190.

250

Mainz 2000, p. 139.

251

Ad illustrissimum Bavariae ducem Philippum, Mainz, Peter Friedberg, 1499.

252

Wolfenbüttel 1972, 4.

253

Audin M. Les Types lyonnais primitifs… Paris, 1955.

254

Hellinga L. Press and text in the first decades of printing // Libri, tipografi, biblioteche [Mélanges Luigi Balsamo]. Firenze, 1997, р. 1–23.

255

Haebler K. Typenrepertorium der Wiegendrucke. Halle, Leipzig, New York, 1905–1910, 4 vol. Эти инвентаризации сегодня частично доступны в интернете. URL: http://www.ndl.go.jp/incunabula/ e/font/font_01.html.

256

Corsten S. Die Anfänge des Kölner Buchdrucks. Köln, 1955. Rouzet, passim.

257

По имени парижского печатника Йоссе Баде Асенсиуса, который начиная с 1507 года использует изображение своей мастерской как типографское клеймо на своих титульных листах.

258

Sayce R. A. Compositorial practices and the localization of printed book, 1530–1800. 2e éd., Oxford, 1979.

259

Ford M. L. Author’s autograph and printer’s copy. Werner Rolewincks Paradisus conscientiae // Incunabula… [Mélanges Lotte Hellinga]. London, 1999, р. 109–128.

260

Успех трактата Ги де Шолиака продолжается на протяжении нескольких поколений, и книга все еще издается, например, на испанском в 1596 году: Cirurgia de Guido de Cauliaco con la glosa de Falco…, Valencia, Pedro Patricio Mey, pour Francisco Miguel, 1596.

261

Городской архив Лиона, CC 4, f° 30 v°.

262

Wickersheimer E. Dictionnaire biographique des médecins en France au Moyen Âge. Genève, 1979, 2 vol., t. II, р. 509.

263

Ritter, р. 47.

264

Bibl. Vaticana, lat. 6737. Воспроизведено в: Roma 1997, p. 35.

265

Veyrin, р. 279.

266

Veyrin, р. 282.

267

Gilmont J.-F. Jean Calvin et le livre imprimé. Genève, 1997, р. 277.

268

Субиако, Bibl. di Sta Scolastica, ms XLII. См.: Roma 1997, passim.

269

Roma 1997, р. 37 и далее.

270

Другие примеры экземпляра в: 5e centenaire, р. 96 и далее.

271

Благодаря «марзанам», этим элементам набора, которые ниже тех, что должны быть заполнены краской (буквы, знаки пунктуации и т. д.) и которые, таким образом, служат для того, чтобы отмечать пробелы и закреплять текст.

272

Veyrin, p. 283.

273

Fertel M. D. La Science pratique de l’imprimerie…, À Saint-Omer, par Martin Dominique Fertel, imprimeur et marchand libraire, rue des Espeérs, à l’image de Saint-Bertin, 1723.

274

Тетради могут быть простыми (количество сгибаний листа определяет формат), а также вклеенными (вложенными одни в другие) целыми листами, по пол-листа (ин-16), даже по трети листа (ин-12).

275

Taurant-Boulicaut A. Vacat nec vitio nec defectu. Du blanc et de l’excès dans l’incunable // Mélanges Aquilon, p. 105–124, ill.

276

Wolfenbüttel 1990, например: p. 30.

277

Wolfenbüttel 1990, p. 31.

278

Du Pont G. Controverses des sexes masculin et féminin, Toulouse, 1534 (цит. по: Veyrin, p. 304).

279

«Рама, покрытая наклеенной и порезанной бумагой, которую помещают на тимпан пресса и печатаемого листа», чтобы предохранить от попадания краски на поля (Gde Encycl., XVIII, 184). Тимпан «покрывается фрашкетом, новой стальной рамой, соединенной с другой стороной тимпана и предназначенной для защиты полей. Для этого фрашкет снабжается листом пергамена или плотной бумаги, в котором тискальщик вырезает окошки, соответствующие местам, в которых должна быть произведена печать» (там же. Одэн полагает, что фрашкет появляется не ранее 1572 г.

280

5e centenaire, p. 105–106.

281

Catach N. L’Orthographe française à l’époque de la Renaissance (auteurs, imprimeurs, ateliers d’imprimerie), Genève, 1968.

282

Veyrin, p. 298.

283

Barbier F. Saint-Bertin et Gutenberg // Mélanges Aquilon, p. 55–78, ill.

284

Veyrin, p. 313.

285

Hase O. Die Koberger. Eine Darstellung des buchhändlerischen Geschäftsbetribes in der Zeit des Übergang vom Mittelalter zur Neuzeit, 2e éd., Leipzig, 1885.

286

Mainz 2000, GM 170b. Thesaurus librorum, 91.

287

Mainz 2000, GM 171, 172 et 173, et ill. p. 223.

288

Mainz 2000, GM 164.

289

Mainz 2000, GM 163 et ill. 4 p. 216 касательно типографских штампов.

290

Mainz 2000, GM 175 et ill. p. 367.

291

Mainz 2000, GM 169.

292

Mainz 2000, GM 174.

293

Mainz 2000, GM 180.

294

Mainz 2000, GM 181.

295

Thesaurus librorum, 96.

296

Mainz 2000, GM 182.

297

Mainz 2000, GM 183.

298

Mainz 2000, GM 193 et ill. p. 221.

299

Mainz 2000, GM 194.

300

Mainz 2000, GM 195, et ill. p. 231.

301

Mainz 2000, GM 179.

