Барин-Шабарин 7

Глава 1

Курорт, не иначе. Самый верх одной из башен Силитрии, можно сказать пентхаус, просто великолепные виды на Дунай. Еще еды завались, как и вина, хоть упейся. Кровать… где только нашли, даже с балдахином. Чем не отдых? Да за такие условия в будущем люди платили бы серьезные деньги. А мне тут сервис, да еще и бесплатный предоставляется.

Впрочем, это как посмотреть, насколько этот сервис бесплатный. Мне после, на следующий день, как прибыли в Силистрию, сказали, что сперли мы из английского банка почти семь сотен тысяч фунтов стерлингов. Это, между прочим, точно больше миллиона рублей по курсу. И немало денег было взято в серебре и золоте. Так что… Думаю, что за такие деньги я мог бы на месяц снять Зимний дворец и еще требовать, чтобы кто-нибудь из фрейлин мне… это… допустим, что песни пели.

И я ещё не беру в учёт то, сколько могут стоить те четыре речных парохода, что были моими трофеями. А вот насчёт оружия и другого… Нет, пока всё неизвестно, и ожидается приезд командующего Горчакова. Он и решит мою судьбу. Хотя сам факт ареста сильно понижал уровень оптимизма.

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — добивался моего внимания караульный, ну или надсмотрщик.

— Чего тебе, Иван? — спросил я у солдата.

— Так вы же сами просили, кабы я сообщал, коли что… — растерянно сказал сержант, входя в мою комнату.

— Говори! — повелел я, указывая рукой на немалый кусок копчёного сала. — Если будет важное, сало твое. А еще и рубль дам.

Это я так подкупил свою охрану. Он, Иван, как и его сменщик, Игнат, сообщают мне новости, всё, что слышали и от солдат, и от офицеров. Ну а я, в свою очередь, одариваю их тем, что мне поставляется без учёта и в тех количествах, что я требую.

Если я написал на бумаге, что хочу ещё пять бутылок вина или водки, а ещё фунтов пять сала, колбасы — всё это поставляется, не выказывается удивление моему аппетиту. Ну и по моим записям тюремщики могут обратиться на склады Шабаринского полка и получить оттуда даже очень ценную в войсках тушёнку.

— Австрийцы требуют встречи. Угрожают нотой какой-то, кричат о дипломатах. Его превосходительство генерал-лейтенант Сельван вельми гневался на австрийца и на англичанина. Они приказали держать оных немцев в башне, — сказал сержант и указал на башню крепости, что возвышалась напротив.

Я усмехнулся своим мыслям. Это же теперь можно пленникам голый зад показывать или ещё чего. Пусть узрят русские стати, закомплексуют и… объявят о капитуляции.

Четыре дня. Четыре, мать его, долбанных, ужасных дня ничегонеделания! Отдых? Курорт? Это я хотел себя убедить в первые сутки заточения, что и неплохо было бы поспать, комплексно отдохнуть. А потом… Я сходил с ума. И даже не знаю, что меня сдерживало — не начинать всё-таки совать некоторые части своего тела в распахнутое окно для обозрения иностранцев.

Может, только потому я это не сделал, что было очень холодно? По-зимнему, по-русски! Я даже не думал… Дунай покрылся хлипким, но льдом. Ходить по нему на пароходах можно, но это уже показатель, что и на югах не по-южному холодит. Как же тогда морозить должно в Петербурге? Так что было холодно, вот и не показывал англичанину с австрийцем то, чего они заслуживают.

А потом приехал генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков. И пусть этот приезд не сулил мне ничего хорошего, особенно зная излишнюю осторожность командующего и его страх перед началом войны ещё и с Австрией. Вот только хоть что-то менялось в моём распорядке дня, где главными пунктами были «поесть», «поспать», и намного реже — «что-нибудь написать».

Незамедлительно я был вызван в главное здание крепости, где был кабинет генерал-лейтенанта Сельвана, но по приезде командующего Горчаков занял и кабинет Сельвана, и спальню.

— Шабарин, когда вы успокоитесь? Ваша непосредственность может дорого обойтись всему нашему отечеству! Я не отдавал вам приказ отправляться по делам противника! — негодовал Горчаков. — Почему я узнаю о прорыве вашего отряда в тыл противника по факту совершённого оного действия? Вы… Да вы… Из-за вас Россия проиграет эту войну!

— Посмею не согласиться, ваше высокопревосходительство! — зло ощерился я. — Нет никого, кто больше меня потратил сил, денег и всего иного, включая и душу свою, для победы Российской. Я уже добыл для России десять тысяч штуцеров, я… Я потратился так, как никто не может в России. Я первым взошёл на стену Силистрии.

Я накидывал на Горчакова своих эмоций, уже и не думая о последствиях, что меня могут ждать по завершении разговора. Хотя… А разве не арестовали меня по приказу Горчакова? Дальше фронта не пошлют! Ну как меня посылать, например, в ссылку в Сибирь? Да этого не поймёт ни общество, ни даже враги России, если узнают обо мне. Хотя, уверен, уже узнают. Потому, пусть он и сокрушался, но было бы что-то поистине серьёзное, то, что могло привести к войне из-за моих действий, — командующий не церемонился бы, не стремился как будто объясниться, доказать свою правоту.

Генерал-фельдмаршал Горчаков прибыл всего-то на пятый день после того, как я вернулся со своего рейда. Такое скорое прибытие Горчакова в Силистрию означало то, что он узнал о рейде задолго до того, как мы частично вернулись в русскую крепость.

Вот меня и отчитывал командир, несправедливо отчитывал. Я же стоял, сжимая пальцы в кулак. Что такое субординация, знаю прекрасно, принимаю её и не оспариваю. Но также я знаю и границы, которые должны предусматриваться при общении со мной — с дворянином. Однако усугублять я не собирался. И так были сказаны такие слова, что, может, и не стоило произносить.

— Австрийцы присылают свою комиссию в Силистрию, чтобы понять, что произошло! — сказал Горчаков и стукнул кулаком по столу.

Вздрогнул и я, и Дмитрий Дмитриевич Сельван, стоявший тут же. Всё же Михаил Дмитриевич никогда ранее не показывал столько эмоций, да ещё и таких ярких, почти что истерических.

— Вот, ваше высокопревосходительство, — я передал в руки разъярённого командующего три листа бумаги.

Бросив в мою сторону злобный взгляд, всё же Горчаков стал читать.

За время своего «отдыха» я обстоятельно написал соображения, что случилось и как ситуация может выглядеть с точки зрения правовой оценки. На страницах доклада были и о том, что австрийцы первыми стреляли в моих людей и, к слову, убили некоторых бойцов. Писал я и о контрабанде, когда страна — Австро-Венгрия, официально нейтральная — поставляла оружие нашему врагу. А в этом времени подобные действия являются практически объявлением войны.

Это не когда в будущем позволялось всему условному «Западу» снабжать нашего противника всеми видами вооружения. Нынче реакция должна быть жёсткой. Если такой реакции не последует, то имеет место быть серьёзное унижение для страны. Горчаков не мог этого не понимать.

Кроме того, у меня был в наличии очень интересный документ…

— Где? Где это соглашение? — установившуюся тишину разорвал крик командующего.

— У меня, — спокойно сказал я.

— Немедленно…

— Ваше высокопревосходительство, хоть расстреляйте меня тут, на месте. Но я должен быть уверен, что документ попадёт в руки к государю. Это не только вопрос моей свободы и оправдания всех действий. Это ещё и политический вопрос, — сказал я и выдержал прожигающий взгляд поверх пенсне от генерал-фельдмаршала.

Собирались англичанин, австриец и турок не просто так. Уже был черновой вариант соглашения. Османы разрешали австрийцам занимать территории Османской империи. Причём описывались земли, которые теперь, может, временно, может и на постоянной основе — как сложится война — были за Россией.

— Значит… Война? — спросил меня Горчаков. — Еще и с Австрией? Мало нам?..

Хотелось усмехнуться. Чего это меня спрашивает? Я, значит, главный специалист по международной политике? Но, да, я признал правомерность суждений генерал-фельдмаршала.

— Читайте, что ваш друг написал! — с пренебрежением, может, даже с брезгливостью, Горчаков протянул бумаги генерал-лейтенанту Сельвану.

— Дайте же пройти! Мне нужно отправлять человека в Петербург, а вы мне не позволяете взять интервью у героя! — послышалось возмущение за приоткрытой дверью.

Голос… Такой знакомый! Александр Сергеевич Хвостовский! Как же, чёрт побери, я рад его слышать! Нахлынула тоска по дому, по семье. Ведь журналист должен был прибыть из Екатеринослава. Он, наверное, ещё две недели назад видел Лизу. Как она там? Хотелось послать всех к чёрту, увести Хвостовского в сторону и расспросить во всех подробностях, что и как происходит у меня дома, у меня в Екатеринославской губернии.

Там же сейчас новый вице-губернатор. Вроде бы дельный человек, но интересно мнение Хвостовского. Мне было важно знать, как формируются новые обозы с боеприпасами и провиантом. Как работают заводы. Хотя, вряд ли Александр будет об этом знать. Он всегда крайне неохотно писал на экономические и производственные темы — не интересует его такое.

— Не велено! Успокойтесь, барин. Командование освободится — я доложу о вас, — отвечал солдат, карауливший у дверей кабинета командующего.

— Немедленно докладывай! Сам государь эту статью читать будет. Ты что… Против государя? — Александр Сергеевич Хвостовский играл словами, рассчитывая, что сможет обвести вокруг пальца солдата.

— Не велено, — несмотря на явный страх, дрожащим голосом, караульный твердил только одну фразу.

— Кто это ещё пожаловал? — отвлёкся генерал-фельдмаршал.

— Господин буянит. Прикажете скрутить, али как? — оставив одного солдата напротив рвущегося внутрь Хвостовского, зайдя в кабинет, с добродушным лицом, сержант спрашивал, не избить ли журналиста.

Этот отлупит так, что я потом Хвостовского буду собирать по частям. И я собирался вступиться за друга. Вот только генерал-фельдмаршал резко сменил настроение, вновь удивляя.

— Дверь закрой! — сказал командующий, и после обратился ко мне: — Что мне делать с вами, Алексей Петрович?

Горчаков сменился в лице, снял пенсне, плюхнулся на стул, словно мешок с песком сбросили. Он растерялся. Крайне плохая черта характера любого полководца — теряться. Вот мне интересно, а Суворов в такой ситуации тоже растерялся бы? Думаю, что нет.

— Ваше высокое превосходительство, разве же я не Отечеству служу? Разве же я ни живота, ни серебра своего не жалею? Мне непонятно, а что вы так беспокоитесь, что мною был взят австрийский дипломат? — отвечал я. — Он враг. Вот бумаги, где всё это изложено. Я дам вам тот документ, что был согласован турками с австрийцами. Так за то, что изничтожаю врагов Отечества нашего, меня нужно арестовывать?

— Ваше высокопревосходительство, вот это всё объясняет, — Дмитрий Дмитриевич Сельван показал на лежащие уже на столе бумаги. — Почему мы должны объясняться? Почему не сделать это австрийцам?

— А ещё и вы туда же, — усталым тоном сказал Горчаков, взглянув на стоящего по стойке «смирно» генерал-лейтенанта Сельвана.

— Ваше высокопревосходительство, я понимаю, что вёл себя не совсем честно. Угрожать австрийскому послу я не должен был. Но то, что он сказал… Что я нашёл в комнате, где были переговоры… — сказал я и не стал продолжать.

Уши Хвостовского прямо-таки торчали из дверей. Мы с ним, конечно же, друзья. Но даже если у тебя в приятелях есть журналист, и у тебя есть бомбическая информация, то стоит сохранить дружбу и промолчать.

— Да впустите вы уже этого господина! — выкрикнул Горчаков в сторону дверей.

— Герой! Истинный сын своего отечества и верный слуга государев! — с такими возгласами ворвался в кабинет Александр Сергеевич Хвостовский.

Следом за этим господином, который явно пренебрегает физическими упражнениями и в последнее время становится всё более округлым, в кабинет вошёл молодой парень, держащий в руках блокнот и карандаш. Этот помощник журналиста был готов записать каждое слово, даже если эти слова будут произноситься скороговорками. Обленился Александр, уже даже сам и не заметки к статьям не делает. А ведь достаточно молодой.

— Господин Горчаков, скажите, пожалуйста, а как вы намерены награждать за несомненный подвиг господина генерал-майора Алексея Петровича Шабарина? — интервьюировал Хвостовский.

Вот, если можно было бы придумать более провокационный вопрос, то я бы удивился о существовании такого. Награждать? Да я тут бьюсь, чтобы меня уже сегодня по этапу не пустили.

— Сударь, вы не представились, — пришёл в себя от удивления генерал-фельдмаршал и указал на неприличие действительно ведущего себя нагло и беспардонно Хвостовского.

— Журналист «Петербуржских ведомостей», Александр Сергеевич Хвостовский, — горделиво, задирая нос к потолку, представился мой друг.

Я не показал своего удивления. Кто он? Журналист «Петербуржских ведомостей»? Привирает, явно. Было две статьи у Хвостовского в главной газете страны, но всего две, и те касались Екатеринославской губернии. Формально — да, он не врёт. Так что пусть заливает дальше.

— Господин генерал-фельдмаршал, могу ли я написать хвалебную оду о том, как вы героически сражаетесь с извечным врагом нашего Отечества? Это же вы разработали такую блестящую операцию… Уже скоро все английские газеты, да чего уж — все европейские… — продолжал свой спектакль Хвостовский.

Я, как казалось, незаметно помотал головой. Перебарщивает.

— Ваше высокопревосходительство, я могу быть свободным и отправиться в расположение своего полка? — пользовался я замешательством Горчакова.

На самом деле, очень важно было для Михаила Дмитриевича Горчакова общественное мнение — или то, как о нём будет узнавать окружение государя. Я знал ещё из послезнания, находил подтверждения и сейчас. Горчаков, чтобы можно было сказать о его присутствии в войсках, мог прийти на позицию… Посидеть, многозначительно помолчав и с умным видом через пенсне посмотрев на всех вокруг, уйти на другое место. Прислуга при этом носит стульчик. Нет, не кресло — такой, непритязательный стул, чтобы никто не сказал, что Горчаков сибаритствует. И после ситуация повторялась, но на другом участке.

— Свободны. Из расположения полка не уходить. Все свои действия отныне согласовывать только со мной, — Горчаков задумался. — Лучше бы вам поехать… Тревожные известия приходят из Крыма.

— Мне также весьма интересно, какие такие известия, — встрял в разговор Хвостовский.

— А вы, господин газетчик, останьтесь. Напишем с вами правильную статью! — сказал Михаил Дмитриевич, успокаиваясь.

Горчаков уже принял решение. Он отпустит австрийца. При этом оставит англичанина и турка. Всё-таки с их странами Россия официально воюет.

* * *

Александр Сергеевич Меншиков метался по позициям вокруг Севастополя и старался успеть везде. Будто бы от него действительно сейчас что-то зависело. Нет, не зависело. И адмирал не сразу это понял. А когда всё же понимание пришло, не имея никакой мочи бездействовать, Меншиков стал проводить совещания.

— Каковы причины прорыва обороны? — спрашивал командующий и русским флотом и, как старший по званию, обороной Крыма, уже получается, что Севастополя.

Присутствующие офицеры переглянулись и после дружно посмотрели в сторону генерала Кирьякова. Этот офицер по сути провалил дело. Он не должен был позволять противнику высаживаться вблизи Евпатории. Но… позволил. И почему он это сделал, каковы причины неорганизованного отступления русских войск, — все уже слышали два раза. Зачем третий? Тем более, что предыдущие два не были убедительными.

— Ваше высокопревосходительство, прошу простить меня, но когда будет поставлен вопрос о действии Черноморского флота? Почему мы бездействуем? — спросил Павел Степанович Нахимов.

Меншиков посмотрел на вице-адмирала Нахимова, после — на генерал-адъютанта Владимира Алексеевича Корнилова. Последний удостоился особого взгляда, с вопросом. И пусть спрашивал адмирал безмолвно — Корнилов вопрос расслышал.

— Для обороны принимается общий план инженера Тотлебена. Неприятель остановился. Нависающая из Симферополя группировка наших войск пугает врага. Противник может думать о том, что мы, напротив, заманиваем его в ловушку, чтобы отрезать от моря, ударить на Евпаторию и тем самым обречь вражеский десант на смерть, — докладывал Корнилов, который не впал в панику, сумел проанализировать ситуацию.

Русский корпус может пугать врага. Ведь противник не знает, что три дивизии просто не успели подойти к оборонительной линии у Евпатории. И теперь, если англичане с французами пойдут вперёд, они рискуют оказаться в окружении. Так что сперва врагам нужно оседлать дороги от Евпатории до Симферополя и желательно — на Севастополь.

— Флот? Мы не можем в отрыве от береговых батарей и мониторов давать бой противнику. Что делать предлагаете с флотом? Враг зажал нас в Балаклаве, а сам беспрепятственно высаживает всё новые силы. Я предлагаю флот частью затопить, частью отправить в Азовское море. Там можно перекрывать проход из Чёрного моря… Если дойдём, конечно, — говорил Меншиков и сам понимал, сколь непопулярные решения предлагал.

— Можно разделить флот. Оборона Одессы показала, что даже незначительными силами, но при помощи береговой артиллерии и мониторов, бить врага можно, — сделал своё предложение Корнилов.

— Я настаиваю на сражении! Только по его итогам можно думать о дальнейшей судьбе флота. У меня есть план сражения. Дозвольте доложить! — со своего места резко встал Нахимов.

Глава 2

На военный совет были приглашены все офицеры с генеральскими чинами и даже полковники, которые занимали генеральские должности, например командовали дивизиями. Командующий явно хотел заручиться их поддержкой и принять, наконец, решение по моей персоне. Если генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков имел желание найти поддержку в среде офицеров в том деле, чтобы обвинить меня хотя бы в превышении полномочий, то он ошибся. Офицерство вовсе воспринимает любые формы демократии как проявление слабости командующего. Так что не снискал он всеобщее одобрение.

Русские офицеры, даже солдаты, завидовали мне, что вопреки всему я иду и бью врага. Не той завистью, что пожирает человека, которая пробуждает в людях самые низменные качества. Мне завидовали, что я могу и делаю. А они могут… Но не делают, так как должны больше моего подчиняться и линейные, регулярные войска, не башибузуки, как мой полк или казаки.

Упадничества в русской армии как такового нет. Я бы сравнил те настроения, что доминировали среди офицерского состава, да и среди солдат, как в стихотворении про Бородино. Вся эта война, так или иначе, мило отсылает к Отечественной войне 1812 года. Так что все ждали, когда придёт условный Кутузов и устроит условное Бородино. Я же при таких сравнительных образах становился в что-то вроде Дениса Давыдова — лихим партизаном, который, вопреки всему, крушит неприятеля.

Офицерское сообщество — оно весьма завистливое. На мой взгляд, каждый офицер должен быть в меру, но честолюбивым. Не может поручик не мечтать стать полковником или даже генералом. Если нет у него подобных мыслей, цели, то и службу нести он будет спустя рукава. Так что да, мне завидовали. Но и сочувствовали, понимали несправедливость. Тут орденами закидывать нужно, а командующий ищет поддержки, чтобы обвинить. И даже Паскевич был более решительным. Он нашел бы силы и принял бы решение. Горчаков… Нет, к великому моему сожалению. Он не полководец, он отличный генерал мирного времени.

— И кто же, господа, выскажется супротив? — спрашивал генерал-фельдмаршал Горчаков на военном совете.

Офицеры молчали. Само предложение было произнесено таким образом, что никто, может быть, кроме самого Горчакова, и не понял, к чему он призывает. То ли высказаться против моих действий, то ли высказаться против того, что сам же генерал-фельдмаршал говорил, пробуя меня заклеймить.

— Ваше высокопревосходительство, задача есть у нас — бить врага. Везде, где он есть — бить, не щадя живота своего, уж тем паче живота неприятеля. С этой задачей мы худо-бедно, но справляемся. Считаю, что можем справляться намного лучше. Решимости, смелости, выучки и вооружения на данный момент хватает русской армии, чтобы никого не бояться на нашем театре военных действий. Надо… И австрийцев разобьем, — если все молчали, то слово взял я и в очередной раз высказался.

В конце концов, если я буду отмалчиваться и не возражать всему тому, что, пусть во многом намёками, но грязного льётся на меня, то те же офицеры не поймут. Главный постулат, аксиома — я не могу быть ни в чём обвинённым, так как действовал… Именно так: «так как я действовал», в отличие от других.

— И всё же я предполагаю передать австрийского представителя пока ещё нейтральной Австрии. Таким образом, мы хотя бы немного отсрочим вступление Австро-Венгрии в войну, — сказал Михаил Дмитриевич Горчаков, посмотрел на присутствующих, не нашел в них поддержки, решил еще больше утопить себя: — Ну не можем мы воевать еще и с австрийцами. Они — европейская армия, выученная…

Голос генерал-фельдмаршала был неуверенный. Он уже и сам понял, что совершил ошибку, когда собрал военный совет. Я знал, что генерал-фельдмаршал мог приказывать, и приказ был бы исполнен. Но если начинался разговор, пересуды, вопрошание мнений… То даже высокий чин Горчакова играл вторичную роль. Офицеры прекрасно видели, что отсутствие продвижения в сторону Болгарии, как и на Константинополь — это осторожная политика по отношению к Австро-Венгрии.

Так что, по сути, стоял выбор: продолжать стоять на месте, ожидая, когда всё-таки Австро-Венгрия уже открыто ударит по России, или кинуться бить морду всем этим «нейтралам».

Первый вариант подразумевал под собой, что вся Южная Армия может так и простоять на нынешних рубежах, не продвинувшись ни на километр южнее. В то время как другие русские войска будут героически сражаться. Можно всю войну и простоять, развеяв славу взятия Силистрии, навлекая на себя позор бездействия.

Сведения, что англо-французский корпус из Варны убыл в неизвестном направлении, до Силистрии дошли. Я же был уверен, о чём и говорил генерал-лейтенанту Сельвану, что европейцы начали десантную операцию в Крыму. И вполне удачную, если англо-французские корабли назад, к Варне, не возвращаются, или приходят туда, чтобы только забрать очередной полк.

Вот оно — так и напрашивался удар по Варне, где стало намного меньше французов и англичан, так же и крепкий турецкий корпус ушел. Ударить бы, да лишить возможности врагам достаточно свободно пользоваться прибрежной турецкой инфраструктурой. Или пусть бы перенаправили свои полки в Синоп… Ах, да, порт в нем разрушен. Так что взятие Варны очень осложнило ситуацию для противника.

Что же касается варианта воевать с Австрией, то тут имелись некоторые психологические особенности русской армии. Многие из тех офицеров, которые сейчас находятся в Южной армии, принимали участие в венгерских событиях. Тогда вооружённые силы Австрии показали себя не то что вяло, а преступно ничтожно. И, считай, действительно лишь только русская армия и спасла Австрию от ещё более глубокого кризиса и полного отделения Венгрии.

Так что русские офицеры считали, что австрийцы нам не соперники. Разобьём этих предателей, ну максимум в трёх сражениях, и австрияки откатятся назад, зализывать раны. Я бы не стал думать таким образом, как это делают многие русские офицеры. Интересно, а прозвучало уже про «шапками закидаем»? По-моему это случилось в иной реальности в Крымскую войну [слова про «шапками закидаем» приписывают генерал-лейтенанту Кирьякову после битве при Альме].

На мой взгляд, австрийцы должны из кожи вон лезть, чтобы показать русским, что-то, что произошло в Венгрии — небольшое недоразумение, а сама Империя Габсбургов жива, как жив и дух великой страны. Так что может и не получиться быстро сломать сопротивление Австрии. А вот подготовиться к приходу австрийцев мы можем. Мало того, это уже делается.

— Я только за войну! — сказал, наконец, своё слово генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван. — Мы не можем стоять на месте. Приказ государя идти вперед не отменен. Австрия? Пусть решается. Лучше иметь врага, чем иметь прозор от страха перед врагом!

А красиво сказал Дмитрий Дмитриевич. Именно этого и ждали присутствующие. После штурма Силистрии и боя на Константинопольской дороге, где мы с Сельваном прорвали оборону турок, попутно разгромив их и развеяв, авторитет генерал-лейтенанта взлетел необычайно высоко.

Такова логика и психология войны: когда ранее признанные воинские чины не справляются со своими обязанностями, или не оправдывают ожиданий, то все ищут того, кто возьмёт на себя ответственность, поднимется с ними и поведёт вперёд. Так было в Отечественную войну 1812 года, когда обвинили Барклая де Толли в бездействии, и в таких условиях, сменив предыдущего командующего, будто бы воспряли духом. И… сдали Москву… Можно привести еще и пример с тем, как решительный Суворов брал Измаил в конце прошлого века. До него турецкую крепость уже долго осаждали. А он пришел… и сделал.

А я старался при любых обстоятельствах, где только можно: на обеде в компании Сельвана, на стрельбище, когда приглашал генерал-лейтенанта совместно подсчитать и проверить все эти захваченные грузы, что были на пароходах… Я всегда с ним разговаривал. И нужно сказать, что Дмитрий Дмитриевич благодарен мне. Он понимает, что я сыграл немалую роль в том, что сейчас русская армия не бежит с позором от Дуная, а стоит прочно в крепости, и нас не сковырнуть хоть австрийцам, хоть бы и англичанам с французами. Или сковырнуть, но такой ценой…

Более того, найдя в лице генерал-лейтенанта Сельвана для себя прикрытие, поддержку, почти единомышленника, я стал достаточно щедро делиться с ним многим, что имел сам.

Нормы довольствия моего полка были в полтора раза выше, чем у любого другого воинского подразделения в российской армии. Питались мы во многом тушёнкой, солдаты всегда имели в прикуску солёное сало. Если мы находимся в расположении, а не в рейде, то не было у нас недостатка в крупах, даже в картошке и макаронах.

А ещё за особое рвение в бою, как и за прилежную службу вне боя, за какие-то особые заслуги, солдатам выдавалось сгущённое молоко, иногда даже шоколад. И вот это было таким роскошеством, что все иные подразделения российской армии, кто знал, как кормятся мои бойцы, искренне завидовали.

Вот я немного, но всё же перенаправлял снабжение в корпус Сельвана. Причём, ещё четыре месяца назад всем консервным заводам было выдано распоряжение начать массовый убой ранее придерживаемого скота. А сгущенное молоко теперь не шло на продажу, только в армию, ну еще чуть-чуть в Петербург.

Кроме того, каждый консервный завод должен был подготовить денежный резерв, который сейчас направлялся на покупку жестяных банок, а также дополнительную покупку скотины в соседних с Киевской и Екатеринославской губерниях.

И только сейчас я увидел первый результат…

— Я никоим образом, ваше высокопревосходительство, не намерен выступать в роли смутьяна. И воля ваша, как поступить. Так как перечить не в праве, будучи правильно воспитанным офицером. Однако… — набравшись решительности, продолжил свою речь генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван.

И было сказано про то, какой огромный обоз пришёл к Силистрии, и насколько это может изменить ситуацию. Как минимум, такой большой обоз был способен дать всем нашим войскам возможность пребывать два месяца в автономном режиме, когда не будет других, ранее запланированных поставок русской группировке.

Да, речь не идёт о той группировке войск, которая стоит в Валахии и Молдавии. Её кормить я не смогу, да и, признаться, не хочу. В конце концов, это не Шабарин воюет с половиной Европы, это Россия воюет. И я помогаю настолько много, кто не делал этого ранее, вряд ли сделает и в будущем.

— Посему, ваше высокопревосходительство, половину от того обоза с оружием, что в ближайшее время, дня через два-три, прибудет в Силистрию, благодаря поставкам Алексея Петровича Шабарина, мы можем передать на границу с Австрией. Кроме того, тысячу мешков с цементом и пять тысяч пустых мешков для заполнения песком мы можем передать также вам. Пятьсот штуцеров и пять тысяч гладкоствольных ружей — ваши. Доставить их на пароходах не сложно… — засыпал «подарками» Горчакова генерал-лейтенант Сельван.

Конечно, мы с ним согласовали все то, что можно, да и нужно передать в Южную Армию. Я же не только для своих пять лет накапливал ресурсы, я для всей русской армии. И сейчас, когда есть реальная угроза вступления в войну Австрии, я готов осуществлять поставки и туда.

Жаль, что не частые. Пусть Луганский завод работает в две смены, пусть сой завод в поместье работает не переставая и даже по выходным, обеспечивать даже десятую часть всех военных нужд армии я не в состоянии.

Кстати, это интересно… Все в округе мое поместье называют «Шабаринском». Город, выходи. И, да, видимо, это так и есть. Пусть получается сильно растянутый городок, как бы не больше Екатеринослава по площади, но проживает уже почти десять тысяч человек. И что? Я выходит, что частный собственник целого города? Странная ситуация. Но буду с ней разбираться позже.

— Я благодарен вам, генерал… И вам… генерал-майор Шабарин. Все для общего дела и Отечества нашего, — нашел в себе силы произнести слова благодарности Горчаков.

Если бы сейчас офицеры немного пораскинули своими мозгами, подумали, что именно происходит, то поняли бы, что Сельван покупает Горчакова. Ведь какой командующий откажется от таких подарков, которые предлагаются? Да, казалось, что генерал-фельдмаршал может просто взять и забрать всё то, что ему нужно. В конце концов, он почти именно так и сделал, когда забрал немалую часть добытого в крепости после штурма.

Однако сейчас ситуация несколько иная. Большая часть из того, что предлагал Сельван Горчакову — это лично моё. Пусть до конца так и не решён статус с тем, что находится на пароходах, но пока и это тоже моё. А если нет, то это генерал-лейтенанта Сельвана, в состав корпуса которого входит моя усиленная дивизия. Если считать моё командование воронцовскими, как сложившийся факт. И только нарушением порядка, рискуя и вовсе выглядеть вором, Горчаков может всё это добро забрать себе.

— Господа, кто-то думает иначе? Есть ли те, кто считает, что драка с Австрией неминуема? И кто мыслит, что нужно к ней более тщательно готовиться, а для того пробовать вразумить наших недавних союзников? — спрашивал Михаил Дмитриевич Горчаков.

Ох, какая глупость! Спрашивать о стратегических решениях у подчиненных — обесценивать себя, как начальника, ну или как командира.

Но я удивился тому, насколько изменилась риторика князя Горчакова. После отповеди генерал-лейтенанта Сельвана, молчаливо, но единогласно поддержанной всеми офицерами, Горчаков не пошёл на конфликт, а решил, может, даже возглавить всё это движение за войну.

Возможно, здесь роль сыграло и то, сколько «плюшек» досталось Горчакову. И ведь нельзя сказать, что командующий не радеет за войска. Вот и интенданта Затлера шпыняет постоянно, требуя с того улучшения поставок в армию. Мало того, так маркитантов призывает активнее торговать в русской армии. И всякого рода коммерсантов становится все больше.

Только у меня складывается такое впечатление, что если у Горчакова будет в наличии трёхсоттысячная группировка войск, поголовно обученная и обеспеченная винтовками, артиллерией, то он всё равно будет канючить, что ему мало солдат для активной деятельности, мало боеприпасов. Нужно больше, больше…

— Предлагаю связаться с Санкт-Петербургом. Отправить самого генерал-майора Шабарина со всеми донесениями и реляуциями. Я посылал только лишь по делу о рейде в тылу противника и по тому, что Австрия выражает протест, — сказал Горчаков.

Его лицо просияло. Принял хоть какое-то решение. Вот только не стратегическое, а меня отправить подальше от себя и от всей Южной Армии.

И я опешил, в том числе и по поводу очень даже элегантного решения Горчакова. Он просто избавляется от меня, как от проблемы. В Петербург послал сообщение. И если мой арест все же состоится, то не в расположении Южной Армии. И Горчаков не выставит себя козлиной. Так что вполне… И мне, по сути, особого выбора не оставляют, кроме как уезжать.

Но всё ещё шёл торг, и генерал-фельдмаршал выдвинул собственные требования. Он не хотел видеть рядом с собой меня, постоянно ищущего обходные пути, чтобы только нарушить, пусть не юридически, но по духу, приказы командующего.

Генерал-лейтенант Сельван с какой-то тоской, одновременно вопрошая, посмотрел на меня. Я чуть заметно покрутил головой в разные стороны, показывая, что с таким решением не согласен. Хотя я понимал, что для войск подобное было бы, может быть, даже где-то и к лучшему. Наступило бы единение в командовании, а Сельван приобрёл бы достаточный вес, чтобы начать более активно действовать.

Нынешняя договоренность шла к тому, что Дмитрий Дмитревич Сельван станет по сути командующим, а Горчаков будет с умным видом пыжиться и делать вид, что контролирует ситуацию. И тогда будет наступление.

Как именно развивать кампанию, вплоть до того, идти ли на Варну, или прорываться на Константинополь — эти решения ранее оставались за Горчаковым. Петербург далеко и не может управлять войсками. Потому глазами, ушами и даже ртом русского императора здесь и сейчас являлся Михаил Дмитриевич Горчаков.

Являлся. Он сдает Сельвану инициативу принятия решений. Красиво это делает, сохраняя свое лицо. Но есть условие… Одно из, но для меня самое существенное.

— Я готов исполнить любой приказ командования, — после долгой неловкой паузы всё же сказал я.

— Спасибо, — искренне сказал Сельван.

А другие офицеры и не поняли, что произошло. Они могли подумать что это искреннее и сильное «спасибо» от генерал-лейтенанта Сельвана было не потому, что я вновь выступал в роли снабженца. А потому, что согласился уходить. В Петербург ли? Вот тут я решу. Есть места, где я пригожусь и кроме Силитрии.

Глава 3

Отчего-то пришло понимание, что я ничего особо и не теряю, что, напротив, для моих планов, даже лучше пока оставить Южную Армии и направиться в Крым. Да, я ещё поговорю с Горчаковым и с Сельваном, но наедине, выставив собственные условия. Нельзя терять возможности, ну и никак невозможно показывать себя мячиком, который куда не пни, туда и полетит. Кстати… После войны организую две-три команды по футболу в Екатеринославской губернии, если буду все еще там работать.

Так что я думал кое-что сторговать. Во-первых, я намеревался забирать дивизию Воронцова, как и свой полк на доукомплектование, с вероятностью превратить эти воинские подразделения в целый корпус, численностью не менее двадцати двух тысяч штыков. И это весьма вероятно.

Дело в том, что казаки могут выставить большее количество воинов, если только этих бойцов экипировать, дать им оружие, лошадей, ну и поставить на довольствие с выплатами. Такого рода частная военная компания. Но казачество всегда были немного не в государственной системе, они могут найти бойцов, готовых заработать деньжат на войне.

Во-вторых, я не намерен оставлять сами пароходы, взятые мной призом, как и ряд имущества. И не обсуждается, — я заберу судна! Мало того, думаю оснастить их пушками-шабаринками и использовать при береговой обороне. Чем не прелесть, если можно подскочить к противнику и ударить безнаказанно по нему? А скорости у пароходиков достаточно, чтобы убежать от почти любого корабля.

Да и пусть в погоню рвутся! Пушки будут установлены на корме и на носу. Будем отступать и бить по супостату на ходу. Отличное тактическое преимущество, как по мне. Хотя, тут стоило бы держать совет с мореманами.

Деньги… Вот тут возникнет загвоздка. Но я предложу передать их в военное ведомство. Причем… Есть условие, что из этих средств будут оплачиваться военные заказы на моих предприятиях. Так было бы вовсе честно и справедливо, эффективно.

Кроме того, с обозом, в котором ехал Хвостовский, в моё распоряжение прибыло сразу двенадцать новейших казназарядных шабаринок. В письме директор Луганского завода писал, что производит эти орудия себе в убыток, но как помощь от завода посылает мне. Нет слов… Молодец! Умеет быть благодарным. А там… Можно свое взять с заказов на мониторы или на штуцеры. Все равно в целом завод приносит прибыль. А еще… Из Петербурга поступил заказ на шабаринки, из Фонда. Так что еще десяток, максимум, пушек мне достанется, а после Фолькнер берется за производство сложных орудий по новому заказу. Мне в целом два десятка таких орудий должно хватить. Тем более, что в Одессе четыре пушки «застряли».

Было у меня и письмо, в котором молодой изобретатель Лукашин отписывался, что готов проводить военно-полевые испытания картечницы. Почему и где он застрял и не прибыл сюда, для меня пока вопрос. Было предположение, что он перехвачен Андреем Яковлевичем Фабром в Одессе.

— Господа, думаю, что дивизия, коей я командую, должна отправиться на переформирование. В Одессу прибыли два полка ланд-милиции из Екатеринослава, кои вольются в мою дивизию. Кроме того, три полка, посланных под моё командование личным распоряжением Его Величества Николая Павловича, — я выдержал паузу… — По сему, да, конечно, я подчинюсь приказу.

Решил не дожидаться встречи отдельно с командующими, определил собственные условия моего ухода. На фоне успехов Южной Армии, но последующем её, по сути, стоянию на месте, верховное командование решило выделить дополнительные силы. Две полноценных дивизии, хоть и плохо укомплектованных, прибыли в Силистрию. Так что, если я оставлю крепость, заберу часть своего добра, при этом большую часть оставляя уже не корпусу, а полноценной армии генерал-лейтенанта Сельвана. Это будет выглядеть с моей стороны даже очень щедро.

А по поводу того, что Южная группировка войск лишается одного из самых боеспособных и героических своих подразделений… Ну, на то воля Горчакова. У меня были соображения, что союзникам дали возможность высадиться в Крыму. И, если за Силистрию я практически не волновался — сейчас, после реконструкторских работ, которые и до сих пор не прекращаются, крепость эта будет крайне сложной задачей для взятия австрийцами или турками, то вот Севастополь…

Нехотя, но генерал-фельдмаршал, согласился на мои условия.

А через два дня прибыл полковник Маскальков с остатками рейда. Бойцы и офицеры выглядели потрёпанными, может, даже в какой-то степени оголодавшими, уставшими. Вот только улыбки на лицах многих говорили о том, что никакой катастрофы не произошло. Или же катастрофа имела место быть, но для турок.

Жертвуя едой, чтобы не загружать и без того малые возможности по перевозке грузов, солдаты и казаки везли с собой немало ценного. И я не собирался покушаться на добро, лишь только в той доли, что принадлежит мне, как «атаману». Маскальков сокрышался, что это неправильно, что так нельзя. Вот только теперь и его солдаты, не говоря уже о казаках, все рвались в бой. Еще бы… Можно же войной хорошо зарабатывать. Вернуться они домой, а в воронцовской дивизии рекрутов было мало, все больше вольные. И вот эти мужики станут видными хозяевами, купят себе какое-нибудь дело, вложатся во что-нибудь и появятся в России десять тысяч, ну пусть пока меньше, платежеспособных подданных Его Величества.

Так что, когда я сказал, что в ходе своеобразной ротации мы отправляемся на непродолжительный, но отдых — то в войсках были рады, лишь с тем условием, чтобы отдых был «непродолжительным». Когда же я сказал, что все свое имущество они вольны сдать в отделения Губернского банка и я этому поспособствую, то радости еще прибавилось.

Офицеры справедливо считали, что сделали для этой войны уже немало. В совокупности, если считать потери врага в личном составе, то мы истребили не менее чем четыре тысячи турок, не считая боя на Константинопольской дороге. А если брать в расчет еще и репутационные потери для Османской империи и их союзников, материально-технические… Рейд удался, это факт.

И теперь, особенно на фоне начинавшейся партизанской войны, сведения о которой худо-бедно, но приходили, туркам и их союзникам придется туго. Одно дело послать обоз с охранением в пару десятков солдат, и не боятся, что кто-то нападет. Иной коленкор, если придется отряжать роту-две в сопровождение, или же собирать большие обозы, выжидая время и не поставляя в срок положенное. Мы растаскивали небезграничные людские ресурсы Османской империи. И это правильно.

— Подорвано и сожжено шесть магазинов противника с припасами, четыре склада с порохом и бомбами, один склад с ружьями, — радостно, за поеданием наваристой гречневой каши с мясом, порой даже неприлично, не прожёвывая, чвакая, докладывал Москальков.

Куда только манеры подевались? Правду говоря, что с кем поведешься, от того и наберешься. В рейде было не до этикета, от слова «совсем». А мне еще Маскалькова отправлять в Петербург. Чтобы там не опозорился своими манерами при высочайшем докладе. Ну если подпустят с телу государеву.

И я радовался его докладу, кроме одного…

— Девять конюшен сожгли…

Лошадей было жалко. Но я поймал себя на мысли, что в будущем не за сожжённые бронетранспортёры или танки противника не стал бы печалиться. Так что постарался сделать так, чтобы на моём лице не дрогнул ни один мускул. Всё правильно… Мы лишаем противника материально-технического оснащения. И в какой-то момент те два конных полка, что лишились лошадей, вовремя не придут на выручку своей пехоте и не создадут проблем для русской армии на пути нашей общей Победе.

— Полковник, а вам надлежит всё же передать свои дела Тарасу и отправиться в Петербург с донесением, — обрадовал я полковника Маскалькова.

Однако промелькнувшая радость сменилась удивлением. Полковник никак не понимал, как он может отдать свою дивизию какому-то бывшему мужику. При этом ранее я специально провоцировал Тараса и полковника на разговоры между собой. Маскальков должен был увидеть то, что видел я в Тарасе. За четыре года работы со мной, до того служба унтер-офицером в армии, а потом деятельность в теневой армии екатеринославского криминала, — все это хорошаяя школа жизни. Тарас сильно вырос личностно, да и как офицер с понятиями. Образованный, французский учит, чтобы соответствовать. В моих глазах он вырос до генерал-майора. Может только в теории бы поднатаскаться.