302

Mainz 2000, GM 188a à d et 189.

303

Mainz 2000, GM 184 à 187. Lehmann-Haupt, 6 à 11, 14, 15 et 17.

304

Pansier P. Histoire du livre et de l’imprimerie à Avignon du XIVeau XVIe siècle, op. cit.

305

Barbier F. Habermas et l’éditeur, ou Qu’est-ce que la médiatisation? // Buch-Kulturen [Mélanges Wittmann], Wiesbaden, 2005, p. 37–57.

306

Macfarlane J. Antoine Vérard, London, 1900, 1.

307

Febvre et Martin, p. 180.

308

Zapf G. W. Augsburgs Buchdrucker Geschichte…, Leipzig, 1968, 2 vol. Künast H.-J., Schürmann B. Johannes Rynmann, Wolfgang Präunlein und Georg Willer: drei Augsburger Buchführer des 15. und 16. Jahrhunderts // Augsburger Buchdruck und Verlagswesen: von den Anfängen bis zur Gegenwart, éd. Helmut Gier, Johannes Janota, Wiesbaden, 1997, p. 23–29.

309

Различные примеры, данные Верэном см: Veyrin, p. 311, 315.

310

Lehmann-Haupt, p. 2. Ruppel A. Peter Schoeffer aus Gernsheim, Mainz, 1937.

311

Манускрипт, уничтоженный в Страсбурге в 1870 году, но колофон от которого скопирован в Vindiciae typographicae Шепфлина в 1760 году (p. 31 et le fac-similé n° VII).

312

Lehmann-Haupt, 23–24, 37 и далее.

313

Lehmann-Haupt, p. 5, 1.

314

Marchand, p. 21.

315

Lehmann-Haupt, p. 16–17.

316

Marchand, p. 19 и детали в прим. I.

317

Stein H. L’origine champenoise de l’imprimeur Nicolas Jenson // BEC, 1887, p. 566–579. Lowry M. Nicholas Jenson and the rise of Venetian printing in Renaissance Europe, Oxford, 1991. Hellinga L. Nicolas Jenson et les débuts de l’imprimerie à Mayence // Mélanges Aquilon, p. 25–53, ill. (но есть ошибка в прочтении даты). Haebler 1924, в частности p. 27 и далее.

318

Выходец из Герресхайма, возле Дюссельдорфа. Мантен вступил в товарищество с Иоганном Кёльнским в 1474 г., а последний женился на вдове Иоганна Шпейерского. Дочь Паулы и Иоганна Шпейерского, Йеронима, в свою очередь, вышла замуж за Каспара фон Динслакена в 1477 г. Общество образца 1480 года практически семейная фирма. Геблер, кроме того, подчеркивает тот факт, что в 1471 и 1472 гг. Венделин Шпейерский печатает для книготорговца Иоганна Кёльнского.

319

Méllottée P. Histoire économique de l’imprimerie, I: l’imprimerie sous l’Ancien Régime, 1439–1789, Paris, 1905. Hauser H. Ouvriers du temps passé, Paris, 1917. Audin M. Les grèves dans l’imprimerie à Lyon au XVIe siècle // Gut. Jb, 1935, p. 172–189. Chauvet P. Les Ouvriers du livre en France, des origines à la Révolution de 1789, Paris, 1959.

320

Csapodi C., Csapodi-Gárdonyi K. Bibliotheca corviniana. Die Bibliothek des Königs Matthias Corvinus von Ungarn, Budapest, 1969. URL: http://www.corvina.oszk.hu/.

321

Муниципальная библиотека Лиона, ms 5154, f° 194.

322

Rouzet, p. 136–139.

323

Parent-Charon A. Associations dans la librairie parisienne du XVIe siècle // L’Europe et le livre, Paris, 1996, p. 17–30.

324

Mainz 2000, p. 221.

325

Lehmann-Haupt, p. 5.

326

Репродукция в: Lehmann-Haupt, p. 19.

327

Franklin A. Les Anciennes bibliothèques de Paris, I, Paris, 1867, p. 148. Mainz 2000, GM 169.

328

Trésors de la bibliothèque de l’Arsenal, Paris, 1980, 125.

329

Le Livre en Franche-Comté, Dole, 1983.

330

Zahn P. Die Endabrechnung über den Druck der Schedelschen Weltchronik (1493) vom 22. Juni 1509. Text und Analyse // Gut. Jb., 1991, p. 177–213.

331

Ментелином в 1469 году (Ritter, p. 34).

332

Thesaurus librorum, 95. Mainz 2000, GM 167 et ill. p. 213.

333

Mainz 2000, GM 168 et 169.

334

Баварская государственная библиотека, Мюнхен, Einbl. VII-1/2 (Roma 1997, p. 114, 73).

335

IB 41735. Развитие сетей книготорговцев лучше всего было изучено в Италии: Nuovo A. Il Commercio librario nell’Italia del Rinascimento, 3e éd., Milano, 2003.

336

Trésors de l’Arsenal, 124.

337

Архив департамента Севера, 4G-1407 et 1467.

338

Catalogues régionaux des incunables des bibliothèques publiques de France, vol. X, région Centre, réd. Pierre Aquilon, Paris, 1991, 133, 663.

339

Ickelsamer V. Ein Teütsche Grammatica, Erfurt, 1527 («Alles in der Welt erfahren, wissen und ewig merken und behalten»).

340

«Что означает, что величественная и достойная небес душа Николая Кузанского, кардинала Сан-Пьетро-ин-Винколи тем самым желала, чтобы это святое искусство, рождение которого наблюдалось в Германии, было перенесено в Рим».