Я же, при всех «плюшках» за всё то, что было сделано, даже если и за наградой, в Петербург не стремился. Как можно удаляться от театра боевых действий, если тут всё только разгорается? Может быть, даже простоять какое-то время в резерве, в том же Александровске, подлечиться, провести работу по боевому склаживанию и подготовке личного состава, но при этом находиться рядом, и если враг совершит какой-либо рывок — то грудью встать на его дороге.

Еще через два дня я ехал в шикарной карете, раскладывая на столике шахматную партию, намереваясь с достоинством проиграть Тарасу, ну, чтобы это увидел сидящий рядом Москальков, оценил и еще раз присммотрелся к якобы «мужику». Почти всем общение было на французском языке, что так же в копилку мнения Маскалкова о Тарасе. Было важно сделать их единомышленниками, умеющими разговаривать друг с другом. А за оконцем мелькали степные просторы.

Мы уже проехали Измаил, и буквально в сорока вёрстах после него вдоль дороги на Аккерман, я замечал огромные курганы, вспоминая, что именно в них находили массовые захоронения скифов, богатые захоронения, порой с золотом.

Я думал о том, что придёт мирная жизнь, уже скоро. Год, да хоть бы и три, но эта война закончится нашей победой. И я организую масштабную археологическую экспедицию, чтобы раскопать всё то богатство, которое скрывается в этих больших холмах. Чтобы обогатить историю, взять шефство над музеем в Екатеринославе и снабдить его уникальными предметами.

В Измаиле я узнал о том, что была бомбардировка Одессы, и что Одесса, как и в иной реальности, выдержала её. Вот только в нынешней истории ещё сумела и изрядно покромсать англо-французский флот. Все правильно. Мои расчеты, мои бессонные ночи и частые командировки дают свои плоды. Уже сейчас война идет несколько иным путем.

По этому обстоятельству я был предельно рад. В этой истории не должно произойти затопления Черноморского флота. Но сейчас он может и должен сражаться. А что касается Севастополя и того, что город необходимо насытить войсками, то теперь я видел своё место именно там. В иной реальности моряки Черноморского флота составили основу обороняющихся. Пусть они геройствую в море. А я на земле повоюю. Вот только, Меньшиков… Насколько я понял, человек это не простой, как бы и не сложнее Паскевича и Горчакова вместе взятых.

И плевать мне на то, что «донос» на меня до конца так и не получил оценку. Горчаков всё равно послал в Петербург письмо, в котором попросил дать оценку моим действиям. Но пусть меня арестовывают прямо на бастионах Севастополя! Это если император сочтёт, что я действовал неправильно.

А пока мы ещё повоюем!

* * *

Император Австро-Венгерской империи сидел в своём кабинете и более всего ему хотелось схватиться за голову, как-будто побритую посыпанную пеплом, и царапать её отросшими ногтями. Или ухватиться за свои пышные рыжие бакенбарды и рвать их.

Францу Иосифу очень не нравилась та роль, которую сейчас необходимо он вынуждено отыгрывал. Бывший человеком словом, чести, всё ещё не привыкший обманывать, несмотря на свои двадцать четыре года. Император Франц Иосиф сильно переживал те обстоятельства, что он, по сути, предал русского императора.

Просил когда-то русских о помощи и они, вопреки общественному европейскому мнению, помогли. Не запросили и компенсации за все траты, что произвели во время Венгерского похода.

Да, есть национальные интересы, Но есть же ещё и честь! И всё-таки интересы государства и правящего дома Габсбургов были на первом месте.

— Ваше императорское Величество, к вам граф Буоль! — в кабинет вошёл адъютант императора и сообщил о прибытии первого министра.

Император спешно привёл себя в порядок, поправил волосы, принял величественный вид, и дал своё высочайшее согласие на то, чтобы глава правительства зашёл.

Как бы себя не приводил в порядок Франц Иосиф, для опытного графа Карла Фердинанда фон Буоль-Шаунштейна не скрылось, что его монарх находится в растерянных чувствах.

Безусловно, было от чего переживать. Сам граф растерялся, пусть вида не показывает. То, что Австрия выражала враждебный нейтралитет, первоначально представлялось не более чем шантаж для России. В раздираемые последствиями внутреннего кризиса, австро-венгерская империя и сейчас не была на пике своего могущества. Но слова были сказаны. А теперь еще и получение Россией сведений о помощи Османской империи со стороны Австрии. Маски окончательно сброшены и тут или терять репутацию, а в политике это страшнее порой, чем война. Либо… воевать.

— Увы, но мы вынуждены воевать, ваше императорское величество, — безапелляционно, понимая причины расстройств монарха, произнес первый министр.

— Как? Граф, скажите мне как это получается, что ещё полтора года тому назад мы принимали моего венценосного брата русского императора, пышно, заверяли в его вечной дружбе, а сейчас становимся врагами? Не кажется, что я выгляжу подло? — выпалил австрийский Монарх.

— Такова политика, ваше императорское величество. Мы лишь спасаем наше благословенное государство. Если русские займут Балканы, то Австрия обречена. Одно дело жить по соседству с дряхлой Османской империей, с другой начинать виток соперничества с могущественной Россией, когда у нее в подчинении будут молодые и злые новые государства на наших южных границах. Разве не захочет Сербия Белград? Или хорваты… А там словенцы, там, чего еще удумают и чехи. Панславянизм возможен, ваше величество, если Россия победит в этой войне, — объяснял прописные истины первый министр.

Всё это понимал Франц Иосиф. И он поступит так, как будет полезно его государству. Иметь русских у себя еще и на южных границах — это слишком опасно. Тем более, когда все громче кричат в Пруссии о том, что именно они вправе претендовать на главенство в Германском мире.

— Дух рыцарства ушёл в прошлое, ваше величество. Нынче, если мы допустим Россию на Балканы, то мы не сможем противостоять Пруссии, которая рвется к верховенству в Германском мире. И мы должны поступать так, как должно, чтобы не произошло краха нашей империи, — принялся поучать монарха министр.

Франц Иосиф скривился, показывая свое неудоволствие и словам и тону министра. Но не стал обострять. Не время для смены правительства, раз затевается такая большая игра.

— Вы готовы докладывать мне по состоянию армии на Южных и Юго-Восточных рубежах? — собравшись с мыслями, деловитым тоном спрашивал Император.

Сам Франц Иосиф пока вынужден отыгрывать роль миротворца, призывая Россию покинуть пределы Валахии и Молдавии. Мол, это турецкие земли и Австрия выступает за справедливость. А вот войска, которые стоят на границе, они ведь не про то, чтобы воевать, они призваны занимать территорию. Быть не агрессорами, а гарантами, буферной зоной. На это и расчет. Так что император не посещал военные советы, чтобы не выглядеть милитаристом. Но это не значило, что эти советы не проходили. Напротив, с завидной регулярность.

— Совещание Генерального Штаба с моим присутствием состоялось. Оно было в узком кругу, чтобы информация не вышла за пределы военного ведомства, — министр задумался. — Я должен вам сообщить, ваше императорское величество, что среди офицерства есть немало тех, которые считают невозможным войну с Россией. Одни из-за того так думают, что опасаются поражения… Всё уже русским удалось взять неприступную Силистрию и разгромить ещё в одном сражении турок. Другие, смотрят на Россию, как на союзника. Воевать будут, в этом не сомневайтесь, ваше величество.

— Какова вероятность того, что и Пруссия вступит в войну с Россией? — пожевав желваками от неудовольствия, спросил император.

— Немалая, когда нам и нашим союзникам удастся потеснить по всем фронтам русских. Но есть сведения, что прусские заводы стали больше выпускать военной продукции, — выразил мнение министр.

— Это же хорошо? Значит он готовятся к войне, или… а русским они тайком не помогают. Логично, ели Пруссия останется в стороне и будет смотреть на то, как мы сражаемся, — проявил догадливость правитель двуединой монархии.

— Этот вопрос мы прорабатываем, ваше величество, — скупо ответил Буоль.

— Значит война… Рассказывайте план военной компании. И плохо, что мы начинаем ее зимой. Но, ничего… Дожидаться ответа из Петербурга по поводу нашего дипломата, похищенного из Рущука, нет смысла. Ну не убьют же его, право слово. Тем более, что и нам было бы неплохо кого-нибудь захватить.

— Война, ваше величество. И мы победим. Вот план компании! — удовлетворенно сказал министр, раскрывая папку с документами.

Глава 4

Одесса. До определённых событий я любил этот город. Есть в нём свой колорит, своя душа. Я не рассчитывал на то, что увижу тут легендарный рынок Привоз. Был уверен, что и большинства тех зданий, которые я помню из прошлой жизни, ещё не построено.

И я в этом несколько был не прав. Своеобразный Привоз был — такой рынок, которого в Екатеринославе не получилось сделать даже с моим участием. Несколько десятков тысяч квадратных метров торговых рядов и лавок — это по современным меркам очень много. Да, сейчас примерно четверть из всех торговых площадей либо пустовали, либо ощущали явную нехватку товаров. Всё же как-никак, но война идёт и в Одессе.

Но в городе не прекращалась торговля и сейчас. Вопрос в другом: откуда брали товары? Ведь кроме морских бычков и камбалы, на рынке хватало и тканей и металлических изделий. И далеко не все товары были из наиболее развитой в промышленном отношении, на данный момент, Екатеринославской губернии.

А ещё тут есть опера и здание под нее. Наверное, это своеобразная душа города. Не случись войны, ещё лет десять, и даже Екатеринославу было бы не угнаться за Одессой. Вот только если я не вступлю в эту гонку. Тут, как минимум, не было Архимагаза. Ну и ателье не так развито, как в Екатеринославе.

Я не собирался долго задерживаться в этом городе. Хотя уже знал, что распоряжением генерал-губернатора Андрея Яковлевича Фабра в город прибыл полк ланд-милиции из Екатеринослава. Его я собирался подчинять себе, поэтому — и не только — в городе.

Уже на подъезде к Одессе я узнал и о том, что нынче в городе пребыл наследник российского престола Александр Николаевич. И пока я до конца и не понял, как относиться к этой новости.

С одной стороны, ещё в прошлой жизни у меня сложилось своё мнение по поводу тех реформ, которые проводил Александр II. Та недоработанная крестьянская реформа, которая именуется «освобождением крестьян», представлялась мне ублюдочной. Тот либерализм, что поглотил российское общество — избыточным. Мне больше импонировало правление Александра III, умеренного во всем… Может только не в алкоголе с едой.

С другой стороны, в современных условиях я более отчётливо понимал, насколько российское общество в иной реальности пало духом после Крымской войны. Что Александр Николаевич где-то и был вынужден действовать не совсем, как самодержавный монарх, а давать обществу иллюзию нарастающей свободы. Нет хуже для внутреннего устройства великой державы, когда её величие вызывает сомнения. Может, всё-таки Александр Николаевич был не либералом поневоле?

— Ваше Императорское Высочество! — я продемонстрировал учтивый протокольный поклон.

Само собой разумеется, что по прибытии в город, я посетил будущего российского правителя. И, к моему удивлению, был принят в доме генерал-губернатора, ныне занимаемого наследником российского престола, незамедлительно. В обычаях монархов все же немного промариновать с аудиенциями своих подданных.

— Господин Шабарин… — с лукавой улыбкой обратился ко мне Александр Николаевич. — Не чаял вас тут увидеть, но, несомненно, рад нашей встрече.

Тут же, в обеденном зале дома генерал-губернатора, я увидел и Андрея Яковлевича Фабра, а также свою маму. И тот взгляд, который я словил на себе от этой женщины, которая больше приносила мне неудобства, чем каких-то ярких и светлых чувств, был сегодня иным. Впервые я почувствовал, что мама смотрит на меня так, как умеет смотреть любая мать на своего сына. Может даже и обняла бы?

Я подошёл, поцеловал руку странным образом изменившейся женщине и вновь вернулся к наследнику престола.

— Нам нужно поговорить с вами наедине, — тон Александра Николаевича сменился, в нём появились нотки власти.

Уже через пять минут мы оказались в отдельном кабинете, который явно был занят под нужды будущего императора. Тут, на столе, было много бумаг — и все исключительно с императорскими вензелями. Мне стало понятно, что наследник российского престола перенаправил на себя ту корреспонденцию, которая отправлялась его отцу. Наверняка он это сделал не без согласия своего венценосного родителя.

И если документация, которая шла в Петербург, первоначально попадала в руки присутствующего в Одессе наследника престола, то и все письма, которые шли от командующего русской Южной армией Михаила Дмитриевича Горчакова, тоже не могли миновать рук Александра Николаевича.

— Через десять минут к нам присоединится Андрей Яковлевич. Всё же он на этих землях — в отсутствии меня или моего благословенного отца — хозяин. Но я хотел бы сперва перекинуться парой слов с вами лично… — сказал Александр Николаевич, присел в кресло за столом и пригласил меня занять место рядом.

Уже это поведение — вполне себе неплохой показатель, что особо ругать меня не будут. Иначе приглашения присесть в присутствии будущего императора не последовало бы.

— Знаете ли вы о том, что князь, генерал-фельдмаршал Горчаков написал письмо моему отцу, в котором не так чтобы и лестно отзывается о вас? — строгим тоном, будто собирался меня отчитывать, как провинившегося ребёнка, сказал Александр Николаевич.

— А самом письме знаю, но не о его содержании, — решительно ответил я.

Может быть, даже излишне решительно, так как мой тон мог быть чуточку менее вызывающим.

Между тем наследник российского престола улыбнулся.

— И про это там тоже написано. Строптивец, получивший чин генерал-майора, но не обрётший должного чинопочитания. Так оно и есть, — с усмешкой произнёс Александр Николаевич, вновь меняя тон и настрой, спросил: — Вы действительно без приказа командования совершили дерзкий рейд по болгарским землям?

— Рейд был вызван необходимостью организовать партизанское движение на болгарских землях, а также расстроить планы противника по нанесению удара по крепости Силистрия, — чётко, по-армейски, отвечал я. — Ваше высочество, это было оперативное решение, требующее сиюминутного принятия.

Наследник российского престола молчал. Он прожигал меня своим взглядом, видимо, ожидая иных слов — возможно, попыток оправданий.

— Как вы лично оцениваете действия русской армии на Дунае? — задал неожиданный для меня вопрос Александр Николаевич.

Должен ли я, генерал-майор, пусть и тот, который выкладывает на алтарь победы русского оружия в этой войне огромные средства и силы, критиковать командование? Должен. Но явно не в присутствии второго человека в Империи. Между тем, вопрос был задан. Следовательно, от меня ждут ответа.

— Это странная война! — ответил я, используя термин, которым обозначалась война Англии и Франции против нацистской Германии тридцать девятого — сорокового года.

Когда Гитлер напал на Польшу, и Англия с Францией были вынуждены объявить войну Германии, боевых действий на западе никаких не велось. Журналисты прозвали ту войну «странной». И, как по мне, это название вполне подходило и для того, чтобы дать краткую, но ёмкую оценку действиям русского командования на Дунае.

Я объяснил суть прозвучавшего определения. Наследник российского престола задумался.

— Войну нельзя победить, не двигаясь. Австро-Венгрия… они нас сдерживают. И вот истинные предатели, которые не позволяют нам маршировать в сторону Константинополя, — разоткровенничался Александр Николаевич. — В Петербург была отправлена нота протеста от австрийского императора Франца Иосифа. Недовольны они тем, что был захвачен высокопоставленный австрийский дипломат.

— Осмелюсь, Ваше Высочество, назвать этого дипломата врагом России и контрабандистом. Известны ли вашему Высочеству те обстоятельства, которые побудили меня пленить австрийца? — говорил я, расставляя, по моему мнению, правильные акценты.

— А вы поведаете мне! — с интересом сказал Александр Николаевич и удобнее сел в кресле, позволив себе облокотиться на спинку.

Я рассказал почти всё. И почти что без прикрас. В той истории не нужно придумывать лишнего — она и без того вполне гармонично вписывается в прозвучавшие нарративы: австрийцы занимаются контрабандой, шантажом Российской империи, пугая войной, но по сути уже ведя с нами боевые действия, пусть и чужими руками. Такая вот прокси-война.

— Да, дал же Бог нам в союзниках… Любой враг честнее тех, кто назывался ещё недавно друзьями, — с сожалением произнёс наследник российского престола.

— У Российской империи нет союзников. Окромя российского флота и армии. Нас всегда будут бояться. Уж больно мы велики, а просторы наши несоизмеримы, не поддаются осмыслению европейцу, — перефразировал я знаменитые фразы, которые украл у сына нынешнего наследника российского престола, Александра III.

— Мудрое замечание. Я запомню. Так что, войны с Австрией избежать? — продолжал удивлять меня Александр Николаевич.

Наверняка у него хватает советчиков, которые бы ответили на этот вопрос — может быть, даже более компетентно, чем я. Если бы Австрия всё-таки решилась на войну в иной реальности, то я и сейчас был бы уверен в том, что она это сделает. Однако, всё ещё были некоторые сомнения. Впрочем, если критически анализировать ситуацию, то нам придётся столкнуться с австрийскими войсками.

— … А вот в какой мере будет это столкновение наших войск с австрийцами — до конца непонятно. Главное — не допустить прорыва нашей обороны. Южная армия нынче насыщена войсками в должной мере. Вооружения, особенно после взятия крепости Силистрия, в войсках предостаточно. Боевой дух, бывший почти сломленным, нынче воспрял, когда случились две важные победы русского оружия, — высказывал я собственные мысли Александру Николаевичу.

— Две победы? Если вы о тех успехах русской армии южнее Дуная, то я бы назвал побед числом в три, — с ухмылкой, лукаво прищурив глаза, сказал наследник российского престола.

И вот тут я полностью расслабился. Ведь третьей победой несомненно должна была быть моя — моего рейда. Значит, это не бандитское нападение в понимании наследника Российского престола, а правильно спланированная и осуществлённая операция.

— Да, вы правильно поняли. Я считаю, что ваши действия на территории врага заслуживают пристального внимания — но не с той стороны, чтобы найти признаки преступления, а лишь восхититься мужеством, решительностью и той удачей, которая, несомненно, вам благоволила, — окончательно расставил все точки над i будущий русский государь.

Скоро в дверь постучались. К нам зашёл Андрей Яковлевич Фабр, и у него в руках была толстая папка с бумагами.

— Поработаем, господа? — спросил Александр Николаевич.

Кто мы такие, чтобы возражать наследнику Российского престола?

Два часа мы работали над бумагами. В основном дело касалось поставок всего необходимого в русскую армию. Причём львиную долю снабжения воюющей армии перекладывали на плечи южных губерний. Конечно, отрадно, что не только Екатеринославская губерния в этом должна принимать участие, но всё же именно Екатеринослав являлся своего рода локомотивом в деле снабжения.

Ну так я этого и добивался в течение последних пяти лет — чтобы подобное стало возможным. Вот только сейчас я понимал, что полноценно распоряжаться всеми потоками продовольствия, не говоря уже о поставках вооружения, я не могу. В расчётах Фабра, в мыслях и желаниях наследника Российского престола уже многие товары Екатеринославской губернии были распределены.

— Сию строку я бы попросил пересмотреть, — сказал я, указывая на одну из таблиц, разложенных на столе.

— А вы против того, чтобы шло снабжение револьверами наших офицеров? — строго спрашивал наследник Российского престола, взяв в руки тот самый лист, на который я указывал.

— Нисколько. Более того, я этим занимаюсь. Но на ближайшие полгода распланированы все поставки револьверов. Пока не будет запущен ещё один патронный завод, пока в Москве не будет запущено массовое производство бездымного пороха… я не могу давать гарантии о поставках. Нужна азттная кислота… Ее весьма недостает, — решительно отвечал я.

Самым проблемным оказывалось не то, чтобы создать револьверы. Эта работа уже вполне налажена, а производство постоянно расширяется. Проблема — обеспечить револьверы должным количеством боеприпасов. Конечно, можно было бы использовать и дымный порох. Но оружие от него сильно портилось, всё чаще случались осечки, и резко понижалась сама эффективность использования револьверов. Сложно стрелять, когда вокруг тебя сплошной дым.

Что же касается бездымного пороха, то в Киеве уже есть завод по его производству. И вся эта азотная кислота, которая только производится в Российской империи, которая скупалась со всей Европы ещё до начала Крымской войны, привозная из Америки, — даже этих запасов сейчас не хватает.

Кроме того, есть сложности и с привозом хлопка. Не было бы войны — мне пришлось бы отправляться в Среднюю Азию, чтобы лично договариваться о большем объёме чистого хлопка, который мог идти на производство бездымного пороха.

— Господа, я открою вам некоторый секрет… По моим сведениям англичане и французы уже экспериментируют с созданием своего бездымного пороха. И пусть у них большие проблемы, но не за горами, что мы столкнёмся уже в эту войну с применением подобного, несомненно полезного, новшества, — огорчал меня наследник российского престола.

Впрочем, я был уже уверен, что и англичане, и французы — да все заинтересованные страны — озаботились наличием в России бездымного пороха. Даже пытаясь все сохранить в секрете, используя сравнительно мало бездымного пороха, не заметить такое новшество у России, англичане и французы не могли.

Возможно, была бы это мирная жизнь, то бюрократические препоны, лень и нежелание вкладывать большие деньги в военное производство сильно притормаживали бы развитие промышленности по производству бездымного пороха в Европе. Однако война — это всегда ускорение любых производств, которые могут повлиять на ход военных действий.

И даже сейчас был некоторый расчёт, что англичанам и французам понадобится не менее года, может, и больше, чтобы поставить только один, первый завод по производству бездымного пороха. Ведь нужно ещё доставить хлопок, которого не так чтобы сильно много должно быть в Европе. Нужно поставить завод по производству азотной кислоты, который, насколько я знаю, есть только в Пруссии.

Германцы и вовсе — лучшие химики в мире. И в прошлой истории развитие химической отрасли у них шло семимильными шагами, опережая любые страны, и сейчас нас, насколько я знаю, они обогнали на этом пути.

— Но это не была тайна. Она в ином… — усмехнулся наследник Российского престола. — Пруссия поставляет нам немалое количество азотной кислоты. И об этом, господа, вы должны молчать. Лишь только из-за того, господин Шабарин, что вы должны учитывать этот фактор в конструировании планов производства, я поведал вам тайну.

Я не мог не возрадоваться такой новости. Помнится, я намекал самому государю-императору о том, что даже с врагом можно в кое-в-чём кооперироваться и торговать на взаимовыгодных основах.

Во время чаепития с наследником Российского престола, как и с его венценосным родителем, я приводил пример, когда Нидерланды в XVI веке воевали с Испанией. Война у них была жестокой, сотни тысяч людей были сожжены на кострах инквизиции, но всё равно шла торговля между этими двумя субъектами. Причём голландцы торговали с испанцами и военными кораблями, и парусами, и даже оружием, из которого испанцы потом убивали голландцев.

Почему так? Всё достаточно прозаично: только таким образом голландцы и могли обеспечивать экономику войны. Они продавали испанцам — не за дёшево, по весьма приличным ценам. Испанцы были вынуждены покупать. И большая часть той прибыли, которая шла из этой торговли, направлялась на расширение производства — для строительства собственных кораблей, которые потом воевали с испанскими.

Для России подобный подход крайне сложен. Другой у нас менталитет. Но вот торговать — пусть и тайно — с Пруссией, мы просто обязаны. Может быть, до тех пор, пока эта страна не встала на путь войны.

После обеда работа продолжилась, и мне было отрадно видеть, как наследник Российского престола проявляет исключительную работоспособность. Император — это не тот титул, за которым стоит роскошь, сплошные удовольствия. Император — это тот работяга, у которого нет своей жизни, жизнь которого должна быть направлена на благо Отечества. Если иначе, то горе державе!

Да, возможно, я во многом идеализирую. Вместе с тем, только при деятельных императорах, которые были самоорганизованы и работали, процветало Отечество. И я видел, что Александр Николаевич работать умеет. Может быть, только сейчас. Может быть, в будущем он обленится. Но я видел перед собой наследника Российского престола, который действительно радеет за Отечество. Пусть при этом и ассоциирует Россию исключительно с собой и воспринимает вероятный позор государства как свой личный.

— Ваше Императорское Высочество, — лишь только дважды стукнув в дверь, без приглашения к нам ворвался адъютант Александра Николаевича. — приходят новые данные о том, что происходит в Севастополе. Князь Меншиков прислал реляцию, что враг уже в городе. Иная реляция, поступившая от вице-адмирала Корнилова, говорит о том, что флот вступил в сражение, а армия противника — на подступах к Севастополю.

Установилась немая тишина.

— Я срочно отбываю в Симферополь! — решительно сказал Александр Николаевич, так резко встав с кресла, что потоком ветра смело большую часть бумаг, разложенных на столе.

— Позвольте сопровождать вас, Ваше Императорское Высочество! — не менее резко, но после Александра Николаевича, я также поднялся со своего стула.

Не верю! Не могли взять Севастополь! Он явно лучше укреплён, чем в иной реальности. Куда делись тысячи мешком с цементом? Кирпич? Лопаты и кирки, которые доставлялись, чтобы строить укрепления. И почему французы с англичанами — не как в иной истории — медленно, а быстрым маршем приблизились к городу Черноморского флота? Нужно разбираться на месте.

Глава 5

— Эльза, как же я рад тебя видеть! И куда же ты спешишь? В Севастополь небось? — сказал я настолько широко улыбаясь, что уже стал забывать, что так умею.

Я действительно был несказанно рад, когда встретил на одной из почтовых станций за Крымским перешейком Эльзу Садовую. Моя бывшая любовница, нынешний мой друг, нашла себя не столько в новой семье, сколько в медицине. Увлекающаяся особа она всё-таки. А ещё Эльза, сколько её знаю, была склонна к авантюризму. Не хотелось ей сидеть только на производстве женской одежды и аксессуаров. Ей вот и войну подавай!

— Как сын? Как муж? — спрашивал я Эльзу, наконец, расцепив объятия.

Женщина понурила голову, поскольку вопрос был для неё сложным, и ответ напрашивался не столь однозначный. Немало найдётся тех, кто осудит Эльзу, обвиняя её в том, что она оставила трёхлетнего сына в тот момент, когда и её муж отправился на войну инженером. Не надолго Эльзы хватило быть женщиной, женой, даже матерью. Осуждаю ли я? Да, но и принимаю ее выбор. Впрочем, нынче для Эльзы я тот, кто не может указывать, а советы мои она слышала и ранее, не получилось убедить.

Мы медленно двигались в сторону Севастополя. Покинуть наследника российского престола и ускориться к главному русскому городу на Чёрном море не представлялось возможным. Дело не только в том, что мне не выгодно покидать общество Александра Николаевича, с которым то и дело я имею беседы, причём, не только на военные темы. И этих разговоров становится всё больше, а, значит, я в некотором роде имею влияние на мнение наследника императора.

Медленное движение было спровоцировано скорее тем, что дороги заполнены множеством людей, телег, карет. Одни вырывались из Крыма, и таких беженцев было немало. Другие же, напротив, считали, что без них войну никак не выиграть, и рвались в бой. Эти энтузиасты-милитаристы всей душой хотели поучаствовать в войне и в разгроме врага. Массовое появление таких людей — это результат информационного подогрева общества. Побочный эффект, который, к своему стыду, я практически не учитывал в раскладах.

Все газеты, до которых я смог дотянуться, у всех у них были долгосрочные контракты на выпуск патриотических статей. Люди в этом времени не имеют иммунитета к информации, не умеют сортировать сведения. А ещё они более эмоциональны, чем люди будущего.

Поэтому, когда стали выходить статьи о различных зверствах, чинимых англичанами и французами, народ, как я смотрю, ринулся мстить. И это я еще не написал о распятых младенцев… Нужно нагнетать ситуацию, чтобы общество не занималось поиском поводов обвинить власть, а находило причины для единения с властью.

Перейти ради этой цели какие-то этические и моральные правила? Да! И на пути к моей цели есть крайне мало того, на что я не решусь. Пусть англичане на завтраки едят молоденьких девиц!

И всё бы ничего, русской армии не помешали бы и десять, и двадцать тысяч волонтёров, но явление стало стихийным, массовым и неуправляемым. Тут бы рекрутинговый центр создать, да через него всех проводить. Тут же обучать, например быть санитарами, которые будут способны вытянуть бойца с поля боя и оказать первую медицинскую помощь.

Скорее всего, по прибытию в Севастополь придётся и этим заниматься… Каждый желающий послужить Отечеству должен найти ту сферу, то дело, которым он поможет приблизить нашу победу. Пусть даже заниматься сбором ядер, или разносом еды солдатам и офицерам прямо на позиции. Или же составить пожарные команды, готовые потушить любой пожар. В осадном городе хватит дел для всех.

— Алексей Петрович, — во двор почтовой станции вышел подышать свежим воздухом наследник российского престола.

Эльза опешила.

— Поклон! — достаточно громко прошептал я Эльзе.

Она узнала старшего сына русского императора. Однако, как и многие до неё, думаю, что и многие после, растерялась. А ведь должна была догадаться, почему на территорию почтовой станции никого не пускают и отчего всех, кроме персонала, отсюда выгнали. Она находилась на станции только благодаря тому, что я её сюда пригласил. Случайно увидел и приказал, между прочим моим бойцам, которые охраняли внешний периметр.

К слову, у меня с наследником российского престола был очень серьёзный разговор по поводу его охраны, точнее, по поводу отсутствия охраны как таковой. Да, Александра Николаевича сопровождали кавалергарды. Но в их профессиональных качествах как телохранителей я сильно сомневался.

Я даже, не в укор им будет сказано, сомневался в боевых качествах этих военных. Уж больно красиво они держаться в седле, кони грациозные, вышколенные, некоторых хоть сейчас в цирк отправляй. А на все это нужно очень много времени. И когда учиться воевать, а не фехтовать по французской школе? Настоящие воины, они не про красоту, они про работу. Тяжелую, грязную работу.

А ведь весьма возможно, что уже в скором времени появятся всякого рода народовольцы и иные борцы за справедливость. Спецслужбы европейских государств начинают всё более активно работать, используя изощрённые способы достижения своих целей. Так что охрана у русского императора, как и у его наследника, должна уже сейчас становиться более профессиональной, смотреть на несколько шагов вперёд террористической мысли.

Сколько в иной реальности было покушений на императора? Десять? Двенадцать? И, что характерно, Александра Николаевича спасало до поры лишь проведение, а не профессионализм охраны.

— Ваше Императорское Высочество! — наконец Эльза отмерла.

— Ваше Высочество, разрешите представить вам выдающуюся русскую женщину, которая пожертвовала многим, но вступила на стезю спасения раненых и помощи армии. Эльза Садовая — первая помощница и старшая сестра милосердия у профессора Пирогова, — представил я свою подругу.

Маслянистый взгляд наследника российского престола оценил Эльзу. Мне и самому кажется, что старость не властна над этой женщиной. Несмотря на уже достаточно приличный возраст, Эльза всё ещё выглядела привлекательной и, как я думаю, соблазнительной особой.

Нет, не для меня. Наши отношения как любовников отошли в прошлое. Не думаю, что и наследник российского престола найдёт уместным закручивать сейчас интрижку с женщиной, заведомо старше себя. Но здоровый мужчина не мог не отметить красоты Эльзы. А еще она была необычной, и для этого времени излишне самостоятельной. Немало мужчин клюют на таких женщин уже потому, что считают возможным покорить, сломать сильный женский характер.

— Где же профессор Пирогов? Я слышал, что он ещё месяц назад отбыл из расположения Южной армии, — спрашивал Александр Николаевич. — Я читал его статьи… Удивительный человек. Он на войне, но и тут не забывает про научную деятельность.

— Профессор на пути к Севастополю. Его служба пополнялась медикаментами, перевязочным материалом, гипсом, эфиром и всем необходимым, чтобы уже в ближайшее время отбыть из Александровска в Крым, — сообщила Эльза.

— Да, пожалуй, он будет уместным в Крыму, — сказал наследник престола.

Этому обстоятельству, прибытию Пирогова, я был более чем доволен. Профессор постоянно совершенствуется, модернизирует систему организации медицинской помощи в военно-полевых условиях. Я знал, что он отбыл из Силистрии, как только крепость была взята, и основные раненые в целях сохранения им жизни, профессор решил вывезти с собой.

И это не было бегством Николая Ивановича Пирогова. Оказалось, что и гипса он взял мало, что лекарств недостаточно, что перевязочного материала нужно в десять раз больше, чем было взято. В свою очередь в Александровске выстроилась система складов, где, в том числе и отгружается всё необходимое для лечения не только раненых, но и всевозможных болезней.

Мы разговаривали с Николаем Ивановичем. Очень важный вопрос стоял на повестке наших последних разговоров. В Османской империи лютует холера и еще черт его знает сколько иных болезней. Пусть в русской армии и выстроили карантинные меры. Однако, если наступать в сторону той же Варны, нужно быть готовыми заходить в эпицентр распространения холеры. Вот и отправился Пирогов в Александровск.

Тряпичные повязки, халаты, лекарства, как и многое из того, что скоро могло бы пригодиться не меньше, чем и перевязочный материал, нужно было заготовить. А еще кое-что Пирогову вскоре предстоит открыть… Нет я не про пенициллин, хотя и он нем я рассказал. Что-то не получалось у профессора в этом направлении. Может, в будущем.

А вот как-то, как и не знаю, но если «открыть» группы крови, то процент выздоровления в русской армии и вовсе мог бы подойти к отметке в восемьдесят процентов. Немало умирает солдат от потери крови. Правда нужны и капельницы и… Ну не медик я. Итак помогаю, как могу. А специалисты должны мочь больше.

— Не соизволите разбавить нашу компанию своим присутствием? — спросил Александр Николаевич.

И даже не сразу можно понять, к кому он обратился. То ли ко мне, чтобы я разбавил его компанию с Эльзой, наверное, дабы не натворил наследник престола глупостей. Но, все же, это касалось госпожи Садовой.

В дальнейшем Эльза сопровождала нас до дислокации русского корпуса, оседлавшего дорогу на Симферополь и делающего сложным мероприятие по полному охвату с суши Севастополя. Русская армия как-будто нависала над городом, угрожая флангам врага.

Панические крики о том, что «всё пропало», что вражина уже в Севастополе, не соответствовали действительности. Да, безусловно, можно было и вовсе не допустить десант англичан и французов в Крым. Но и Севастополь никто не сдавал.

Состоялся бой, когда французы попытались нахрапом, практически на марше, зайти в город. Более того, на одном из участков обороны они даже взобрались на русские редуты. Однако, как стало известно, генерал-лейтенант Кирьяков решил, видимо, реабилитироваться и повёл в контратаку три батальона солдат.

Почти все они там и полегли. Французы с англичанами дрались упорно, но всё-таки русский дух победил, пусть и с неимоверными потерями. Редуты отстояли, а после включилась русская артиллерия и захватчикам пришлось откатиться. К слову, артиллерии, как я понял, мало в городе. В ином варианте истории корабельная артиллерия, спущенная на берег, сильно помогала. Сейчас этого нет, но черноморский флот все еще существует.

А теперь, как сообщал Александр Сергеевич Меньшиков, ситуацию под Севастополем удалось стабилизировать, противник готовится к осадным работам. Возникает, конечно, вопрос, а почему противнику дают возможность готовиться к осаде, выстраивать долговременные оборонительные сооружения?

По приезду Меньшикова я понял, что находиться рядом с будущем государем мне уже не суждено. Этот адмирал заполнил собой все пространство наследника престола. Да, можно было бы побороться за внимание Александра Николаевича, и даже с большими шансами на успех. Однако, нет времени на интриги и борьбу за место возле будущего носителя русской короны. Борьбу нужно прежде всего вести там, в Севастополе. Но судьба будущего государя для меня не была безразличной.

— Государю лучше перемещаться в сторону Севастополя не менее, чем с тремя полками кавалерии, — спорил со мной адъютант Его Высочества.

Мы находились в расположении русского корпуса, оборонявшего дорогу на Симферополь. Именно отсюда и нужно было сделать последний рывок до Севастополя, если наследник российского престола так жаждет оказаться в почти осадном городе.

Разговор был в огромной палатке, шатре, такого размера, что даже в будущем не с чем сравнивать. Такой себе военно-полевой дворец. Не понятно функциональное назначение данного сооружения, кроме как попытка создать роскошь на войне. Но, может быть, для будущего императора, чтобы поддерживать свой статус, нужны были именно эти тряпичные хоромы.

Сам будущий государь Российской империи находился на смотре войск. Я пробовал отговорить Александра Николаевича, как и Александра Сергеевича Меньшикова от такой затеи и, но тщетно. Оба не хотели ничего слушать.

Зачем проводить парады и смотры, когда идёт война, когда в любой момент враг может сделать рывок и выйти на оборонительные позиции русского воинства на «дороге жизни» для Севастополя? Но нет, оказалось, что я ничего не понимаю. Именно такой лейтмотив сочился из слов Александра Сергеевича Меньшикова. Войска взбодрить? Может быть, и все равно…

Вот бывает в жизни так, когда видишь человека, и он тебе сразу не нравится. Вот он ещё не назвал своё имя, не попробовал наладить с тобой контакт, а тебе уже хочется разбить ему нос?

Когда-то я считал, что я такой один. Ну или нас немного, тех, кто моментально может сложить своё мнение по поводу того или иного человека. Не всегда, правда, это удаётся. Но если уже идёт негатив в сторону какого-то персонажа, то и в прошлой жизни, да и в этой, у меня были ситуации лишь несколько раз, когда я частично менял своё мнение. Не думаю, что Меньшиков будет исключением и я когда-нибудь стану воспринимать его за достойного мужа Отечества нашего.

Меньшиков мне не понравился совсем. Может быть, достаточно рослый, стройный, с ухоженным бритым лицом и подстриженными усами, с надменным и волевым взглядом через пенсне, этот человек может нравиться женщинам. Возможно, он производит некоторое впечатление и на мужчин, которые за образом уверенного в себе умного человека не разглядят червоточинки.

Тщеславный, самовлюблённый, потерявший под ногами опору и считавший, что он не падает, а взлетает, Меньшиков в моих глазах был именно таким. Он сразу же оттёр от меня наследника российского престола, постарался заполнить собой всё пространство даже этого тряпичного дворца, в котором мы находились с адъютантом Александра Николаевича.

Он был угодлив, учтив, предусмотрительным… А я назвал хоть одно качество, которым должен обладать военачальник? Предусмотрительным? Так это касается только угадывания желаний наследника престола Российского, но не планов врага.

Но самый главный показатель для меня — Меньшиков оставил Севастополь. В тот момент, когда там необходимо создавать строгую систему организации обороны, проводить разведку, находить тактические приёмы, чтобы не просто сидеть в городе, но и бить врага. Вместо всего этого Меньшиков, как только узнал о приближении наследника российского престола, рванул за сорок вёрст, чтобы выказать своё почтение Александру Николаевичу.

— Хорошо. Если не хотите быстрого перехода, который меньше привлечёт внимание, действуйте большим числом войск. Враг уже знает о том, что наследник российского престола находится здесь, появляется основание для того, чтобы Его Высочество отправился и вовсе с моим корпусом в Севастополь, но я бы советовал малым числом и без узнаваемого мундира, — сказал я и вышел из царского шатра.

Ну не буду же я уговаривать. Тем более, что мои переходы и без того были крайне медлительными из-за свиты наследника. А ещё я подумал о том, что было бы неплохо оказаться в Севастополе, когда там ещё не будет Меньшикова. Александр Сергеевич обязательно станет сопровождать наследника российского престола, вероятно, даже какой-то приём будет сделан прямо здесь, в шатре. Как бы не устроили бал.

А мне найдётся с кем поговорить в Севастополе и без адмирала Меньшикова. Вот же! Он же ещё и адмирал! А какие битвы выиграл? Или может что-то особенное сделал для русского флота?

Мобильный отряд в три тысячи бойцов, выделенный мной из всего корпуса, за четыре часа добрался до Севастополя. Отрадно было видеть, когда на северо-восточном участке обороны города при нашем приближении стали изготавливаться к отражению атаки. Значит, всё-таки работа с личным составом проведена, офицеры не дремлют.

А, следовательно, тут, в городе, есть люди, которые способны сделать все и даже больше, чтобы только Севастополь стоял. Надеюсь, как раз с этими людьми мне и удастся найти общий язык.

— Не боись городок… Я здесь, а значит, мы выдюжим, — пробормотал я, обращаясь, будто к живому человеку, к Севастополю.

Глава 6

По прибытию, в сопровождении офицера, я направился прямиком к командованию. Нахимов, именно он был сейчас за главного в виду отсутствия Меньшикова, да и Корнилова, встречал меня в штабе Черноморского флота.

— Доложитесь и представьтесь! — требовательно сказал Павел Степанович Нахимов.

Кто же не видел фотографию этого славного русского морского офицера! И пусть он был не в том френче, в котором я помню его по фото из учебников, и на нём не было того головного убора, с которым его рисовали — фуражки. Это был всё равно тот самый Нахимов, чьим именем в будущем называли учебные заведения для детей, мечтающих стать морскими офицерами.

Почему-то перед Нахимовым у меня оказалось больше пиетета, чем даже перед русским императором, не говоря уже о наследнике российского престола. Наверное, я больше был воспитан на Нахимове, по тем описаниям, как он смог организовать оборону Севастополя, сколь мужественно при этом себя вёл.