341

Предисловие к «Письмовнику» Гаспарэна Бергамского, Базель, 1472: «Хотя искусство книгопечатания изобрел Майнц / именно Базель вытащил его из исходного болота».

342

Teichl R. Der Wiegendruck im Kartenbild // Bibliothek und Wissenschaft, I, 1964, p. 201–265. Gilmont J.-F. Les centres de la production imprimée aux XVe et XVIe siècles // Produzione e commercio della carta e del libro secc. XIII–XVIII, éd. Simonetta Cavaciocchi, Prato, 1992, p. 343–364. Nieto P. Géographie des impressions européennes du XVe siècle // Mélanges Aquilon, p. 125–174. См. также перечни и исследования по той или иной географии: каталоги Британского музея и исследования Фердинанда Гелднера (Geldner F. Die Deutschen Inkunabeldrucker: ein Handbuch der deutschen Buchdrucker des XV. Jhts., Stuttgart, 1968, 2 vol.), Haebler 1924, passim. Rouzet, passim. Johannes Gutenberg: regionale Aspekte des frühen Buchdrucks, Berlin, 1993. Воспроизведенные здесь карты взяты из статьи Филиппа Ньето.

343

Russell J. C. Population in Europe, 500–1500 // The Fontana economic history of Europe, éd. C. M. Cipolla, 2e vol., London, 1974, p. 15–82. Bairoch P. Jean Batou, Pierre Chèvre, La opulation des villes européennes de 800 à 1850, Genève, 1988. Delumeau J., op. cit.

344

Chaunu P. Histoire économique et sociale du monde, tome I, Paris, 1977. Id., Le Temps des Réformes, 1: La crise de la Chrétienté. L’éclatement, 1250–1550, Paris, 1975.

345

Mainz 2000, p. 219.

346

Руппель происходит из Ханау и в «досье Гутенберга» появляется под именем Бехтолффа фон Ханау.

347

Последний мог какое-то время провести в Майнце, согласно гипотезе Марино Цорци (Zorzi M. Aldo Manuzio e l’ambiente veneziano, 1494–1515, Venezia, 1994, p. 13).

348

Schorbach K. Der Strasburger Frühdrucker Johann Mentelin, Mainz, 1932 («Veröffentlichungen der Gutenberg Gesellschaft», 22). Ritter, passim. Haebler 1924, passim. Schoepflin J. D. Vindiciae typographicae, passim.

349

Ecsedy J. A Könyvnyomtatás Magyarországon a kézisajto korában 1473–1800, Budapest, 1999. Chronica Hungarorum, reprint préf. par Erzsébet Soltész, Budapest, 1973.

350

Haebler 1924, p. 46 et 75.

351

Haebler 1924, p. 264 et suiv.

352

Prosopographie, n° 69. Бартфелд – Бардеёв (Словакия) к северу от Прешова. Соответствия по топонимии в географии Центральной и Восточной Европы даются в: Bencsik P. Helységnévváltosások köztes-Európában 1763–1995, Budapest, 1997. Касательно старой оттоманской географии см.: Akbayar N. Osmanli yer adlari sözlügü, Istanbul, 2001.

353

Значимая величина, даже если корреляция касается лишь узкой части населения. Тот факт, что предпочтение отдается ранговой корреляции, позволяет в частности избежать неопределенности, связанной с оценкой точной численности населения каждого города.

354

Гипотеза Бондерно и 1463 года обсуждается в: Scapecchi P. Subiaco 1465 oppure [Bonderno 1463?]. Analisi del frammento Parsons-Scheide // La Bibliofilia, CIII, 2001, p. 1–21.

355

Из местечка Швайнхайм возле Франкфурта-на-Майне.

356

Roma 1997, passim. Последнее название датируется 12 июня 1467 года, и Геблер, полагаясь на инициалы «GOD. AL.» в эксплиците, приписывает его некоему «Годефридусу (или Годеардусу) Алеманусу» (Haebler 1924, p. 8–10). Те же самые инициалы встречаются в Риме у Филлипуса де Линьямине.

357

J. Bignami-Odier. La Bibliothèque vaticane de Sixte IV à Pie IX, Citta del Vaticano, 1973.

358

Roma 1997, p. 41.

359

Modigliani A. Tipografi a Roma prima della stampa: due società per fare libri con le forme, 1466–1470, Roma, 1989.

360

Febvre et Martin, 2e éd., p. 249.

361

Заметка на экземпляре из Национальной библиотеки Франции, Rés. C 477 (Roma 1997, ill. 19 p. 43).

362

Кёнигсбах-Штайн, возле Пфорцхайма.

363

Marichal R. Le Livre des prieurs de Sorbonne (1431–1485), Paris, 1987. Monfrin J. Les lectures de Guillaume Fichet et de Jean Heynlin d’après le registre de prêts de la Bibliothèque de la Sorbonne // BHR, 1955, XVII, p. 7–23.

364

«Ut sol lumen sic doctrinam fundis in orbem / Musarum nutrix, regia Parisius / Nunc prope divinam tu quam Germania novit / Artem scribendi suscipe pro merita…» (Guillaume Fichet, 1470).

365

Amerbachkorrespondenz, Basel, 1942 и по сей день, 11 т. из 12 изданных.

366

Vingtrinier A. Histoire de l’imprimerie à Lyon de l’origine jusqu’à nos jours, Lyon, 1894. Claudin A. Histoire de l’imprimerie en France aux XVe et XVIe siècles, Paris, 1900–1914, 4 vol. Perrat C. Barthélemy Buyer et les débuts de l’imprimerie à Lyon // Humanisme et Renaissance, 1935, 1, p. 103–121, 234–275, 349–387. Fédou R. Les Hommes de loi lyonnais à la fin du Moyen Âge, Paris, 1964. Prosopographie, n° 29, 87 (et ill. p. 262).

367

Fau G. [et al.] L’imprimerie à Lyon au XVe siècle: un état des lieux // Mélanges Aquilon, p. 191–208, ill.

368

Rouzet, p. 34–37.

369

Deacon R. William Caxton: the first English editor, printor, merchant and translator, London, 1976.

370

Библиография касательно печатания инкунабул в Венеции огромна, начиная с: Brown H. F. The Venetian printing press (London, 1891), Dibdin T. Early printers in the city of Venice, New York, etc., и вплоть до работ Мартина Лоури, посвященных Альду Мануцию (итальянский перевод: Lowry M. Il Mondo di Aldo Manuzio: affari e cultura nella Venezia del Rinascimento, Roma, 1984), и Николя Жансону (op. cit.).

371

Borsa G. Clavis typographorum librariorumque Italiae 1465–1600, Baden Baden, 1980, 2 vol.

372

Montecchi G. Dalla pagina manoscritta alla pagina stampata nei breviari in caratteri glagolitici // Il Libro nel bacino adriatico, Firenze, 1992, p. 3–30, ill.

373

Voulliéme E. Der Buchdruck Kölns bis zum Ende des 15. Jahrhunderts, Bonn, 1903.

374

Barbier F. Construction d’une capitale: Leipzig et la librairie allemande, 1750–1914 // Capitales culturelles, capitales symboliques…, Paris, 2002, p. 335–357.

375

Corsten S. Universities and early printing // Bibliography and the study of 15th century civilisation, London, 1987, p. 83–123.

376

Claudin A. Les Origines de l’imprimerie à Albi en Languedoc (1480–1484): les pérégrinations de J. Neumeister, compagnon de Gutenberg en Allemagne, en Italie et en France…, Paris, 1880. Mainz 2000, p. 226–229, 379–384. Haebler 1924, p. 55–56, 208–210.

377

Nuovo A. Il Commercio librario nell’Italia del Rinascimento, 3e éd., Milano, 2003, p. 99–100.

378

Haebler 1924, p. 56.

379

Mainz 2000, GM 198; Thesaurus librorum, 99.

380

Mainz 2000, GM 199.

381

Prosopographie, n° 106.

382

Desachy M. Incunables albigeois…, Rodez, 2005, p. 27.

383

Мы не касаемся очень важных проблем, связанных с Православной церковью, поскольку речь идет о специфических отношениях между политическим и религиозным полем.

384

Frimmova E. Les incunables en Slovaquie – au temps passé et aujourd’hui // Mélanges Aquilon, p. 361–377, ill.

385

Schmitz W. Südslawischer Buchdruck in Venedig (16.-18. Jt.): Untersuchungen und Bibliographie, Gießen, 1977.

386

CNAM, p. 236.

387

Centralblatt für Bibliothekswesen, Leipzig, 1900, p. 429–431.

388

Badalic J. Jugoslavica usque ad annum 1600: Bibliographie der südslawischen Frühdrucke, Baden Baden, 1959. Plavsic L. Srpske Stamparije od kraja 15 do sredine 19 veka [L’imprimerie serbe, du XVe au XIXe siècle], Beograd, 1959. На сегодня сохранилось два экземпляра «Загребского требника», первый в Будапеште (Национальная библиотека), второй – в Риме (Библиотека Ватикана).

389

Rother C. Siebenbürgen und der Buchdruck im 16. Jahrhundert; mit einer Bibliographie «Siebenbürgen und der Buchdruck»; mit einer Geleitwort von P[eter] Vodosek, Wiesbaden, 2002 («Buchwissenschaftliche Beiträge aus dem Deutschen Bucharchiv München», 71).

390

Balagna J. L’Imprimerie arabe en Occident (XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles), Paris, 1984.

391

Rhodes D. H. Incunabula in Greece (…): a first census, München, 1980. Droulia L. [et al.], Τò ‘Eλληνϰò βιϐλίο, 1476–1830, Athènes, 1986. Id. «L’imprimerie grecque: naissance et retards // Le Livre et l’historien (Mélanges H.-J. Martin), Genève, 1997, p. 327–341. Barbier F. Le Livre grec et l’Europe, du modèle antique à la diffusion des Lumières // RFHL, 98–99 (1998). Le Edizioni di testi greci da Aldo Manuzio e le prime tipografie greche di Venezia, Athènes, 1993.

392

Barbier F.Vienne et la Grèce. Notes de lecture // RFHL, 98–99 (1998), p. 111–140, ill.

393

Географические зоны, определяемые ISTC, соответствуют нынешней политической географии.

394

Poitiers, 6.

395

Lacombe P. Livres d’heures imprimés conservés dans les bibliothèques publiques de Paris, Paris, 1907.

396

Coq D., Ornato E. La production et le marché des incunables. Le cas des livres juridiques // Tours 1988, p. 305–322.

397

Brissaud Y.-B. Pistes pour une histoire de l’édition juridique française sous l’Ancien Régime // HCL, 1, 2005, p. 33–136, ill, здесь p. 38.

398

Здесь можно напомнить, что по распоряжению Эдуарда III с 1362 года в судах используется английский язык.

399

Rubinstein N. Il Governo di Firenze sotto i Medici (1434–1494), trad. ital., Firenze, 1999.