— Генерал-майор Алексей Петрович Шабарин. Прибыл с корпусом для участия в обороне Севастополя, — представился я.

Реакция на моё имя меня озадачила. А вопрос, прозвучавший следом, заставил меня улыбнуться.

— Шабаринки привезли? И вы сказали о корпусе… Но с вами три тысячи кавалерии, — поднявшись со своего места, спросил Нахимов, стал вплотную ко мне, стоящему до этого напротив его стола, и протянул руку. — Спасибо, господин генерал-майор. Конструкция ваших пушек уже показала себя. Разгром турецкого флота — в том числе и ваша заслуга.

Услышать такое от человека, которого я безмерно уважаю уже за то, что знал о нём в будущем, многого стоит. Нет, слёзы не стали наворачиваться на моих глазах, но вот понимание, что я уже, действительно, сделал немало для победы, в какой-то мере пьянило.

Жить пять лет с одной мыслью: подготовиться к войне. Отдавать самого себя, все свои силы, всю свою энергию на достижение цели — это то, что требовало благодарности от других. Ведь я тоже человек, мне хочется услышать за свои труды человеческое искреннее «спасибо».

— У меня на данный момент шестнадцать нарезных казназарядных орудий, — признался я. — Что же до корпуса… Пока тридадцать тысяч штыков и сабель. Ожидаю пополнение, что собирается в Александоровске и скоро прибудет.

Нахимов задумался.

Я не стал отвлекать вице-адмирала от мыслительного процесса. Однако понимал, что далеко не факт, что эти орудия останутся у меня. Не думаю, что их у меня просто отберут. Но, если Нахимов скажет, попросит, то смогу ли я ему отказать? Тем более, если буду знать, что для большого дела требуются шабаринки.

Эх, и почему всё-таки не настоял на том, чтобы развить производство шабаринок? Но это осложнило бы другие направления, в том числе и по производству штуцеров… Не получается все и сразу, хотя я и стремился к этому.

— Что же мы стоим, присаживайтесь! Кофе? — предложил Нахимов.

— А распорядитесь, пожалуйста, изготовить кофе из этих зёрен, — сказал я и выудил из своей походной сумки через плечо небольшой мешочек с зёрнами кофе.

Данный напиток был мною взят на австро-турецких переговорах в Рущуке. Я уже пробовал этот кофе. И, если правильно его сварить, то напиток просто чудесный.

— В отсутствие командующего, адмирала Александра Сергеевича Меньшикова, командование обороной Севастополя взял на себя вице-адмирал Корнилов. Я его смещаю. Владимир Алексеевич Корнилов нынче находится на одном из наших пароходофрегатов, — объяснял расклады Павел Степанович Нахимов.

Всё так, или примерно так, как и было в одной истории. И мне хотелось бы что-то изменить, вернее, убрать кого-то из этого списка. Уверен, что связка Корнилов-Нахимов будет более эффективной, если рядом не будет околачиваться Меньшиков. Но не убивать же мне его, право дело!

— Могу я задать вам вопрос, ваше превосходительство? — спросил я. И, дождавшись кивка, продолжил: — Почему флот не даёт сражение? На мой взгляд, человека сухопутного, непонятно, почему мы дозволяем снабжать англо-французскую группировку войск в Крыму.

— Более того, господин генерал-майор, здесь уже пятнадцать тысяч сардинцев, двадцать тысяч турок. По нашим сведениям поток десанта резко уменьшился. Однако, понемногу, но солдаты к неприятелю прибывают, — спокойным тоном говорил Нахимов.

Это сначала мне этот человек показался эмоциональным, но сейчас, как я вижу, нормальное его состояние — когда он сосредоточен и не проявляет лишних эмоций. Нужна высокая выдержка, чтобы говорить такие вещи так, что озвучил Нахимов, тем более для героического флотоводца, радеющего за победу.

— Мы можем потерять немало своих кораблей, в то время, как у англичан и французов становится в Чёрном море всё больше вымпелов. Так что вот такая складывается патовая ситуация, как в шахматах: они не могут подойти близко к Севастополю и начать его бомбардировку, так как нарвутся на наши батареи и мониторы, а мы не можем выйти в открытое море и дать им бой. Нам восполнять свои потери в кораблях будет нечем. Если мы потеряем даже четверть своих морских возможностей в то время, как наши враги смогут восполнить свои потери, то стратегически проиграем.

Я был благодарен Нахимову за такой развёрнутый ответ. Да, я считал иначе. По крайней мере, оборону Севастополя можно организовать при помощи береговых батарей, а также с возможностями мониторов. А флот… Он должен биться.

— С возвышенности я видел бухту Балаклавы, — решил я всё-таки высказать своё мнение. — У вас уже четырнадцать, по крайней мере, столько было доступно моим глазам, мониторов. У вас есть дальнобойность раза в два дальше, чем у любого орудия противника, это если использовать новые пушки моей конструкции.

— И весь боезапас к этим пушкам, практически весь, мы израсходовали. Под Сухум-Кале я со своего флагмана, прежде, чем встретиться с противником, произвёл более ста тридцати выстрелов из шабаринок. До этого использовал ваши пушки при уничтожении Синопского порта. А Луганский завод по моему требованию не отгрузил ни одного снаряда, — говорил Нахимов.

И в этот раз, при упоминании отсутствия снарядов, я вновь увидел эмоционального человека.

А мне стало в этот момент несколько стыдно. Ведь все снаряды, которые производил Луганский завод, отгружались именно мне. Может, в небольшом количестве были посланы в Одессу и на полигон у Александровска.

— Могу пока поделиться пятьюстами снарядами, — сказал я.

— Могу ли я обращаться к вам по имени-отчеству? — поинтересовался Нахимов, я кивнул, а он продолжил: — Алексей Петрович, вы не всё услышали. Я смог поставить ваши орудия на свой флагман! Если оснастить шабаринками два-три быстроходных пароходофрегата или даже парусника, если только предполагается хороший ветер, то можно бить врага. Подходить, обстреливать и уходить. Можно подумать о рейде вдоль побережья. Во всех портах стоят мониторы. Они помогут опираться на крепости. Можно отбуксировать туда ещё мониторы. Луганский завод что-что, а их плодит, как бы не ежедневно… Вы понимаете, что Черноморский флот в таком случае возьмёт инициативу в свои руки⁈

Я молчал. Прикидывал, что можно сделать в этом случае. Так как оказалось, что шабаринки нужны на всех направлениях. Разве же они не нужны для того, чтобы держать оборону Севастополя? Что, если англичане или французы пойдут в атаку, а в тот момент, когда они ещё даже не начали свой кавалерийский разгон, уже будут получать прилёты? Это же резко меняет всю картину сражения.

У нас, у меня, у России в этой войне есть, безусловно, техническое превосходство. Наши револьверы массовые и тем, что завозятся из Англии, нисколько не уступают. У нас есть снайперы… у меня есть. И вот ещё и пушки, которые в одной реальности должны были появиться лет так через тридцать. И всё равно мы отчего-то не можем эту войну переломить.

Или я сильно спешу? И даже засесть в Севастополе и просто не пускать противника — уже результат. Производство — вот где куётся победа России! Может быть, я не столько на своём месте. Может, мне надо было стоять у станка, смотреть, как рабочие выделывают всё новые и новые снаряды?

Или, возможно, мне стоило отправиться в Москву, в лабораторию при университете, где всё ещё стараются стабилизировать нитроглицерин и создать динамит? Кстати, слишком затянулись их работы. Нужно обязательно узнать, на какой стадии создание русского динамита. Казалось, что там ничего особо сложного нет. Но я лишь знал привычную теорию. Вот и дал задание за кругленькую сумму сделать динамит.

— Павел Степанович, завтра-послезавтра прибудет наследник российского престола, Его Высочество Александр Николаевич. Он может повлиять на Благотворительный Военный Фонд, что создала великая княгиня Анна Павловна. Этот Фонд и перебил мой заказ на шабаринки в Луганске. Куда будут отправляться пушки, купленные за деньги великой княгини, мне неизвестно.

— Благодарю вас, я понял, — Нахимов задумался, а потом что-то вспомнил и с задором сказал: — А у вас мастеровые боевитые! Ваш мастер Лукашов у нас, приехал со своими образцами картечниц. Ох, и побил же он чёрных французов!

— Ваше превосходительство, вы располагаете временем? — спросил я у Нахимова.

— Признаться, временем не располагаю. Уж простите, на праздности не смогу выделить и получаса. А на полезности хоть бы и час, — улыбаясь, сказал Павел Степанович.

— Уверен, что вам будет полезно кое на что взглянуть, — сказал я, уже в предвкушении от первого своего вмешательства в расстройство осады Севастополя.

Несомненно, англичане с французами, как и с другими союзниками по антирусской коалиции, расстроятся, когда узнают о некоторых наших возможностях. Им придется сильно хорониться, прятаться, опасаться. А еще менять тактики, пересматривать даже уставы обустройства военно-полевых лагерей.

Уже через час на одном из главных участков обороны Севастополя я лицезрел группу офицеров. Они, в основном сидя на стульчиках или на лавках, практически безучастно, лишь с редко проскакивающим интересом, наблюдали за тем, как противник обустраивается.

Почему-то в голове всплыли строки из Пушкина: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком». И, пусть не девицы, а русские офицеры, и не пряли, а наблюдали за действиями противника, но строки всё равно не вылетали из головы. И кто из пяти офицеров готов для батюшки-царя родить богатыря? Только бы не задать этот вопрос вслух — обидятся.

Однако эта какая-то даже безмятежность вызывала у меня негодование.

— Почему не проводятся действия по беспокойству противника? — всё-таки я спросил. — Они же преспокойно окапываются, ведут наблюдение…

— А у вас есть какие-то отдельные предложения, как это сделать, чтобы не положить батальон солдат? — с нотками обиды задал встречный вопрос вице-адмирал Нахимов. — Генерал-лейтенант Кирьяков уже пробовал… Царствие ему Небесного, как и тем русским солдатам, что полегли.

Я понимал, что Павел Степанович переживает. Нет ничего удручающего для души деятельного офицера, чем смотреть, как противник укрепляется, и при этом ничего не делать.

Наверное, во мне проснулось какое-то неуместное бахвальство. Но я прибыл в Севастополь с неким азартом. Я уже сейчас хотел идти в рейд или готовить ночную атаку на укрепления противника. Понимание, как это сделать, имеется. В наличии инструменты для такой «хирургической операции», оружие — есть с чем воевать. Имеются и те, с кем можно делать самые неожиданные ходы.

— Елисей, расстояние! — решительно и требовательно сказал я, глядя в те передвижные и беспечные фигурки, что осматривали окрестности недалеко от Малахова кургана.

Именно так. Мы сейчас находились на том месте, которое ещё в этой истории не стало легендарным и нарицательным. Малахов курган был, как и мощнейшее укрепление на нём. А недалеко, метрах в шестистах-семистах, ходили фигурки, которые я воспринимал уже как сложные, но мишени.

— Восемьсот шагов, ваше превосходительство, — подумав, чуть прищурившись, сказал Елисей.

— Достанешь? — спросил я.

— Так точно! — уверенно ответил боец.

— Объясните, господин генерал-майор, что происходит! — потребовал Нахимов.

Рядом уже не сидящие, а стоящие офицеры сменили своё безразличие на интерес, смотрели то на меня, то на вице-адмирала. Не думаю, что их оживление каким-то образом связано с предвкушением военных действий. Скорее всего, господа увидели возможность немного развлечься. Ведь явно что-то назревало. Нахимов, чаще всего хладнокровный и показательно спокойный, демонстрировал эмоции.

— Мои солдаты могут прямо сейчас привнести первый вклад в нашу неминуемую скорую победу. Вон ту группу офицеров и солдат противника, — я показал в сторону врага. — Есть возможность наказать за беспечность.

Группа противника, скорее всего, занималась тем, что тщательным образом осматривала видимые для них наши укрепления. В свой бинокль я видел, что трое из той группы что-то зарисовывают в своих планшетах, явно расположение наших орудий.

Долговременные укрепления противник строил чуть далее, чем в двух верстах от первых фортификационных сооружений Севастополя. Однако копали они и укрепления, которые я бы назвал «траншеи подскока». Было понятно, что нас собираются обстреливать где-то с девятисот метров.

Траншеи они копают на тех же семистах-восьмистах метрах. Наша артиллерия должна эти траншеи накрывать. Так что ничем иным, как укреплениями, которые должны быть местом сосредоточения вражеских войск для штурма, неприятельские фортеции быть не могут.

— Разрешаете? — спросил я, когда пауза затянулась.

— Действуйте. Весьма любопытно. Ваши пушки явно будут добивать до врага. Но вы не выкатили ни одного орудия, — у Нахимова появились нотки в голосе, словно он бросает мне вызов, заключает пари.

Мол, покажи себя, Шабарин! Пустозвон ты или подтвердишь свои слова делом?

Семьсот шагов — это дистанция для опытного снайпера даже для XXI века. Что говорить, если у нас оптические приборы слабоваты. Однако в моём полку есть выделенные в отдельное подразделение четырнадцать стрелков, которые умели работать на предельно дальних дистанциях.

Оружие у снайперов — самое лучшее. Это винтовки «Энфилд» с глубокой доработкой в моих мастерских. Каждая пристреляна, у каждой оптика, стрелки опытные.

— Доложить по готовности! — приказал я Елисею, который сейчас командовал лучшими стрелками, как бы не всей этой войны.

Четырнадцать снайперов, а также Елисей, ну, и я с ними заодно, расположились на брустверах Малахова кургана. Работали мы лёжа, выставив свои винтовки на сошки. И уже даже по этому поводу я ощущал на своей спине удивлённые взгляды присутствующих офицеров, как и самого вице-адмирала. Почти никто, кроме нас, лежа не стрелял, о таких сошках не слышали.

— Готов. Поправка на три. Ориентир — большой камень. Первый справа мой! — командовал Елисей.

Так как первый офицер был целью моего протеже, то я взял от ориентира, камня, вправо.

— Вправо от ориентира — второй мой! — сообщил я стрелкам.

Посыпались другие доклады, бойцы распределяли цели. И целей было недостаточно на всех. Поэтому офицеров брали сразу два или три стрелка.

— Работаем по готовности! — сказал я, поправляя беруши в ушах.

Нужно всё-таки сделать грамотные наушники. А то, когда раздаются по соседству выстрелы, то беруши не очень помогают. А получить даже самую лёгкую контузию не хотелось бы.

— Бах-бах-бах-бах! — начали отрабатывать бойцы.

Я сделал первый выстрел, следом второй и третий. Первая попытка была неудачной, пуля вошла в землю метрах в десяти от цели. Но вот второй выстрел оказался точным. Магазинная винтовка позволяла иметь колоссальное преимущество.

— Цель поражена! Цель поражена! — посыпались доклады.

Чуть привстав, взяв бинокль, я посмотрел на результат наших действий. Из шести вражеских офицеров и солдат я не увидел никого, не поражённого пулей. Были раненые и сейчас нужно решение…

— Офицер от камня вправо три метра ранен. Елисей, возьми двоих и приведи мне его. Если получится, нет, тор сразу отступать. В бой не ввязываться. Остальным быть предельно внимательными и отрабатывать по противнику, если будет попытка офицера отбить, — приказал я под всеобщее молчание.

Правильно оценив обстановку, Елисей взял с собой двух бойцов, один из которых был наиболее рослым и физически развитым. Второй же был одним из лучших наших снайперов. Это был боец лет тридцати семи, который из чего бы ни стрелял всегда попадал в цель. Я уже в какой-то момент даже думал, что это какой-то супергерой затесался у меня в отряде.

— Безумие, — прошептал Нахимов, наблюдая за нашими действиями.

В сторону разгромленной группы противника устремилась другая группа врага, скорее всего, для эвакуации. Но не тут-то было. Мои стрелки стали без команды, по готовности, отрабатывать всех тех, кто пробовал подобраться к убитым и раненым врагам.

Стрелял и я, уже поменяв второй магазин. Нахимов стоял прямо «над душой», нависал надо мной, создавая тень. Я его не прогонял. Было не только желание, но и необходимость показать всё то, чем владеет мой отряд.

Это и мастерство дальней стрельбы, это и новейшее оружие, которого даже у врага нет. А также это и решимость убивать противника без каких-либо отсылок на честь, достоинство и что-то ещё… Причём я понимал, что могу быть даже нерукопожатным среди русского офицерства. Такие подлые в понимании современного офицера методы уничтожения противника многим кажутся нечеловечными, дикими.

Однако, когда наши офицеры поймут, что похожие на мою группу бойцы работают и со стороны противника, может быть, изменят своё мнение. Но сколько же должно погибнуть русских солдат и офицеров от прицельного огня английских стрелков, чтобы хоть немного поменялось понимание происходящего?

Эта война уже менее благородна, чем предыдущие. Рыцарства здесь нет, лишь подлость. Начиная с политиков-лгунов, заканчивая отдельно взятым вражеским солдатом, пришедшим не только бить русских, но и нажиться на нас.

Сейчас лишь холодный расчёт и рационализм играют роль. А ещё хотелось бы, чтобы и государь, и все русские чиновники поняли, что наступает эра войн, когда воюют не только солдаты и офицеры и матросы. Воюет конструкторская мысль. Пусть здесь нет Козьмы Ивановича, моего главного инженера и конструктора, но и он прямо сейчас воюет. Потому как мне удалось подстрелить уже двоих английских солдат и подранить одного офицера из той эксклюзивной винтовки, что была сделана Козьмой для меня лично.

Я, кстати, отписался ему, что, несмотря на проблемы с пружинами, магазинная винтовка показывает себя с хорошей стороны. Скорострельность, несмотря на недоработки, всё равно является преимуществом. Пусть пришлет еще, даже если в наличии только экспериментальная дюжина винтовок.

— Эко бегут быстро! — подал голос один из стоявших неподалёку офицеров.

Действительно, Елисей с двумя бойцами показывал сейчас неплохое время для спринтеров. В нашей подготовке есть и такая дисциплина, как быстрый бег. Существуют нормативы в беге на сто, двести и четыреста метров. Так что я уверен, что благодаря физической подготовке прямо сейчас трое моих бойцов выигрывают себе секунду за секундой. Они, несмотря на то, что от вражеских позиций до раненных расстояние меньше, чем от нас, все равно Елисей с двумя бойцами опережает врага.

— Бах-бах-бах! — почти не прекращаясь, звучали выстрелы в сторону всё ещё пытающихся эвакуировать своих подранков англичан.

— Зверство. Почему не дать забрать раненых⁈ — зло выпалил один из офицеров.

Вот оно — благородство, которым славен русский офицер. Французы пришли бить варваров? Так эти варвары, мы, уже более ста пятидесяти лет учатся морали и милосердию у якобы цивилизованных европейцев. Учатся русские офицеры во многом по книжкам или высказываниям, которые идеализируются, но мало имеют общего с реальностью.

И получается так, что русский офицер более цивилизован, чем любой из европейцев. Когда у англичан есть возможность убить врага, они не останавливаются ни перед чем. Они убивают. Ибо закон войны суров: нужно убить врага, чтобы не быть убитым самому.

— Заряжай мортиры! Трубка на версту по неприятелю! — стал выкрикивать вице-адмирал Нахимов.

Я понимал, что он делает. Он решил поддержать моих ребят, ударив по позициям англичан, сбивая с них любое желание вытащить своих раненых. Хотя что-то они слишком многим жертвуют, чтобы вытянуть подстреленных нами людей.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня, когда я смотрел в бинокль за действиями Елисея.

Конечно же он меня не слышал. Но должен же был понимать, то мне, нам, не нужен тот, в непонятно в каком мундире человек, что был в группе с офицерами. Двоих могут и не дотащить. Но Елисей не слышал моих слов, он был на месте и действовал.

— Ба-бах! Ба-бах! — не прекращающиеся винтовочные выстрелы перекрыл гром русских мортир.

Бомбы по большой дуге, навесом, устремились на вражеские позиции. Разрывы уже скоро последовали. И пусть накрытие скопления врага не произошло, но англичане спрятались за свои укрепления и выжидали.

А в это время Елисей с двумя бойцами уже тащили в нашу сторону двоих подранков.

— Волк, берёшь двоих, и быстро помочь Елисею! — приказал я одному из бойцов.

То, что в моём полку используются позывные, тоже будет откровением для Нахимова. Но так проще и быстрее обращаться в бою. Тем более, что у меня процентов двадцать всего личного состава — Иваны да Фёдоры.

Англичане ещё попробовали сделать одну попытку. Отчаянная группа человек из десяти выбежала из укрытия и направилась в сторону Елисея и тех англичан, которых тащила его группа. И почему же всё-таки настолько есть желание отбить наших пленников? Ведь не звери мы, право слово. Можем и на обмен пойти, что-то выторговать за пленных. Наверняка уже хватает русских офицеров, которые томятся в английском и французском плену.

— Бах-бах-бах! — вновь отработали стрелки.

Группа английских солдат с двумя офицерами приблизилась на расстояние менее четырёхсот метров в своей погоне за Елисеем. А это расстояние… Нет уже больше тех отчаянных англичан.

— Почему ослушался приказа и стал тащить двоих? — вместо слов восхищения или благодарности я начал отчитывать Елисея.

— Ваше превосходительство, был дан приказ взять главного английского офицера. Вот он, — Елисей указал в сторону английского полковника. — Но этот английский офицер только сопровождал другого господина. Я не понял, кто из них главный. Так что я посчитал нужным взять обоих. Готов понести любое справедливое наказание.

Всё же молодость в Елисее ещё имеется. Вот сейчас он несколько перегнул палку. Чувствует себя победителем и даже какой-то вызов что ли бросил мне. Ну ничего, с ним мы и потом поговорим, не обсуждать же свои внутренние вопросы в присутствии различного рода офицеров, которые всё ещё охают, ахают и выражают крайнюю степень скептицизма. Мол, только божественное проведение виновато в том, что все удалось. А так… Безрассудство чистой воды, а не успешные действия. Но… завидуют!

— Представьтесь! — подошёл я к тому самому неизвестному англичанину.

Его можно было бы спутать с английским офицером, вот только не было никаких знаков отличия. А костюм, который был на мужчине, скорее стилизован под армейский, чем армейским является. Да и сразу видно, что человек не бедный передо мной: отличная ткань, золотые пуговицы, шёлковая рубаха с серебряной вышивкой.

— Вы не имеете права со мной обращаться как с военным. Я известнейший репортёр…

— Мы можем вам оказать медицинскую помощь и не будем обращаться с вами как с пленным. На посмотрите, сэр на правду, я вам ее покажу! — сказал я и повернулся к Нахимову.

— Вот так мы умеем воевать, — сказал я вице-адмиралу.

Глава 7

— Так, как вы говорите вас зовут? — спросил я у раненого в ногу мужика.

— Моя фамилия Говард. Я журналист «Times», — горделиво отвечал мне пленник на своем родном языке.

— Мистер Говард, а вы владеете русским языком? — спросил я журналиста.

— Нет, к сожалению, — ответил мне журналист.

Вопрос о знании русского языка был задан лишь только для того, чтобы я мог спокойно обратиться к Елисею. Впрочем, если Говард и солгал, то озвучивать государственные тайны рядом с ним я не собирался.

— Ты как в этом мужике смог увидеть кого-то важного? — спрашивал я своего подчинённого.

Дело в том, что, пусть и ткань дорогая, пуговицы золотые, однако назвать Елисея ценителем моды и знатоком, что отличит золото от золотой краски, нельзя. В остальном же журналист был похож, скорее, на русского мужика, чем на рыцаря пера. Густая, причём, нечёсаная борода, длинные, также не особо ухоженные волосы. И где тут рассмотреть в мужике журналиста? И сапоги… В лучшем случае в России такие могут носить купцы-однолавочники, только встающие на путь коммерции.

— Так они пробовали его защищать, — Елисей указал в сторону английского полковника.

— Господин генерал-майор, может, вы уже доложитесь мне, а после будете переговаривать со своими солдатами? — сказал Нахимов.

Признаться, я был без понятия, почему произошла такая резкая смена настроения у вице-адмирала. Вроде бы, напротив, должен радоваться тому, как тут, с кондачка была проведена операция и в руках русского командира, сто есть у него, уже целый полковник. Это, если не учитывать журналиста, которого, скорее всего, придётся отпускать. Возможен обмен на русских офицеров.

А еще, Нахимов оказался не сказать, что сильно благодарным мне человеком. Мы-то уже были представлены. Общались и ранее. Хотя… Я, наверное, слишком многого хочу. Как тот ребенок, что за каждый свой поступок, пусть и обязательный, но хороший, ждет похвалы. Вот и для меня идти к победе обязательно, но стоит ли ждать после каждого поступка благодарности?

— Мы можем отойти с вами в сторону? — спросил я у Павла Степановича, не желая выяснять причины перепадов настроения командующего в присутствии подчинённых.

— Вы понимаете, что журналиста мы должны будем отпустить, и что он напишет английской газетенке? — своим вопросом Нахимов дал мне понять, почему он злится.

— А разве же они, журналисты английские, как и французские, не поливают нынче грязью нашу страну и нашего государя? — задал я встречный вопрос.

— Наше командование весьма чувствительно ко многим статьям, что выходят за границей, — пояснил мне Нахимов.

Я не стал высказываться на эту тему. Желания адмирала Александра Сергеевича Меньшикова для меня не особо весомы. Да и самого Александра Сергеевича здесь нет, поэтому решение принимать не ему. Кроме того, журналиста мы конечно отпустим. Вот, только я имел немалое желание пообщаться с ним.

— Да и то, как вы нынче воевали… Мне сие обдумать еще нужно. Поймите меня правильно, я за любую войну, главное — победить врага. Но они нас называют варварами, дикарями. И только что мы доказали, что таковыми и являемся, — Нахимов выразил мысль, которая присуща большинству нынешних офицеров.

Вот это желание воевать в белых перчатках для меня непонятно. Есть же пословица, то ли у французов, то ли у англичан, гласящая, что нельзя приготовить омлет, не разбив при этом яйца. Вот я и делаю: разбиваю яйца, да и другие части тела французской, английской, и турецкой гадине.

— Вы прикажете отказаться от таких форм войны? — спросил я, также демонстрируя своё недовольство.

— Нет. Но всё это мне нужно обдумать, — сказал Нахимов, развернулся и пошёл прочь.

Не понимаю. Неужели на глазах вице-адмирала, как и других офицеров убили ещё такое малое количество русских воинов, что они не окончательно поняли, что эту войну выигрывать нужно жёстко? Да, знаю, что во время Первой мировой войны русским снайперам порой офицеры не подавали руки. Мол, нельзя убивать даже врага из-за угла. Но дикость, как по мне, именно в том и состоит, чтобы отказываться от новых методов ведения войны, методов, которые способны приблизить Победу.

— Раненых в наш лазарет! — приказал я Елисею, после обратился к офицерам, всё так же стоящих неподалеку от меня, и от моих пленников.

— Честь имею, господа. По случаю своего прибытия тех, кто не будет занят на службе, вечером приглашаю к себе. Песни, еда и в умеренном количестве шампанское, обещаю, — сказал я и отправился прочь.

Не стал уточнять, куда это я к себе приглашал. Захотят, узнают. Штаб своего корпуса, как и собственное жилище, я намеревался расположить в доме своего тестя в Севастополе. Не такой большой город, чтобы не знать, какие здания и сооружения находятся неподалеку от побережья. Приятный двухэтажный особняк практически в центре города вполне подойдёт и под военные нужды, и под бытовые.

Подъезжая к своему временному жилищу, я заметил множество офицеров. Постепенно, полками, или даже батальонами, мой корпус заходил в Севастополь. И по приходу каждое воинское подразделение должно было обозначиться в штабе корпуса. Ну а тут должны были решить, где размещать такую массу людей. Я арендовал в городе все, что только можно было арендовать, как и склады, так и пустующие дома людей, покинувших Севастополь.

Наверное, я немного преувеличиваю количество тех войск, которыми сейчас располагаю. Всё же, скорее, это дивизия, пусть и усиленная. Ещё не пришли все те войска, которые должны были пойти под мое командование. И на данный момент я располагаю лишь четырнадцатью тысячами штыками и саблями. А должен буду командовать более, чем двумя десятками тысяч солдат и офицеров.

И тут у меня возникает закономерный вопрос, а никто не желает меня повысить в чине до генерал-лейтенанта? Всё же неправильно, если корпусом будет командовать генерал-майор. Впрочем, по этому поводу я сильно не беспокоился.

За чинами, как таковыми, не гонюсь. И это в мирное время можно и нужно соблюдать правила, по которым генерал-майор не должен командовать корпусом, лишь дивизией. Но сейчас идёт война. И, как по мне, главное — это эффективность боевых действий. И все же… В этой войне я проявляю такую активность и уже имею под своим командованием почти что корпус. А дальше? Может еще получится усилиться.

И видит Бог, если мои действия не будут замечены на верху, то поеду на Аляску, к Клондайку, золото добывать. Ну и делать так, чтобы не возникло желание продавать эти русские территории. Кто же будет продавать земли, на которых было найдено золото? А нефть… Правда доказать ее существование на Аляске будет сложно.

* * *

— Ждет в Севастополь, ждёт Камчатка, ждёт Кронштадт. Верит и ждёт земля родных своих ребят. Там за туманами… — пел я под гитару песню группы «Любэ».

Понятно, что слово «ребят» не очень уместно в этом времени. Однако, сколько я не исполнял эту песню, особенно перед моряками, никто не высказывал претензий. Вот и сейчас приглашённые на вечер морские офицеры слушали с нескрываемым удовольствием и вниманием песню. Уже прозвучали «Офицеры», «Песня про коня» и несколько романсов для тех немногих дам, что нашли возможным посетить такое мероприятие.

Я старался завоёвывать авторитет всеми возможными способами, включая и даже подкуп. Возможно, конечно, это слишком — считать подкупом угощение офицеров и их развлечение. Но цель была именно таковой: стать своим. А русский человек зачастую не будет считать кого-то своим, если он с ним не разделил краюху хлеба и не выпил чарку водки.

— Это я уже с вами знаком, господин Шабарин. А для большинства собравшихся офицеров вы своего рода откровение. Все знают, что вы доставляли важные для обороны Севастополя грузы ещё до того момента, как вообще стала возможна осада города. Шепчутся, что вы провидец, словно старец Авель, — когда я закончил петь и решил на время выйти в сад у дома тестя, ко мне подошёл Эдуард Иванович Тотлебен.

Неприятные были ощущения, что именно в этом саду Лиза… Эх, как там моя женушка?

— Признаюсь вам, Эдуард Иванович. Тем более, что мы с вами уже знакомы. Как-никак Силистрию убрали. Так вот, весь этот приём, всё лишь для того, чтобы продолжать служить Отечеству и делать то, что я умею и на что способен. Я стрелялся с одним из морских офицеров и застрелил его. И мне нужно, чтобы обо мне думали не как об убийце. Посему прошу вас, Эдуард Иванович, поспособствовать мне. Вы же знаете… Сюрпризы для русского командования неприятны, весьма традиционно, или вот вам слово: законсервировано, мнение военных. Нужно лишь убедить русское командование в том, чтобы они мне не мешали, — сказал я, предлагая Тотлебену бокал шампанского.

— Алексей Петрович, любая помощь, — сказал инженер-полковник. — Я, смею вас заверить, не законсервирован.

— За ваше повышение в чине! И чтобы и дальше не консервироваться, а расти в чинах и в своих навыках и умениях! — произнёс я тост.

А после были еще песни, минимум алкоголя. И не потому, что не хватало выпивки, как-то стало неприличным пить, чтобы опьянеть, даже захмелеть. Пару бокалов вина или шампанского, в смысле крымского игристого, и все, водку и не пили, почти что и никто.

Вечер, на удивление, прошёл без каких-либо неуместных приключений. Несмотря на крайний дефицит женского общества, никто из-за дам не рассорился. Наверное, потому что выпили мало. Но до каждого офицера было доведено строгое: «быть готовым в любой момент заступить на службу».

Русские офицеры являли собой образцовые манеры, обходительность с дамами, уважительное обращение между собой. И это очень правильно, тем более в свете того, что на вечер был приглашён ещё и журналист Говард. Переговоры о том, чтобы обменять полковника, который сопровождал журналиста, уже начались.

Я отдал это дело на откуп командованию. Приглашать полковника на мероприятие, конечно же, было нельзя. А вот Говарда я окучивал, показывал себя, как манерного русского офицера и промышленника. Создать благоприятное впечатление помогали и прибывшие на прием офицеры.

Понятно, что как только он вырвется из моих когтей, может написать всякую ересь про варварство и дикость русских. Но я всё же надеялся, что до английского читателя дойдёт и немного иная информация. Кроме того, английская пресса сейчас пусть и создает информационную повестку в соответствии с политикой страны, но может обрушиться и с критикой.

— Как ваша нога? — где-то в середине вечера я решил уделить больше внимания журналисту.

Он посмотрел многое, с ним вполне общались даже дамы. Так что должен несколько расслабиться, тем более, что я просил слуг почаще прохаживаться возле англичанина с боками с вином.

— Я есть немного знать русский наречие. Кое-что в ваших песнях я понимать, — говорил журналист.

— Вы обманули меня там, на Малаховом кургане? — удивился я.

— Самый малость…

— Можете и не утруждать себя. Я прекрасно владею английским языком. Мы можем говорить на нём, — сказал я на английском журналисту. — А то, что вы начали общение с обмана… Спишем на помутнение от боли после ранения. Так всё же, как ваша нога?

— Конечно, немного беспокоит. Но ваши медики — хорошие специалисты. А ещё я заметил, как у вас устроена медицинская служба. Это великолепно! В таких условиях и такие операционные! Приятной наружности женщины говорят слова одобрения… Даже мне, по сути, вашему врагу! — тон журналиста был предельно дружелюбным, хотя я не обольщался.

— И всё-то вам на молодых девушек засматриваться, мистер Говард! — усмехнулся я, разбавляя наш разговор немудрёной шуткой.

— Что поделать! Я уже два месяца на войне. А в Турции такие женщины, что с ними и не поговорить и даже не посмотреть на них, — поддержал меня шутливым тоном журналист.

— Как вы считаете, мистер Говард, стоило всех тех трудностей, финансовых затрат и уже серьёзных потерь в английской армии решение обуздать русского медведя? — перешёл я уже к серьёзному разговору.

— Я вижу, что вы человек умный, мистер Шабарин, поэтому должны понимать, что, когда усиливается одна держава, и она становится превосходящей над прочими, другие державы объединяются, чтобы поставить её вровень с собой, а лучше ниже себя. Таков непреложный закон политики и даже мироздания, — философски заметил журналист.

— И на этом пути все методы хороши? Обман, агрессия, бескомпромиссная война? — отвечал я на реплику Говарда. — Интересно ваше мнение. А что, если бы Россия пришла спрашивать с изрядно в последнее время усилившейся Великобритании?

— Я сказал бы, что в мире выживает сильнейший. И эта Восточная война — экзамен для России. Являетесь ли вы сильнейшими? — весьма мудро заметил журналист.

Если отринуть ужасы войны, смерти, кровь, ложь и предательство, то в сухом остатке будет именно то, о чём сейчас говорил Говард. Да, Крымская война — экзамен для России. И списывать правильные ответы на этом экзамене у Российской империи не у кого. Так что приходится обходиться своим умом, своими средствами. Хотя… А я разве не тот ученик-заучка, который так и норовит подсказать экзаменующемуся правильные ответы. Хорошо бы, чтобы правильные.

— Вы сомневаетесь, мистер Говард, что Россия этот экзамен сдаст? — продолжал я диалог.

— Я был полон сомнений в возможностях вашей империи, пока вы не взяли Силистрию и не испугались блефа Австрии, пока не началась эпидемия холеры в английских и французских войсках, пока не узнал о морских сражениях, которые ведёт ваш флот. Теперь у меня есть сомнения, но лишь как у журналиста. А как подданный английской короны я не смею, не имею права сомневаться в победе Великобритании, — отвечал мне журналист.

— Что ж, я не буду ни в коей мере давить на вас. Тем более, что это бесполезно. Вы напишете в газете то, что посчитаете нужным. А я это обязательно прочту. Вот только прошу вас, будьте согласны со своей совестью, честью журналиста, если нигде в мире больше нет такой свободной прессы, чем в Англии, — сказал я Говарду. — Вот, что я думаю о войне… Впрочем, у меня есть для вас замечательный сюжет о вашем шпионе, который и сына моего украл и жену хотел убить… Давайте вначале о нем рассказу и тех методов английской разведки, что повсеместно используются.

И я более чем на час увлек Говарда. Напишет он что-нибудь из того, что я рассказал, или напишет, но сильно приврет, уже не столь важно. Даже маленький отголосок о несправедливости войны со стороны Англии, уже успех.

— Вы высокий профессионал, буду рассчитывать на то, что напишете статьи. И тогда я договорюсь с командованием и вы сможете видеть войну и с наших позиций, — сказал я в завершении разговора.

Великобритания в области развития журналистики опережает Россию, может быть, на полвека. Так как работают британцы, наверное, лишь действует Хвостовский и те журналисты, которые с ним связаны. И, кстати…

— Я сейчас к вам подведу нашего, «русского Говарда». Моего друга из числа журналистов, мистера Хвостовского. Думаю, вам будет о чём с ним поговорить, — сказал я и временно покинул общество англичанина.

Хвостовский проинструктирован, на что напирать в разговоре с английским журналистом. Есть у нас чёткие данные о некоторых преступлениях английских военных. Частично они собраны во время того самого пресловутого рейда по болгарским территориям. Даже по отношению к своим союзникам — османам — англичане и французы порой вели словно завоеватели.

В будущем много разговоров о фашизме, нацизме. Но именно здесь и сейчас, в этом времени, имеют место быть все эти идеологии. Ведь темнокожие люди в современном понимании — и не люди вовсе. Русские — вроде бы европейцы, но такие себе, явно не дотягивающие до великих европейских наций. Я уже не говорю о турках, которые уже долгое время для европейцев были расходным материалом. Это как пустить в бой сперва свору собак в надежде, что у противника закончатся патроны, отстреливая животных.

Грубо? А в реальности — это ещё намного грубее, циничнее и, в моём понимании, преступнее. Так что нацизм имеет серьёзную базу, что возникла задолго до того, как окончательно оформилась звериная идеология превосходства рас и родился Зверь.

Два дня пронеслись, будто прошло несколько часов. Я занимался организационными вопросами, собирал разведывательные данные, во многом через наблюдение за противником. Моих бойцов не учитывали в системе обороны, нам не определяли участок, поэтому были ещё сложности и трудности с тем, чтобы как-то занять большинство солдат и офицеров.

Севастополь по нынешним меркам не такой уж маленький город. Но особенно с приходом моего корпуса он стал уже слишком густонаселённым. И даже для того, чтобы организовать учебный и тренировочный процесс, стоило сильно напрячься из-за нехватки пространства.

С Корниловым я встретился единожды. И встреча эта была официальной, вынужденной. Вице-адмирал Корнилов потребовал предоставить данные по наличию у меня штуцеров, особенно с оптическими прицелами. Среди русских офицеров, да и среди солдат уже ходили байки, которые можно было бы издавать небольшой книжкой под названием: «Как барин Шабарин англичан и французов бивал, да при этом вино попивал».

Признаться, кое-какие байки о деятельности моего полка распространялись моими же бойцами. Я создавал себе образ непримиримого мстителя, командира, который совершает наиболее дерзкие операции и неизменно выходит из них победителем.

Своего рода такой супергерой. Кому, как не мне, человеку из будущего, понимать, насколько важно бывает общественное мнение. Даже сильные мира сего зачастую вынуждены поступать не в соответствии со своим разумением, а так, чтобы не противоречить общественному мнению.

Да, в этом мире не станут прислушиваться к мнению солдата, а голос какого-нибудь высокопоставленного вельможи, уж тем более венценосной особы, может звучать даже вопреки мнению абсолютного большинства. Но даже сейчас сложно назвать злом то, что всеми воспринимается как добро.

Так что… Будем создавать этот образ, и не только словами, но и, в большей степени, делами.

Глава 8

Не только и не столько приходилось отдыхать и веселиться. Лишь один вечер, даже не ночь. А вот ночью, когда все офицеры и редкие знатные жители города после приема разошлись по домам, я продолжил работу.

Лично инспектировал разведгруппы, которые отправлялись на поиск информации о противнике. Мы определяли маршруты, согласовывали легенды. У меня были даже пять женщин, которые обучены разведке, ну и постоять за себя могли. Так что с легендами получалось вполне споро.

Эта война, по крайней мере, для наших противников, еще не заимела женское лицо. Это мы привлекаем женщин. Сестры милосердия, медицинские сестры, есть прачки, есть стряпухи-повара. Вот и диверсантки-разведчицы в наличии.

И нет, я не считаю это злом. Для Отечества же стараемся. Если есть возможность обмануть врага, используя для прикрытия женщину… Я это сделаю. И плевать на всех, кто осудит. Если узнает, конечно, так как наличие в полку женщин скрывается, насколько это возможно.

Информация — это наше все. Без наличия выверенных разведданных нельзя планировать операции. Тем более, что права на ошибку у меня нет. Может кому-то ошибку простят, или же спорный результат сочтут за хороший. От меня ждут чуть ли не шоу. И я должен его дать, чтобы окончательно уверить и своих и противников в том, что там где я, там победа!

Так что только на четвертый день пребывания в Севастополе, мне довелось-таки выйти на передовую и посмотреть на картечницу Лукашова в действии. Случились сложности с ротацией на позициях обороны в связи с тем, что в город прибыл наследник Российского престола. Сняли два полка, на их место поставили три батальона, не полных причем, получалась почти что брешь. И вообще полетела только-только ставшая налаживаться система обороны.

Ударь враг в этот момент, то имел бы… Да никаких шансов он бы не имел, потому что мой корпус заступил на один из участков обороны и… Спровоцировал врага.

— Тра-та-та, — стрекотала картечница.

До нельзя сосредоточенный и серьёзный Лукашов сам крутил рычаг, вращая стволы первого прототипа русского пулемёта.

Два эскадрона казаков, входивших в мой корпус, вышли за пределы наших оборонительных укреплений и неожиданно для врага, атаковали ближайшие вражеские укрепления. Казаки подскакали, постреляли, накидали гранат, убежали. За ними погоня, а тут… Причем сразу сотня стрелков была готова прикрывать, но это не понадобилось.

— Отходят! — сообщил Тарас, так же, как и я, смотрящий в бинокль за действиями противника.

Зуавы, эти темнокожие французы, именно их послали преследовать наглых казаков, ну и провести заодно разведку боем, прошупать на одном участке нашу оборону. Мне стоило немалых трудов убедить командование дать возможность испытать картечницу Лукашова именно в боевых условиях.

И в тот момент, когда русские солдаты и офицеры, контролирующие ближайшие участки обороны, с напряжением ожидали ускорения французской атаки, направляя в основном гладкоствольное оружие в сторону врага, картечница уже работала.

Она, вернее сразу три пулемета била ненамного, но всё же дальше, чем те ружья, которыми были вооружены русские солдаты. Учитывая то, насколько выходила плотность огня сразу трёх работающих картечниц, прямо сейчас мы заменили два стрелковых батальона.

Я знал, что в иной реальности картечница Гатлинга могла выдавать до тысячи выстрелов в минуту. Подобного результата мы добиться пока не смогли, но и те шестьсот выстрелов — это стена перед наступающими порядками противника. И сейчас противник, начиная наступление узким фронтом, колоннами, получил неприемлемый урон и откатился.

И вот честно… Лучше бы наступали светлокожие французы. Неприятно как-то устраивать геноцид зуавам, будто я злостный расист. Но, ведь вынудили.

— Мда! — многозначительно произнёс Владимир Алексеевич Корнилов.

Несмотря на ажиотаж, связанный с приездом наследника Российского престола, ну после уговоров Нахимова, начальник штаба Черноморского флота нашел время и пришел посмотреть. Он скептически отнёсся ко всем моим новинкам, может быть, кроме пушек, которые уже не столь новинка, а испробованы в бою. И теперь вице-адмирал, пришедший на участок, где планировалась атака противника, пребывал в задумчивости.

— А ведь подобное оружие можно установить и на кораблях, — установившееся молчание нарушил Павел Степанович Нахимов.

И всё-то морякам устанавливай на корабли! Впрочем, до сих пор ещё никто не отказывался от абордажного боя, поэтому наличие трёх-четырёх картечниц на любом корабле — это большое преимущество.

— Через час я ожидаю вас в штабе. Нам нужно многое обсудить. Не учитывать ваши новинки в обороне города нельзя. Это преступно. Прошу простить меня за прошлое недоверие! — произнёс Корнилов и протянул мне руку, которую я незамедлительно пожал.

Что ж, видимо, часть стены недопонимания мне удалось пробить.

А еще через день, наконец, состоялся Военный Совет, на котором вроде бы как должны были определять и тактические и стратегические задачи. Должны, однако, не значит, что решались.

«Средний надой одной коровы… Поголовье свиней увеличилось… Средний размер груди доярки так же увеличился!» — вот такое мне слышалось на Военном Совете, где я имел честь присутствовать. На самом деле, как будто бы находился на каком-то партийном собрании или же отчётном собрании о достижениях колхоза.

Александр Сергеевич Меньшиков непонятно для кого расплывался в цифрах, бравировал статистикой, причём, такой, к которой он, если и имел отношение, то не то, что посредственное, а в принципе отдаленное. Мне раньше казалось, что такие доклады — это явление будущего. Нет, очковтирательство явление куда как раннее.

— Санитарные потери в войсках снижены. Этого добились за счёт… — вещал командующий.

Вот же… Его это заслуга, что санитарные потери снизились? Это Пирогов с просто огромной командой опытных профессионалов за каждого солдата до изнеможения бьется со смертью. Ну ладно, пусть дело общее, но хотя бы роль профессора мог бы и озвучить.

А неплохим бы Меньшиков был председателем колхоза! И да, понятно, для кого он старается. На Военном Совете присутствовал наследник российского престола Александр Николаевич. Вот только мне кажется, что эти цифры он уже неоднократно слышал. Недаром же дней пять его обхаживает адмирал Меньшиков.

Что же касается цифр, то я прекрасно знаю, как, порой, даже некрасивые числа превращаются в успех. Тут важно, как именно их преподнести и с чем сравнить. Учился ли этому Меньшиков или имел к подобному врождённый талант, я не знал. И даже меня адмирал чуть не очаровал своим докладом об успехах при явных неудачах. Ни грамма негатива. Только хорошее. Он бы излучал оптимизм и уверенность в правильности происходящего, если бы враг был уже под Екатеринославом.

Факт — противник почти взял в осаду город Севастополь. Сколько бы Меньшиков на этом «почти» ни бравировал, тем, что база Черноморского флота не остаётся без снабжения вовсе, что дорога на Симферополь удерживается русскими войсками, флот пусть и стоит на рейде, но не допускает бомбардировки Балаклавы. Но, ошибки были допущены. Враг, как говорится, у ворот.

Однако, никто Меньшикова не перебивал, все слушали с некоторым отрешённым вниманием доклад командующего.

— Севастополь к бою готов! — бравурно закончил свою речь Александр Сергеевич.

А вот аплодисментов с криками «браво» отчего-то не последовало. Не до конца сработало умение адмирала Меньшикова менять местами чёрное и белое.

— Господа офицеры, я что-то упустил, или же предложение по исправлению обстоятельств не прозвучало? — после некоторой паузы цесаревич Александр Николаевич одной фразой обнулил все попытки Меньшикова представить ситуацию успешной.

— Кхе! Кхе! — закашлял докладчик.

Присутствующие на Военном Совете офицеры с трудом сдерживали ухмылки. Александр Сергеевич же не проявил эмоций, мол все под контролем, и цесаревич не спросил с командующего.

— Что предлагаете делать, господа? — наследник престола взял инициативу проведения Военного Совета в свои руки.

Молчание. Вопреки тому, что здесь находились инициативные офицеры, тот же Корнилов или Нахимов, выпячиваться явно никто не хотел.

— Заслушаем сперва мнение полковника Зарайского! — прервал всеобщее молчание будущий император.

По традиции он предлагал первое слово офицеру с наименьшим чином.

Полковник Зарайский, человек достаточно преклонного возраста, на грани того, чтобы уже уйти на заслуженный покой, растерявшись, всё же встал со своего стула. Затравленными глазами офицер окинул взглядом помещение штаба Черноморского флота, где проходил Военный Совет, и начал выдавать своё мнение:

— Ваше Императорское Высочество, над неприятелем нависает наш корпус на севере от города. Нужно ударить оттуда и перерезать дорогу из Евпатории на Севастополь, — подрагивающими губами произнёс полковник.

Я был малознаком с этим офицером, поэтому не могу сказать, как он ведёт себя на поле боя. Но порой бывает так, что славный офицер, сражающийся не жалея живота своего, растеряется в присутствии командования, уж тем более — венценосной особы. Но сказано было именно то, что и напрашивается.

Наши противники, не будь дураками, прекрасно понимают, что Россия не может не использовать тот корпус, который нависает над их группировкой войск. Однако ночью пришли четыре из семи моих разведывательных групп, две из которых были отправлены сразу же по прибытии в Севастополь изучить позиции противника как раз-таки на пересечении дорог, ведущих в Евпаторию.

Я мог бы Военному Совету уже предложить рассмотреть те разведывательные данные, которые были мною получены, но ситуация такова, что выпячиваться до времени не стоит. Вот будет предоставлено слово, так и скажу.

— Да, я с вами соглашаюсь, что движение корпуса на севере весьма вероятно может повлиять на ситуацию. Предлагаю, господа, пока это предложение считать наиболее вероятным, пока не прозвучали иные.

Александр Николаевич выступал в роли вполне неплохого ведущего. Он словно вёл какое-то ток-шоу.

— Полковник Свирский! — несколько пренебрежительно наследник российского престола предоставил слово другому офицеру.

Для всех стало понятно, что цесаревич раздражён. Да, Военный Совет выглядел как-то вяло, безынициативно. Складывается ощущение, что здесь собрались нерешительные офицеры. Причём, даже со слов Меньшикова не звучали бравурные и пафосные речи по поводу того, что «мы их шапками всех закидаем».

Из чего наследник российского престола мог бы сделать заключение, что потеряна вера в победу. Я бы с подобным утверждением не согласился. Просто здесь, на Военном Совете, возможно, только кроме Меньшикова, собрались офицеры, которые не умеют расшаркиваться, которые мало знакомы с моделью поведения в присутствии венценосной особы.

Ну и морские офицеры. Им пока дали по рукам и запретили готовить решительный морской бой. Кстати, зря. Нужно разведку провести, даже на воздушном шаре, посчитать вражеские вымпелы. Не могут англичане с французами постоянно держать большой флот у Севастополя и так же ничего путного не предпринимать.

А еще все какие-то зажатые в присутствии наследника престола. Это для меня, человека, у которого ещё остаётся немало от человека будущего, только восприятием действительности, нет такого чинопочитания, как у людей, воспитанных эпохой. Так что я с императором и с наследником российского престола говорил, пусть и волнительно, но относительно уверенно, и мог донести свою мысль.

— Генерал-майор Шабарин… Ну, давайте хоть вы нас порадуйте решениями, Александр Петрович, — обратился ко мне наследник престола, являя всем некоторое особое отношение ко мне.

— Ваше Императорское Высочество, господа… Моё мнение таково, что ни в коем разе нельзя бить противника под Евпаторией. Пока сохраняется эта угроза, что на неприятеля обрушится русский корпус, врагу приходится держать крупные силы как раз в том месте, куда и мог бы прийтись наш удар. К сожалению, могу сообщить, что противник имеет почти двукратное численное преимущество, хорошо окопался, вся система обороны расположена недалеко от побережья, тем самым неприятель может поддерживать армию корабельным артиллерийским огнём, — чётко и уверенно, желая как-то реабилитироваться перед Александром Николаевичем за то, что офицеры больше молчат, чем предлагают, говорил я.

— Господин Шабарин, а у врага что, есть двукратное преимущество на востоке от Севастополя? — раздражённым голосом перебил меня адмирал Меньшиков. — Или так… привираете?

Но это было предсказуемо, так как я первой же своей фразой практически уничтожал его доклад. Он сыпал цифрами, которые уже не соответствуют реалиям. Как и в иной реальности, англичанам удалось в кратчайшие сроки наладить такую морскую логистику, что они уже имеют почти двукратное преимущество перед нами.

Сведения, которые поступают мне от разведчиков, весьма неутешительные. Приблизительно до ста тысяч солдат и офицеров противника уже находятся на Крымском полуострове. Да, здесь и турецкий корпус, сардинцы почему-то раньше, чем в иной истории, решили поучаствовать в авантюре, и их части уже замечены.

А вот русских войск всего на полуострове не более шестидесяти тысяч. Я, конечно, не беру в расчёт те небольшие гарнизоны, которые остаются в городах Крыма. Они в целом не особо помогут.

— Если мы ударим с севера, то рискуем завязнуть в боях, и я не говорю о поражении. Но победа не будет лёгкой. В таком случае считаю, что угроза самого нападения играет большую пользу, чем бой. Неприятель концентрирует войска и продолжает насыщать сразу три участка, где мы можем ударить. Тем самым неприятель растаскивает свои силы, и давление на Севастополь несколько меньше, чем могло бы быть, — продолжал я уверенно, без бумажек и без заученного текста, докладывать военному совету.

— С чего вы взяли? На голых предположениях невозможно выстраивать подобные умозаключения, если это только не глупость! — Александр Сергеевич Меньшиков встал со стула, опёрся двумя руками на стол и будто навис надо мной.

Не впечатлило. Но я не был особо зол на выходку Александра Сергеевича. В конце концов, я сейчас разгромил его чётко выверенный красивый доклад.

— Ночью пришли три разведывательные группы, две из которых были направлены именно в ту сторону, куда и может быть направлен удар северным корпусом. У меня есть не только слова самих разведчиков, но взяты были карты, а также два офицера: один французский майор, другой — сардинский капитан. Они подтверждают сказанное разведчиками, — без видимых эмоций я отбивал реальными фактами нападки адмирала Меньшикова.

— Почему вы мне не доложили, господин генерал-майор? — строго, даже грозно, спросил у меня цесаревич Александр Николаевич. — Вы обращались с ними учтиво?

— Вполне учтиво. Но есть за что назвать меня варваром и дикарем. И пусть бы называли, но я зубами грызть врага буду, если для победы это нужно. Я работал целую ночь над составлением доклада и так и не успел этого сделать, посему частью докладываю именно сейчас. Перебивать же кого-либо из докладчиков счёл за невежество, — не прогнувшись под грозным взглядом наследника российского престола, отвечал я.

Причём прозвучал достаточно понятный намёк на действия адмирала Меньшикова. Нечего меня перебивать. Да и не время заниматься очковтирательством. Враг стоит на пороге, и даже я могу признаться самому себе, что в некоторой степени недооценил французов и англичан.

Опять же, сработали нарративы и установки из будущего, где британские и французские военные ценились мной крайне мало. По крайней мере, так думал я. В этом же времени и в этом отличии они, французы, сражаются отважно, рьяно, будто бы стоит вопрос о существовании их государств.

— Ваши предложения! — на удивление, но эти слова прозвучали от Меньшикова.

Он взял себя в руки. Мне показалось, что намёк наверняка был понятен и Меньшикову, но он решил перевести разговор всё-таки в деловое русло, что говорило несколько в пользу адмирала. Да, Александр Сергеевич хочет выглядеть для всех командующим. Серьёзнейшее поражение будто бы не замечается, а сам адмирал занимается словоблудием с цифрами. Но уверен, что он точно не желает поражения русской армии, как и в целом России.

— Я предлагаю, уж простите за эту фамильярность, сделать врагу очень больно. Вынудить на какую-нибудь безрассудную атаку и убить как можно больше противника, чтобы они на некоторое время и вовсе задумались об активных боевых действиях. Неприятель не должен быть упоён своими успехами. Поэтому его нужно ударить больно, чтобы война, которую они затеяли, закончилась на Елисейских полях в Париже! — несколько с пафосом произнёс я.

Зачем лишать английскую литературу великого произведения? Я сейчас о стихотворении об атаке лёгкой кавалерии. Удивительным образом, в иной реальности англичане сделали из этого поражения героический эпизод.

Я встал и подошёл к большой карте, висящей на стене рядом со столом.

— Я предлагаю провести операцию здесь, — я ткнул пальцем на одну из артиллерийских батарей неприятеля. — Захватим эти батареи и развернём их в сторону врага. Проблема для противника состоит в том, что рядом у него нет в достаточной степени пехотных соединений, чтобы не допустить подобной нашей атаки. На рассвете можно выбить командование англичан на этом участке. Неприятелю ничего не останется, кроме как ударить лёгкой кавалерией, которая располагается недалеко. Вот их мы и встретим, — вкратце я описал суть разрабатываемой моим штабом операции.

— Авантюра чистой воды, — резко отреагировал на моё предложение Меньшиков.

А вот Александр Николаевич задумался. Наверняка мои разговоры с ним не прошли даром, и в моих предложениях…

— Вы намереваетесь использовать свои картечницы? — спросил Павел Степанович Нахимов.

— Безусловно. А ещё атака пойдёт под прикрытием нарезных орудий. Окончательный разгром англичане получат вследствие атаки двух казачьих полков. При этом захваченные орудия не позволят противнику быстро отреагировать пехотой, они будут угрожать трофейным пушкам, — прояснял я ситуацию.

— Это может сработать. И по моим сведениям, у противника здесь недостаточно сил, чтобы противостоять серьёзной контратаке, — поддержал меня Корнилов, до того молчавший и не проронивший ни слова. — Если мы ещё насытим этот участок дополнительными орудиями, то будет возможность атакующим отойти, а мы остановим врага. Ваше Высочество, для поддержания боевого духа, а также чтобы снизить инициативу противника, нам необходима громкая вылазка.

— До обеда план операции чтобы лежал у нас с Александром Сергеевичем на столе! — недовольным тоном сказал наследник российского престола.

И это недовольство было вполне понятным: ему не нравилось то, что назначенного командовать обороной Севастополя адмирала Меньшикова, по сути, прямо сейчас на военном совете затирают. Но когда дело касается обороны Севастополя, то меня в меньшей степени волнует психологическое состояние адмирала Александра Сергеевича Меньшикова. В иной реальности он ударил с севера по англо-французской группировке войск, и случился разгром, который только усилил давление неприятеля на Севастополь.

С другой стороны, нам необходимо сохранять под своим контролем дорогу, чтобы не нарушались поставки, и чтобы была возможность быстро наращивать свою группировку войск для будущих ударов по противнику, чем способствовать нашей победе.

Глава 9

— Задачи всем понятны? — спросил я.

— Понятны, — оглядев всех присутствующих, сказал Тарас.

— За дело, господа! Сегодня мы должны внести сомнения в души и головы наших врагов, — несколько пафосно заканчивал я совещание.

Офицеры с глазами, наполненными решимостью, стали вставать со своих стульев. Что впереди ждёт серьёзный бой, а не то баловство, что было недавно продемонстрировано во время испытаний картечниц, ныне уже называемых, с моей лёгкой руки, пулемётами, понимали все.

— Господин Пирогов, задержитесь ненадолго! — попросил я у Николая Ивановича Пирогова, присутствующего.

Дождавшись, когда из зала совещаний в доме моего тестя выйдут все офицеры, профессор первым обратился ко мне:.

— Алексей Петрович, будете опять просить меня о том, чтобы медсёстры и медбратья не лезли в самое пекло? — спрашивал Пирогов.

— Не в этот раз, Николай Иванович. Присутствие медицинского персонала в большом числе может сильно осложнить возможности маневра для войск, — решительно сказал я.

— Иными словами, вы предлагаете оставить на погибель всех раненых солдат, что будут сражены на поле боя? — с нотками протестами, даже какой-то обиды, спрашивал Пирогов.

— Вы сами не так давно принимали экзамен по медицинским знаниям у отдельных моих бойцов. Посему, вам надлежит быть готовым принимать раненых уже здесь, в крепости. Они и станут оказывать первую медицинскую помощь. Позволяю быть на передовой не более дюжине докторов. И то исключительно из тех, кто прошёл курс военного обучения в моём полку, — я был категоричен.

— На нашей с вами совести будут погибшие. Но слишком часто вы бывали правы, чтобы в этот раз я подверг ваше решение сомнению. Честь имею! — сказал Пирогов и вышел из комнаты, переоборудованной в зал совещаний.

— Вот же, оказывается, и Пирогов умеет обижаться, — усмехнулся я, когда профессор несколько громче обычного закрыл дверь.

Я знал, насколько могут быть бесстрашными люди профессора Пирогова. Если надо, они будут бежать следом за конной атакой казаков, а так и пойдут впереди штурмующих. Однако, при всём уважении и понимании, сколь не дёшево и трудоёмко стоит воспитать хорошего бойца, ещё сложнее обучить медицинского работника. Мало того, чтобы обучить, с этими задачами вполне справляется Харьковский университет, ну и курсы в Екатеринославе. Так ещё нужно найти таких людей, которые будут без страха и упрёка выполнять работу, не щадя живота своего.

Ещё затемно отряды моих лучших стрелков стали выдвигаться на заранее обозначенные им позиции. Стрелки расходились по флангам мелкими группами, в основном передвигаясь по-пластунски. Днем заранее определяли позиции, зарисовывали на бумаге, распределяли между десятками. Так что каждый солдат знал свой маневр, как и завещал Александр Васильевич Суворов.

Забрезжил рассвет, морозная декабрьская погода предвещала ясный день и даже может чуть потеплее, чем было вчера. Выпавший накануне снег за предыдущие два дня подтаял, однако ночью земля во многих местах покрылась ледяной коркой. Я немало переживал ещё по тому поводу, что могут быть обморожения, переохлаждения, что люди и кони могут скользить. И профессор Пирогов готовился к тому, что кроме раненых, будут ещё и сильно заболевшие бойцы, или травмированные. Гипса в этот раз запаслись много.

По сути, на эту операцию была поставлена мои честь, достоинство, репутация… Всё то, чего я добился за последние пять лет. Или со мной начнут считаться и прислушиваться, или… Никаких «или».

Место действия не было, как в одной истории, между Севастополем и Балаклавской бухтой. Наши позиции были выдвинуты значительно западнее относительно того, что, скорее всего, было в одной реальности. Но и тут, сразу же за нашими бастионами начиналось поле, с двух сторон ограниченное высокими холмами. Именно в это дефиле я и хотел заманить противника.

— Командир, разведка доложила, что есть знак от Агента 007, — сообщил мне Тарас, когда я в бинокль старался что-то увидеть во всё ещё ночной, пусть и предвещающий начало дня, простор.

— Принял, продолжаем работу, — сухо и внешне безэмоционально сказал я.

Вот есть во мне ещё какая-то этакая шаловливость. Своего человека, которого я послал в расположение английских войск, я обозначил как «Агент 007». Вот и пусть в будущем подумают британцы, как называть киношного и литературного героя. А «007» будет символом русской разведки. Хвостовский поспособствует. Ну и я уже хотел начинать выпуск лубка. Пусть супер-герой будет русский «007».

Я перестраховывался, создавал условия для успешности операции и путем заброски диверсантов. Видел очевидное, что, если англичане с французами проявят хоть немного разума, а не поддадутся эмоциям, то серьёзной атаки на наши позиции они предпринимать не станут. Поймут, что это может быть ловушкой.

Ну, а если все получится, то… Не буду загадывать, план операции разработан, люди на своих местах, так что пусть всё сработает, а после будем бравировать теми решениями, которые были приняты до начала операции.

— Господин полковник! — громогласно обратился я к Москалькову, находящемуся рядом со мной на одном из брустверов. — Начинайте!

— Да поможет нам Бог! — произнёс Москальков, неожиданно лихо, не гляди, что несколько полноват, вскочил в седло и направился к первому казачьему полку моего корпуса, усиленного вторым драгунским полком и конными сотнями стрелков.

Конечно, название полков было сугубо для внутреннего пользования. И эта войсковая операция, что сейчас начинала реализовываться, призвана была в том числе и для того, чтобы окончательно легализовать все мои войска, подразделения и чехарду с званиями и наименования, которая имела место быть.

Лишь только при несомненном успехе, я мог бы положить на стол наследнику российского престола уже давно разработанный мною документ, где должны быть прописаны все те звания подразделения, которые входили в состав корпуса. Ведь это для немалого числа людей личное дворянство, а для иных, так и наследственное.

На данный момент мой корпус назывался «Первый корпус Екатеринославской ландмилиции». И это абсолютно не соответствовало реалиям. Во-первых, в корпусе была не только ландмилиция, но и казачьи соединения.

Да, большая часть всех казаков, которые были сейчас со мной, воевали, как наёмники, за дополнительную плату и за то, что всё обмундирование, конь, вооружение — всё достанется им после окончания войны, как и существенные выплаты за успешные действия.

Во-вторых, в моём корпусе были и вполне себе армейские части, ведь князь Михаил Семёнович Воронцов, используя свои связи, потрудился легализовать те воинские подразделения, которые собирались за его счёт. Вот именно это и мне нужно сделать, причём, не столько из-за своих связей, сколько впоследствии славных дел.

Через пятнадцать минут, в предрассветный час, когда самый сон, царящая вокруг тишина была уничтожена всё более нарастающим топотом и ржанием большой массы лошадей. Говорили и люди, больше кричали командиры, направляя свои сотни и определяя последовательность выдвижения. Все же пространства для большой массы конницы, атакующей широким фронтом, мало.

Атака моей кавалерии не выглядела чем-то особо завораживающим и грандиозным, организованным и дисциплинированным. Привыкший я уже становлюсь к таким эпичным зрелищам. Это была лавина, огромная грозовая туча, что сейчас уже летела навстречу только-только приходящим в себя туркам и англичанам.

Мы били в то место, где основную массу артиллерии представляли турецкие пушкари. Здесь же было и девять пушек англичан. Так что вполне удачно срослось, чтобы поймать английскую кавалерию. Как раз кавалерийская дивизия стояла позади этих укреплений, полагаясь, прежде всего, на стойкость и мастерство артиллеристов-османов. Ну и некоторое количество англо-турецкой пехоты тут было.

Если бы проводить операцию и без того, чтобы завлекать противника в засаду, нужно было именно здесь и ударить, наказать врага за беспечность. Думают, что мы будем только лишь обороняться? Что можно далеко отодвинуть кавалерию и не насытить оборону пехотой? Ну сейчас сделаем работу над ошибками. Не все же русскому командованию ошибаться!

— Бах, бах, бах, бах! — послышались винтовочные выстрелы.

Занявшие заблаговременно позиции по флангам от артиллерийских вражеских батарей, мои снайперы начали работу, как только противник зашевелился и решил начать оказывать серьёзный отпор нашей кавалерийской лавине.

Да, всё ещё были сумерки, а о приборах ночного видения помышлять мне пока даже не приходилось. Да, стрелки располагались на почтительном расстоянии, метрах в шестистах-семистах от вражеских позиций. Однако, достаточно плотная стрельба по артиллерийским расчётам врага никак не должна предавать уверенности, решительности и дисциплинированности неприятелю.

Я поставил себя на место вражеских командиров-артиллеристов. Что они должны сделать? Раздавать приказы готовить орудия к бою? Огонь, пули летят над головой, где-то рядом кого-то ранят, есть даже уже убитые. Откуда стреляют сперва понять невозможно. Кроме того, что все стрелки сейчас работают боеприпасами на бездымном порохе, так и делают это не стоя, даже не сидя, а лёжа и чаще всего в укрытии. И вот тут сумерки играют в том числе и в нашу пользу. Можно в этом случае растеряться и запаниковать.

Нужно отдать должное и англичанам, и туркам. Несмотря на потери, несмотря на растерянность, я смог рассмотреть силуэты артиллеристов, которые уже банили орудия, командиров, что выкрикивали команды. Заметил я и офицера, который вместо того, чтобы отдавать приказы, лично взял восковой пакет с картечью и заряжал им одну из пушек. Но… пуля, попавшая в грудь храброго вражеского офицера, наверняка, моментально прекратила его жизненный путь.

А тем временем на казавшиеся хаотичную лавину русских кавалеристов неожиданно организовано вперёд выступили две сотни обученных стрелять на скаку стрелков. Они разрядили свои нарезные, но усечённые карабины, в сторону врага, лишь только чуть-чуть придерживая коней, чтобы вперёд выпустить другую часть стрелков, обрушивающих град из свинца в сторону противника.

Первые выстрелы конных стрелков прозвучали ещё метров за шестьсот до вражеских позиций. В данном случае важным было не попасть, хотя пуля обязательно долетит, тем более конусная с нарезами. Важнее было, чтобы вражеские артиллеристы залегли, не смогли организованно работать и наводить пушки. Поэтому тот, кто первый выстрелит, мои ли стрелки, или вражеская дальняя картечь полетит в сторону кавалеристов, тот будет иметь большое преимущество.

— Бах-бах! — а вот и прогремели первые выстрелы из вражеских орудий.

Да, это были всего лишь два из девятнадцати ближайших орудий. Но и это уже наша кровь, наша жертва, принесённая на алтарь победы. А если не победы… думать так нельзя. Только вперёд, иначе сомнения не позволят вовремя принять правильное решение.

— Шабаринки на холмы! — прокричал я приказ.

Запряжённые лучшими тяговыми лошадьми с перепроверенными и смазанными жиром лафетами, казназарядные орудия моей конструкции устремились на холмы, что располагались по обе стороны дефиле. Вокруг холмистое место, а внутри долина, шириной километра в полтора, а то и два.

Если поставить простые орудия, которые могли бы стрелять исключительно картечью по врагу, то орудийному огню подверглись бы лишь только вражеские кавалеристы по флангам. Враг стал бы щемиться в центру и меньше терпел бы от обстрелов. Шабаринки же били разрывными фугасными снарядами по всей площади дефиле.

Пушки нельзя было выдвигать раньше, так как три пехотных батальона, которые служили охранением артиллерийских расчётов, могли бы не дать нам этого сделать. Сейчас же враг занят исключительно тем, что пытается отразить конную атаку на свои позиции. А ещё, когда артиллерийские орудия уже начнут подыматься на холмы, расчеты турецкой артиллерии на передней линии должны быть изрешечены.

— Бах-бах-бах-бах! — в общей какофонии звуков я смог различить теперь ещё и револьверные выстрелы.

А это означало, что русская кавалерия подошла уже на сто или ближе шагов к вражеским позициям. И сейчас неприятель уже точно обречён. У большей половины кавалеристов, которые были отправлены в атаку, на вооружении оставались револьверы, у командиров их было по два.

Да, враг огрызался. В пятидесяти шагах, за артиллерийскими орудиями, которые уже противник счёл захваченными, выстроились два пехотных батальона. Они стали в линии, чтобы дать мощный залп по наступающей русской кавалерии.

Причём было понятно, что даже, если они пустят кровь казакам и конным стрелкам, все равно будут неизменно сметены, затоптаны, изрублены. Это в очередной раз говорит, что врага нельзя недооценивать, что нынешний француз и англичанин — серьёзный мужчина, которому пинка под зад не дать, и оплевуху не ответить. Такого нужно бить всерьёз и без каких-либо поблажек, уступок на благородство и мораль.

— Всё правильно! — прокомментировал я действия Москалькова.

Командир конной атаки поднял вверх флаг, означающий «в стороны». Флаг должен был быть продублирован в том числе и определённой последовательностью звучания свистков, криков офицеров.

Задумка Москалькова была для меня ясна. Он не хотел идти в лобовую атаку на выстроившихся пехотинцев врага. Зачем? Максимум, кто сможет прийти на помощь… Скорее даже организовать контратаку на уже захваченную нами первую линии вражеской обороны — это два пехотных батальона. Те самые, что сейчас находятся под обстрелом.

А остальные войска противника всё… Дальше исключительно конная дивизия графа Чарльза Бингема Лукана. Причём, штаб кавалерийской дивизии был значительно отодвинут западнее, на верст шесть или даже семь. Наверняка граф Лукан узнает о том, что происходит на востоке от его штаба, уже очень скоро. Ему нужен будет приказ от командующего на выдвижение

А я очень надеюсь, что Агент 007 успеет раньше доставить нужные бумаги командиру дивизии, чем последует приказ от командующего английским корпусом лорда Реглана. Стоит ли рассчитывать, что Реглан и в этой реальности сглупит и отправил легкую кавалерию на русские пушки?

— Пулемёты приготовить! — отдал я приказ.

Хотя уже было понятно, что пулемётчики к бою готовы. Они с нетерпением, словно лошади, бьющие копытами землю, везущие повозки со смертоносным оружием, бьют ногами в предвкушении славной драки. Хотя, для пулемётчиков, должна быть не драка, а избиение врага. Иначе был просчёт планирования операции. И да! Все — пулемёты. Это название оружие пошло в народ, понравилось.

Русская кавалерия стала обходить противника по флангам. Англичане и турки стали перестраиваться в каре. Солнце поднялось достаточно, чтобы уже более-менее освещать картину происходящего. Так что я видел, в чём всё-таки разница в обучении солдат. Когда один английский пехотный батальон и один турецкий пехотный батальон стали почти одновременно выкладывать коробочку для каре, чтобы противостоять кавалерийской атаке, европейцы показали класс. Англичане перестраивались споро, словно какие-то неодушевлённые механизмы, конструкторы. Стоило бы и привести, пусть и врага, в пример. Была бы видеокамера…

А вот турки напрочь перестроение провалили, и они не успели сомкнуть прямоугольник, как казаки ворвались во внутрь корявого строя и стали просто истреблять турецких солдат и офицеров. Растерявшиеся османы попробовали было бежать, но револьверные выстрелы достигали каждого. Всех догоняла пуля, кто не остолбенел, не принимал безропотно удар тяжёлой саблей по голове, а нашёл себе силы бежать.

— Бах, бах, бах! — прозвучали выстрелы со стороны англичан.

Они не только успели выстроиться, но и открыли заградительный огонь. И били британцы в сторону своих же союзников, турок. Да, там слева от английского каре шло избиение турок, и в мешанине людей, коней, всё чаще попадались русские казаки. По ним, наверное били англичане, все же испугались он той участи, что сейчас подвергались турки. Но всё равно…

— Я это запомнил! Как англичаене стреляли в турок! — с немалым удовлетворением, я сказал сам себе, а потом уже выкрикнул в голос. — Хвостовского ко мне!

Пусть увидит, пусть запечатлеет тот момент, когда французы стреляют в своих же союзников, отгораживаясь от них, словно от прокажённых, чумных. Турки узнают, вспомнят о том, что на этой войне у них нет союзников, у них есть только лишь враги, ряженые под друзей. И Россия, хоть выглядит в данном случае истинным врагом, но она, мы, не скрываем, что хотим смерти Османской империи.

— Второму и третьему батальонам выдвинуться на захваченные вражеские позиции и действовать в соответствии с планом! — отдал я очередной приказ.

Сомнений никаких, что оставшийся единственной боеспособной силой пехотный батальон англичан, будет в самое ближайшее время разгромлен. На позициях английских и турецких артиллерийских батарей уже либо никого не осталось, либо считавшие себя справедливыми завоевателями англичане и турки побежали. Вслед за ними отправилась несколько эскадронов русской кавалерии. Так что убежать, если кому-то и удастся, то крайне малому числу.

А что касается пехотного каре англичан…

— Бах, бах, бах! — по английскому каре стали отрабатывать снайперы.

— Бах-бах-бах! — разрядили свои нарезные карабины конные стрелки.

Шло планомерное уничтожение английской пехоты. Уже две казачьих сотни разворачивали захваченные вражеские пушки в сторону англичан. Если еще получится и дать артиллерийский залп…

* * *

Денис Иванович Шахов, дворянин, не закончивший Московский университет, имевший ранее немало сложностей в жизни, но при этом отлично владевший несколькими европейскими языками, провожал глазами десяток английских листовых, которые отправились в штаб английского корпуса генерала Лорда Реглана.

Как и было запланировано, он готов был прибыть к графу Лукану с приказом от командующего английским корпусом Реглана.

Агент 007 ещё выждал некоторое время, минут двадцать, не больше, сел на своего скакуна и в сопровождении ещё двоих агентов, ряженых под английских офицеров, направился в расположение английской кавалерийской дивизии.

Дело оставалось за малым, но за самым сложным. Теперь нужно передать приказ, якобы составленный командующим лордом Регланом для Лукана. И тогда вся многоходовая операция станет необратимой.

Глава 10

— Лейтенант Джеймс Бонд, ну как у вас получилось так быстро доставить приказ, если штаб корпуса находится в десяти верстах от нас? У вас просто не было бы времени успеть преодолеть такое расстояние, — командующий кавалерийской дивизией граф Лукан выказывал недоверие словам офицера.

Денис Иванович Шахов, зовущийся здесь и сейчас Джеймсом Бондом, сумел собирать всю свою волю в кулак, принимать ситуацию со спокойствием смирившегося, обреченного на смерть человека. Однако у русского героя, отыгрывающего сейчас роль лейтенанта английской армии, было немало заученных заготовок почти на все прозвучавшие вопросы. Долго он репетировал именно эту встречу, на каждое действие, слово, уже были готовы ответы. Удивительно, насколько давно… до войны…

— Сэр, лорд Реглан узнал о готовящейся русской дерзкой операции еще в самом начале наступления московитов, еще сегодня ночью. Нами был пойман русский диверсант, один из тех, что поздно вечером совершил подлость, как только могут эти дикари, он взорвал продуктовый склад. Так что командующий уже организовывает фланговый удар. Ваша задача отбросить противника. Дать время для решающего контрудара. Русские будут заваливать землю своими трупами, только лишь в попытках продвинуться хоть немного вперёд, — отвечал ряженый Джеймс Бонд.

— Не смейте, лейтенант, получать меня! На последнем военном совете именно я высказывался в пользу того, что русские обязательно совершат какую-нибудь дерзость, которую захотят выдать за свою победу. Перед наследником русского царя нужно показать вид кипучей деятельности, — говорил генерал Лукан, рассматривая оформленный в письменном виде приказ командующего.

И всё было ничего, вполне себе в духе лорда Реглана отдать такой приказ. Да и были в последнее время более вынужденные приказы от командующего, все больше имиджевые. То позицию отбить, потому как это нужно и нельзя русским позволять… То отомстить за ночные отстрелы английских солдат и офицеров, которым на огоньки от папирос прилетают пули.

Командующий очень болезненно воспринимал любое даже маломальское несоответствие роли победоносной английской армии, грозной поступью шагающей по русским землям. Периодически русские давали очень ощутимый отпор, оказывали сопротивление, и было захвачено уже два английских орудия, что командующим воспринималось в крайней степени непросто.

Захват вражеских орудий не только в английской армии, но и во всех европеизированных войсках считался унижением. Это было почти сродни захвату полковых знамён. Тем более, что возле каждого артиллерийского расчёта всегда стояли флагштоки с вымпелами и знамёнами, как государств, так и полков.

Конечно, ещё некоторые сомнения вызывало то, что лорд Реглан успел написать письменный приказ, но почерк секретаря командующего был весьма схож с тем, что уже ранее видел граф Лукан. Да и печать, пусть поставлена криво, но весьма похожа на ту, что использовал командующий.

— Сигнализируйте атаку! — отринув все сомнения, скомандовал своей дивизии граф Лукан. — Два полка лёгкой кавалерии и два полка драгунов должны выступать немедленно! Остальные следом.

Шахов внутренне выдохнул. Некоторое напряжение с него спало. То, зачем он сюда прибыл, главная задача, выполнена.

— Мне необходимо отправляться к командующему, ему нужно знать об вашей атаке немедленно. Будет ли ответ в письменной форме, или мне передать лорду командующему на словах? — спрашивал Джеймс Бонд.

— Нет времени расписывать бумаги! — решительным тоном отвечал командующий кавалерийской дивизией. — Сообщите, что кавалерия выполнит свой долг с честью.

— Я искренне рад познакомиться с вами, сэр! — сказал Джеймс Бонд, отдал честь по-английски и спешно направился на выход из шатра.

Естественно, Шахов и два его человека лишь только обозначат своё движение в сторону штаба английского корпуса. Однако, при первой же возможности, они свернут в сторону, чтобы скрыться за какими-нибудь ближайшими холмами. Теперь у русских диверсантов остаётся лишь одна задача — собственное выживание. Иные задачи они выполнили.

* * *

Ко мне уже приходили сведения, что турки концентрируют для удара по нам до трёх полков своей пехоты. Кроме того, французы тоже пришли в движение. Они находились в стороне, на севере от Севастополя, недалеко от той самой Дороги Жизни, которую у наших войск всё ещё получается контролировать. Складывалось ощущение, что может состояться грандиозная, решающая битва. И это не совсем тот, чего я бы хотел. Все же своими небольшими корпусом я всю войну не выиграю.

Враги полне логично могут подумать, что начавшаяся операция достаточно серьёзная и связана, прежде всего, с прибытием наследника российского престола в Севастополь. Не только русским, но и всем европейцам, уж тем более азиатам, всегда было очень важно показать символизм на войне. А когда имеет на театре военных действий появляется такой символ, как наследник престола, то не стоит сомневаться, что прямо сейчас русские, мы, совершаем отчаянную вылазку или же даже крупномасштабное наступление.

Так что время играло против нас. И выдержать комбинированный удар противника со всех сторон и большими силами даже путём введения всех сил моего корпуса, если и получится, то огромной кровью. А драться нужно не числом, а умением, не смертями, но выжившими солдатами и офицерами.

Меня так и распирало пойти вперёд, в этой уже не просто локальной стычке, а в настоящем бою. Но было понимание, что как командир, который обозревает поле боя и располагает резервами, я должен находиться в относительной безопасности. Моя задача — сделать всё, чтобы сражение было выиграно.

— Вражеская кавалерия большим числом в четырёх верстах на запад! — сообщил офицер, поставленный наблюдать за разворачивающимся сражением в наскоро сооружённой смотровой вышке.

Я посмотрел в свой бинокль в сторону, куда указывал дозорный, но пока ничего там не увидел. Было бы сухо и тепло, так пыль уже давно бы демаскировала атаку врага. Но и не верить прозвучавшей информации не было никакого смысла.

Захваченные пушки были уже развёрнуты по фронту. Инженерные команды работали. Мы готовились оставить одни позиции и уничтожить врага на других. При этом… Такую кровь, что сегодня уже пролилась, и еще прольется, запомнят на долго.

На захваченных англо-турецких позициях оставалось крайне мало моих людей, и они более остальных подвергались удару. Это нехорошо, это крайне даже цинично, но приманка должна быть, без жертв тут не обойтись.

Пушки должны будут стрельнуть в сторону врага, а уже потом отчаянные артиллеристы, некоторые из них, скорее всего, погибнут, но у всех будет небольшой шанс вскочить в седло и убегать от наступающих англичан. Это еще как сработают инженеры-подрывники.

И только когда основная масса английской кавалерии войдёт в подготовленное для засады дефиле, и может начаться избиение, уничтожение элиты английских войск.