400

Bohacová M., op. cit.; id., Le livre et la Réforme en Bohême et en Moravie // Jean-François Gilmont, dir., La Réforme et le livre, Paris, 1990, p. 393–416. Simecek Z. Geschichte des uchhandels in Tschechien und in der Slowakei, Wiesbaden, 2002, («Geschichte des Buchhandels», 7).

401

Эквиваленты в поиске по ISTC: Col. 1: < 1481; all fields = tr.; langage = latin; language = not latin. Col. 2: > 1480 and < 1501. Col. 3: somme des chiffres précédents.

402

«Nuper ego stultos vulgari carmine scripsi:/ Est satis hic noster notus ubique labor./ Narragonum quando nobis fabricata carina est/ Theutonico qualem struximus eloquio/ Scommate pro doctis…»

403

Потомки Авзона, одного из сыновей Улисса, – итальянцы (поэт.).

404

Lorian A. L’imprimerie hébraïque, 1470–1550: ateliers chrétiens et ateliers juifs // Tours 1988, p. 219–229. Bloch J. Early hebrew printing in Spain and Portugal // Bulletin of the New York Public Library, XLII (1938), p. 371–420. Schwarzfuchs L. Le Livre hébreu à Paris au XVIe siècle. Inventaire chronologique, Paris, 2004. Offenberg A. K. The chronology of hebrew printing at Mantua in the fifteenth century // The Library, vol. 16, 4, décembre 1994, p. 298–315.

405

H 9370.

406

Offenberg, 34.

407

Гунценхаузен, между Нюрнбергом и Нёрдлингеном.

408

Moïse ben Nahman [Nahmanide, 1194–1270], [Hidushei ha-Torah], Lisboa, Éliézer ben Jacob Toledano, 16 VII 1489.

409

Manzoni G. Annali tipografici dei Soncini, Bologna, 1883–1886, два изданных тома.

410

Haebler 1924, p. 127.

411

Offenberg, 12; Delaveau/Hillard, 1345.

412

Haebler 1924, p. 124 и далее.

413

Barbier F. Entre Montesquieu et Adam Smith: Leipzig et la Société des libraires // RFHL, 112–113 (2001), p. 149–170, ill.

414

Mellot J.-D. L’Édition rouennaise et ses marchés (vers 1600-vers 1730). Dynamisme provincial et centralisme parisien, Paris, 1998 (Mém. et doc. de l’Édc, 48).

415

Barbier F. L’impérialisme communicationnel: le commerce culturel des nations autour de la Méditerranée aux époques moderne et contemporaine // Des moulins à papier aux bibliothèques, Montpellier, 2003, 2 vol., t. II, p. 675–704.

416

Библиотека Шантийи (XII H 9). Выставка в замке Шантийи «Антуан Верард и рождение печатной книги как предмета роскоши».

417

Venezia 1501. Petrucci e la stampa musicale, Venezia, 2001.

418

Febvre L. Rabelais et le problème de l’incroyance au XVIe siècle, nelle éd., Paris, 1968, p. 27 et 70 («L’Évolution de l’humanité»).

419

Martin H.-J. Culture écrite et culture orale, culture savante et culture populaire dans la France d’Ancien Régime // JS, 1975, 2 (juill.-déc.), p. 225–282.

420

Kasparová J. Rabelais, Cervantès et la Bohême. À propos de la réception de leur oeuvre par les lecteurs tchèques du XVIe au début du XXe siècle // Est-Ouest. Transferts et réceptions dans le monde du livre (XVIIe–XXe siècles), éd. Frédéric Barbier, Leipzig, 2005, p. 221–233 «L’Europe en réseaux / Vernetztes Europa», 2).

421

Actes à paraître du colloque I Dintorni del testo…, Rome et Bologne, 2004.

422

О построении типографского пространства старой книги: http.//www.enssib.fr/bibliotheque/ documents/travaux/sordet/nav.liv.ancien.html. Помимо англосаксонских классиков материальной библиографии см.: Montecchi G. Il Libro nel Rinascimento. Saggi di bibliologia, Roma, 1994. Lorenzo Baldacchini, Il Libro antico, nelle éd., Roma, 2001.

423

Haebler K. Handbuch der Inkunabelkunde, Leipzig, 1925, p. 45.

424

McFadden Smith M. The Title-page: its early development, 1460–1510, Newcastle, 2000.

425

Desguines A. Les incunables. Catalogue, Nanterre, 1992, 145 et ill. p. 16.

426

Auctor et auctoritas: invention et conformisme dans l’écriture médiévale, éd. Michel Zimmermann, Paris, 2001.

427

L’Écrivain face à son public en France et en Italie à la Renaissance, Paris, 1989. Margolin J.-C. Érasme et ses publics // L’Auteur et son public au temps de la Renaissance, Paris, 1998, p. 27–56.

428

Sébastien Brant, son époque et «la Nef des fols»…, actes du colloque de Strasbourg (1994), éd. Gonthier Louis Finck, Strasbourg, 1995.

429

Эразм поступает также (ср. Crousaz).

430

Macfarlane, p. 74, 149.

431

Poitiers, 29.

432

Mainz 2000, GM 216 (латынь), 217 (немецкий). Davies H. W. Bernhard von Breydenbach and his journey to the holy land, 1483–1484, London, 1911.

433

Французская национальная библиотека, Rés., Vélins 769.

434

Trésors de l’Arsenal, 274.