Я шёл на подобный размен, понимая, что потеряю не менее, чем три сотни бойцов, это при удачном стечении обстоятельств и разворачивании сражения по нашему плану и инициативе. И даже уверен, что найдутся те, которые меня осудит за циничные решения. Но голоса морализаторов, желающих обличить во мне тирана, не жалеющего своих же солдат, будут не слышны. Но это лишь в том случае, если победа будет за нами. Отставить «если»! Победа будет за нами!

Уже скоро было видно, как организованными эшелонированными линиями наступала английская конница. Было отрадно видеть, что разгон они начали брать ещё за две версты до захваченных англо-турецких позиций.

Даже самые выносливые кони, в максимальном темпе скачущие пять или более вёрст, устанут. По крайней мере, при отступлении английские ездовые животные будут уступать и в скорости, и в выносливости русской кавалерии. Моей коннице.

— Бах-бах-бах! — прогремели первые выстрелы трофейных орудий.

Русские герои стреляли бомбами по наступающей вражеской конницы. Наверняка, подобные боеприпасы были в дефиците и у англичан, и у турок. Но нам ли сейчас думать о сохранности огневой мощи врага? Огонь должен быть направлен на противника в максимальном количестве.

— Ба-бах! — долетевшие бомбы разрывались, выкашивая передние ряды наступающих англичан.

И нет, противник не отворачивал, не проявлял малодушия. Напротив, вражеские кавалеристы выжимали из лошадей всё возможное. Наверное, каждый из тех, кто сейчас вырывался вперёд, был достоин участвовать в гонках на ипподроме. Сейчас же, по моему мнению, англичане вступили в гонку со смертью. А в таких турнирах смерть чаще всего побеждает.

— Бах-бах! — это уже последовала дальняя картечь.

Противник был на расстоянии чуть более пятисот метров от недавно захваченных позиций. Получится перезарядиться, еще раз ударить, и всем необходимо бросать орудие, влетать в седло и улепётывать подальше от англичан. В надежде на спасение.

— Бах-бах-бах! — последовала ближняя картечь, более всего нанося непоправимый ущерб английским славным кавалеристам.

Славная кавалерия. Она такая славная, даже когда разгромленная. Есть непонятная европейская традиция преувеличивать все, даже поражения, в котором погибло огромное количество людей. Всё равно чтят и принимают разгром, словно победу. Дюнкерк для них, например, не позорное бегство от гитлеровских войск, а героическая эвакуация.

Последний выстрел из трофейных орудий прозвучал. И вот я уже наблюдаю за тем, как мои бойцы бросают орудия, как большинство из них бежит к наспех сделанной привязи с конями. И есть шансы у большинства уйти. И на душе моей после этого понимания стало немного светлее. Значит, расчёт был правильный, на грани безрассудства, но безрассудством не являющийся.

— Ба-бах-бах-бах-бах! — даже меня, находящегося более, чем в двух верстах от места разворачивающегося сражения, и то впечатлил тот звук, что раздался со стороны вражеских позиций.

Извилистой цепью заложенные фугасы, исполненные инженерной службой инженера-подполковника Тотлебена, приносили хаос и ужас в ряды англичан. Сколько уже убитых у врага? По моим подсчётам, не менее полутысячи. По крайней мере, после подрывов фугасов впечатление было, что англичане уже терпят разгром. Рано… нельзя поддаваться эмоциям.

Не только я наблюдал за тем, как боролись за свою жизнь мои бойцы, как они убегали от врага, но разъярённые оставшиеся в живых англичане настигали русских воинов оружейными выстрелами. Старались английские драгуны. Кое-кого настигали и клинки лёгких английских кавалеристов.

И всё же из более, чем двух сотен оставленных на позициях бойцов, больше половины явно успевали уйти от преследования. Нехорошо говорить о людях лишь в цифрах, крайне кощунственно упоминать о приемлемом размене жизнями. Однако, если отринуть мораль, то мы явно выигрывали с десятикратным преимуществом.

— Сигнал артиллерийским расчётам на холмах: быть готовыми и зарядиться фугасными. В дальнейшем — по обстоятельствам! — на разрыв голосовых связок кричал я.

Приходилось перекрикивать галдящую толпу офицеров, начавших, словно на стадионе, болеть и переживать за убегающих солдат. А еще они в голос и громко обсуждали каждый этап операции.

Нужно бы унять всех тех, кто сейчас находится неподалёку и наблюдает за сражением. Не мешало бы провести беседу и с офицерами, которые не из моего корпуса, а лишь пришли поглазеть. Да, всё это нужно было сделать, но если бы на подобные отвлекающие моменты было время.

Времени как раз-таки не было. Теперь счёт пошёл даже не на минуты, уже на секунды. Англичане разъярились, они уже потеряли организованное строение и сейчас мало чем отличались от той казачьей лавины, которую недавно демонстрировали мои войска.

— Ближе! Ещё ближе! — приговаривал я сам себе.

Насколько всё-таки было тяжело… Для меня легче находиться в поле, сражаться, а не принимать решения о том, кому жить, а кому и умереть. И теперь я смотрел на выстроенную впереди еще одну линию обороны, где и нужно было останавливать атаку врага. Еще одна приманка, чтобы противник шел вперед.

Английская конница уже примерно на версту вошла в глубь дефиле. Шабаринки могли уже добивать до врага. Мало того, если ударить бомбами, то и те семь пушек, которые сейчас стояли в четырехстах метрах от городских укреплений, могли доставать противника. Да и два орудия моей конструкции, которые оставались на городской линии обороны, тоже уже добивали до передовых позиций противника.

Моего терпения хватило ещё на две минуты. Враг уже находился на расстоянии метров трехсот от выставленной против него на вид хлипкой оборонительной линии. Это были укрепления, которые сложили буквально за полчаса из заготовленных мешков с песком, при помощи острых лопат. Ещё одна приманка для врага. Но эта приманка такая, которая должна огрызнуться. Словно милый ёжик вдруг ощетинится острыми стальными иголками и до смерти исколет лапу английского льва.

— Огонь всем! — закричал я так, как никогда ранее в двух жизнях.

Сразу почувствовал, что охрип, но это было уже абсолютно не важно. Другие приказы, если они последуют, я могу отдать даже и шёпотом. Основное сделано.

— Бах-бах-бах-бах! — артиллеристы нетерпеливо начинали пускать в полёт бомбы, фугасные снаряды.

— Тра-та-та! — застрекотали сразу три пулемёта, расходуя меньше, чем за минуту целые ленты с патронами.

Всё стреляло, все стреляли. Снайперы, даже те, которые находились сейчас рядом со мной, стреляли буквально в сторону врага, быстро, не целясь. Противник шёл уже толпой, промахнуться было тяжело.

Не жалеть, уничтожать, разить любого англичанина, пришедшего на наши земли, желающего унизить нас, ослабить наше государство настолько, чтобы подорвать веру населения в могущество России, создать толпу недовольных, которые будут готовы воспринимать всякую политическую информацию на веру, взрывать, подрывать основы государства.

Сейчас я воевал за это. И, судя по всему, воевал хорошо.

Звуки выстрелов и разрывов снарядов, бомб, стрельба из винтовок… Всё слилось в непрекращающуюся мелодию смерти. Шло уничтожение врага. Смерть летала над долиной. Сегодня у неё много работы.

Во многих местах случались серьёзные заторы. Кони падали, люди, многих английских всадников топтали копытами.

— Бах! Бах! Ба-бах! — гремели взрывы от заложенных фугасов.

Мы использовали все свои преимущества. У нас есть талантливый инженер Тотлебен, он работает. Быстро заложили подготовленные фугасы, в том числе и с использованием в качестве взрывчатки пироксилин. Огромное количество поражающих элементов разлеталось в разные стороны. Стальные шарики, даже куски гвоздей, все это превращало живые организмы в решето. Земля, чуть промерзшая после ночного мороза, быстро оттаивала, обильно сдабриваясь теплой кровью.

'Две мили, две мили

До русских высот,

Долиною смерти

Скакали шестьсот…' — звучало у меня в голове стихотворение Альфреда Теннисона, написанное им в иной реальности про ту самую «Атаку легкой кавалерии», что состоялась в другом мире. В мире, где не было меня. И теперь я могу видеть, что я сделал своими руками, своим умом. Не шестьсот скакали, да как бы не четыре тысячи вражеских конных.

И сейчас же уже не было двух милей до наших высот. Оставалось метров семьсот, дальше врагу не удавалось пробиться. Такая плотность огня в этом мире была впервые. Если кто-то и будет описывать события и сочинять стихи, так и не потребуется большой фантазии, чтобы преувеличить. Все было сегодня преувеличено в реальности.

'Пушки бьют справа,

Пушки бьют слева,

Пушки бью прямо

По ним — но вперёд…' — не оставляло меня в покое произведение английского поэта, который увековечил память уничтожения элиты английской армии.

Но тогда погибло до четырех сотен… Какую же поэму нужно сочинить, чтобы описать потери нынешние⁈

Да, англичане уже поняли, что они в ловушке. Но выбраться из западни имели шансы только те кавалерийские части, что были в арьергарде. Но именно туда были нацелены сразу шесть пушек-шабаринок, отрабатывающих с холмов на разрыв стволов. Учитывая феноменальную скорость заряжания… Мясо… Фарш из остатков английских тел. И это становилось уже крайне неприятным. Вот только давать приказ остановиться я пока не собирался.

Сзади, за спинами уничтожаемых кавалеристов, колонами шла пехота. Турки, расположенные неподалеку, наконец, организовались. Но… они не шли, они медленно семенили, не горя желанием вот так же, как и их союзники умирать.

— А после, познав гнев ударных полков,

Назад понеслись,

Но уже не шестьсот! — в какой-то момент я читал стихотворение уже вслух.

Да, в иной реальности англичане могли удрать. Да и сейчас, может, человек с пятьсот смогли это сделать. Но это все… Да и те, кто бежит, не факт, что смогут скрыться. Кони у них уставшие.

— Кавалерии!.. Вперед! — хотел я выкрикнуть, но хриплый голос не позволил.

Однако, главное, что меня услышали.

— Перенаправить часть пушек на подходящие батальоны турок! — поступил от меня следующий приказ.

Все… Победа. Не получилось взять врагу наши новые укрепления, что были выдвинуты от города. Пулеметы сработали как надо, и даже лучше. Теперь, даже если и захотеть подойти к смертоносным машинкам конструктора Лукашова, то это можно сделать лишь со стороны города. Ибо впереди собралась поистине гора из трупов людей и лошадей. Апофеоз войны — он такой!

Казачьи сотни, конные стрелки, –из-за городских укреплений выходили все конные, что были в моем корпусе.

— Господин генерал-майор, дозвольте мне своим полком поучаствовать! — с нетерпением и с даже с какой-то мольбой обратился ко мне казачий полковник.

Он уже минут двадцать переминался с ноги на ногу возле меня. Не мешал, но явно ждал возможности обратиться.

— Дерзайте! — сказал я, указывая направление, в котором мог ударить еще один казачий полк, состоявший в регулярной армии.

И меня не волновали сейчас вопросы субординации, нужно ли этому полковнику брать разрешение у своего командира. Пусть внесет свою лепту в разгром врага. И ладно… Ведь речь идет еще и о больших трофеях, на которые теперь полковник и его полк будут иметь право. Но все же надеюсь, что жажда наживы стоит на другом месте, где-то в конце причин, почему казаки решили принять участие в сражении.

— Господин Шабарин! Доложитесь! — на позиции ко мне, как только полковник казачьих войск удалился готовить свой полк к атаке, подошел наследник российского престола в сопровождении всех высших командиров.

— Имею честь разгромить противника. Сражение завершается, Ваше Императорское Высочество. Дозволите ли вернуться к управлению войсками? — отвечал я.

Потом… Даже для цесаревича, но все потом. И доклады будут, и реляции в Петербург. Все будет…

— Прикажите прекратить огонь, генерал-майор. Дайте врагу возможность сдаться! — величественным тоном, не предполагающим отказал, повелел государь.

Россию когда-нибудь погубят не дураки с дорогами, к чему у нас уже есть иммунитет. Россию может погубить милосердие, иными воспринимаемое за слабость. Но я был обязан подчиниться.

— Да, Ваше Императорское Высочество, — согласился я и начал отдавать нужные приказы.

Нет, казаков не возвращал, но они теперь не убивали тех, кто сдавался. Такое вот половинчатое исполнение воли будущего монарха.

Глава 11

Поступил приказ дать врагу возможность сдаться. Милосердие ли проявить? Или в Севастополе так много провианта и жилых незанятых построек, чтобы кормить и содержать большую массу пленных? Даже если отправлять тысячи пленников подальше, то нужно организовывать целую специальную операцию, чтобы их доставить.

Да и легко сказать, чтобы противник сдавался, сложнее, чтобы это предложение было услышанным. Александр Николаевич Романов, наследник Российского престола, что? Предлагает мне взять в руки рупор и бегать с ним в толпе уничтожаемых врагов?

Так что приходилось поступать иначе. Обозначать, что больше мы не намерены уничтожать своих врагов, резко снизить количество выстрелов из пушек, да и вовсе практически никто уже не трогал те относительно жалкие остатки вражеской кавалерии, которые оставались зажатыми между гор. Жалкие? Да тысячи две вражеских всадников еще живы. Опять же… Перегружать будем свои лазареты и тратить медикаменты? А Пирогов такой профессионал, что, кажется, ему все равно кого лечить, лишь бы человека. Хотя… дай ему смертельно больную обезьяну, и ту на ноги поставит.

Казаков, отправившихся на сафари я не останавливал, как и своих стрелков. Разве же можно упускать тот шанс, когда противник совершает одну ошибку за другой? Ну вот куда идут эти турецкие полки? Ну некому уже идти на помощь, самим им надо было бы даже, может, не спасаться, но организовывать оборону, засесть, залечь, выстроиться в каре…

Так что главный удар нашей кавалерии был нанесён по туркам, числом, наверное, до двух полков. Немало турки отправили пехоты на помощь союзникам. Но и недостаточно, чтобы суметь в одиночку противостоять порядка трем тысячам русских конных.

Так что уже скоро начался грандиозный разгром ещё и турецких соединений. Я вот всё думал, хвалил, чуть ли не восхищался, что противник оказывает ожесточённое сопротивление, проявляет мужество и даже в какой-то степени героизм. И, наконец-то, появился повод сказать, что враг не всегда мужественен и принципиален.

Прям камень с души свалился. Нет, против нас те же люди, со своими страхами, слабостями. И сегодня не просто состоялась успешная операция по разгрому вражеской кавалерии, и, как стало понятным, еще и пехоты. Сегодня у многих врагов должна пострадать психика. Они поймут, что их побеждают, что они пришли на русские земли и многие, очень многие, уже не увидят родные места. Что тут смерть. А это страшно, думать ежеминутно, что далеко не факт, что удастся победить, что большой риск проиграть свою жизнь.

Турки, завидев, как с их левого фланга заходит русская кавалерия, дали деру врассыпную. Лишь отдельные, даже не батальоны, а роты, оказывали сопротивление, но это было абсолютно несерьёзным, недейственным.

И не стоит в данном случае говорить лишь о том, что это турки такие трусливые. Нет, у врага настолько подгорало, настолько противник сейчас получал мощный отпор, что всеобщая паника и безнадёга должны рождаться в любом мозгу, будь то француза или англичанина. И пусть это состояние станет, как раковая опухоль, которая пустит метастазы не только во вражеские войска, но и в общества стран, решившихся на войну.

— Почему они не сдаются? — явно нервничая, спрашивал наследник российского престола.

Александр Николаевич всё-всё так же находился рядом со мной и следил за каждым моим шагом, за каждым моим действием. Я даже не мог понять, чего в его интересе больше: собственно интереса, как у хорошего ученика вызывает любопытство учебный предмет, или же всё-таки взгляд цесаревича таков, словно высококультурный и образованный человек смотрит на ожившего неандертальца. На меня, значит.

— Ваше Высочество, неприятель настолько растерян, а многие и вовсе помешались умом, потому не сразу и не все поймут, что им дают шанс на спасение — оказаться в русском плену, — взяв себя в руки, не показывая своего неудовольствия, отвечал я.

Между тем, посмотрев в бинокль, я увидел: всё… начинается и другая тенденция, также связанная с коллективным мышлением толпы. Один, два, десять, сто… Англичане стали поднимать вверх руки, как те, кто ещё оставался в седле, так и другие, бывшие на земле, многие становились, если была возможность, становиться на колени. Бросалось оружие, флагоносцы уже не так высоко поднимали флаги, а кое-где и опускали их.

— Вот и всё! — сказал я и пустота…

Напряжение спало, оставляя вакуум внутри. Я хотел было даже сесть на промёрзлую землю, но вовремя спохватился, понимая, что подобное будет оценено как незначительное, но всё-таки проявление слабости. Нужно быть сильным до конца, до того момента, как я доберусь до кровати.

— Это было уничтожение! — сквозь слёзы произнёс подошедший ко мне и к будущему императору английский журналист. — Вы… Уничтожили будущее Великобритании. Вы понимаете, кого сейчас убивали?

— Врага! — сказал я.

После я с укором посмотрел на своего десятника, который позволил подойти англичанину не просто ко мне, а к венценосной особе. Ну, почти венценосной, всё же на Александра Николаевича никто ещё венец, корону, не водружал, и коронации не было. Дай Бог ещё здоровья его батюшке! Очень хотелось, чтобы Николай Павлович вошёл в историю как царь-победитель. По-моему, он этого заслуживает. Ещё бы и как царь-освободитель…

А Говард ждал ответа. Слезы текли с его глаз, но он не хныкал, это был тот пример, как именно может плакать мужчина. Без всхлипов, стонов, молча.

— Ваше Высочество, вы позволите обратиться к английскому журналисту? — спросил я у наследника российского престола, и уже после его дозволения, обратился к англичанину: — Скажите, мистер Говард, может быть, битва состоялась на елисейских полях в Париже? Или же у Лондона? Что делают ваши соотечественники на русской земле?

— Русской? Сколько Крым русский, а сколько он до этого был турецким? — решился вступить со мной в полемику журналист.

— И в XI веке Крым был по большей степени русским, частью Тмутараканского княжества, и до этого он был греческим или византийским. Крым — земля тех, кто способен его удержать! Россия способна! И сегодня это наглядно продемонстрировала. Если мне позволят, то я прямо сейчас мог бы отпустить вас к английскому командованию, чтобы вы уже сегодня смогли начать писать статьи по поводу случившегося. Но знайте же, мистер Говард, как было завещано ещё святым Александром Невским: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!». Уверен, что вы честный, непредвзятый журналист, поэтому просто посчитайте, сколько уже Англия потеряла от того, что предала Россию… — уже не просто говорил я, а произносил внушительную речь, словно в английском парламенте.

Моя речь была пространной и достаточно долгой. Наверное, мне нужно было выговориться, сказать немало слов, в том числе и тех, которые могли бы сойти за пафос. Но и я не железный человек, я из плоти и крови, с тем же самым набором нервов, как и у любого другого представителя homo sapiens.

Сказал я и о том, что Англия добивается куда как больших последствий для себя, чем пока ещё может предполагать. Будет разрыв. В иной истории Россию принудили простить, заново дружить, торговать. Нет, костьми лягу, но с бритами будет только выгодные для России отношения. Жаль, но о полном разрыве отношений после войны могут думать только полные идиоты.

Россия наращивает производства, мы уже изготавливаем цемент, у нас развивается и будет развиваться химическая отрасль, металлообработка, кораблестроение… Когда там подрастет Менделеев!!! Но, что ещё важнее, по моему мнению, а англичане со мной должны будут согласиться: у нас начинает развиваться штучное товарное производство. Те же примусы, керосиновые лампы, мясорубки, пишущие машинки, парафин… Мы развиваемся в том числе и в отношении сельского хозяйства…

— Россия перестаёт и обязательно перестанет быть зависимой от Европы в товарном производстве. Мы построим железные дороги и соединим все части страны. Более того, нам нужно договариваться и разделять сферы влияния. Уже скоро азиатские рынки станут весьма востребованным и важным фактором мировой политики. И здесь либо европейские державы начнут воевать, либо признают существующие реалии и договорятся… — говорил я, и, что характерно, отринув многие из тех эмоций, которые читались на лице английского журналиста, он записывал в свой блокнот мои слова.

Будущий император смотрел на меня уже другим взглядом, точно заинтересованным. А я уверен, что говорю всё правильно и о том, что в ближайшее время ждёт Европу и весь мир.

Уже сейчас видны результаты всех промышленных революций, которые случились в ряде европейских стран. Собственные рынки они уже насыщают, скоро встанет вопрос о сбыте продукции.

А еще, я уверен, что если не помешать прусскому милитаризму поднять голову, то история обязательно скатится в череду мировых войн. Ведь Германия потребует своё место под солнцем. Безусловно, без драки англичане, да и французы своего не отдадут.

Хотя, помнится мне, в другом варианте истории пруссаки вполне лихо одолели французов во время франко-прусской войны, оттяпав Эльзас и Лотарингию, казалось бы, у мощной Франции. Нужно России быть такой сильной, чтобы не лезть во все эти союзы антантские и тройственные. А ьыть третейским судьей, который считал бы количество ударов и подбадривал бы бойцов. Соединенными Штатами быть, но еще хитрее, не вмешиваться в войну вовсе.

Я не хочу, чтобы Европа скатывалась в череду таких войн, и чтобы ареной битв была Россия. Я не хочу видеть спаленных белорусских деревень, концлагерей, геноцида советского, русского народа. И теперь, когда я уже понял, что история в значительной степени поворачивается несколько другим боком, у меня появляются новые цели, новые задачи.

Я хотел победы в Крымской войне? В этой реальности она куда как более вероятна, чем в той истории, которую я учил и которой я учил. Теперь же нужно подумать и о более глобальных задачах.

Нельзя допустить ужасов мировых войн. Наивно? А они великие дела совершаются наивными, но между тем, жестокими, целеустремлёнными и решительными людьми. Разве Пётр Великий не был наивным? Думаю, что в какой-то степени был. Но дал такой импульс Российской империи, который до сих пор ещё не иссяк. Правда, требуется ещё один толчок, правитель, может быть, не такой же решительный царь-революционер, как Пётр Великий, но тот, кто мог бы с ним быть хотя бы сравним.

— Вы всё сказали, генерал-майор? Может, ещё добавите, как нужно Россией управлять? Как воевать научите нас? — сказал…

Нет, это были слова не наследника российского престола, не Александра Николаевича. Это Александр Сергеевич Меншиков уже не мог совладать со своими эмоциями и нервами, начинал выговариваться.

Адмирал был не в меру честолюбивым, не в меру гонорливым человеком. Было видно, как он окучивает и окручивает наследника российского престола. И вот сколько дней он уже рядом с Александром Николаевичем, а тут я провожу успешную операцию и нивелирую все потуги Меншикова, который бесконечно тужился показать, что именно он величайший стратег и что именно ему суждено переломить ход войны.

— Если так прикажете воевать, уничтожая всех, воевать как варвары… То русские солдаты, офицеры так не будут делать! — Меншиков всё больше распылялся.

— Ваше высокопревосходительство, я бы не хотел вступать с вами в полемику, но вы вынуждаете меня к этому. Между жизнью русского солдата и солдата врага я всегда выберу жизнь русскому воину. Более того, я сейчас скажу такое, за что недостойным сочтут… Если на кону стоит победа русского оружия или моя честь, то, как враг отнесётся ко мне, какими словами он меня назовёт, и сколько раз он произнесёт, что я дикарь и варвар… А с другой стороны будет стоять моя честь, то я выбираю даже не свою честь, я выбираю жизнь солдат и офицеров, которых прямо сегодня я спас. И я не говорю про врага, его нужно уничтожать.

Я говорю про то, что сегодня мой корпус… Мой, вице-губернатора Екатеринославской губернии, не бывшего армейским офицером, но возглавившего в трудную годину войска, собранные мной и князем Воронцовым, великой княгиней Анной Павловной. Мной, снабжавшим армию всем необходимым, в ущерб своему благосостоянию…

Так вот, сегодня я спас жизни тем русским, которые пошли бы в атаку и которых убивала бы английская кавалерия, нынче разгромленная, которые были бы сражены турецкими и английскими пулями. Я их спас, поставив на кон свою честь.

Так что пусть английский журналист это и напишет: «Алексей Петрович Шабарин вёл себя как дикарь и варвар, человек, недостойный называться цивилизованным. Он делал что-то невообразимое, он убивал врагов, пришедших на русские земли, чтобы те не убивали русских солдат и православных людей». И пусть англичанин укажет, насколько были против всего этого достойнейшие русские офицеры. Честь имею! — сказал я, сделал пару шагов в сторону, но вспомнил о том, что здесь присутствует цесаревич. — Ваше Высочество, операция прошла успешно, чувствую некоторое недомогание. Позвольте отойти на отдых. Собрать трофеи и привезти пленных могут мои офицеры без моего присутствия.

— Трофеи? Мда… Отдыхайте, Алексей Петрович! — задумчиво, смотря, скорее, на Меншикова, чем на кого-либо ещё, произнёс наследник российского престола.

Я возвращался в штаб своего корпуса. Ехал и думал, насколько много лишнего сказал я. Или же эти слова должны были прозвучать? Да как же можно воевать в белых перчатках? Но это даже не война где-то за пределами Российской империи. Это у нас дома, в нашем подбрюшье копошатся враги. Калёным железом всех их надо гнать!

Я не стал останавливаться, сразу направился в свой кабинет в доме тестя.

— Ваше превосходительство, разумение имею, что сие не моё дело… — нерешительно, переминаясь с ноги на ногу, когда я уже был в своём кабинете в доме тестя, решил поговорить ещё и Елисей.

— До говори уж, вдвоём мы сейчас с тобой. Не чиняйся, говори, что на душе. Я вон перед самим наследником российского престола говорил, чего уж теперь тебя не выслушать… — усмехнулся я, наливая стакан прозрачной сорокаградусной жидкости моего Шабаринского производства.

— Да я только сказать хотел, ваше высокопревосходительство, хоть бы и казните меня за это, но правый вы во всём. А господин тот, адмирал… шаркун он, и завидует вам, — высказался Елисей, а я только улыбнулся.

— Принеси чего поесть, мяса обязательно! И направь людей по всем кухням нашего корпуса. Пусть готовят много, больше, чем обычной еды, выдают колбасы и шоколад, сахар. По две чарки водки каждому! Скоро герои будут возвращаться, нужно встретить их достойно, — сказал я и машинально, даже не осознавая, что делаю, налил ещё один стакан водки.

Елисей отправился исполнять мои поручения, а я остался один… Как же всё-таки одиноко! Как же всё-таки утомительно всё это! Как же всё-таки мне нужно просто поспать, чтобы перестать быть таким… слабым, что ли.

— Разреши! — милое личико Эльзы показалось в дверном проёме, и не успел я разрешить ей войти в мой кабинет, как она уже сидела за столом напротив меня.

— Ты чего здесь? Разве не должна быть в лазарете? У нас тоже есть убитые и немало раненых. Сотни три, не меньше я сегодня потерял… — сказал я и залпом махнул стакан водки.

— Будет тебе пить в одно горло! И мне наливай! А что до больных и раненых… Так одного из них я и решила навестить. Так что наливай, друг! — усмехнувшись, сказала Эльза.

Она сама встала со стула, подошла к буфету, взяла стакан и поднесла его к горлышку бутылки.

— Значит, друг? — усмехнулся я.

— А что, разложить меня на столе хочешь? Как в былые времена? — Эльза громко рассмеялась.

Она рассмеялась, а я растерялся. Если подобное поведение Эльзы было спланированным, то, видимо, в Российской империи появился великолепный психолог. Ведь я уже почти перестал думать о всём том, что ещё пять минут назад считал наиглавнейшим для себя. Мозг переключался на то… может, и правда, как в старые добрые времена!.. Сколько у меня уже женщины не было?

— Э, друг! Ты что там удумал, развратник? — Эльза продолжала смеяться. — Давай не будем усложнять наши отношения. Лиза — моя подруга. Ты — мой друг. Ты любишь её, она любит тебя. Тебе, как мужчине, нужно… Знаешь, среди девиц-медсестёр сложнее найти ту, которая не захочет с тобой возлечь. Так что могу привезти кого-нибудь… двоих… если уж сильно надо, то и троих приведу.

— У вас медицинское заведение или уже публичный дом? Учти, Эльза, приду, проверю! — сказал я, воспринимая слова подруги всерьёз.

— Про двоих и троих я, может быть, и пошутила. Но вижу, что девицы сравнивают всех только с тобой. Ты у них за героя, за мужчину без страха и упрёка. Так что, если тебе сильно надо, то всё же не со мной… Хотя я с большой теплотой вспоминаю всё то, что между нами было, — с грустинкой на глазах говорила Эльза.

— Давай напьёмся! И нет, что было между нами, то в прошлом. Ну, я ценю тебя, уважаю и люблю как сестру! — сказал я и выпил третий стакан водки.

А потом и не помню, как я добрался в постель. Не смог вспомнить, когда проснулся, кто ко мне приходил. Но мне это нужно было. Потому как проснулся я полным решимости, новых сил и с жаждой свершений.

Глава 12

А поутру они проснулись. Да, Эльза осталась у меня в кабинете на всю ночь. Однако той близости, что бывает между мужчиной и женщиной, в особенности, когда они изрядно напьются, не случилось. Хотя и была иная близость, которая бывает между очень близкими друзьями и поистине родственными душами. И я не про телесные услады.

Наверное, если кто-то и послушал бы наши разговоры этой ночью, то до сих пор должен был пребывать в шоковом состоянии. Уверен, что так, как я, и на такие темы, что мы с Эльзой подымали, никто с женщинами не говорит. Даже сейчас мне, проснувшемуся, но всё ещё не разлепившему веки, кое в каких моментах стыдно. Особенно в рамках того разговора, который я же и завёл, рассказывая о нашей с Лизой семейной жизни.

И вот сейчас Эльза спала на кушетке, я спал на небольшом диванчике в метрах пяти от подруги. Прислушиваясь к себе, понял, что отлежал и ногу, и руку. Но, удивительным образом, чувствую себя выспавшимся. А ещё я был действительно горд собой. И не только за то, что не наделал глупостей и не переспал с Эльзой, что вполне было реальным под воздействием алкоголя, на фоне наших общих интимных воспоминаний. Я был горд за ту алкогольную продукцию, что выпускают мои винокуренные заводы.

Голова не болела, похмелья как такового и не было, лишь только дискомфорт из-за того, что пришлось съёживаться в позу эмбриона, чтобы поместиться на небольшом диване. Так что пейте, россияне, екатеринославскую алкогольную продукцию! Шабарин сам попробовал и плохого не посоветует!

— Лёша, не скажешь, почему мне настолько стыдно, будто бы мы с тобой всю ночь изменяли своим любимым? Ведь ничего же не было? — подала голос Эльза. — Боже, спать тут еще более неудобно, чем на земле. Купи добрые диваны, как у тебя в Екатеринославе!

— Нет, сестрёнка, у нас было. Ещё как было! Мы поговорили с тобой на такие темы… Я как будто бы свечку держал и в подробностях рассматривал, как и чем ты любишь своего мужа! — усмехнулся я.

— Ну тогда я была с яркой керосиновой лампой в вашей с Лизой постели! — сказала Эльза и громко рассмеялась. — Но знаешь, братик, этой ночью мне было с тобой так, настолько хорошо, душевно, искренно, как никогда ранее. Спасибо тебе!

Сказала Эльза и встала с кушетки, направляясь к столу, где должен был ещё оставаться квас. Похмелья не было, но никто же не отменял химических процессов разложение спиртов. Пить хотелось сильно.

— А ведь скажут, что у нас с тобой всё было! — констатировал я, перехватывая кувшин с квасом.

Попил, потянулся, начал делать махи руками, чтобы немного разогнать кровь. Посмотрел на окно. Ночь. Впрочем, сейчас, в декабре, уже и в шесть утра будет темно. Посмотрел на время — как в воду глядел: часы показывали самое начало седьмого часа.

И что теперь делать? В голову пришла присказка: «Что делать? Снимать трусы и бегать!» Кстати, этот предмет мужского и женского гардероба уже вполне себе освоила текстильная промышленность Екатеринославской губернии. И, пусть и женщины, и мужчины стесняются в магазинах покупать себе нижнее бельё, но неизменно посылают слуг, которые это делают за хозяев. Можно, конечно, посмеяться над тем, что изобретение трусов — не весть какое прогрессорство, вряд ли изменяющее мир. Ну и такие мелочи тоже двигают цивилизацию, как и приносят немалые деньги.

— Останешься здесь или в лазарет отправишься? — спросил я у Эльзы, начиная переодеваться в свой запасной мундир генерал-майора.

— Как ты там называл женщин, что имеют отношение с мужчинами на войне? Военно-полевые жёны? Так я не жена тебе. К мужу отправлюсь. Хочешь, попрошу его сегодня к тебе зайти. Может, тебе ещё нужно с кем-то пообщаться? — говорила Эльза, поправляя свой лиф.

— Нет! — я энергично замахал руками. — Так и спиться можно. Хватает дел. Наверняка, отчитываться за сражение придется. Снова подам списки на награждение, пусть и завернут, но я должен людей отмечать…

Да, отношения наши трансформировались — в не пойми что. Эльза поправляет своё нижнее бельё в моём присутствии, словно я какая-то близкая подружка. Впрочем, я же не хотел потерять Эльзу. Я её не потерял. А сегодняшним днём, наверное, даже в какой-то мере приобрёл. Есть осадочек, что моя бывшая женщина во мне вовсе сейчас не видит мужчину. Но неприятность эту я переживу.

От компании Саши Садового я отказался. Он на северо-восточных укреплениях, где и дневал и ночи ночевал, организовывая строительство долговременных фортеций даже по ночам, с использованием керосиновых ламп. Отвлекать архитектора от такого важного занятия было нельзя. Да и мне психологического релакса с Эльзой более чем хватило. Перезагрузился. Вот сейчас немного расхожусь и с новой силой за работу. Еще не все враги изведены.

— Спасибо тебе! Как оказалось, такое общение мне было нужно, — признался я Эльзе, подошёл, поцеловал её в щёку и отправился на выход.

Как будто по чьему-то по приказу рядом с моим кабинетом стояла полная тишина, никто не беспокоил. Но стоило спуститься на первый этаж, как я увидел и услышал суету. Вокруг — как ошпаренные бегали многие люди, в большей степени те офицеры, что отвечали у меня за интендантскую службу.

— Майор, доложите, что происходит! — минут через пять созерцания, казалось, хаоса я выцепил из толпы самого старшего офицера, которого увидел.

— Ваше превосходительство, были предупреждены о том, что до восьми часов по полудни сюда прибудет Его Высочество, наследник Российского престола царевич Александр Николаевич. Прибираем, готовим ковровую дорожку, как приказал господин полковник Маскальков. Будут ли иные распоряжения? — чётко, по-армейски, отрапортовал майор.

— Продолжайте! — сказал я, направляясь в сторону складов.

Заметил, что там также суета, но в большей степени лишь потому, что много, очень много и транспорта и людей. Выстроилась целая очередь из телег, гружёных, скорее всего, трофеями. Сразу с десяток писарей описывает трофеи, но и этого мало, чтобы считать в скором времени окончание работы.

— Командир, всё подсчитали! Имею честь доложить о последствиях проведённой операции! — подбежав ко мне, видимо, кто-то предупредил, что я уже бодрствую, обратился Тарас.

— Так вон же еще сколько много не подсчитанного! — сказал я, указывая в сторону телег.

— Точные цифры будут после. Но уже понятно, что мы взяли и сколько потеряли, — пожимая плечами отвечал Тарас.

Естественно, я хотел услышать о результатах боя ещё и в цифрах. Итог операции был ясен — наша безусловная победа. А вот какой ценой она далась, и что мы из этого поимели, до конца понятно не было.

Я стоял посреди двора между ближайшими складами и домом, а Тарас, как и положено настоящему офицеру, чинно, выверено, чётко докладывал результаты утренних событий.

Тысяча шестьсот сорок три пленных. Из которых почти полтысячи — турки. Всех погибших противников посчитать ещё не получилось, но то, что цифры перешагнули порог в пять тысяч, по словам Тараса, непреложный факт.

Дело в том, что, когда уже поле было практически расчищено от последствий сражения, когда пленники уже были этапированы в Севастополь, наконец-то прибыли многочисленные полки врага.

Французам с англичанам, последним так в первую очередь, нужно было сказать нам, что они не сломлены, что они готовы воевать. Да, подошли противники к нашим укреплениям, получили первый артиллерийский залп, после чего откатились и заняли прежние свои позиции — те, где когда-то стояли английская и турецкая артиллерии. Как будто бы мы сыграли и признали окончанием игры боевую ничью.

Вот только теперь английские пушки у нас, как и два небольших склада с вооружением, что взяли казаки, расположенные на три версты западнее основного поля сражения. Пусть не все удалось оттуда вывезти, даже половину не успели, как оказалось. Но остальное взорвано.

— Гладких ружей где-то две тысячи. Точную цифру пока не скажу, идёт подсчёт. Нарезных винтовок взято более шести сотен. Коней, тех, что удалось урвать у казаков, менее пяти сотен… — продолжал свой доклад Тарас.

Это они ещё молодцы, мои стрелки, что у казаков хоть что-то смогли урвать. Станичники до добрых коней жуть какие падкие. Да и полтысячи хороших лошадей — это кавалерийский полк. Весьма важное, серьёзное укрепление для русской армии. Насколько я уже понимал реалии, то найти кавалеристов сложно, но не настолько, как их обеспечить. И главной статьёй расходов являются хорошие кони. В России долгое время не было тяжелой конницы, или было ее очень мало, только из-за того, что не было нужных лошадей.

То, что произошло — это сражение, которое запомнится многим. Весьма вероятно, что оно войдёт в учебники истории. Да, по своей задумке операция была, скорее, локальной. А вот по своим результатам её можно было бы сравнить с масштабной битвой. Такие боевые потери у врага, наверное, случились впервые с начала войны. Да, около двух тысяч французов и англичан были убиты или взяты в плен во время штурма крепости Силистрия. Ну, а больше враг и не встречался с подобными ужасами войны.

Так что проведённая операция — это ещё и огромный психологический эффект. Ведь когда армия прёт вперёд, когда у неё сплошные победы, — по крайней мере, на земле, так как на море не всё однозначно, есть уверенность и мотивация драться дальше. Есть вера, что уже скоро всё это закончится, так как череда побед внушает оптимизм.

Но не всё так однозначно. То, что сплошные победы были у врага, скорее всего, случайность, головотяпство. Поговорка про то, что русские долго запрягают, но быстро едут, не лишена смысла. Надеюсь, что кони наши уже запряжены, и остаётся только брать разгон и побеждать в этой войне.

— Его Высочество едут! — выкрикивали солдаты, которые, скорее всего, были посланы в роли дозора, чтобы вовремя выявить приближение наследника российского престола.

Я подобрался…

— Тарас, чарку водки быстро неси, да прикусить чего! — приказал я.

Нет, не шампанским, ни хлебом-солью я собирался встречать наследника. Шампанское после такого сражения я считал пошлостью. Ну и хлеб-соль преподносить тому, кто является будущим хозяином всех этих земель! А пока полноправный хозяин его отец? Явно не правильно.

Уже скоро показались три кареты, две сотни кирасир сопровождения. Кареты остановились, и лишь из третьей вышел наследник российского престола. Это он что, внял моим словам про систему безопасности первых лиц государства? Я говорил Александру Николаевичу, что государство, как и высшие сановники, должны всегда передвигаться в трёх каретах. Причём, каждый раз охраняемое лицо должно занимать разные транспортные средства. Впрочем, говорил я и о многом другом, нынче вспоминать недосуг.

— Ваше Императорское Высочество, прошу простить меня, если что-то сказал лишнее во время завершения операции, — сказал я, припоминая, какую отповедь давал английскому журналисту, ну и Александру Сергеевичу Меньшикову. — Был возбужден и уставший.

Но накипело же! Особенно что касается Меньшикова. Насколько же сейчас неуместны все эти бравурные заявления, что утопим врага в Чёрном море, скинем его с Крымских гор… Не говори, а предлагай реальные операции и действуй! Из-за неадекватной оценки ситуации можно настолько дофантазироваться, что и проиграть в войне.

— Генерал-майор Шабарин, нынче же я отправляюсь обратно в Петербург. Посему… дарую вам орден Святого Владимира Второй степени с мечами. На то имею дозволение. Уверен, что Его Императорское Величество также оценит ваши ратные труды, и без награды вы не останетесь и от императора, — сказал Александр Николаевич.

А Меньшиков…

Даже не представляю, чего ему стоило протянуть мне награду. Вернее сперва наследнику престола, а после уже Александр Николаевич передал мне. Было видно, что даже его, Меньшикова, терпение и стойкость надломлены, настолько же было ему неприятно отдавать мне орден.

Однако, может быть, это и даст последствия в будущем, и я заимел себе врага, но на данный момент мне плевать на Александра Сергеевича Меньшикова. Я слишком сильно хочу победы России в этой войне, чтобы думать о том, что в будущем могу встретиться с новым противником, ненавидящим меня.

— Все вопросы по согласованию дальнейших ваших действий производить с адмиралом Корниловым. И я, дарованной волей императора властью, уже послал за генерал-лейтенантом Сельваном. Он нужен тут, как решительный генерал. Уверен, что сможете совершить ещё одно чудо, как это было сделано при взятии крепости Силистрия. И… сегодня утром, — сказав это, ухмыльнувшись, разгладив свои усы, будто бы казак, наследник Российского престола под всеобщее одобрение махнул чарку водки, резко развернулся, сел в карету и умчался прочь.

Внутренне я ликовал. Ещё не было такого генерала, с которым бы я сработался, помимо разве что Сельвана. При всём уважении к вице-адмиралу Корнилову, пусть он и решительный, и грамотный офицер, он, как и вице-адмирал Нахимов, — символы обороны. Им нужно было бы заниматься флотом, готовить морское сражение, а не отвлекаться на дела на земле.

Но что делать с пленными?

Вот этим вопросом я решил заняться в первую очередь. Взятых моим корпусом пленных ранее было всего чуть менее ста. Теперь из много, очень много. Признаться, я и вовсе не хотел держать у себя этих дармоедов. Так что я успешно, верхом на коне, в сопровождении сотни своих ближних стрелков, отправился в штаб Черноморского флота. Лучше всего — это начать обмен пленными. У врага много наших солдат и офицеров. Теперь есть и у нас обменный фонд.

Это и отличная картинка для журналистов, такой шаг, который чуть-чуть приоткрывает форточку для договорённостей. Конечно, сейчас рано о чём-то договориться с врагом. Пусть французы и англичане, также их союзники ещё лишатся хотя бы тысяч пятидесяти своих славных соотечественников. Судя по санитарному состоянию, холод, который случается периодически, на пару дней, но столь суровый, что может сравниться и с севером России… Всё это не способствует здоровью солдат-агрессоров. Но даже небольшой шаг — обмен пленными, вполне гуманитарный и мы тогда не столь и дикие в глазах «цивилизованных» европейцев.

* * *

Михаил Дмитриевич Горчаков, командующий Южной армией, осматривал с возвышенности Бухареста и думал, а можно ли было его не отдавать австрийцам. Наверное, сражаться за город нужно было. Однако основные укрепления строились южнее Бухареста, что было вызвано географическими условиями.

Между тем, Дмитрий Михайлович прекрасно понимал, что первоначальное отступление русской армии будет чуть ли не сродни предательству. И он очень хотел, всей душой и сердцем жаждал, чтобы австрийские войска, наконец начавшие открытую войну против Российской империи, подошли к тем укреплениям, которые строились последние полгода. И чтобы он дал несколько боев, не пропуская врага дальше.

Тут, восточнее и южнее Бухареста, западнее Ясс, как и рассчитывал фельдмаршал Горчаков, можно было бы удерживать австрийцев долго. Тем более, что противник ничего сверхъестественного не показал, напротив, дезорганизованность и безынициативность была у австрийцев может и в большей степени, чем у русских. И в этом австрийская армия несколько удивила Дмитрия Михайловича.

Он ожидал, что удар Австро-Венгрии будет сокрушительным, что враг быстрыми маршами станет занимать всю территорию Молдавии и Валахии. Интендантская служба во главе с генералом Затлером очень качественно подготовила пути отхода для русского командования и войск. Но, оказалось, что Южная армия слишком быстро отходит от границы с Австро-Венгерской империей.

Дошло до смешного. С одной стороны, русские войска покинули Бухарест, в том числе и по многочисленным просьбам румын, которые не хотели превращать свой главный город в арену битвы. С другой стороны, австрийцы уже как четвёртый день не могут в этот город войти.

Ужасная распутица, почти не прекращающийся дождь со снегом — это одна из причин, почему австрийцы демонстрируют не самую лучшую выучку своих войск. Войска у австрийцев, на самом деле, не настолько хорошо обучены. Какие-то вялые. Наверняка, многие считают, что это война не совсем правильная.

Ведь ещё недавно, не прошло и года, как все газеты Священной Римской империи трубили о том, насколько русские друзья австрийцам. Ещё не так давно Вена принимала русского императора, будто бы приехал близкий родственник австрийского монарха.

А теперь газеты призывают идти и воевать по грязным дорогам, как предателям. Впрочем, не все разделяли это мнение, так как в австрийских войсках пребывало немалое количество венгров, которые хотели, пусть и в душе, не говоря об этом громогласно, но отомстить русским за то, что они залили Венгрию кровью венгерских революционеров и борцов за независимость.

Так что и выходило, что с одной стороны вялое командование, да и с другой — безынициативное. Но есть укрепления, за которыми можно спрятаться, и обеим сторонам делать вид, что они интенсивно воюют друг с другом.

— И почему в этот же час от меня забирают генерал-лейтенанта Сельвана и целую дивизию с ним? — сокрушался фельдмаршал под всеобщее молчание его свиты.

Горчаков стоял на укреплениях, в арьергард лучшей дивизии уже покидал войска.

Глава 13

Император Всероссийский Николай Павлович стоял у окна, безмолвно, направив свой взгляд сквозь прозрачное стекло. Он смотрел, но ничего не замечал, не видел. Казалось, что затуманенные глаза российского императора были направлены за пределы его кабинета, но не во двор Зимнего дворца, а в некуда. Сознание государя, его мысли и вовсе были словно очень-очень далеко, в Крыму или ещё дальше, на Дальнем Востоке.

В последнее время меланхолия, философские вопросы бытия, предназначения и смерти, хандра — всё это чаще и чаще преследует русского самодержца. Впрочем, некоторые придворные считают, что в последнее время он всё же стал улыбаться, связывая настроение самодержца не с таким уж и безнадёжным положением русских войск на южных театрах военных действий. Что это лишь кажется, так как те, кто хочет увидеть улучшение настроения императора, видят именно это, расценивая дрожание губ за улыбку. В отличие от других, кто всё так же сгущает краски.

Государь стоял недвижим. И лишь только когда его не самые здоровые ноги начнут зудеть, когда физический дискомфорт или боль станут равноценными душевным страданиям, император придет в себя, сбросит вуаль обреченности и начнет работать так, как делал это с момента своего воцарения.

Но сегодня государя прервали чуть раньше, чем он бы сам пришел в себя. И если бы кто-то иной просился на прием к императору, то секретари Николая Павловича непременно развернули бы любого чиновника. Но этот гость, гостья, имела на государя такое влияние, что выводила Николая из любого забытия. Да и боялись придворные этой женщины.

— Ваше Величество, прибыла великая княгиня Ольга Павловна, — как-то боязливо, нерешительно сообщил секретарь русскому монарху.

Надо было ещё не менее минуты, чтобы император всё-таки вернулся в реальность из своей такой вот вертикальной формы медитации.

— Просите! — на выдохе произнёс Николай Павлович.

Он банально устал. Просто все те непреложные истины, которыми питался этот человек, его дух рыцарства, качества, которые Николай Павлович унаследовал от своего батюшки, вера русского самодержца в людей, в их честность… Что можно вести честную и справедливую международную политику…

А ещё и эти новые декабристы… петрашевцы… Немало на государя повлиял доклад начальника Третьего Отделения о том, что в России нарастает тенденция, направленная на появление новых вольнодумных обществ…

Орлов, начальник Третьего Отделения, набивал себе цену, указывал, сколь актуальна его служба, в свете явных оплошностей в деле контрразведки. Так что доклад был насколько темным, что страшно представить, во что может превратиться Россия уже через лет десять.

Но больше всего расстраивало императора предательство тех, кого он называл своими братьями, кто заверял русского монарха в вечной дружбе и выражал признательность за помощь. Даже Австро-Венгрия, казалось, что ещё год назад бывшая непременно союзницей России, и та стала врагом.

Так что сложно человеку, который верил в некоторые идеалы и проводил внешнюю политику во многом в духе рыцарства, кто верил в несокрушимую мощь русского оружия, сейчас понимать, что в его государстве не всё так ладно, как было ещё год назад, как казалось год назад.

В кабинет к русскому самодержцу вошла уже немолодая женщина, и пространство вокруг наполнилось присущим Анне Павловне оптимизмом. Она, в отличие от своего брата, напротив, не теряла силы духа. Тем более, что эта женщина нашла свое место в войне. Она символ частной помощи армии и флота, она та, кто организовывается курсы медицинских братьям и сестер милосердия уже не только в Петербурге и в Москве. Скоро открываются такие училища в Нижнем Новгороде, Ярославле.

— Сестра! — сказал русский самодержец и обнял ту, что была более мужественной, чем абсолютное большинство мужчин в Российской Империи.

С таким неуёмным характером Анне Павловне править бы, как Анне Второй, или же занимать одну из самых высоких должностей в Российской Империи при правлении своего брата. Вот только «Бабий век» правления в России закончился почти пятьдесят лет назад. И сейчас Анна Павловна, вынуждено находилась в тени своего брата. Правда от этого женщина не огорчалась. Некогда было.

— С чего вы, Ваше Императорское Величество, такой угрюмый? Или ты, братец, не читал утренних газет? — находясь в прекрасном расположении духа, Анна Павловна потрясла в воздухе увесистой стопкой «Петербургских ведомостей», что принесла с собой.

Николай Павлович бросил взгляд на столик, на котором лежала ещё более увесистая стопка газет. Да, утреннюю прессу он ещё не успел разложить и должным образом изучить. А еще у государя была пресса Пруссии, Австрии, Англии и Франции. Нужно же знать, что пишут истинные или потенциальные враги.

— Есть чем порадовать? — проявил интерес Император.

— Я тебя не узнаю, Николай. Что-то ты пригорюнился. Неужели считаешь, что австрийцы не должны были решиться на войну? — сказала Анна Павловна, присаживаясь в ближайшее к ней кресло. — Как сказал один человек: у каждого государства есть свои национальные интересы, и ни у кого нет постоянных союзников. Честь и достоинство — это не про политику.

— Ты сильно бодрая для утра. Не помню тебя такой деятельной, — заметил государь.

Несмотря на раннее утро, великая княгиня уже как два часа на ногах и успела сделать немало работы. Прежде всего, она навестила редакцию «Петербургских ведомостей», а также направила сотрудников своего Фонда во все другие издания столицы, даже в Москву.

Анна Павловна, странным чутьём увидела, что для расширения её деятельности по вспомоществованию армии и флота настал очень благоприятный момент. И только по прибытию в редакцию главной газеты Российской Империи княгиня поняла, что не ошиблась.

— Так я правильно понимаю, что ты, братец, ещё не читал утренних газет? — даже с каким-то озорством спрашивала Анна Павловна.

— Что, Аннушка, опять Прохвост пишет? — заражаясь хорошим настроением от сестры, спрашивал император.

— Прохвост? А, да! Пожалуй, лучше и не скажешь об этом журналисте! — рассмеялась Анна Павловна. — Нынче он стал знаменитым. Ещё не приходило таких точных и искромётных заметок, как написал Хвостовский.

— Не скажи! Мне понравилось и то, как описал обстоятельства в Крыму Лев Николаевич Толстой. Ярко, будто бы побывал прямо там!

— В соавторстве с Хвостовским! — заметила великая княгиня.

Действительно, не успел Лев Николаевич Толстой прибыть в Крым для несения службы, как тут же был вычленен генерал-майором Шабариным. Лишь только пообщавшись несколько часов с молодым дарованием, иное дарование, правда, лет на пять старше, Хвостовский сразу же начал добиваться того, чтобы Толстого приписали к службе военных писателей.

— А ты слышал о том, что вокруг Шабарина… Да-да, всё того же… собирается целая когорта писателей и журналистов? И что нынче же чуть ли не каждый день будут выходить статьи о состоянии дел на войне? — сообщила новость Анна Павловна.

— Весьма любопытно, сестрица, — с нотками удивления отвечал русский Император. — Насколько я знаю, так не работают даже в Англии. Нужно будет поговорить с графом Орловым, дабы проследил…

— Николай, нет! — чуть ли не выкрикнула Анна Павловна. — Дайте им спокойно работать! Вот где-нибудь ошибутся, тогда и пусть граф разбирается.

Император только улыбнулся. В России, конечно, цензура есть, но точно не на патриотические тексты. А вообще такая журналистская кооперация была удивительным явлением, как и продуктивным.

Нет, Николай Павлович не был удивлён тому, что подобное объединение журналистов и писателей было создано. Он пока ещё не перестал удивляться, что имя Алексея Петровича Шабарина всплывает то в одной, то в другой ситуации.

Николай Павлович уже думал о том, что Шабарин удачливый и грамотный промышленник, раз построил большое количество заводов, начал строительство железных дорог, а на данном этапе очень деятельно помогает русской армии и флоту. И цены на оружие не задирает, даже, порой, отгружает в кредит.

Потом русский Император подумал, что Шабарин весьма неплохой администратор и чиновник. Всё то, что требуется для всех губерний Российской Империи, в Екатеринославской губернии исполняется чётко, без нарушений, тщательно выверено по бумагам.

Взять ту же самую картошку, которую повсеместно насаждают, но в Екатеринославской губернии она уже стала неотъемлемой частью сельского хозяйства. Более того, картофельные блюда, которые приходят из этой губернии, в том числе и в Петербург, становятся всё более популярными, особенно среди мещанства и небогатых дворян.

И когда уже стало понятно, что Шабарин весьма талантливый человек, Алексей Петрович начинает проявляться и в других ипостасях. Так, например, распространяемые в Петербурге песни, в том числе и о любви к Отечеству, к армии и флоту, сочинительства Шабарина. А теперь ещё и все лучшие и удачливые военные операции русской армии опять же не обошлись без этого человека.

— Мне пора перестать удивляться! — сказал русский Император, после того, как вызвал своего секретаря и повелел принести кофе с хлебом и колбасой.

— А я вот удивляюсь, что ты, брат, всё меньше внимания уделяешь своему здоровью. Как писал профессор Пирогов в своей последней статье: «Мы — это то, что мы едим!» Читал? Это же необычайный прорыв!

Анна Павловна, чаще всего бывшая собранной, последовательной собеседницей и расказчицей, в последнее время также могла переходить с одной темы на другую, уж больно много интересного происходило вокруг, даже если не учитывать фактор войны.

— Мне уже говорила э… — император Всероссийский было дело хотел назвать имя своей нынешней любовницы, которая более всего была впечатлена новыми открытиями профессора Пирогова, но сдержался. — Все уши проговорила… Все дамы об этом говорят.

— Да ты можешь называть, брат, всех дам, к коим пламенеет твоё сердце. Это для всех верноподданных ты у нас такой… верный семьянин. И правильно поступаешь, что скрываешь лямуры. Одобряю! — сказала Анна Павловна, хотела было продолжить уже эту личную тему, но в кабинет вошёл секретарь и двое слуг, которые быстро стали сервировать стол.

Нет, к кофе не предоставлялся всего лишь какой-то небольшой перекус. На столе был полноценный завтрак с варёными всмятку яйцами, непременными солёными огурцами, без которых, казалось, русский самодержец не может обойтись даже, когда пьёт чай. Было несколько видов колбасы, мясных рулетов. Так что не совсем была права великая княгиня. Напротив, русский самодержец в последнее время стал в некоторой степени заедать проблемы, у него изрядно подрос живот. А ранее постоянные занятия с ружьем, как гимнастическим снарядом, ушли в прошлое.

— Прикажи своим поварам изучить статью Пирогова! — тоном требовательной матери сказала Анна Павловна, разглядывая содержимое стола.

Николай Иванович Пирогов, действительно, издал ряд статей, в которых не только вывел систему белков, жиров и углеводов в пище. Он ещё смог, по крайней мере, написать без подробного доказательства, выявить, что и как влияет на здоровье. Некоторые журналисты назвали статьи Пирогова «Сахарная война». Уж больно грозно профессор давал баталию для всех любителей сладкого, утверждая, что сахар — белая смерть.

Возможно, подобные статьи были не совсем своевременны, и многих вообще удивляло, почему Николай Иванович Пирогов, находясь неизменно на войне, успевает ещё и писать какие-то статьи, тем более взрывоопасные, переворачивающие сознание многих людей, да и медицинского сообщества. Да, многие заметили, и смогли соотнести явление и следствие, что люди стали всё чаще болеть зубами. Вот насколько быстро распространяется сахар, настолько быстро распространяются и болезни зубов.

Кроме того, среди дворянства, да и купечества, может быть, среди последних даже чаще, распространяется сахарный диабет. Название болезни уже есть, что с этим делать пока не знает даже, казалось бы, всемудрый профессор Пирогов. Правда, главную меру предосторожности и профилактики сахарного диабета Пирогов предлагает в своих статьях по правильному питанию.

— Знаешь, сестра, если бы в статьях Пирогова была написана фамилия Шабарина, я бы нисколько не удивился, — заметил русский Император, а Анна Павловна рассмеялась в голос.

Да так заливисто хохотала великая княгиня, как некогда в молодости, заражая государя своим звонким смехом. Заулыбался и Николай Павлович, из которого почти уже выветрилась та самая русская хандра, что ещё полчаса назад довлела над сознанием русского монарха.

— Ты просто не читал эти статьи. Там есть упоминание и благодарность Алексею Петровичу Шабарину, — отсмеявшись, заметила Анна Павловна.

Женщина резко посерьёзнела, посмотрела на своего самодержавного брата и так, как только умеет она, и как только ей позволяется строго спросила:

— Когда Шабарин займёт какую-нибудь из высших должностей? Вы, Ваше Величество, не желаете ли разбавить свой салон стариков молодым дарованием? Все ваши сановники люди достойнейшие, но для иной эпохи. Россию вперёд смогут вести только такие Шабарины… Конечно, под неусыпным оком и с воли Государя.

— Шабарину ещё и тридцати лет нет. Это резонанс будет в обществе! — Николай Павлович покрутил в отрицание головой.

— А он уже похожие битвы выигрывал. Я узнавала. До него в Екатеринославской губернии не был весьма сильный и влиятельный вице-губернатор, — Анна Павловна с некоторым укором посмотрела на своего брата. — И потакали преступнику вице-губернатору Кулагину покровители в Санкт-Петербурге. Шабрин смог всё решить. Хорошо ли, плохо, может, излишне жестоко, но это он решил.

Анна Павловна не стала добавлять, так как и без того было понятно, что как только Шабарин смог взять некоторые рычаги власти в свои руки в Екатеринославской губернии, этот регион стал немыслимыми темпами развиваться. Причём, четырёх лет хватило, чтобы дать толчок к развитию Екатеринославской губернии. Теперь туда едут многие предприниматели, купцы, потому как знают, что криминал их давить не будет, что адекватные чиновники, что губерния очень богата на многие полезные ископаемые, что там можно выстраивать очень прибыльную коммерцию. Ну и помогут, более того, можно в долю своими капиталами войти и прилично зарабатывать только на акциях.

Император сам знал, что толчок в развитии Екатеринославской губернии повлиял в том числе и на соседние регионы, с которыми Екатеринослав сотрудничает. Киевская губерния, к примеру, показывает так же очень даже существенный рост.

— Предлагаешь своих министров разогнать и поставить одного Шабарина? — переводя разговор в шутку, спросил Император.

— Нет, Милютина к нему приставь, — тоже в шутливой форме посоветовала Анна Павловна.

И даже не надо было уточнять, кого из братьев она имела в виду. Николай Павлович прекрасно знал всех тех продвиженцев, которых толкает Анна Павловна во власть. Однако у руля всё ещё стояла старая гвардия, те, кто когда-то поддержал Николая Павловича ещё на Сенатской площади против декабристов. В первые дни царствования императора.

— Это ты, сестрица, уже к своему племяннику советы давай…

— Не говори, что ты решил отказаться от трона в пользу сына! — испуганно произнесла Анна Павловна. — Если хочешь это сделать, то отдай Саше сильную и победоносную державу. А ещё, уходя, отмени рабство. Он не столь сильный, как ты. Ему сложнее будет. Разным император будет, все зависит от того, какие события произойдут в первых год правления.

— Ты про бунт в 1825 году? Что я оттого и держу всех в кулаке? — раздражался государь.

— Да! Ты мог быть более гибким и менее генералом, больше монархом!

— Ты вновь за своё! — вдруг разозлился русский Император, прожигая своим тигриным взглядом сестру.

Однако все знали, как и она держит удар взгляда брата, способного прожечь любого, заставить трепетать почти любого чиновника. Анна Павловна, из всей большой семьи убитого императора Павла Петровича, также обладала взглядом тигрицы. Наверное, в кабинете можно было уже увидеть всполохи молний. Две одинаково сильных стихий пытались продавить одна другую.

— Будет нам! — усмехнувшись, сказал император, отводя взгляд от сестры. — Закончится война, там посмотрим. А что до победоносной русской армии, так я сейчас предлагаю немало усилий, чтобы и Пруссия со Швецией не вступили в войну.

— Да, понимаю, что австрийский император Франц Иосиф повёл себя бесчестно. Насколько я знаю, Горчакову удалось остановить австрийское наступление на заранее подготовленных позициях, — сказала Анна Павловна, будто прочитав одну из статей Хвостовского.

— Если сбросим англичан и французов в Чёрное море из Крыма, то можно сразу идти на переговоры с Австрией. Они не будут воевать всерьёз и надолго, — удивительным образом, император проявлял сдержанный оптимизм.

— Лишь только хорошо по ним ударить нужно. Чтобы в иной раз неповадно было, и не мешали нам освобождать Балканы и брать под свой контроль проливы, — решительно сказала сестра императора.

Молча, немного перекусив, не мешая завтракать сестре, государь решил полистать газеты, которые лежали у него на столе. Ситуация выглядела куда как более обнадёживающе, чем это было ещё вчера.

Доставка информации из Крыма в Петербург сейчас занимала пять дней, если, конечно, посыльные не ленились и быстро передвигались с юга на север империи. Запущена железная дорога из Александровска в Киев, оттуда шла вполне качественная дорога на Москву, ну, а из Москвы до Петербурга также уже курсировали поезда.

Причём, был один поезд из Москвы в Петербург, который не останавливался на ночь, передвигаясь и в тёмное время суток. Так что-то, что сейчас написали в газетах, могло случиться всего лишь дней шесть-семь тому назад. По нынешним меркам это очень быстрая доставка информации, практически свежие новости.

— Четыре тысячи двести человек кавалерии убитые либо взяты в плен! — воскликнул Император, прочитав лишь бегло статью на первой полосе «Петербургских ведомостей».

— А я о чём? Ещё и неприятельской пехоты сколько покрошили, захватили орудия! — поддержала оптимизм брата Анна Павловна, которая уже успела прочитать все статьи с мест военных действий.

Все понимали, а император, может быть, и больше иных, что во фланги английской кавалерии чаще всего набирали отпрысков наиболее знатных и богатых фамилий Англии. И пусть Николай Павлович сейчас излучал оптимизм и даже радость, но была и некоторая опаска, тревога у него внутри.

Сейчас война с Великобританией становится намного более серьёзной и бескомпромиссной, чем была раньше. От английского правительства и от короля парламент и общество будут требовать ещё более решительных мер, чтобы наказать русских. Учитывая то, что в Англии всё-таки больше правит парламент, чем монарх, а в парламенте заседают все те, чьи дети были убиты в крымских степях, мир ожидает виток более ожесточённой борьбы.

Надолго ли хватит английского ожесточения, учитывая то, что деньги на войну с Россией вытекают сквозь британские пальцы, а английская экономика вступает в череду кризисов? А иначе и не могло быть, потому как Великобритания лишилась в лице России и рынков сбыта, и поставщика важного сырья? И вопрос не праздный, насколько хватит стабильности у Англии.

И остаётся лишь только очень сильно ударить, ещё больше уничтожить англичан. И всё равно, без решительной победы на море невозможно говорить о победе в войне.

— Возможно, Александр Сергеевич Меньшиков поторопился, когда перенаправлял сразу десять мониторов не на Чёрное море, а сюда, на Балтику, — вслух, после минут пяти обдумывания ситуации, произнёс русский монарх.

Он не добавил, но подразумевал, что застрявшие в пути, сложно перевозимые, будь то волоком, будь то бурлаками, мониторы из Луганска могут не прийти даже к тому моменту, когда лёд в Финском заливе вскроется и, несомненно, на горизонте покажется английский флот.

С другой стороны, эти мониторы очень сильно пригодились бы в Крыму. По крайней мере, Николаю Павловичу докладывали, что все возможные фарватеры на подходе к Петербургу и Кронштадту заминированы настолько плотно, что не сможет пройти ни один, даже самый современный флот.

И всё равно, морское сражение должно состояться! Без этого не убедить ни англичан, ни французов, что их участие в войне — угроза существованию самих же режимов. Особенно во Франции. В Англии в этом отношении чуть легче, там можно избрать нового премьер-министра, свалив все ошибки на старого.

Глава 14

— Вижу цель! — шёпотом, но достаточно громко, чтобы быть услышанным, произнёс Елисей. — На четыре часа.

Трое бойцов из его группы Елисея обратили внимание на чуть заметный, то появляющийся, то исчезающий огонёк. Кто-то из французов курит. И даже старается делать это скрытно, но, видимо, не столь ловок, чтобы качественно прятать огонь от папиросы.

Более того, теперь, когда зрение русских бойцов сфокусировалось на определённой точке, можно было различить и еще несколько силуэтов, кроме того, кто курит, находясь прямо на французских брустверах.

— Готов! — произнёс Елисей, предупреждая, что с секунды на секунду прозвучит первый выстрел, после которого двое других из группы также должны открыть огонь.

— Бах! — первым, как и предполагалось, выжал спусковой крючок своей винтовки Елисей.

— Бах-бах! — сразу же последовало ещё два выстрела.

Главную цель, ту, что проявила себя в ночи, как правило, выбирал командир стрелковой группы. Другим бойцам не нужно было сообщать, по ком именно они отработают. Выбор цели шёл уже автоматически, отработано.

Два еле заметных силуэта, бывших на французских позициях, завалились на бок. Цели поражены. Но это не повод уходить, лишь только сместиться. Порохового дыма не было, а определять место вспышки при выстреле уже и некому. Между тем, находится на той же позиции нельзя. Так учили в шабаринском полку.

Однако, это же не война будущего, когда снайпером моментом накрыли бы и дроны и минометы, да и пулеметом прочесали бы все вокруг. В этом времени некоторые предосторожности были даже излишними. Но все выполняли предписанное.

— Быть готовыми! — прошептал Елисей, когда группа сместилась немного в сторону и стала изготавливаться ко второму этапу охоты на людей.

При грамотном подходе необходимо учитывать очень много факторов: и то, как от холмов и камней будет отражаться звук, и сможет ли противник понять, откуда стреляли. Безусловно, бездымный порох создаёт невообразимое преимущество. Оно подавляющее, но не абсолютное. Еще бы и пламегасители были.

Противник может услышать, откуда стреляли, послать в эту сторону толпу солдат в расчёте даже не на то, что эти бойцы смогут противостоять русским стрелкам, а на то, что у русских стрелков элементарно закончатся боеприпасы. То самое решение, когда солдаты — «мясо». Иной тактики ни англичане, ни французы, не выработали. Хотя, не всегда получается гладко.

К сожалению, одна засада на вот такую же группу, как и у Елисея, у англичан получилась. Боец прикрытия, как и сами стрелки, умудрились уничтожить больше дюжины врагов прежде, чем один раненый, но выживший русский боец был взят в плен.

Очень большую ошибку совершили англичане. Они сперва сами пытали русского воина, а потом передали его туркам. И передача эта была недвусмысленной, османам конкретно сказали, что они должны сделать с русским стрелком.

Бриты просчитались, в том числе подумав и о том, что русское командование не узнает, кто такое зверство придумал, ошиблись они и в другом. Англичане рассчитывали на то, что русские бойцы ужаснутся от вида умирающего русского стрелка, распятого на кресте. Турками распятого. Нет. Среди простых солдат возникла устойчивая ненависть к врагу. Они приобрели дополнительную мотивацию и смысл в уничтожении противника, в необходимости полной отдачи при исполнении своего долга и приказов командования.

Большинство же русских офицеров находились в растерянных чувствах. Всё равно никак не уходило у офицерства понимание, что война — это не про благородство, проявляемое в отношении неприятеля. Война — это про уничтожение и подавление воли врага, достижение полной и безоговорочной победы.

Теперь же у многих и солдат, и офицеров был «Севастопольский листок» — военно-полевая газета на один лист бумаги, где описывались основные события обороны Севастополя, иногда случался и юмор, отмечались люди, которые эти события вершили. Готовился и целый журнал. «Севастопольские записки» должны были выйти аккурат на Рождество, через три дня. Все с нетерпением ждали, анонс уже прозвучал.

А пока в том, в третьем выпуске «Севастопольского листка», были приведены свидетельские показания одного из пленных англичан, который указывал, что именно британские офицеры требовали от турок подобных показательных казней над русским воином. Не получилось у англичан спрятаться за турецкое невежество и дикость. Ну и послание было, что за каждого русского распятого, умрет трое англичан. Не официальное, и только от Шабарина, но противник поверить должен.

— Готов! — сказал Елисей, выцеливая одну из фигурок, в скором времени появившуюся рядом с телами ранее убитых французов.

— Бах-бах-бах! — почти одновременно прозвучали три выстрела. Уже секунд через десять последовали ещё два.

— Отход! — скомандовал Елисей, начиная отползать со своей позиции к недалеко расположенным большим валунам.

Уже скоро вся группа, только немного пригнувшись, трусцой бежала в сторону русских позиций. Елисей может с точностью и без преувеличения доложить в штаб вольноопределяющегося корпуса Шабарина, что французы лишились пятерых человек, из которых двое были офицерами.

Вернувшись «со свободного поиска», как такую работу называл генерал-майор Алексей Петрович Шабарин, Елисею пришлось ещё постоять в очереди из пяти командиров других групп. Они также, согласно утверждённому графику, выходили на ночную охоту, а теперь обязаны были доложить о результатах.

Елисей и его группа теперь имеют отсыпной день, чтобы уже завтра пойти в очередной свободный поиск, но в этот раз днём, используя все возможные изобретения, помогающие стрелкам прятаться и не быть заметными даже в условиях ясной погоды.

Елисей знал, что за сутки враг теряет до пятидесяти своих бойцов только от таких вот стрелковых групп, командование одной из которых взял он на себя.

* * *

Сегодня утром, в предпраздничный день, началась инспекция моего корпуса. Теперь он получил официальное название «Первый вольноопределяющийся корпус».

Нет, факт проверки не был проявлением негатива по отношению ко мне и моим действиям. Скорее даже наоборот. Изучение опыта ведения боевых действий моим корпусом и явилось главной причиной, почему происходит инспекция.

Скорее, то, что происходило, можно было бы назвать семинаром, конференцией. Ведь, только вчера прибывший в Севастополь генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван, решил сразу же рьяно взяться за вопрос изучения всего опыта обороны Севастополя. Учитывая то, что большая часть операций, пусть и далеко не всегда успешных, были совершены моими людьми, — это вполне прагматичный и мудрый подход — изучить успешный опыт ведения боевых действий.

Сельвана интересовало все. Он, получив назначение, быстро прибыл в Севастополь. Да, он подтвердил, что мы друзья, даже извинился все все, что будет. А потом начал… Был тот момент, когда я понимал: все правильно делает. Но все равно хотелось нахрен послать.

А потом, у меня же в штабе, Сельван созвал Военный Совет.

— Господин генерал-майор, почему вы не используете пушки собственной конструкции в должной мере? Вот здесь и здесь, — Сельван указал на места на карте, разложенной на огромном столе. — Орудия могут добивать до вражеских позиций.

Нет, генерал-лейтенант Сельван не упрекал меня в бездействии. Он искренне интересовался, почему я, явно будучи прекрасно осведомлённым о том, какими техническими характеристиками обладают созданные при моём участии орудия, не уничтожают ряд вражеских позиций. Ведь я мог бы поставить всего три орудия напротив позиций противника и методично сметать их «шабаринками».

— Прикажете, ваше превосходительство, непременно буду это делать. Но имею соображения, что неприятелю нельзя показывать все наши возможности. Они и так должны быть в растерянности. С одной стороны, когда была устроена засада на вражескую кавалерию, то дальнобойные орудия были использованы почти в полной мере. Но у неприятеля должен возникать вопрос, почему мы это не делаем сейчас, не сносим их оборонительные укрепления, которые должны попадать в зону обстрела, — объяснил я свои соображения. — Пусть враг будет удивлен после, когда это будет более всего необходимо.

— Я подумаю над вашим объяснением, — задумчиво сказал генерал-лейтенант Сельван, назначенный исполняющим обязанности командующего обороной Севастополя.

Что может подумать враг, анализируя совершённую двадцать дней назад дерзкую русскую операцию? Ту, где мы уничтожили большую часть английской кавалерии и немалого количества вражеской пехоты?

Либо то, что они что-то не учли, не заметили, как пушки были подведены ближе. Или то, что временно были сняты дальнобойные орудия с наших кораблей для осуществления такой операции. Ведь не могут они не знать чем именно крушил турецкий флот Нахимов. Вражеское командование должно было проанализировать и от чего англо-французская эскадра потерпела поражение в морском сражении за Одессу.

Могут подумать они и о том, что мы используем какие-то новейшие боеприпасы, число которых крайне ограничено. Наверное, именно поэтому некоторые позиции врагов расположены в самой близости от наших укреплений, они могут ждать этой атаки, чтобы после понять, с чем именно имеют дело.

— Может, вы и правы, генерал-майор, — после некоторой паузы, взятой на размышление, ответил Сельван. — Пока они будут думать, какими мы обладаем возможностями, мы сможем подготовить ещё одну атаку. Между тем, вице-адмирал, расскажите нам, какие планы по действиям русского флота?

Владимиру Алексеевичу Корнилову не совсем понравился тот тон, с которым к нему обращался генерал-лейтенант Сельван. Было что-то у армейского командующего в голосе такое, что можно было бы счесть за упрёк. Действительно, складывалось впечатление, что флот вовсе бездействует. Англичанам и французам удаётся организовать беспрерывные поставки, и вооружения, и новых полков.

Да, оккупанты в этой истории вынуждены терпеть, думаю, даже большие санитарные потери, чем в иной реальности. Нынешняя война уносит и куда больше жизней европейцам на поле боя. А ещё не прекращающийся обстрел любого, кто зазевался у англичан и французов — дело привычное. Особенно в этом отношении терпят турки, которых, казалось, ничто не может научить действовать осмотрительно и осторожно.

Более того, я даже не докладываю начальству о некоторых обстоятельствах моей личной войны с англичанами, французами, турками. Потому как знаю, что это вызовет гнев и раздражение даже у того, кто по прибытии в Севастополь называл меня своим другом — у Дмитрия Дмитриевича Сельвана.

Разве примут русские офицеры то, что не так давно, в один момент, были отравлены все вокруг расположенные ручейки, реки, даже большая часть колодцев? Одновременно, или почти одновременно, были взорваны два больших склада даже не оружия, а продовольственные. Пусть гоняют корабли не с солдатами, а с едой!

Насколько после акции по отравлению воды произошёл падёж в лошадях, насколько сейчас маются животами и умирают в муках оккупанты — ещё до конца выяснили. Но это должно быть массовым явлением. Европейские медики могут сейчас искать какую-нибудь заразу: холеру или кишечную палочку.

Я готов воевать и подобными методами, потому как вижу, что даже всего того, что я смог сделать за последние пять лет для русской победы недостаточно, чтобы эта победа уже сейчас состоялась.

Европейцы и турки окапываются, строятся, основательно. На данный момент идёт соревнование, кто сможет больше переместить войск под Севастополь. Несмотря на то, что мы держим Симферопольскую дорогу, что казачьи отряды, намного реже мои стрелки, то и дело беспокоят врага на пока еще его коммуникациях…

Даже несмотря на то, что уже запущена достаточно протяженная линия железной дороги, а дорога от Александровска до Херсона и дальше на Симферополь, вероятно, и лучшая в Российской Империи… А еще что в Александровск, всё-таки ставший военным хабом, идут и идут телеги и вагоны с продовольствием, солдатами, телегами, конями…

И вот, несмотря на всё это, англичанам и французам удалось не сильно отставать от нас в деле насыщения своих войск и их обеспечения. Да, в реальности европейцы опережали по логистическим показателям Россию вдвое, а то и втрое. Теперь они чуть-чуть, но отстают. И всё равно, можно было бы поучиться у врага, как нужно обеспечивать свою армию.

И в свете всего этого именно действия русского флота могли бы коренным образом изменить ситуацию. Поэтому претензии генерал-лейтенанта Сельвана вполне обоснованно звучат.

— Значит, наш флот в условиях зимних штормов не может эффективно действовать, а неприятель всё только наращивает поставки на полуостров? — уже с явным упрёком говорил исполняющий обязанности командующего.

В этот момент мне хотелось бы остановить Сельвана, отметить, что флот не сдал за последний месяц ни одного города, даже в больших рыбацких селах, и то умудрялись давать отпор одиночным европейским кораблям. Была отражена атака на Керчь.

— При первой же возможности флот даст бой, — пожевав желваки, выдержав некоторую паузу, вице-адмирал Корнилов постарался спокойным тоном отвечать на заданные вопросы. — У вас на столе, генерал-лейтенант, лежит план активной обороны Севастополя с моря. Понадобятся все орудия шабаринской конструкции.

— Они всем нужны, вице-адмирал, — пробурчал генерал-лейтенант Сельван, развязал стёжки на папке и стал бегло осматривать содержимое.

— Предлагается создать две быстроходные береговые эскадры, в каждой из которых будет по десять мониторов и по два лучших пароходофрегата. Основная часть флота будет выдвинута значительно вперёд, на выход из Балаклавской бухты. Дальнобойная артиллерия нам необходима будет на пароходофрегатах, передовых мониторах, а также на двух мысах по разные концы от Балаклавской бухты… — вице-адмирал Корнилов озвучивал план обороны Севастополя с моря.

Я ни разу не был морским офицером, но то, что сейчас озвучивал Владимир Алексеевич, для меня было само собой разумеющимся. Именно для чего-то подобного и создавался проект мониторов. Вот только это не должно существенным образом повлиять на логистические пути противника, проходящие сильно южнее Севастополя.

Впрочем, если удастся серьёзно пощипать англо-французские корабли, стоящие недалеко от главного военно-морского города на Черном море, и прикрывающие морские пути противника, то начнётся суета в английском и французском командовании. Ведь самым логичным будет то, чтобы русские корабли начали охоту на английские и французские, ну, и различного рода итальянские суда.

— Разрешите, господин командующий? — сказал я, желая поддержать флот.

Дмитрий Дмитриевич Сельван разрешил мне высказаться, несмотря на то, что ещё два генерал-майора, присутствующих на Военном Совете, как и вице-адмирал Нахимов, своего слова не сказали.

— Господин вице-адмирал, — обратился я к Корнилову. — Может ли штаб рассчитать быстроходность английских и французских кораблей, возможности наших пароходофрегатов, чтобы математическим способом вычислить вероятность дерзкого нападения, скажем, на Константинополь?

Почему нет? Враг не ждет, а мы можем… Это же не только удар по столице Османской империи. Это удар по всей логистике врага. Теперь англичанам с французами нужно будет следить за выходом в море каждого русского корабля. Более того, им необходимо насытить береговую оборону в ряде городов, оставлять некоторые корабли для поддержки.

— Распылят силы свои! — сказал я и посмотрел на присутствующих.

Честно? Опасался, что говорю что-то не то. Я не моряк, руководствуюсь в своих выводах только лишь логическим мышлением. Но война и военное дело — это не всегда про логику.

— На Константинополь? — усмехнулся Сельван. — Звучит, как тост!

— Завтра вечером всех жду у себя! — поспешил я напомнить про прием, который организовываю для всех офицеров от майора и выше, ну и некоторые геройские малые чины приглашены.

— Господа, продолжим работу! — сказал генерал-лейтенант, явно приободрившись.

От автора:

Цикл из 8 книг «Гридень»: XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью. Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На всю серию хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 15

— Да, господа, я предлагаю ударить по Константинополю. По его порту и складам! — заметив недоумение в глазах присутствующих, я еще раз решительно озвучил предложение.

Владимир Алексеевич Корнилов посмотрел на меня как на умалишённого. А вот Павел Степанович Нахимов приободрился, и глаза его наполнились смыслом. Нахимов уже имел опыт разгрома портовой инфраструктуры в турецком Синопе. И для него не должно казаться чем-то из рук вон выходящим сотворить подобное и в Константинополе.

Чтобы меня не сочли за прожектёра и полного авантюриста, я поспешил обосновать свои предложения:

— Одному из казачьих разъездов моего корпуса удалось взять очень знающего офицера интендантской службы англичан. Скорее, этот офицер отвечал за связь и участвовал в канцелярской работе временного английского порта в Евпатории…

Нет, не совсем это был казачий разъезд. Хотя казаков к той операции, совершённой всего четыре дня назад, привлекали, причём, в немалом количестве. Работали люди: «Агент 007», «Тройка», «Пятёрка», включая двух женщин.

Я не хотел, чтобы кто-то конкретно знал, что у меня подобная служба имеется. Уже за то, что там с десяток женщин, подвергающих себя опасности, я буду осуждён офицерским обществом. Между тем, именно эти женщины и сыграли решающую роль в добыче важного «языка».

Пухленького, лысоватого офицера украли прямо со службы, с теми документами, что у него имелись. Сперва он польстился на дамочку, активно себя предлагающую, а после дали понюхать бедолаге эфир. Учитывая, что в кабинет зашла дама, никто и не заподозрил угрозы. Так что мои люди практически свободно вышли из склада, где интендант имел свой кабинет и принимал новые грузы. А после под прикрытием казачьих разъездов, которые сбивали следы, уводя погоню, майор-интендант был доставлен ко мне.