435

Clarorum virorum epistolæ latinæ, græcæ et hebraicæ variis temporibus missæ ad J. Reuchlinum (BSB). Новое издание выйдет по адресу Тигури (Цюрих) в 1558 г.

436

Barbier F. Discours rapporté, citation, référence // Texte. Revue de critique et de théorie littéraire, 2002, 31–32, p. 57–87, ill.

437

Цит. по: Des Alexandries, II: les métamorphoses du lecteur, Paris, 2003, p. 229–231.

438

CNAM, 58 p. 247. Thesaurus librorum, 108. Martin H.-J. Politique et typographie à la Renaissance // Trois révolutions, p. 71–91, ill.

439

Bérard V. La Turquie et l’hellénisme contemporain: la Macédoine…, Paris, 1893.

440

Bembo P. De Aetna, Venezia, Aldus Manutius, 1496.

441

Veyrin, p. 161–188.

442

Крещеный еврей родом из диоцеза Эврё (Ла Нев-Лир), умер в 1340 г. Hirsch S. A. Early English Hebraists: Roger Bacon and his predecessors // Hirsch S. A. A Book of essays, L.ondon, 1905, p. 1–72. Smalley B. The Study of the Bible in the middle ages, Oxford, 1983. Walde B. Christliche Hebraisten Deutschlands am Ausgang des Mittelalters, Münster-i/W., 1916.

443

Например, латинская Библия (на базе Вульгаты), напечатанная Иоханом Хербортом для Иоганна Кёльнского, Николя Женсона и компаньонов в Венеции в 1481 году (HC 3164).

444

GW 4282. Zehnacker 445.

445

Bédouelle G. Le Quincuplex psalterium de Lefèvre d’Étaples: un guide de lecture, Genève, 1979 («THR»).

446

Delaveau/Hillard, 1.

447

Saenger P. La naissance de la coupure et de la séparation des mots // Mise en page, p. 446–449, ill.; id., Coupure et séparation des mots sur le Continent au Moyen Âge, ibid., p. 450–455.

448

Martin H.-J. La Naissance du livre moderne. Mise en page et mise en texte du livre français (XIVe-XVIIe siècles), Paris, 2000.

449

Krümmel A. Das Supplementum chronicarum…, Herzberg, 1992.

450

Dictionnaire de théologie catholique, VII, 230.

451

Papias, Vocabularium, Venezia, Pinzi, 1496, 2°.

452

«Que quidem tabula in omni vocabulo per duos numeros procedit, quorum primus denotat librum, secundus capitulum tam libri Augustini quam tractatus supradicti».

453

Wilson A. The Making of the Nuremberg Chronicle, Amsterdam, 1976 (2e éd., 1978). Rucker E. Die Schedelsche Weltchronik, München, 1993. Füssel S. Die Welt im Buch. Buchkünstlerischer und humanistischer Kontext der Schedelschen Weltchronik von 1493, Mainz, 1996. CNAM, p. 207–211.

454

L’une d’entre elles est reproduite 101 fois, ce qui donne un total de 203 illustrations.

455

См. репродукцию на: http://gallica.bnf.fr/anthologie/notices/00975.htm.

456

Музей Нюрнберга.

457

Winkler F. Dürer und die Illustrationen zum Narrenschiff. Die Baseler und Straßburger Arbeiten des Künstlers und der altdeutsche Holzschnitt, Berlin, 1951 («Forschungen zur deutschen Kunstgeschichte», 36). Raupp H.-J. Zum Verhältnis von Text und Illustration in Sebastian Brants Narrenschiff // Bibliothek und Wissenschaft, 19 (1985), p. 146–184.

458

Воспроизведено на: http://www.ulg.ac.be/wittert/fr/flori/opera/durer/durer_apocalypse.html.

459

Le Siècle d’or de l’imprimerie lyonnaise, p. 48 и далее.

460

Об «Изящных басня» Эзопа см.: la Notice de J. Bastin, Lyon, [1926].

461

Macfarlane, ор. cit., passim.

462

Fuchs L. De Historia stirpium commentarii, Bâle, Officina Isingriniana, 1542.

463

Vesalius A. De Humani corporis fabrica, Bâle, Johannes Oporinus, 1543.

464

Agricola G. De Re metallica, Bâle, Johann Froben et Nicolaus Episcopius, 1556.

465

Gesner K. Historia animalium…, Zurich, C. Froschover, 1551–1587, 5 vol. Serrai A. Conrad Gesner…, Roma, 1990 («Il bibliotecario», 5).

466

La Face cachée du livre médiéval…, p. 88.

467

Fontaine J. Isidore de Séville. Genèse et originalité de la culture hispanique au temps des Wisigoths, Turnhout, 2000 («Témoins de notre histoire»).

468

Monfrin J. Humanisme et traduction au Moyen Âge, op. cit.

469

Работа, ведущаяся в рамках Научно-исследовательского центра книги (Enssib, Лион: http://www.enssib.fr/article.php?id=85&cat=La+recherche&id_cat=85).

470

Grafton A. Les Origines tragiques de l’érudition. Une histoire de la note en bas de page, trad. fr., Paris, 1998.

471

Thesaurus librorum, 109.

472

Gesner K. Bibliotheca universalis…, Zurich, C. Froschover, 1545. Систематизированная таблица: Pandectarum, sive partitionum universalium (…) libri XXI…, Zurich, C. Froschover, 1548–1549, 2 part. en 1 vol.

473

Bozzolo C., Coq D., Ornato E. La production du livre en quelques pays d’Europe occidentale aux XIVe et XVe siècles // Scrittura e civiltà, 8, 1984, p. 131–160, здесь p. 143.

474

Ritter, p. 482.

475

Moreau B. La librairie parisienne du début du XVIe siècle // L’Europe et le livre, p. 13–16.

476

Письмо Иоганну Фаберу, 1526, цитируется по: Crousaz, p. 101–102.

477

Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016.

478

Lefèbvre G. La Grande Peur de 1789. Suivi de: Les Foules révolutionnaires, nelle éd., Paris, 1988.

479

Архив департамента Роны, 10 G 1378, 2. Hours H., Dalbanne C. Deux placards imprimés à Lyon en 1489 // Gut. Jb., 1954, p. 137–142.

480

CNAM, 68 p. 262.

481

Moreau B. Inventaire chronologique des éditions parisiennes du XVIe siècle, Paris, 1972 (1540, n° 1726, 1722 et 1725). Seguin J.-P. L’Information en France, de Louis XII à Henri II, Genève, 1961 («THR», 44).

482

Vittu J.-P. Qu’est-ce qu’un article au Journal des savants de 1665 à 1714 // RFHL, 112–113 (2001), p. 129–148.

483

Chastel A. Le Sac de Rome, 1527…, nelle éd., Paris, 1984, p. 28–29, 39–40, 56 и далее.

484

Barbier F. Fin produzione e riproduzione: cos’e’ il patrimonio librario? // Prometeo. Rivista trimestrale di scienze e storia, 23, 91 (sept. 2005), p. 16–25, ill.

485

Crousaz, p. 115 и далее. Gilmont J.-F. Les humanistes face à l’Ars impressoria // Le Livre et ses secrets, Genève, Louvain, 2003.

486

Lettre à Martinius, Bâle, 1528, цитируется по: Crousaz, p. 118.

487

Guilbaud J. «À Paris chez Guillaume Desprez». Le livre janséniste et ses réseaux aux XVIIe et XVIIIe siècles, thèse de doctorat, Paris, EPHE, 2005, 2 vol. dactyl.

488

Например в: Agricola G. De Re metallica libri XII…, Bâle, H. Froben pour N. Episcopius, 1556, 2°.

489

Delaveau/Hillard.

490

HC 6683*.

491

Mayence 2000, p. 418.

492

Ibidem, p. 419.

493

Delaveau/Hillard, 3974. Chambers B. T. Bibliography of French Bibles. 1: fifteenth- and sixteenth-century, French-language editions of the Scriptures, Genève, 1994.

494

Barbier F. Nature des mots, ordre des textes, classement des choses: entre savoir et proscription, le livre hébreu en Occident (XIIe-XVIe siècle) // Normes culturelles et construction de la déviance, Paris, 2004, p. 49–69.

495

Graecogermania. Griechischstudien deutscher Humanisten. Die Editionstätigkeit der Griechen in der italienischen Renaissance (1469–1523), Weinheim, 1989, p. 165.

496

Delaveau/Hillard, 1. Grecogermania, 166.

497

Delaveau/Hillard, 1396.

498

Delaveau/Hillard, 3976.

499

Kessler-Mesguich S. L’enseignement de l’hébreu et de l’araméen à Paris (1530–1560) d’après les oeuvres grammaticales des lecteurs royaux // Les Origines du Collège de France…, Paris, 1998, p. 357–374. Renouard A. A. Annales de l’imprimerie des Estienne, 2e éd., Paris, 1843.

500

Delaveau/Hillard, 1350.

501

Delaveau/Hillard, 1398.

502

Flachmann H. Martin Luther und das Buch: eine historische Studie zur Bedeutung des Buches im Handeln und Denken des Reformators, Tübingen, 1996 («Spätmittelalter und Reformation», 8).Gilmont J.-F. Jean Calvin et le livre imprimé, Genève, 1997.

503

W.A., I, p. 528.

504

Chaunu P. Église, culture et société: essai sur Réforme et Contre-Réforme (1517–1620), Paris, 1981.

505

Aspects de la propagande religieuse…, Genève, 1957 («THR», 28).

506

Dévereux E. J. Renaissance English translations of Erasmus, Toronto [et al.], 1983.

507

Febvre et Martin, 2e éd., p. 419.

508

Edwards U. Printing, propaganda and Martin Luther, Berkeley, 1994.

509

Crouzet D. La Genèse de la Réforme française, 1500–1562, Paris, 1996.

510

Городская библиотека Валансьена, ms 703, f° 31v°.

511

Городская библиотека Валансьена, Serbat 47 g.

512

Apostolidès J.-M. Le Roi-machine. Spectacle et politique au temps de Louis XIV, Paris, 1981.

513

Tory G. Champ Fleury…, Paris, Geoffroy Tory, Gilles Gourmont, 1529.

514

du Bellay J. La Deffence et illustration de la langue françoyse, Paris, Arnoul l’Angelier, 1549.

515

Claudin A. Histoire de l’imprimerie en France…, t. IV, p. 86 и далее.

516

Armstrong E. Before Copyright: the French book-privilege system, 1498–1526, Cambridge, 1990. Michaud H. La Grande Chancellerie (…) au XVIe siècle, Paris, 1967.

517

Barbier F. Entre Montesquieu et Adam Smith, op. cit.

518

Эразм, цит. по: Crousaz, p. 137. Infelise M. I Libri prohibiti, da Gutenberg all’Encyclopédie, Roma, Bari, 1999 («Storia moderna»).

519

Французская национальная библиотека Impr. E 2401 (и Le Livre, n° 483).