И разве же я могу его предоставить командованию, когда он расскажет, как именно произошло пленение абсолютно невоинственного, между тем, очень умного и ответственного чиновника? Бумаги, которые он вёл, находились в таком состоянии, что удивительно, насколько же буквоедом и педантом был пленник, что попался в мои руки.

— Так вот, господа, — уже немного увлекался я своим рассказом про систему поставок, контроля и учёта, созданную англичанами в Евпатории. — У нас есть точные сведения, вплоть до часа, когда должна начаться разгрузка или загрузка очередного морского конвоя врага. И я вам это предоставлю. Только, господа, когда запланируете рейд по разгрому портов Константинополя, пригласите меня. Прошу простить за дерзость.

Под всеобщее изумление я присел вновь на свой стул. Впрочем, офицеры недолго удивлялись. Наверное, они уже привыкли к моим выходкам, к тому, как именно я воюю. Если бы у меня не получалось, то давным-давно уже окрестили бы сумасшедшим, отправили бы прочь из армии. Но ведь удаётся многое.

Ещё примерно два часа приглашённые на военный совет два вице-адмирала, не без деятельного участия командующего армией генерал-лейтенанта Сельвана, обсуждали возможные операции на море.

Да, сезон штормов, и, скорее всего, придётся ждать ещё не менее двух, может быть, и трёх недель, чтобы попробовать что-то спланировать. Но ведь есть уже куда двигаться, о чём думать.

Я также периодически вставлял свою лепту в обсуждения, в основном, отводя пылких офицеров от того мнения, что нужно ударить по Варне, в сторону того, что стоило бы ударить по Константинополю.

Почему-то в голосах было некоторое предупреждение, Константинополь казался какой-то слишком большой и неприступной целью, чтобы о ней размышлять. Вот так часто бывает, чем больше думаешь о каком-то явлении, тем меньше готов сопротивляться ему. Константинополь можно и нужно бомбить, и это уже было неоднократно в истории Османской империи. Если подойдёт большая русская эскадра из пароходофрегатов, если на их бортах будут установлены с дюжину шабаринок, то можно с безопасного расстояния в течение трех-четырех часов расстреливать и порт, и огневые точки противника, практически не страшась того, что прилетит в ответ.

— Хотел бы высказаться в пользу сразу двух одновременно осуществляемых операций… — после того, как уже все устали обсуждать направление ударов и те силы, которые могут быть задействованы, решил высказаться Павел Степанович Нахимов.

И я понял, что Нахимов действительно великий флотоводец. Всё то многое, о чём мы успели поговорить, он смог изложить за две минуты и выдать такой план, который не только мне показался одновременно и дерзким, и умным, но и был прктически сразу принят в разработку начальником штаба Черноморского флота Владимиром Алексеевичем Корниловым.

— А мы, чтобы отвлечь англичан и французов, одновременно с флотом начнём свою операцию. Возьмём ещё одну дорогу под контроль… — с улыбкой сказал генерал-лейтенант.

Я знал, в чём причина не самого лучшего настроения Дмитрия Дмитриевича Сельвана. Он уходил из Южной русской армии в тот момент, когда австрийцы пытались пробить русскую линию обороны. Выходило, что, несмотря на то, что генерал-лейтенант выполнял приказ, он будто бы предатель, оставлял русскую Южную армию без почти целой боеспособной дивизии. Теперь понятно, почему настроение Дмитрия Дмитриевича улучшилось. Он увидел, что теми дерзкими операциями, которые только лишь обсуждались, но уже завтра же поступят в разработку, генерал-лейтенант не только помогает Севастополю, но и нанесет удар по всей войне, по всем её участникам-врагам России.

Оставалось дело за малым… Сразу же после празднования Рождества, которое уже послезавтра, необходимо начать подготовку сухопутных и морских операций. Может, пора уже пробовать перехватывать инициативу у врага?

* * *

Рождество — светлый праздник. Время надежд, время прощений. Была бы воля и хоть какие-нибудь предпосылки для начала переговоров, то именно в рождественские дни можно было этот процесс начать.

А для того, чтобы воюющие стороны хотя бы заговорили о самой возможности переговоров, необходимо, чтобы сложилось несколько обстоятельств, или произошло то, что неприемлемо для обоих сторон. Например, пролилась бы такая кровь, которая всколыхнула бы английскую общественность, да и заставила бы русских власть предержащих задуматься.

И кровь эта льётся. По тем подсчётам, что я могу проводить, исходя из агентурных данных и со слов всех тех языков, которых удаётся взять, антирусская коалиция потеряла до двухсот тысяч убитыми и ранеными, а также санитарными потерями. И пусть это число в большей степени состоит из турок, уничтоженных под Сухум-Кале при взятии Силистрии в ходе моего рейда по тылам противника, но и англичане с французами явно не на прогулке. Только санитарными потерями у европейцев больше тридцати тысяч человек. Да, и последняя операция, проведенная силами моего корпуса…

Но сегодня даже не хочется об этом думать. Рождество на дворе. И большинство мыслей направлено на тоску по семье и на сдержанный оптимизм, связанный с замаячившей где-то далеко на горизонте нашей великой победы.

— Господа, милые дамы, я безмерно рад, что вы откликнулись на моё приглашение. И сегодня, в этот светлый праздник, мы с вами вместе, — на правах хозяина бала я обращался к присутствующим.

Да, я решил дать бал. Ведь даже война не должна быть раскрашена только в тёмные краски. Даже здесь, в Севастополе, должно быть место и для отдыха. Ведь без него не может быть самоотверженной работы. А еще я закреплял свой статус, окончательно становился своим и доламывал стену недопонимания. Это очень важно, ведь скоро решительный бой. А весенняя компания покажет, кто дичь, а кто охотник.

— Господа, как человек чести, не могу скрыть от вас иезуитский подарок от наших врагов, — я указал на стоящие в стороне десять ящиков с французским шампанским. — Они прислали нам шампанское, вспомнили о том, что мы христиане и решили порадовать в такой праздник. Но я попрошу вас не забывать о Степане Фролкове, том русском воине, который был распят турками по наущению англичан. Молю вас, чтобы не забывали тех русских богатырей, которые героически и самоотверженно сражались с врагом и ныне уже пребывают в раю. Ибо нет большего очищения от грехов, чем сложить голову за други своя, за помазанника Божьего, Его Величество Николая Павловича, за благословенное русское Отечество! За веру нашу христианскую!

Я говорил, держа в руке не французское шампанское, а стакан с екатеринославской водкой. И пусть это было в глазах многих неуместным, чем-то мужицким, но первый тост, который я провозглашаю, в моём мировосприятии не предполагает иных напитков. Как пить шампанское, пусть и крымское, когда речь об зверски убитом Степане Фролкове? Да, он не дворянин, но для меня — великомученик.

А рядом, за небольшим круглым столиком, сидел молодой человек с куцей нелепой бородой и удивительно быстро записывал каждое моё слово. Лев Николаевич Толстой нашёл себя в журналистике. Хорошо было бы ещё направить этого молодого человека и по литературной стезе. Не представляю мир, учебную программу школы будущего, без «Войны и мир».

— Ну, а теперь предлагаю чуточку забыться о войне и повеселиться. Ведь жизнь сильнее смерти, и жизнь везде… даже под пулями, — сказал я и залпом выпил стакан водки.

Это всё на сегодняшний день, больше такими дозами принимать алкоголь не буду. Посмотрю по своему самочувствию, возможно, ещё немного с кем-нибудь выпью, но цели напиться у меня нет.

Мне пришлось некоторым образом поспорить с Владимиром Алексеевичем Корниловым. Всё же, скорее, он считал себя нынешним хозяином Севастополя. И пусть временно исполняющим обязанности генерал-губернатора Севастополя, как и командующего всей армейской группировкой в Крыму, назначен генерал-лейтенант Сельван, но Дмитрий Дмитриевич пришлый, а Корнилов местный.

Однако, в частной беседе мне удалось переубедить Владимира Алексеевича быть в «чиновничьем» напряжении. Дело в том, что сегодня на балу ожидается немало сюрпризов, как гастрономических, так и увеселительных.

Ставший уже знаменитым поваром, Гастон, со всей своей командой из двадцати человек приехал в Севастополь. И ожидаются просто шедевральные блюда. Если я когда-то, пять лет тому назад, дал толчок этому талантливому повару, то сейчас он уже вытворяет такие кулинарные чудеса, о которых мне не приходилось слышать даже в будущем.

Причём, в меню неизменно присутствовала картошка. Я был даже уверен, что, если бы существовала награда за популяризацию этого овоща, не столько мне её нужно было вручать, а, скорее, в первую очередь Гастону. Именно так, отринув все свои настоящие имена, кулинарный мастер оставил лишь этот псевдоним, по которому его знают уже чуть ли не во всей Европейской части России.

На сегодняшнем мероприятии, конечно же, присутствовал и Миловидов. Причём, у этого деятеля тоже была своя команда из музыкантов, исполнителей, даже хора. Песня «Про коня» хоровым пением исполняется настолько качественно, что я могу сказать: лучшего варианта я не слышал в обеих жизнях.

Я произнёс то, что нужно, вежливо, улыбчиво перекинулся несколькими почти что пустыми фразами с Сельваном, Толебеном, другими гостями, и поспешил уединиться. Нетерпелось прочитать письмо.

Вот же Эльза… Она целые сутки придерживала письмо от моей Лизы. Вручила мне его только сейчас, когда я готовился провозгласить открытие бала. И это был самый главный подарок, который я получил на это Рождество. Мы не писали друг-другу часто. Так, раз в две недели. И не только дело в том, что не было времени. Отправляли письма лишь с оказией. Даже я не мог позволить себе дергать служивых для моих личных просьб.

Я читал письмо и улыбался той глупой и нелепой улыбкой, которой могут улыбаться только счастливые люди. Как же я любил свою семью! Как же я хотел, жаждал их увидеть прямо здесь. Но не пройдёт и месяца, как Лиза должна родить. И в таком состоянии сейчас ей никак нельзя ехать. И это не говоря уже о том, что война идет. Вот только осада Севастополя столь условна, что почти не рискуя можно по Семферопольской дороге выехать из города.

— Ей ехать нельзя. Но я же могу! Ещё и как могу! — вскакивая с кресла, громко, практически кричал я.

И повод, нет, причина, чтобы отправиться в Екатеринослав у меня есть. Нужно принять новую партию вооружения, закупленную за счёт моего Фонда Благочиния. И очень желательно было мое присутствие. Ведь многие отгружали лишь под меня, в счет моих долей на этих предприятиях. Ну не винить же мне людей, что они не настолько альтруисты и готовы все свое отдать, лишь бы на Победу. И так, я это точно знаю, что на каждом предприятии заложены расходы на военные нужды.

Приходили письма с производств, из которых я знал, насколько самоотверженно и даже по ночам работают на моих предприятиях, а также на тех заводах, с которыми я имел непосредственный контакт или даже долю в акциях.

Да, пушки шабаринской конструкции расписаны на полгода вперёд. Но! Технология и чертежи, а также командировочные инженеры были переданы двум тульским заводам. И теперь уже и там производят шабаринки. Всё это ещё очень дорого, хотя по мере того, как увеличивается число произведённых орудий, стоимость их немного падает.

В боевых действиях именно шабаринки могут сыграть ключевую роль и в морских сражениях, и в полевых. Так что предполагалось, что я отправлю кого-нибудь для приёмки вооружения, а также трёх полков ландмилиции и одного казачьего полка. Но сделаю я это сам. Слишком много накопилось дел… Вот так я себя убеждал. И что важно, верил в собственную правоту.

Письмо от любимой жены… протерев салфеткой предательски выступившую влагу из глаз, я вновь направился в бальный зал. Нельзя надолго оставлять гостей. Всё-таки я — сторона принимающая, и каждый норовит со мной поговорить, а я обязан уделить внимание всем гостям.

— Ваше превосходительство, — чуть ли не строевым шагом, как только оказался в бальном зале, я подошёл к Дмитрию Дмитриевичу Сельвану. — Разрешите отбыть завтра в Екатеринослав! Обоснование моему вояжу предоставлю утром.

— По жене соскучились? — весело спросил генерал-лейтенант. — Не думаю, что неприятель нарушит десятидневное перемирие. Добираться до Екатеринослава нынче, не гляди, что и зима, не более двух дней. Но, да, я понимаю. Немало вопросов возникло со снабжением. От ваших предприятий поступает в последнее время мало продовольствия.

— Могу я узнать, ваше превосходительство, может, есть какая-то причина для вашего хорошего настроения? — с некоторым изумлением спросил я.

Таким счастливым я Сельвана ещё не видел. А еще так быстро согласился меня отпустить. Более радостным Дмитрий Дмитриевич был разве что во время того боя, когда я со своим отрядом пробивался в турецкий тыл.

— По имени-отчеству, Алексей Петрович, будет вам чинопочитанием заниматься! Мы всё ещё с вами друзья, если только вы не передумали. Так что, прошу обращаться вне службы по имени-отчеству, — сказал Дмитрий Дмитриевич и показал мне свёрнутый лист бумаги, который неизменно держал в левой руке.

Передо мной стоял уже не генерал-лейтенант. Передо мной был генерал-полковник.

— Я безмерно рад за вас. Произнести в вашу честь тост? Всё же ваше повышение в чине — это событие для всех важное, — сказал я.

Потом дождался кивка генерал-полковника, потом ещё дождался, когда музыканты закончат играть вальс… Кстати, тот самый, замечательного советского композитора Дога «Мой ласковый и нежный зверь». После вышел в центр зала и сказал все те слова, которые должны были прозвучать в честь Дмитрия Дмитриевича Сельвана.

* * *

Молодая королева Виктория не скрывала своего раздражения. Стоящий напротив неё лорд Палмерстон прекрасно чувствовал настроение королевы и, пусть не опускал глаза, но всё же полностью унять своё смущение не мог.

— Почему вы допустили, тем более в Рождество, выход этих гнусных статей? — после продолжительной паузы, властным голосом, резко диссонирующим с милой внешностью английской королевы, спросила Виктория.

— Ваше Величество, но пресса до ближайшего времени была неизменно на нашей стороне, на стороне праведной войны с русским медведем, — оправдывался премьер-министр.

— Немедленно поспособствуйте тому, чтобы вышли опровержения. Никак нельзя допускать в обществе сомнения, что мои генералы настолько чудовищно ошибаются! — практически кричала королева.

Ведущие английские газеты разразились сенсационными статьями, рассказывающими о том, как английский генерал положил практически всю английскую кавалерию в русскую засаду. Более того, нашлись и некие эксперты, которые утверждали, что вся эта война ведётся уже, скорее, по правилам русских. Не получилось победным маршем пройтись по югу России. Уже не может английское командование помышлять о том, чтобы открыть ещё один фронт — на Кавказе.

— Немедленно призываю вас собрать всех промышленников и поставить им задачу в кратчайшие сроки сделать такие орудия, которые не будут уступать русским. Разрешаю тратить на войну столько средств, сколько может позволить резервный фонд! — требовала королева.

Виктория, только недавно вступившая на престол, ни в коей мере не могла омрачать своё правление поражением. Молодая женщина имела далеко идущие амбиции. Если Англия проиграет эту войну, то правление Виктории можно будет считать концом взлёта английской короны.

Да и еврей Палмерстон также прекрасно понимал, что если хоть немного, но на месяц появится трещина в Британской империи, то эта тенденция может распространиться и дальше. Та же самая Индия, уже полностью покорённая Англией, может посматривать на север, ожидая русские полки.

Кровь… Очень многое пытаются власти скрыть. Для простого обывателя все еще идет победоносная война, все еще бьют медведя, а он пятится. Но чем дальше, тем больше приходит понимание, что повышение цен на продовольствие стало тенденцией. Что многих мужчин забирают в армию и флот. Что торговые суда все реже привозят сырье и даже кофе с чаем в Англию, так как эти потенциальные товары не только нужны на войне, но и стало меньше кораблей, которые доставляли из Индии чай и кофе.

Жизнь становилась постепенно, все сложнее, дороже. Год? Два? Сколько продержится экономика Британской империи. Она устойчивая, но насколько? На этот вопрос не могли ответить ни Палмерстом, ни, тем более, королева Виктория.

От автора:

Попаданец в СССР стал физруком. Постепенно он становится больше чем просто советский учитель и начинает подминать город. У него важная цель…

СКИДКИ НА ВСЮ СЕРИЮ:: https://author.today/work/302039

Глава 16

Десятидневное перемирие — это наша инициатива. Хотя противник поддержал эту инициативу сразу же. И откуда у них такая согласованность! Наверное, не сладко им приходится. А откуда сладости? Холод установился такой, что турки с французами точно впервые узнали об истинных морозах.

Это в Севастополе дома укреплялись и утеплялись, дрова и уголь завозился в город в огромных количествах, еще до высадки вражеского десанта. Что-то, а русские к зиме всегда основательно готовятся, не смотрят и на то, что вообще-то в Крыму не так и холодно… Должно было быть. Это у нас в ДНК коде зашифровано, иначе с нашими морозами, не выживал бы на Севере никто.

У меня вовсе появилась теория, что Богородица, которая защищает Русь, посылает такую погоду во время войн, что противник ломается и теряет всякую прыть, желание воевать, порой и жить. Примеров масса, и отечественные войны самые яркие из них. Вот и сейчас в Крыму аномально холодно. Ну так… Как в Петербурге считается, что тепло.

Теплой одежды хватает, валенки, опять же, шапочки шерстяные… Дома теплые, натопленные. Даже, не без участия архитектора Садового, построены времянки на боевых позициях. Караул всегда имеет возможность пойти и погреться. Печки, что в будущем называли «буржуйки» распространены в немалом количестве. Двадцать тысяч таких приспособлений в Севастополе и в Симферополе.

Вот и не до войны нашим врагам. А мы могли бы и ударить. Вот только и русской армии эта передышка, поводом для которой послужило Рождество, нужно.

Дело в том, что в Александровске под конец года скопилось большое количество различных грузов, которые нужно было доставить и в Крым, и в Южную армию, в Молдавию и Валахию. И это в большей степени — тёплая одежда, шерстяные балаклавы, производство которых было налажено на екатеринославских текстильных фабриках. Немалый груз просто невообразимо разнообразной зимней одежды, которую несли и несли люди как в мой Фонд, так и в отделения Фонда Анны Павловны.

Кроме того, Воронцов, пусть старый и больной, но с огнём внутри, был назначен главным инспектором по вопросам комплектования новых воинских соединений. Его работа выполняется очень хорошо, может не столько и старым князем, но его командой. Так что в Екатеринославе, Александровске собралось уже немалое количество войск, до двух дивизий, полностью укомплектованных, и их требовалось организованно доставить в Крым.

Так что перемирие — это лишь тактический ход, который призван решить вопрос насыщения войск в Севастополе и в целом в Крыму. Учитывая неспокойное море, в следствие чего коалиции трудно пополнять свои резервы, возможно, временно, но мы должны создать численное преимущество, чтобы уже в скором времени дать решительные сражения противнику.

Удивительно, но враги пошли на это перемирие, поддавшись прежде всего уговорам французов. Стоило только заикнуться о передышке, как лягушатники заныли. Да, британцы не забыли потерю своей кавалерии, всё так же были злыми. Но холод, как и голод, — нисколько не тётки. И активно воевать в морозную погоду наши противники не желали. Вот и случилось это перемирие.

Казалось, что на этом фоне можно было бы даже попробовать начать переговоры, но я всей душой надеялся, что этого не случится. Разговаривать с противником нужно лишь тогда, когда ты его разбил.

Потому и я, собравшись, проведя еще одно совещание с командирами дивизий, полков, определив наиболее злободневные проблемы снабжения, отправился домой, в Екатеринослав.

За полдня я с отрядом в двести человек, уже добрался до Симферополя. Потратил день на проверку только части складов. Отправил записку генерал-полковнику Сельвану. Часть того, что требовалось в Севастополе, спокойно себе лежит на складах в Симферополе. Вместе с запиской командующему, я отправил и другой список, с фамилиями тех, кого стоило бы повесить на ближайшем суку.

Уверен, что Дмитрий Дмитриевич Сельван самолично отправится в Симферополь и наведет порядок. Да, всех причастных не накажет, но те, кто избежит наказания, на время убоятся сильно воровать. А насчет казней, я не шутил. Жаль, что военного трибунала, по аналогии с тем, как был в Великую Отечественную войну, не ввести. А то, заслужили, суки.

До Александровска я добрался еще за день. Причем дождь со снегом был столь мерзопакостным, что кони откровенно не хотели тянут карету. Ну а бойцам, что были верхом… Но что поделать, если я не могу растягивать во времени свой небольшой отпуск. Отпуск ли?

А потом поезд. Да, вагон так себе. Сидячий, простые лавки, но и это просто прорыв. Там, за окном, снега, а я еду в тепле и с чаем. Потому добрался до Екатеринослава с комфортом, но может не настолько быстро, как хотелось. Приходилось даже останавливаться на некоторое время, чтобы расчистить снежные завалы, но не критично. И строились железные дороги чаще на насыпях, возвышенностях, так что снега должно быть поистине очень много, чтобы сообщение остановилось.

И поезда были забиты людьми, причем в разные стороны. Я и не предполагал, что такой товарно-пассажиропоток может быть в этом времени.

А потом, в Екатеринославе…

Сплошной самообман. Ведь я же ехал домой для того, чтобы увидеть жену, повоспитывать хотя бы пару деньков сына, чтобы он вообще, пусть и достоверно, но помнил, как отец выглядит. Может быть, даже просто выспаться…

Сплошной самообман. Может, в какой-то степени я сам тому виной, так как за два дня до своего отбытия в Екатеринослав послал письма многим директорам заводов, Емельяну Данилычу, даже графу Бобринскому отписал, что, если хочет меня увидеть, то это вполне возможно, ведь от Киева до Екатеринослава была проложена железная дорога, и расстояние в пути составляет меньше одного дня.

Вот и собрались все и каждый, граф только запаздывал. Приходилось время мне проводить не столько с семьёй, сколько в судорожном, наспех, изучении отчётов, графиков. И научил же на свою голову, составлять обширную отчётную документацию!

— Господин Фелькнер, все шабаринки отгружать на Севастополь! — немного усталым, но решительным голосом требовал я.

— Но как же Петербургский Фонд самой великой княгини Анны Павловны? — испуганно отвечал мне директор Луганского завода.

— Ссылаетесь на меня! — строго сказал я. — И не нужно перечить мне! Напомнить о том, как вы отнеслись к первым шабаринкам? Саботаж был. А сейчас армия и флот просит вас. Через фонды отгружать на войну — тратить время!

Да, вероятно, если бы я сейчас объяснил, зачем нужны шабаринки в Севастополе настолько срочно, что я приказывал забрасывать литье всех остальных пушек, что мы запланировали наступление, то Фелькнер в обязательном порядке согласился бы. У него появилось бы оправдание, почему будут задерживаться заказы Петербургского фонда Вспомоществования армии и флоту.

Ну, по крайней мере, от меня такая важная для противника информация исходить не будет. Надеюсь, что и другие не станут распространяться. На всех совещаниях о секретности говориться отдельно, даже расписки были взяты у генералов, на что они сильно обижались.

— А вы, господин Нифонтов… Считаете, что я не договорюсь со своим тестем, чтобы не только лишить вас должности директора завода, но и отдать под арест? Вы собираетесь оставаться при должности и чине и продолжать свои преступления? — жёстко говорил я. — Встать! Там, на войне, лишний кусок тушеного мяса за счастье солдату, а сладкое сгущенное молоко позволяет и вовсе забыть о тягостях войны. Они там кровь проливают за всех вас! Где пятнадцать процентов отгруженного товара? И кому вы его отгрузили? По накладным это не совсем понятно! Испортился? Тушеное мясо и сгущенное молоко испортилось? И такое появилось в магазинах Екатеринослава?

Да, понять, кто ворует, а кто честно исполняет свои обязанности всего за два дня пребывания на месте было не понять. И окажись бы Нифонтов, директор мясомолочного завода под Харьковом, более грамотным, так я бы и не нашёл тех хищений, которые сейчас по документам легко просматриваются. Идиот! Он же сам предоставил на себя доказательства преступлений!

Я прекрасно понимал, что воруют все, или почти все. Осознавал я и то, что далеко не всё смогу разузнать и отследить. Тем более, что многих грамотных людей я забрал с собой на войну. И сейчас они осуществляют снабжение уже полноценного корпуса. И делают это… Нормально. Просто не могу представить себе такую интендантскую службу, о которой можно было бы сказать, что она работает великолепно. Всегда чего-то не хватает. А если есть то, что в избытке, так тоже плохо, ибо тратятся государственные деньги не рационально. Неблагодарная работа и служба у интендантов. Но что поделать? А, ничего! Работать!

— Вы все должны понимать, что я вернусь с войны. Вернусь и с каждого спрошу. Спрашивать будем по закону. А где и без него. Большинство из вас, присутствующих, имеют дома, богатые выезды, немалые деньги на счетах Губернского банка. Цените, что имеете, чтобы не потерять всё и не отправиться на Сахалин! — уже в сердцах говорил я.

Боковым зрением заметил, как на меня посмотрел Александр Карлович Сиверс. Он также присутствовал на этом совещании, где подводились итоги предыдущим двум суткам… не дням, а именно суткам непрекращающейся работы по частичному аудиту производства. А также по составлению нового стратегического плана развития и поставок продовольствия и промышленных товаров.

Исполняющий обязанности губернатора Екатеринославской губернии Сиверс явно растерялся. Он, как я уже понял, постепенно, но неуклонно пытался переводить рычаги управления губернией на себя. К примеру, он снял двух градоначальников. Я нашёл время, проверил, за что и почему были сняты люди, которые некогда были поставлены мной. Согласился с решением Сиверса в целом, но разговор был жёстким. Такие решения без меня приниматься не могут! Указал Александру Карловичу на то, что почта на Севастополь работает исправно, как и можно было отправить письма с любым обозом.

— Если я на войне, господин Сиверс, то это значит лишь одно, что после окончания войны я вернусь сюда и наведу те порядки, которые способствовали процветанию Екатеринославской губернии! — жёстко я сказал тогда вице-губернатору.

Да, все бумаги о том, что я губернатор Екатеринославской губернии, императором подписаны. Хотя и для Сиверса, и для меня самого очевидно, что, скорее всего, с губернией мне придётся расстаться. Даже здесь, в Екатеринославе, бытует мнение, что уже в скором времени меня пригласят на работу в столицу Российской империи. Учитывая косвенные признаки, некоторые намёки от наследника российского престола, я также почти уверен, что в скором времени переберусь в Петербург.

Да, некоторые считают, что лучше быть хозяином небольшого домика, чем быть заместителем хозяина в доме побольше. Но плох тот солдат, кто не носит маршальский жезл в рюкзаке. Чтобы менять Россию, нужно становиться рядом со штурвалом, а не плыть на лодочке неподалёку от корабля.

— Я не хочу обвинять огульно, пусть и поставки с каждым месяцем все уменьшаются, — заканчивал я совещание. — Но каждый из вас должен понимать, что на тот момент, когда Россия сражается, когда над вами нет плотного контроля, вы ещё сможете что-то и где-то своровать. Но война закончится, и всем воздастся по их заслугам. Честь имею! Всем за работу, и пусть армия и флот получат всё и даже больше!

Я встал со своего стула и направился на выход из зала для совещаний губернаторского дома. Спиной чувствовал, как прожигали меня одиннадцать пар глаз. Однако было очевидно, что многие руководители предприятий просто расслабились.

Они, в большинстве своём всё-таки грамотные и активные руководители, новой формации, не страшащиеся сложностей, но решили почивать на лаврах. Да, добились мы очень многого, но есть еще куда расти. И рост этот сейчас, если и есть, то весьма незначительный.

И каждый, абсолютно каждый руководитель прикрывался задачами поставок армии и флоту, как тем фактором, который не даёт развиваться. И может быть, так это бы и было. Но каждое предприятие, даже когда ещё только проектировалось, подразумевало под собой, что в скором времени придётся очень много отгружать товаров практически по себестоимости на военные нужды.

Для этого формировали специальные резервы и фонды на самих предприятиях. Например, существовал фонд заработной платы, который должен был обеспечивать работников в течение полугода, если предприятие вообще ничего не зарабатывало бы, а простаивало.

И для чего это делалось? Ведь логично было бы эти средства не хранить, а вкладывать в дальнейшее развитие, в покупку нового оборудования, строительство новых предприятий. А мы складывали в кубышку в Губернском банке. И всё лишь для того, чтобы можно было не обанкротиться во время войны.

Так что такая встряска, которую я только что сделал для всех руководителей наиболее значимых предприятий Екатеринославской губернии, была более чем полезной. Ну, а то, что уже сегодня главный губернский полицмейстер Марницкий арестует директора мясомолочного завода Нифонтова, должно произвести впечатление на всех остальных.

— Осмелюсь сказать, но вы, Алексей Петрович, несколько неправы! — на улице у моего экипажа решил высказаться вице-губернатор Александр Карлович Сиверс. — У меня есть опыт работы в других губерниях, и нигде так хорошо не работают предприятия, как в Екатеринославской губернии. Вы не справедливы к людям.

— Вот вы и ответили на тот вопрос, который витает в воздухе. Нигде так не работают, как в МОЕЙ губернии. И поэтому, когда руководители предприятий начинают работать чуть менее хорошо, то это недостойно Екатеринославской губернии. И не забывайте, господин Сиверс, что идёт война. Война за само существование Российской империи! — сказал я, и, не прощаясь, сел в карету.

Мой экипаж тронулся. Наконец-таки я ехал домой, и два дня я буду с семьёй, даже прикажу роте стрелков, чтобы и близко не подпускали никого из чиновников к моей усадьбе.

Может быть, я не совсем прав с Сиверсом. Он очень даже деловой человек и находится на своём месте. Опытный, грамотный руководитель. Просто он — не мой человек. Может быть, приятелем станет, даже другом, но Сиверс вряд ли станет когда-нибудь моим соратником и продолжателем тех дел, толчок к которым я дал. Поддерживал бы на уровне, не говоря о том, что губерния далеко не исчерпала свои возможности.

— Тебе мало войны, ты решил ещё и здесь свои нервы растрепать? — отчитывала меня жена, когда я приехал в усадьбу на окраине Екатеринослава.

И откуда она только про нервы знает? Думаю, что в этом мире данная область медицины не особо-то и развивалась. А сейчас… Вот право слово, дал я толчок к развитию медицины. И теперь не только профессор Пирогов занимается исследованиями, но и группа врачей, которые кооперируются вокруг него. Да и другие стараются что-то новое привнести, опираясь уже на те открытия, которые были сделаны, прежде всего, Николаем Ивановичем Пироговым. Ажиотаж неимоверный. Много ошибочного, даже глупого, но есть и очень здравые рассуждения в статьях.

— Корми меня, жена! — вымученно улыбнулся я.

Однако быстро перестроиться и поймать хорошее настроение никак не получалось. Действительно, нервишки что ли начали шалить? Валерьянки может попить? Она, кстати, стала очень даже популярным лекарством. Стоило дать рекламу, как, вдруг, у всех стали шальными нервы и потребность в настойке валерианы.

— Кормить? Ха! Ты хочешь, чтобы я ещё у печи стала? Что повар приготовил, то и есть будешь, — усмехнулась Лиза, а потом заговорщицки, приблизившись ко мне лицом, произнесла. — Они уже там на кухне второй день, как сумасшедшие бегают. Готовят, столько всего разного и вкусного, а ты всё не успеваешь поесть. Хозяину угодить хотят! Наверное, успех повара Гастона не дает спокойно жить.

— Ну вот, наступил их звёздный час. Потому что я голодный, как зверь! — усмехнулся я.

— Только ли по еде соскучился? Али ещё до чего голодный? — лукаво усмехнулась Лиза.

— Нам нельзя! — голосом, полным грусти и сожаления, сказал я и погладил огромный живот супруги.

И в этот самый момент по моей руке ударили! Из укрытия, из живота!

— Ты гляди, боднулся! Экий богатырь! — восхитился я.

— Да девочка там, все бабки говорят! — улыбнулась Лиза, но как-то лукаво и с тоской.

— Что случилось? — всполошился я.

— Нет, все хорошо!

— Лиза!

— Двойня! — сказала жена и на ее глазах показались слезы.

Я опешил. Разве же это плохо?

— Так здорово же! — воскликнул я.

— Да? Тебе не рожать! Вот как есть помр…

— А ну! Молчи и глупости не говори! Я пришлю одного доктора, ученика Пирогова. Он просто волшебник. Лучший в команде профессора по женским делам и родовспоможению! Все! Точно пришлю его. Сегодня же и отпишусь!

Двойня! Вот теперь мое настроение точно стало отличнейшим. И тревоги Лизы мне понятны. Это в будущем смерть при родах — чрезвычайная ситуация и огромная редкость. В этом времени родить двойню нужно еще умудриться.

— Так… А у нас же нет коляски на двойн. ю! Нужно послать письмо в Шабаринск срочно, чтобы сделалиА если и мальчик и девочка? — с глупой улыбкой на устах стал я размышлять.

— Ну, будет тебе! — рассмеялась счастьем Елизавета.

— Так, нынче я пообедаю, а на ужин пускай повара готовят что-нибудь сладкое и красивое! Желаю ужинать с семьёй. И пускай уже уходят прочь учителя Петра Алексеевича. Отец к нему приехал, а сына увидеть не могу! То сам на работе, то сын на учебе! — сказал я, поцеловал Лизу в губы, в живот и направился мыть руки.

Вот так я обошёл сложную проблему интимных отношений с супругой. Я же понимаю, что её организму сейчас это не нужно, а она и рассталась бы для меня. Нет, ничего по принуждению не будет. Вот родит… Как закроемся в комнате! У любимой так ноги отекли, спина болит, живот сильно большой. Потому я и думаю, что богатырь родится и девочка-припевочка. Но никак не наоборот! Ибо такой большой девке будет сложно суженого найти. Впрочем, с моими-то деньгами…

— Любимая! Спасибо, что поверила! Что выгнала и даже наказала ту женщину, что приходила и на меня грешила! — уже уходя из комнаты, выкрикнул я.

Да, солгал, слукавил. Но во имя семьи, для сохранения и моих и лизкиных нервов.

От автора:

НОВИНКА от Гурова! Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом: https://author.today/reader/459611/4276150

Глава 17

— Алексей Алексеевич! Как же я рад вас видеть! — несколько слукавил я.

Да, я был рад видеть графа Бобринского, но этот вечер всё же хотел провести с семьёй, по-мужски поговорить с сыном, пару сотен раз сказать, какая у меня замечательная жена… Всё это, конечно, буду делать, но придется сыпать признаниями в присутствии графа. И пусть не обижается, что за столом непременно будет сидеть Пётр Алексеевич, мой наследник!

В прошлой жизни у меня детей не было. И насколько же я тогда был бедным! Ведь это только кажется, что дети — обуза, что они мешают жить. Это я про тех родителей, которые говорят своим наследникам, чтобы не мешали, чтобы шли в свою комнату, чтобы брали сотовый телефон и увлекались виртуальной жизнью, потому как родитель устал с работы. И даже такие родители, не всегда осознавая, но счастливы. Потому что без детей жизнь, если и не лишена смысла, так как можно найти себе достойное занятие, но всё равно словно бедная, нищая.

— Я так понимаю, Алексей Петрович, что обсуждать с вами новый проект строительства железной дороги на Ростов бессмысленно? — усмехнулся Алексей Алексеевич Бобринский.

— Давайте не сегодня! Вам же обязательно доложат, как прошло наше совещание. Пришлось немало поругать и даже наказать нерадивых директоров. Нифонтов, вы его знаете, в том заводе и ваши капиталы, более пятнадцати процентов продукции не отгрузил. Глупый, наивно списал как испорченную и утилизированную. Тушёнка глубокой консервации испорчена! И как я в нём не рассмотрел, прежде, глупца? — говорил я, одновременно показывая то на один, то на другой напиток, выставленные рядом с буфетом.

Бобринский всматриваясь в этикетки крутил головой, отказываясь, наверное, ожидая уж сильно экзотического предложения. По мне, так лучше водки хуже нету! Коньяки и прочие бренди, так, изредка, а выпивать с другом, лучше водку.

Более тридцати наименований различных алкогольных напитков были представлены на обозрение. И правда, глаза разбегаются, чем угощать гостя, ну и чем самому сегодня немного расслабиться. Ранее я не хотел пить. Но как же в присутствии графа, который не прочь употребить алкоголя, отказываться?

— Алексей Петрович, мне нужно только ваше принципиальное согласие. В Александровске заканчивают строительство железнодорожного моста, второй полосы. Остаются рабочие. Давайте переправим их на строительство мостов через Северский Донец и Дон! — и всё равно граф решил завести разговор о деле.

Впрочем, мы с ним главные акционеры общества «Киевские железные дороги». Владея по тридцать пять процентов акций, именно нам и решать, куда дальше строить железнодорожное полотно и обустраивать вокзалы. Вопрос только состоял в том, что не должно быть свободных средств на продолжение строительства. Я предполагал, что грандиозные стройки придется отложить на год-два.

— А разве есть деньги? Насколько я понимаю, мы сильно растратились на ускорение строительства железной дороги до Александровска. И я принципиально не согласен, что первоочередно нам нужно строить ветку в Ростов! — сказал я и выбрал всё же напиток под удивленный кивок графа.

Сегодня это будет текила из кактусов, которые произрастают в оранжерее винокуренного Екатеринославского завода. Там много чего растет. А текила выходит очень малыми партиями. Только для гурманов и за очень большие деньги.

— Так вы же, вероятно, и не знаете, что казначейство нам выплатило половину стоимости всего трафика железнодорожных перевозок в Крым. Более того, Государственный банк даёт ещё два миллиона рублей опять на строительство железных дорог! — ошарашил меня новостью Алексей Алексеевич Бобринский.

Как у любой коммерческой организации, нашей главной целью являлась максимальная прибыль. Да, мой патриотизм, чего не лишён и сам граф Бобринский, сильно повлиял на достижение цели. Армии просто не было чем платить за те большие товарные потоки, которые шли через железную дорогу в Екатеринославской и Киевской губерниях. Но оставалась надежда, что эти средства будут выплачены. Под них, будущие выплаты от государства, предполагалось брать кредиты.

Но, как видно, мои слова, сказанные Алексею Николаевичу не канули в Лету, а нашли отклик. Наследник, вернувшись в Петербург, видимо, остро поднял этот вопрос. Вот и его решение! Однако, как часто в России бывает, решение было лишь половинчатым. Но даже то, что нам выплачивают половину за уже совершенные перевозки, это немалая сумма, позволяющая, пусть и не самыми быстрыми темпами, но начать следующий проект.

— А ещё, Алексей Петрович, я только две недели как назад вернулся из Петербурга. И вызывали меня туда для того, чтобы согласовать проект продолжения строительства Варшавской железной дороги, прежде всего, её ответвлений, в том числе и для соединения с нашей железной дорогой! — следовала другая новость, ещё более важная и обнадёживающая.

Если во время войны принимаются во внимание такие важные гражданско-военные проекты, как строительство железных дорог, пусть пока и ориентированных на запад, для военных нужд, значит, не всё плохо в нашем Отечестве и есть здравомыслящие люди, которые смотрят на несколько шагов вперёд.

— Да впустите меня! Сестра я его названная! А тебя, солдат, я и знать не знаю! — раздавался басовитый, между тем женский голос за дверью. — Пусти, иначе зашибу!

— Анастасия Матвеевна! — сказал я и рассмеялся.

Ну как же было обойтись без неё! Без этой названной сестрёнки, дочери моего крёстного отца, а нынче матери уже троих деток, беременной четвёртым. Но все еще она остается бой-бабой, действительно, способной и ударить, да так, что не каждый мужик после быстро оклемается от «женской» оплевухи.

Похоже, что всё-таки меня ожидает ужин очень расширенным семейным, даже и не совсем семейным, составом. Может, по такому случаю ещё и за Сиверсом послать? Тот сейчас успокоился и, думаю, что не совсем я был справедлив по отношению к нему. И Фелькнер… Все же друг мой старый, сколько мы проектов подняли на Луганском заводе. А я с ним вот так…

— Алексей Алексеевич, сегодня нам придётся напиться! — безапелляционно сказал я, наливая в рюмки мутноватой жидкости. — И по такому поводу я пошлю за Фелькнером и Сиверсом. Вы же не против их компании?

— Отнюдь, — сказал Алексей Алексеевич, нюхая ядренную жидкость в своей рюмке.

Текила была экзотическим напитком, но неизменно интересным. А ещё таких интересных напитков у меня около трёх десятков. Так что, дегустация начинается!

Уже скоро я послал за остальными, на радость повару. Маруткин Егор был молодым поваром, но амбициозным. А тут, уже три года лишь в усадьбе и работает, без значительного продвижения. Кто тут есть? Лиза? Пусть покажет себя в полной красе. А там, будет ему добро и деньги на открытие своего ресторана.

Екатеринослав расширяется. Уже под пятьдесят тысяч жителей. Причем много небедных людей, в основном купцов. Да и рабочие, которые могут приезжать в столицу Екатеринославской губернии, везут сюда свои деньги, чтобы окунуться в доступную для их накоплений роскошь. И уже ощущается нехватка питейных заведений. Ну а мне дополнительная прибыль, как-никак. Но это, если повар, действительно, дельный и будет удивлять гостей.

Удивил… и сырные шарики в кляре, и картошка запеченная, казалось, что простая, но в своей простоте, идеальная. Это класс повара, когда он не гонится на мраморной говядиной в хрен там знает в каком мудрёном соусе. А может сделать обычное блюдо, но так, что оно становится необычным, изысканным, запоминающимся. Были и салаты, правда увлекался Маруткин каперсами. Но это вкусовщина, я просто им предпочитаю маринованные огурцы. Была и та самая мраморная говядина, из мяса бычков, выращенных только лишь на зерне и на пиве.