520

Labarre A. La répression du livre hérétique dans la France du XVIe siècle // Mélanges Aquilon, p. 335–360. Renaudet A. Préréforme et humanisme à Paris pendant les premières guerres d’Italie (1484–1517), Paris, 1953.

521

Письмо 1527 года, цит по: Crousaz, p. 153.

522

Цит. по: Crousaz, p. 144.

523

Journal d’un bourgeois de Paris sous le règne de François Ier, éd. L. Lalanne, Paris, 1854, p. 104.

524

Haureau L. Louis de Berquin // Revue des deux mondes, 1869, 79, p. 454–481. Mann M. Louis de Berquin traducteur d’Érasme // Revue du XVIe siècle, 1931, 18, p. 309–323.

525

Étienne Dolet (1509–1546), Paris, 1986 («Cahiers V. L. Saulnier»).

526

Ibidem, p. 186.

527

Цит. по: Crousaz, p. 131.

528

Касательно хронологии истории книги см.: Barbier F. D’une mutation l’autre: les temps longs de l’histoire du livre // Trois révolutions, p. 7–18; id., La Révolution et le problème de la périodisation en histoire du livre, postface des Imprimés limousins, Limoges, 1994, p. 215–237; id., Économie de la lecture: quelques notes d’historiographie et de problématique, préface de Lecture et lecteurs en Bourgogne…, Dijon, 2005, p. 3–24 (Annales de Bourgogne, 77).

529

Martin Luther, Grands écrits réformateurs, Paris, 1992, p. 130–132.

530

Можно будет даже произвести сравнения на очень длинном отрезке времени: так, по оценкам Робера Маришаля, для римского Египта на «одну декларацию имущества» приходится 150 000 утраченных (op. cit., p. 657).

531

Barbier F. Habermas et l’éditeur, ou Qu’est-ce que la médiatisation?, op. cit.

Content

Фредерик Барбье
Европа Гутенберга. Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.)
Второе издание, исправленное

Предисловие

Введение Медиа и изменения

О других медиареволюциях

Каролингская реформа

Промышленная революция и экономика знака

Часть I Гутенберг до Гутенберга

Глава 1. Условия новой экономики медиа

Пространство модерна: город

Рост и переворот

Модели успеха города

Сила письменности

Город как место развития культуры

Рынок образования

Начальное и среднее образование

Университеты и колледжи

Книги в нищенствующих орденах

Событие политики

Администрация и управление

Выделиться через книгу

Библиотеки и коллективы

Глава 2. Экономика книги

Производство рукописей

«Глобальный вес»

Семиологический поворот

Перемены: содержание

Специализированные тексты

Навстречу широкой публике

Изменения: объекты и их практики

Процедуры изготовления

Текст

Изображение

Практики чтения

Глава 3. Рождение рынка

Рынок и его регулирование

Что такое рынок?

Система регулирования: pecia

Религиозная парадигма или выход на сцену больших масс

Мистика и опыт непосредственности

Эрфурт, Оксфорд, Прага

На нижнем Рейне: la devotio moderna(Новое благочестие)

Производство: книги и благочестие

Письмо: труд и профессии

Время профессионалов

Переписчики и книготорговцы

Художники и специализированные мастерские

Часть II Время «стартапов»

Глава 4. Пути и принципы инновации

Бумага и ее изготовление

Китайская бумага

Бумага и ее изготовление в христианской Европе (XIII–XV века)

Ксилография

Мир образов

Массовое производство

Изображение и текст

Пуансоны и формы

В сторону Европы: монгольский след

Металлургия черных и цветных металлов

Литеры со штифтами и пуансоны

Из Праги в Авиньон, Харлем и Страсбург

Глава 5. Гутенберг и изобретение книгопечатания

Исторический портрет города

Пограничный город

Клирики и патриции

На Среднем Рейне

В Страсбурге

Метрополия в долине Рейна

Контракты и судебные процессы (1434–1444)

Возвращение в Майнц

В поисках финансирования

Первые тексты, отпечатанные типографским способом

Современная история: изобретатель и финансист

Две мастерские в Майнце

Глава 6. Инновация

Технологии: инновация процесса

Набор

Типографский анализ и печатный стан

Торговля и циркуляция «железа»

Практики

Набор

Печатание

Организационные инновации

Изобретение издательской политики

Общество мастерских

Капитал и работа

«Господин зять»

Профессии: ремесла и статусы

Производство и распространение

Изобретение графосферы

Часть III Первая революция медиа

Глава 7. Книгопечатание завоевывает мир

Распространение инновации

Апостолы из Майнца

Paper valley

Круг инициативных людей

Классификация городов

Зарождение книгопечатания

В конце XV века: факторы притяжения

Скопление печатных станов

Конъюнктура и специализации: рынок и инновация

География производства

Народный язык

Переводы и переводчики

Роль меньшинств: евреи

Глава 8. Природа текста

Система-книга

Пространство текста, пространство книги, пространство чтения

Обрамлять и обозначать

От экономики медиа к организации литературного поля

Смысл текста

Кодировка и буквы

Выстраивать иерархию и создавать разметку

Подытоживать и индексировать

Стили изображения

«Книга-машина»

Глава 9. Крах медиа

Новая парадигма: продукция и репродукция

Продукция

Проблематика «публичности»

Амбивалентности репродуцирования

Реформация и печать

Библия как текст

Реформация

Ограничения: порядок книг

Текст и норма

Контроль над медиа

Печать и власть

Заключение

Хронологии

Семиология и виртуальность

Продукт и рынок

Европа Гутенберга

Список сокращений

Сноски