Так что стол был не хуже, чем накрыли бы в ресторане Морица, который все еще держит марку лучшего заведения города.

* * *

Франц Иосиф принимал доклады своих министров. Плохо, всё плохо складывалось для Австрии. Заключив тайное соглашение с Францией и Англией, суть которого в том, что австрийцы ни в коем случае не будут угрожать Франции, австро-венгерский император рассчитывал, что выиграл у русского царя. Оставалось только обратить свой взор на Россию, не пускать ее на Балканы. И тогда всем можно доказать, что Австрия не стала протекторатом Российской империи, раз Иосиф решился на войну.

Да, всё Выглядело очень даже привлекательно. Казалось, что несмотря на взятие Силистрии, Россия полностью завязла в войне и не способна оказывать действенное сопротивление даже неподготовленной австрийской армии.

Как сказали бы в России: если кажется, то креститься надо! Подразумевая, что нужно дважды подумать, прежде чем принимать решения. Впрочем, Российская империя сама допустила огромное количество ошибок, поэтому не ей учить Австрию совершать собственные.

— Таким образом, среди сербов и хорватов, проживающих на землях нашей империи, начинается брожение. Как минимум два партизанских отряда, по косвенным данным вооруженных и обученных русскими, начали действовать на южных рубежах нашего государства… — докладывал министр внутренних дел австро-венгерской империи.

Совещание шло за совещанием. Вчера было одно, сегодня другое, но словно день повторяется. Дельного результата никакого не было, сколько не советуйся, ни выслушивай докладов.

До всех уже дошло, что вот-вот, но Австрия может стать на краю пропасти. И тогда события в Венгрии покажутся лишь лёгким недоразумением.

— Активизировались итальянцы. Несмотря на несколько разгромленных групп, продолжается и вооружённое сопротивление, но что для нас ещё более важно, многие итальянские предприятия саботируют работу… — продолжался разгромный доклад.

Все присутствующие знали, каково неутешительное состояние дел на русском фронте. То, что считалось лёгкой прогулкой, превращается в войну на истощение. А тут еще итальянцы, пруссаки нависают, от Англии и Франции нет существенной помощи.

Австрия я не успела перевооружить свою армию, обучить её по новому образцу. А вот кое-кто это сейчас делает.

— Каковы предпосылки русско-прусского Союза? — перебивая министра внутренних дел, строго спросил император Франц Иосиф.

Все молчали. Это кошмарный сон, если русские смогут договориться с прусаками. Да, пока ещё есть надежда на успешные военные действия антирусской коалиции, Пруссия будет стоять в сторонке. Но все может быть.

— По нашим сведениям, Пруссия и Россия заключили тайную сделку. Наши неспокойные северные соседи торгуют с Российской империей. Большую долю в этой торговле составляет азотная кислота, — доложили Францу Иосифу.

— Мне уже говорили, что русские без дымного пороха, и что азотная кислота является одним из двух важнейших элементов в создании такого оружия, — проявил осведомленность Франции Иосиф.

И вновь молчание. На предыдущем совещании уже был разговор о том, что русский использует большое количество военных новинок в этой войне. Кроме того, как показывала австрийская разведка, уже нет огромного разрыва между вооружением Российской армии и тем, чем воюют союзники по антирусской коалиции.

И никто не озвучивал, хотя все знали, что Австро-Венгрия сыграла некоторую роль в деле вооружения армии Российской империи. Захваченные речные пароходы в Рущуке были наполнены новейшими штуцерами как английского, так и австрийского производства.

— Что мы можем противопоставить Российской империи? А задал конкретный вопрос император Франца Иосиф.

И вновь он услышал лишь только бравурные слова про то, что нужно всему обществу консолидироваться, собраться, ужать пояса. Чиновники говорили, да и сами не верили в то, что льётся с их уст.

Если вновь поднимется Венгрия, а там уже были найдены прокламации к восстанию, причём, не без русского следа, если ещё больше активизируются хорваты и сербы, продолжатся беспорядки в Италии…

— Правильно ли я понимаю, что нам нужен сепаратный мир с Россией? — не услышав конкретных ответов на поставленный вопрос, попросил император.

— Нет! — хором ответили министры.

— Тогда мы потеряем наше государство! — выкрикнул Франц Иосиф, резко поднялся со своего стула и направился прочь, чтобы никто не увидел проступивших на его глазах в слёз.

* * *

Наконец-то я ощутил тепло домашнего очага. За последние полгода сегодня был самый спокойный и приятный вечер. На какое-то время забылись тяготы войны, временно покинули голову мысли о будущем России.

И даже не представляю, что бы в ней, моей головушке, осталось, если бы не семья, если бы не те доброжелательные люди, которые присутствовали на нашем, всё же, семейном вечере. Наверное, была бы пустота.

А жить человеку с пустой головой никак нельзя. В каждой жизни должен быть смысл. Я уверен, знаю это наверняка, что свои смыслы во второй жизни я нашёл. И теперь могу с точностью сказать, что они перевешивают всё то, что заполняло моё сердце и разум в первой жизни.

Мы веселились, говорили ни о чём, вспоминали смешные истории. Особенно смеялись над тем, как важничал Петька, стараясь соответствовать взрослым. Как он пытался поддерживать разговор.

И то, что наследник присутствовал за столом почти как равноправный, тоже своего рода прогрессорство. Да и вообще, моё стремление участвовать в воспитании сына несколько выходило за рамки общепринятого отношения к детям.

Ведь как в этом времени? Родители лишь интересуются у учителей, как себя ведёт их ребёнок. Особо заботливые папы и мамы могут даже спросить у няни или учителя, гувернёра, чем живёт и что думает их наследник. Не у ребенка, общение с которым дозировано.

А я спрашиваю у сына самостоятельно о его жизни, не полагаясь на чьё-то мнение. Пусть служба не позволяет делать это постоянно — и я об этом искренне сожалею, — но не представляю, как, пусть и очень положительные, но чужие люди, могут знать для моего ребёнка больше и быть ему ближе, чем я сам.

Не припомню, чтобы Пушкин посвящал стихи своим родителям, но все знают, как он любил свою няню Арину Родионовну. Она, без сомнения должна была быть достойной женщиной. Но где же мама в творчестве великого поэта? А отец?

Но вечер закончился, как все в этом мире, да и в другом.

— А без тебя на войне никак не обойдутся? — спросила Лиза, когда мы далеко за полночь, распрощавшись с гостями и укладывались спать.

— Нет, любимая, не сейчас. Может быть, скоро… — уклончиво сказал я, приобнимая жену.

— Ай! Больно! — выкрикнула Лиза.

Я отшатнулся, подумав, что своими объятиями как-то сделал неприятно любимой женщине. Но когда она схватилась за низ живота, понял…

— Доктора сюда, живо! — не своим голосом заорал я.

Услышал, как засуетились слуги, как начали кричать и кто-то куда-то побежал. А я вот, признаться, растерялся знатно. Видеть, насколько больно Лизе, казалось невыносимым мучением.

— Что делать? Лиза, скажи, чем тебе помочь! — казалось, что я говорил, но нет — кричал.

— А ну, успокоился и взял себя в руки! — прикрикнула на меня Лиза.

Наверное, сейчас выглядел так «интересно», словно картину с меня пиши. Такую, шаршево-гротесковую. А назвать эту картину можно «Как жена может поддерживать остолбенелого мужа при родах». Я окаменел и, скорее всего, побледнел, стоял оцепеневший с выпученными глазами.

С одной стороны, был удивлён тем, каким моя жена наделена самообладанием, какой силой. С другой стороны, я уверен, что если бы сейчас стоял вопрос о том, нужно ли принять ли роды у кого-нибудь, пусть у служанки или у абсолютно посторонней женщины, я бы сделал это не колеблясь. Но у собственной жены…

— Вот и воды отошли… Успеет ли доктор? — сказала Лиза, лишь только немного кривясь от скорее даже не от боли, а от неловкости.

И так она спокойно это произнесла! Настолько умиротворённо, что я поверил, что всё будет хорошо. Но… ненадолго. Волнение и даже паника вновь вернулись.

Между тем, я пришёл в себя и порывался самолично ехать за доктором. При этом понимал, что вся сотня моей личной охраны отправилась в Екатеринослав. Сейчас ещё и перестараются, привезут ко мне как бы не всех врачей города. А и пусть, был бы только с этого толк.

— Да что ты мечешься? Ну, кольнуло у меня, нынче почти ничего не болит. Только воды отошли, а вот через полчаса или час, вот тогда будет больно, и лучше на глаза мне не показывайся, а то и тысячу раз прокляну, и могу так сквернословить, что и разлюбишь! — сказала Елизавета Дмитриевна Шабарина и улыбнулась.

— Никогда! — только и произнес я.

И правда, чего это я! Жена рожает раньше срока, двойня, на дворе середина XIX века, и медицину я не успел развить до того уровня, чтобы подобные роды были естественными и с минимальными последствиями. А так — да, всё в порядке! Стоит ли думать о статистике, когда каждая третья женщина при родах двойней помирает?

Что-то я вообще одурел, и глупости одолевают меня. Нельзя даже думать о таком!

— Разрешишься детками — храм построю. Самый большой и великий храм во всей империи!

Ну, а вдруг Господь услышит и всё будет хорошо!

— И с чего они раньше срока спешат свет Божий увидеть? — сокрушался я, ходя из стороны в сторону, от угла к углу, лишь только голову не отворачивал, всё смотрел на полулежащую в кресле Лизу.

— Вот умный ты, Алёшенька, но как есть — дурак! По срокам всё у нас хорошо, ну на десять дней может раньше срока. Двое их, так от тесноты раньше стараются высвободиться! — тяжело дыша и несколько побледнев, сказала Лиза.

— Ну ладно я дурак невнимательный! Ты-то чего? Ну, какие же нам приёмы, гости? Да разве же я пошёл бы работать, коли такое⁈ Сидел бы подле, дома, докторами окруженный! — сказал я и одёрнул себя.

Разве же можно в такой ситуации ещё и впрямь в чём-то критиковать и обвинять жену? Да и понимаю я, почему она так поступила. И теперь буду, если, не дай Бог, что дурное случится, корить себя. Не отвлекала, помогала, понимала… Да нет же, всё будет хорошо!

— Алексей Петрович, покиньте помещение! — в комнату ворвался вихрем Леонтьев Михаил Иванович.

Я со страхом посмотрел на молодого человека. Доверить свою жену вчерашнему выпускнику Харьковского университета?..

— Почему вы? Где иные доктора? — сказал я.

— Алексей Петрович, сколько раз я должен повторить, чтобы вы покинули помещение! — голос молодого человека был предельно решительным и настойчивым. — Я был подле вашей усадьбы, а люди ваши уже тревогу в городе бьют. Кричат, врачей зазывают. Так что я тут. И я имею свой долг. Покиньте помещение и пришлите слуг. Вода нужна, мыло…

И настолько ли он был молодым… Я, небось, старше Леонтьева года на два всего. Да, конечно, я — дело другое. Но…

— Вы станете очень богатым человеком. У вас будет своя больница. Пусть дети и жена будут здоровы!

Сказав это, я ушёл. Недалеко, конечно, но всё же здраво рассудил, что профессионалам нужно доверять. Да и нет больше врачей, никого ещё пока не привезли, кроме Леонтьева. И были в нём и уверенность, и решительность, и какой-то профессионализм, не наигранный. Для него даже не существовало моего авторитета, а была лишь пациентка-роженица. И работа. Я надеюсь, что я не ошибся.

Глава 18

В Рождественскую ночь в крымское село Камыш, неподалеку от которой были расквартированы французские войска, ворвалась пьяная солдатня. Местные жители уже начали было привыкать к постоянному присутствию иноземцев. Галлы были заняты строительством укреплений и переброской провианта, фуража, боеприпасов и амуниции, доставляемых в Камышовую бухту из французских портов и турецких на Средиземном море.

Посему не слишком обращали внимание на простых русских, живущих в бедных мазанках. Да и обитали в Камыше сейчас в основном бабы, ребятишки да старики. Всех мужиков забрала война. Кого — в рекруты, а кого — в обоз. Многие сами ушли вольноопределяющимися, потому как в Русский Крым пришла беда.

Православное Рождество с католическим не совпадает и для французов эта ночь не была святой. И вот кучка фуражиров где-то раздобыла хмельного зелья. Не хватило. Отправились по хатам искать добавки. Кто из них первым перешел от рыскания по хатам к грабежу и насилию — установить не удалось.

Да никто и не собирался устанавливать. Французское командование, потому что предпочитало скрыть. Да и ради чего шум поднимать? Подумаешь, покуражились солдатики, осчастливили некоторых русских баб да девок своим вниманием. Зарубили пару— тройку стариков, которые пытались защитить их. Спалили несколько развалюх. Вместе с немощными старухами и младенцами. Эка невидаль! Это же русские! Переживут. В 1812 терпели и сейчас стерпят.

Мы тоже не думали искать виноватых, отделяя агнцев от козлищ. Как говаривал Глеб Жеглов — противник воюет с оружием в руках и доказательств его вина не требует. Вот и мы не собирались ничего доказывать. Потому что намеревались отомстить. Галльские петушки, а заодно — их союзнички бритты и турки — должны знать, что злодеяния против мирного населения русские воины будут карать беспощадно.

Известие о бойне в Камыше застигло меня на пике отцовского блаженства. Лиза благополучно разрешилась от бремени, подарив мне двух прелестных двойняшек — дочь и сына. Мы назвали их — Елизавета и Алексей. Михаил Петрович, принимавший роды, уже не чаял, как отбиться от моей благодарности. Я немедленно распорядился о строительстве Храма Пресвятой Богородицы. По весне, разумеется.

Увы. Война черными провалами своих глазниц глянула на меня сквозь розовато-голубой флёр семейного счастья. Получив известие о Камышской бойне, я начал собираться в обратную дорогу, как бы мне ни хотелось остаться с женой и детишками. Супруге я не собирался говорить о причине своего спешного отъезда — зачем тревожить только что родившую женщину ужасами войны, но газеты уже раструбили о несчастье на всю Империю.

— Я все понимаю, любимый, — проговорила Лиза, которая все еще была слаба. — Поезжай. Береги себя. Помни, теперь тебя дома ждут четверо.

Расцеловав ее. Полюбовавшись напоследок на два красных сморщенных личика в кулечках. Наказав Петру Алексеевичу, как самому старшему теперь, после меня, мужчине в семье, беречь маменьку и сестренку с братиком, я отправился на станцию Екатеринославской железной дороги. Без охраны. Всю ее оставив семье. Тревожно стало. Вроде город и имение в глубоком тылу, но мне ли — солдату из будущего — не знать, как быстро порой тыловые города становятся прифронтовыми?

Я не стал уверять Лизоньку, что лично ни в чем не буду участвовать. И раньше-то такого не обещал, а сейчас… Разные мысли посещали меня, пока я трясся в неудобном деревянном вагоне до Александровска. Я понял, что до сих пор Крымская война — а по сути Нулевая Мировая — все-таки была для меня некой исторической абстракцией. Да, я видел на ней смерть — и своих и чужих, но в сердце не допускал, стремясь сохранить рассудок.

Не от жестокосердия. Просто для полководца, как бы громко сие слово ни звучало, война — это не только боль и смерть. Прежде всего — война — это задача. А для меня — человека, который изо всех сил пытается спрямить пути Русской истории — задача не только и не столько военная. Я хочу, чтобы Империя не просто победила, а вышла из войны сильнее, чем была до нее. Вдвое. Втрое сильнее.

Добиться этого нелегко. Слишком велика инерция громадного государства, в лице своих сановников да и простого люда, все еще цепляющегося за старое. Чего только стоит убежденность наших офицеров, что с противником надо вести себя по-рыцарски. Неужто не осталось это рыцарство еще на Старой Смоленской дороге? Не остыло вместе с пеплом, сгоревшей сорок с лишним лет назад Москвы? Не утонуло при переправе через Березину?

Я понимаю милосердие к пленным, тем более — к раненным. Хотя стоит ли тратить на них свои ресурсы, если таковых слишком много? Но давно пора уяснить и нашему дворянству и всему обществу, что даже в далекие времена расцвета европейского рыцарства никакого благородства, особенно к тем, кого те же французские и английские феодалы считали представителями низших сословий или рас — не существовало в природе.

А сейчас его нет тем более. Война становится войною машин. Причем — не только тех, что склепаны из металла, но и бездушных государственных механизмов, с их шестернями разведок и контрразведок, рычагами армий и флотов, паровыми котлами пропаганды. Машинизируясь, война превращает людей в винтики своего гигантского механизма. И человеческое порой прорывается отнюдь не в порывах милосердия, а как… в Камыше.

И объективно готовя Россию к грядущим, еще более жестоким войнам, я это обездушивание усиливаю. Причем — сознательно. В белых перчатках, с заплаканными платочками в руках войны и прежде-то не выигрывались, а теперь тем паче. Хитрость против хитрости, полководческий интеллект и инженерная смекалка наших против тех же качеств у других. А главное — четкое разделение на своих и чужих. Без сантиментов.

Конечно, мне в некотором смысле проще. Я знаю, что случится через пять, десять, двадцать пять лет, через полвека, век и далее. Вернее — что случилось бы, не появись на исторической арене новый фактор — я бы его скромно назвал АПШ-фактором, по своим инициалам. Однако я уверен, что и с учетом АПШ-фактора, долгого мира не то, что на всей планете, а даже и в Европе не будет никогда.

Если мне удастся добиться того, что я задумал, Российская империя, может быть, не допустит истребление славян на Балканах в семидесятых годах текущего, XIX века. Создаст на Тихоокеанском ТВД мощный броненосный флот, вооруженный новейшими образцами и не позволит императорской Японии нанести нам позорного поражения. А следовательно — не будет спровоцировано восстание 1905 года с последующими событиями.

К неизбежной Первой Мировой Российская Империя придет с совершенно иным промышленным и научным потенциалом. И не даст себя развалить в 1917–1921 годах, как это случилось в предыдущем варианте истории. Откровенно говоря, мне все равно кто будет править моей страной — царь или парламент, министры-капиталисты или революционеры. Главное, они не должны допускать распада империи, как бы она ни называлась.

И предотвращать этот распад нужно уже сейчас. Не знаю, были ли в первом варианте во время Крымской войны события, сходные с тем, что произошло в Камыше? Вероятно — да, но не в таких масштабах. И будь я рафинированным интеллигентом, я бы, наверное, начал спрашивать себя — не вызванный ли моими стараниями недавний разгром британской кавалерии и турецкой пехоты стал причиной творившихся в сей деревеньке зверств?

К счастью — я не интеллигент. И в средствах, признаться, не слишком разборчив. Я даже способен на хладнокровное рассуждение, ведущее к пониманию пользы от этой расправы французских нелюдей над мирными поселянами, заставляющей вспомнить о белорусской Хатыни. Может, оно встряхнет русское общество? Заставит его, не жмурясь, прямо взглянуть в кладезь отворившейся бездны? Очень хочется в это верить.

Вагон неимоверно раскачивало. За окнами выла рождественская вьюга, втискивая снежинки между рамой и оконным стеклом. А в мозгу моем стучали пламенные строчки. Не мои — ибо я, вопреки общему убеждению, не поэт, а лишь плагиатор будущего, в самом широком смысле этого слова. И потому, открыв удобнейший дорожный саквояж фирмы «Две Лизы», я достал бумагу и карандаш, чтобы не возиться с пером и чернильницей — кстати, надо бы наладить производство «вечных перьев» — и начал записывать строфы великого стихотворения, адаптируя их к нынешним реалиям.

* * *

Николай Павлович Романов — первый в династии правящий под этим именем — вызвал к себе министра иностранных дел Нессельроде. Карл Васильевич отправился в Зимний дворец с тревогой в сердце. Он знал, что император болен и полярная стужа, захватившая столицу, несмотря на жаркое пламя в печах дворца, не способствовала улучшению его здоровья. Пятьдесят восемь лет еще не старость и если случится непоправимое в разгар войны, вряд ли это улучшит положение России.

Тревожило Карла Васильевича не только это. Известия, полученные из Крыма, потрясли его. Как и всякий честный человек, он не мог представить уровень такого зверства. Да, солдаты народ грубый, и во время Отечественной войны веселые галлы по отношению к мирному населению российских сел показали себя не лучшим образом, уступая в зверствах лишь полякам, но чтобы насильничать над женщинами, рубить палашами почтенных старцев и жечь дома!

Нет, воображение министра отталкивалось от тех мрачных картин, которые поневоле рисовались ему. Он привык к дипломатии, которая совершается на вощеных полах дворцов, в тиши уютных, набитыми книгами, кабинетов. Послы иностранных держав улыбаются, расшаркиваясь перед тем, кто представляет внешнюю политику крупнейшего в мире государства, но едва ли не впервые Нессельроде осознал, что не это определяет отношения между народами.

Кому как не министру иностранных дел России было знать, что за плечами лощеных европейских дипломатов стоят их хорошо вооруженные армии и морские флоты. И не ноты, не договоры, не следование заповедям Господа нашего определяют решения французов, австрийцев, пруссаков, а тем более — англичан. Они руководствуются лишь собственными, зачастую шкурными интересами. И только сила оружия и страх перед неизбежностью наказания может остановить их.

Едва граф выбрался из кареты, поставленной на полозья, ибо колеса вязли с снегу, который не успевали убирать с петербуржских улиц дворники, как его немедленно провели к императору. В личные покои. Это тоже было весьма тревожным знаком. Лакей провел Нессельроде в спальню, где и впрямь было жарко натоплено. Короткий зимний день померк за окнами и по покою разливался непривычно ровный, бестрепетный свет.

Министр невольно улыбнулся. Оказывается и в царском доме уже перешли со свечей на «шабаринки», как прозвали в народе керосиновые светильники, вслед за пушками нового образца. Граф был уверен, что уж это название точно переживет свой век. Однако улыбка тут же сползла с его лица, едва он взглянул на самодержца. Впервые в своей долгой жизни, Нессельроде видел монарха в постели.

— Слышали, конечно, Карл Васильевич, — слабым голосом осведомился император.

— Так точно, ваше императорское величество.

Николай махнул рукой, дескать, без чинов. Министр поклонился. В другой ситуации его бы обрадовал такой знак доверия от царя. Единственный в Империи, кто подписывался одним лишь именем и имел право обращаться на «ты» к кому угодно, Николай дал Нессельроде понять, что намерен говорить с ним не как с сановником, а как — с другом. Это дорогого стоило.

— Что предприняли по своему ведомству, Карл Васильевич?

— Прошу вашего дозволения, Николай Павлович, выслать из столицы всех сотрудников французского посольства. Ноту мы уже подготовили.

— Высылайте. К тому же, это в их собственных интересах… На Невском уже громят модные французские магазины… Дмитрий Гаврилович, конечно, принимает меры, но… Я понимаю своих подданных… Оленька из Штутгарта пишет, что узнав о зверствах французских солдат, велела сжечь все свои парижские платья… Наивно, конечно…

— Надеюсь, великая княжна и ее супруг находятся в полном здравии?

— Да, благодаря Бога… Однако вернемся к делам, Карл Васильевич.

— Я весь внимание, ваше величество.

— Ноты и даже возможного разрыва дипломатических отношений мало, Карл Васильевич. Считаю, что следует подготовить целый ряд мер по наказанию Французской империи, в доступных нам пределах. Я уже поручил Егору Францевичу составить записку, с предложениями по отчуждению и распродаже собственности, а также — по изъятию финансовых средств в банках империи, принадлежащих подданным Наполеона Третьего, каковые средства направить на нужды сражающейся армии, а также — на вспомоществование семьям пострадавших при резне в Камышах.

— Весьма смелый шаг, Николай Павлович, — произнес министр иностранных дел, — но, если позволите, высказать свое соображение — самодержец, полулежащий на высоко взбитых подушках, кивнул — не повлечет ли это аналогичных мер французского правительства в отношении ваших подданных, проживающих за границами Империи?

— Наверняка, повлечет, — сказал император. — Вероятно, понесет финансовые и имущественные потери и моя семья. Другой вопрос, а к чему нам, россиянам, собственность, а тем более — денежные вложения в иностранных банках? Кого мы этим поддерживаем? Не на проценты ли от наших вкладов французы, турки и англичане содержат свои армии, ныне пребывающие на нашей земле? Не пора ли нам пересмотреть свое благодушное отношение к Европе? Может, уже достаточно видеть в них учителей и образец для подражания? И не настало ли время научиться лицезреть в них врагов?

От столь длинной и страстной тирады самодержец задохнулся и принялся мучительно кашлять. В спальню императора решительно вошел его личный медик Николай Федорович Арендт, напоил своего венценосного пациента микстурой. Укоризненно посмотрел на Нессельроде. Прокашлявшись, царь несколько минут молчал, потом произнес с не меньшей убежденностью:

— Болезнь заставила меня о многом передумать… Осознание собственной бренности вообще способствует прояснению ума… И чем дольше я думаю, тем яснее вижу, что деятельность Екатеринославского помещика, генерал-майора Шабарина имеет неоценимое значение для империи… Саша писал мне из Крыма, что именно благодаря новому, прежде небывалому подходу к управлению войсками и видам вооружения, мы нанесли британцам и их союзникам туркам, чувствительный урон… Моя венценосная сестра, королева Виктория, оплакивает отпрысков знатнейших фамилий своей империи, что ж — поделом. Не трогайте Россию!.. Но я не об этом сейчас… Шабарин… Екатеринославская губерния, при всем моем восхищении переменами в ней происходящими, слишком мала, чтобы оставаться единственным местом его поприща…

— Вы совершенно правы, ваше императорское величество.

— В таком случае, вы не станете возражать, если я назначу Алексея Петровича, вице-канцлером, Карл Васильевич.

* * *

Если дорог тебе твой дом,

Где ты русским выкормлен был,

Под бревенчатым потолком,

Где ты, в люльке качаясь, плыл;

Если дороги в доме том

Тебе стены, печь и углы,

Дедом, прадедом и отцом

В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад

С майским цветом, с жужжаньем пчёл

И под липой сто лет назад

В землю вкопанный дедом стол;

Если ты не хочешь, чтоб пол

В твоем доме француз топтал,

Чтоб он сел за дедовский стол

И деревья в саду сломал…

Если мать тебе дорога —

Тебя выкормившая грудь,

Где давно уже нет молока,

Только можно щекой прильнуть;

Если вынести нету сил,

Чтоб француз, к ней постоем став,

По щекам морщинистым бил,

Косы на руку намотав;

Чтобы те же руки ее,

Что несли тебя в колыбель,

Мыли гаду его белье

И стелили ему постель…

Если ты отца не забыл,

Что качал тебя на руках,

Что хорошим солдатом был

И пропал в кавказских снегах,

Что погиб за Смоленск, Москву,

За отчизны твоей судьбу;

Если ты не хочешь, чтоб он

Перевертывался в гробу,

Чтоб икону с ликом Христа

Взял француз и на пол сорвал

И у матери на глазах

На лицо Ему наступал…

Если ты не хочешь отдать

Ту, с которой во храм ходил,

Ту, что долго поцеловать

Ты не смел, — так ее любил, —

Чтоб французы ее живьем

Взяли силой, зажав в углу,

И распяли ее втроем,

Обнаженную, на полу;

Чтоб досталось трем этим псам

В стонах, в ненависти, в крови

Все, что свято берег ты сам

Всею силой мужской любви…

Если ты французу с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Помолчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть француза убил твой брат,

Пусть француза убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужого ружья не мстят.

Раз француза убил твой брат, —

Это он, а не ты солдат.

Так убей француза, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, —

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Когда я умолк, среди собравшихся еще несколько мгновений царила тишина. Слегка переиначенные мною строчки Константина Симонова, которые будут — будут ли? — написаны спустя почти столетие, проникли в сердца севастопольцев — морских и армейских офицеров, солдат и матросов, барышень и господ, простых горожан. Все они собрались на Малаховом кургане, когда узнали, что я там буду читать «свое» новое стихотворение.

Я намеренно собрал их здесь. После событий в Камышах, Севастополь все еще бурлил. В вольноопределяющиеся шли сотни мужчин всех сословий — и дворяне и парни из купеческого сословия и мещане и мужики. Здесь, на Малаховом кургане, которому в первой версии истории, предстояло стать одним из самых легендарных мест, символов Севастопольской обороны, я собирался сколотить отряд добровольцев. Именно так, даже не своим полком, или корпусом. Это дело общее.

Высадка в Камышовой бухте должна стать частью общей операции Черноморского флота по блокаде Проливов и осаде Константинополя. Только Россия должна контролировать то бутылочное горлышко, через которое к Крыму, Азовскому морю и вообще — к Новороссии враг может в любой момент перебросить морем свои войска. Столица родины Русского Православия, священный Константинополь, должна быть очищена от британских шпионов.

И султану, если он хочет сохранить свою империю, придется согласиться на наш контроль над Проливами. Блокировав их, мы пресечем логистику англо-французского экспедиционного корпуса с моря. Да и все сделаем для того, чтобы поставки по суше были крайне затруднены. Этот поход русской эскадры к Босфору отвлечет внимание врага от места высадки нашего десанта у Камышей. Вот только участвовать в ней будут лишь добровольцы.

Вдруг тишина взорвалась криками:

— Правильно, Шабарин!

— Мы отомстим!

— Веди нас, Ляксей Пятрович!

Я поднял руки, призывая к тишине. И когда крики смолкли, сказал:

— Объявляется сбор пожертвований на нужды пострадавших жителей Камыша. Желающие внести лепту, подходите вот к этому столику… А тех, кто хочет поговорить на… иную тему, жду в этом вот шатре.

Произнеся эти слова, я сошел под гром аплодисментов с помоста, на котором выступал и действительно вошел в шатер, вход в который охранялся матросами Севастопольского флотского экипажа. Здесь стоял стол и два стула. Один для меня, другой — для «желающих поговорить на иную тему». Одобренные мною кандидаты по крытому переходу попадут во второй шатер, для медицинского освидетельствования.

Едва я уселся за стол и вынул из кожаной папки листок, для составления списков, как полог шатра был отогнут в сторону. Увидев вошедшего, я невольно поднялся.

— Лев Николаевич!

От автора:

Воздушные бои в небе Афганистана, Анголы и Ливии от первого лица. Противостояние великих держав на Ближнем Востоке и Балканах. Всё это в циклах об офицерах-попаданцах в СССР от Михаила Дорина.

На все книги скидки от 70%

«Авиатор» https://author.today/work/257877

«Афганский рубеж» https://author.today/work/371727

«Военкор» https://author.today/work/439649

Глава 19

Новости из России всегда раздражали Наполеона III. Как и сама Россия. Он вообще не понимал, как может существовать столь непомерно огромное государство, где почти нет не то что железных, а обыкновенных шоссейных дорог. А по тем, что есть, нельзя проехать, не увязая на каждом лье в грязи или в снегу?

Как его царственный брат император Николай умудряется управлять этим колоссом, если посланный из столицы указ достигает тех, кому он предназначен, через недели, а то и месяцы? Россия — это не страна, а необозримое даже для мысли пространство, населенное дикими племенами и угрюмыми каторжниками.

В этом Шарль Луи был искренне убежден. И потому получив донесение от де Сент-Арно о «incident mineur dans un village côtier — малозначительном инциденте в прибрежной деревне», он лишь отмахнулся. Этот Леруа скоро станет доносить о каждом, прихлопнутом им комаре, потому что ничем иным он похвастать более не может.

А как славно все начиналось! Какую мощь продемонстрировала всему миру Французская империя, выслав в Крымскому полуострову свой сильнейший в Европе военно-морской флот. Одной лишь вспомогательной амуниции она завезла в этот дикий край столько, что можно было бы воздвигнуть город.

Более шести тысяч туров — плетеных корзин без дна — и свыше полутора тысяч фашин, тридцать тысяч кирпичей и сто тысяч мешков для земли, громадное количество лопат и кирок — и все это для постройки оборонительных укреплений. А — повозки, а походные печи? А запасы продовольствия — хлеба, сухарей, соли, риса, сахара, кофе, говядины, свинины, спиртного и фуража?

Франция щедро снабдила свою армию всем необходимым, дабы обеспечить ее успех в Восточной войне. Все европейские и американские газеты взахлеб писали о том, что солдаты Наполеона, который был третьим по династическому счету, но стремился стать первым во всем, должны, наконец, обрушит этого дикого колосса на глиняных ногах.

И где результат⁈ «Le temps des grandes et rapides déceptions — Время великих и быстро наступивших разочарований» — так называли теперь сражение на реке Альме. Русские проявили там не только свое знаменитое медвежье упорство, но и явили новейшие системы вооружения, а также — отличное умение с ним обращаться.

Это было не сражение даже, а — бойня! Раненых оказалось столько, что им не успевали оказывать медицинскую помощь на месте и вывозить их в военный лагерь. Самых «тяжелых» морем отправляли в Константинополь и в албанский городок Скутари, где пришлось наскоро разворачивать крупные военные госпитали.

Изувеченные солдаты и офицеры умирали по пути туда или под ножом хирурга, ибо операции делались без анестезирующих и обеззараживающих средств. И это в довесок к тому, что еще до высадки на Крымский полуостров в союзных войсках началась холерная эпидемия, которая и не думала прекращаться.

Не радовало Наполеона III и поведение России вне театра военных действий. Мало того, что в Петербурге начались погромы французских модных магазинов, так и шпионы доносили слухи о том, что царь якобы намеревается изъять все денежные средства и недвижимое имущество подданных Французской империи, которые ведут дела в его варварском государстве. А нас за что⁈

Если Николай решится на это, Шарль Луи готов принять аналогичные меры. А если потребуется — то и арестовать всех русских, которые предпочитают коротать свои суровые полярные зимы на южных курортах Франции. Мир должен увидеть, что племянник Наполеона Бонапарта умеет проявить твердость.

Шарль Луи до сих пор не мог забыть ту характеристику, которую дал ему — Императору Франции — русский посол в Англии Бруннов: «…до сих пор у него смешение в голове. Он разом мечтает о нескольких авантюрах. Немного о Бельгии; рейнские границы; маленький кусочек Савойского пирога; много католицизма с примесью некоторых воспоминаний об итальянском карбонаризме; распространение завоеваний в Алжире; египетские пирамиды; иерусалимский храм; восточный вопрос; колонизация в центре Америки; наконец, словечко от Ватерлоо, перенесенное на берега Англии, вот, в их быстрой смене, мечтания, которые проходят через этот странно организованный мозг…».

Странно организованный мозг Луи-Наполеона действительно жаждал всего и сразу. В своих мечтал он видел шеренги французских солдат в красных штанах, марширующих и по России и по Бельгии и по Алжиру и по Мексике. Империя не должна ограничивать свои притязания. Дядя это хорошо понимал. И что не удалось Наполеону I, должно получиться у того, кто добавил к своему титулу еще две римских единицы.

Вот только тогда придется вывести свои войска из России — сказала Шарлю Луи тень его великого родственника. Пусть громят магазины модных тряпок, пусть отнимают имущество его подданных, имевших глупость обзавестись им в варварской северной стране, пусть даже этот гнусный предатель Клодт придает причиндалам своих каменных коней профиль его, Наполеона III. На все это можно закрыть глаза, но потеря армии и флота поставит жирный крест на всех иных его планах.

«Отозвать немедленно!» — мелькнула паническая мысль, потому что внутреннее ощущение нарастающей катастрофы захлестнуло «странно организованный мозг» Шарля Луи. Взгляд его снова упал на донесение маршала Леруа де Сент-Арно — главнокомандующего французской экспедиционной армией в Крыму. Император Франции схватил его. И строчки донесения, вставленные между делом «…incident mineur dans un village côtier…» поплыли у него перед глазами.

* * *

— И вы, граф, желаете принять участие в этом деле?

Молодой артиллерийский офицер, будущий всемирно известный писатель, задумчиво пощипал жиденькие усики.

— Если я правильно вас понял, Алексей Петрович, вы затеяли весьма опасную вылазку.

— Да. И велики шансы, что ни один из нас назад не вернется, — ответил я вполне откровенно.

— Это мне подходит, — улыбнулся Толстой.

Рука моя, готовая открыть список добровольцев, зависла над девственно чистым листом бумаги. Я понимал меру своей ответственности. Одно дело приписывать себе стихи и песни, которые будут написаны в отдаленном будущем или — уже не будут написаны. Другое — при самом печальном развитии событий лишить Россию и все человечество «Войны и мира», «Анны Карениной», «Севастопольских рассказов». Фактически росчерком пера я могу уничтожить гигантский пласт мировой культуры. А с другой стороны, как я могу отказать русскому офицеру, сознательно идущему на риск?

— Вы с шабаринками знакомы, ваше сиятельство?

— Не только видел в деле, но и имел честь командовать батареей на Альме.

Я это знал, но на всякий случай уточнил. Мне нужна была спокойная уверенность в голосе этого человека. И я ее услышал.

— Придется высаживаться вместе с орудиями и сходу открывать огонь, прикрывая десант, — сказал я.

Толстой деловито кивнул, а я продолжал:

— На вылазку пойдем не сразу, Лев Николаевич, сначала отработаем все в учебных боях.

В глазах артиллериста мелькнул огонек любопытства.

— Если я правильно понял вас, господин генерал-майор, вы полагаете не просто обойтись учебными стрельбами, но отработать всю операцию полностью?

— Да. При том, что часть солдат и офицеров будут «драться» за противника. Поелику возможно отработаем в условиях наиболее приближенных к боевым, — сказал я, давно уже не заботясь о соответствии применяемой мною терминологии реалиям эпохи.

— И тем надеетесь снизить возможные потери, — кивнул начинающий писатель.

— Совершенно верно. При том, исходя из соображений, что противник заведомо сильнее и многочисленнее.

— Интересный подход, — одобрил Толстой. — У нас обычно ограничиваются муштрой и шагистикой.

Я бы ему с удовольствием изложил свои идеи по части подготовки специальных подразделений, но времени было в обрез. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Ведь вы литератор, граф.

— Начинающий, — скромно уточнил будущий потрясатель умов.

— Вернемся живыми, я вам подарю пишущую машину моей конструкции. Очень, знаете ли, облегчает канцелярский и писательский труд.

— Заранее благодарю.

— Вношу вас в список, Лев Николаевич, а теперь прошу пройти в соседний шатер для медицинского освидетельствования.

— Но я здоров!

— Нисколько не сомневаюсь в этом, ваше сиятельство, но правило для всех одно. Я должен быть уверен, что каждый из участников десанта сможет перенести весьма непростые условия вылазки.

Если будущий автор «Войны и мира» обидится, мне же легче. Я знал, что многие офицеры могут воспротивиться принудительному медосмотру, не подозревая, что это тест на психологическую устойчивость.

— Я понял вас, Алексей Петрович, — сказал Толстой. — Вы совершенно правы. Буду рад служить под вашим началом, господин генерал-майор.

Он поднялся, откозырял и направился по крытому переходу к следующем шатру, а ко мне вошел… британский журналист.

— Интервью не даю, мистер Говард! — отрезал я.

— Простите, сэр, — откликнулся англичанин. — Я пришел не для этого, хотя, признаюсь, был бы рад взять у вас интервью… Правда, это достаточно новая форма журналистики… Первым был мой соотечественник, известный писатель Льюис Кэролл…

— У меня очень мало времени, мистер Говард.

— Да, простите сэр! Я хочу принять участие в задуманном вами деле.

— А откуда вам известно, что я задумал?

— Догадываюсь.

— И, разумеется, намерены сообщить о своих догадках в «Times»

— Нет. Во-первых, ваши люди и шагу мне не дают ступить без пристального за мною наблюдения, а во-вторых, мне догадки неинтересны, я хочу все увидеть своими глазами.

— Благородное желание. Увидеть своими глазами и… солгать в репортаже. Истинный стиль британской журналистики.

— Возможно, у вас есть основания так утверждать, но в своих репортажах я всегда подчеркиваю храбрость и находчивость русского солдата.

— Ладно. Не будем спорить. Если вы хотите принять участие в деле, вам придется пройти медицинское освидетельствование и подготовку, во время которой никаких контактов с внешним миром, включая письма родным. Также я должен предупредить вас, что существует значительный риск тяжелого ранения или даже гибели.

— Моя профессия — это риск.

— Тогда пройдите вот по этому переходу к следующему шатру. Если врачи установят, что вы готовы принять участие в подготовке, вас отправят в лагерь.

— Благодарю вас, мистер Шабарин.

— Не за что. Учтите, что никто с вами цацкаться не будет. У нас все равны — и офицер и солдат и иностранный журналист. В дело идут только добровольцы… Следующий!

Говард поклонился и вышел. За ним в шатер вошел… офицер фельдъегерской службы. Откозыряв, доложил:

— Ваше высокопревосходительство, вам пакет из канцелярии его императорского величества!

Он вынул из своей сумки скрепленный сургучными печатями пакет и протянул мне. Любопытно, может мне, наконец, присвоили чин генерала-лейтенанта? Вскрыл ножом для разрезания бумаг пакет, взломав печати. Хм, указ… «Божию милостью мы, Николай Первый, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая…». Я пробежал глазами весь текст и с досадой швырнул указ на стол.

— Ну надо же, как это не вовремя!

* * *

Ба-бах! Ба-бах! — палили пушки. И дым стелился над водой, запутываясь в камышах. Стреляли с берега. Вплотную к берегу монитор подойти не мог, слишком мелко. И десант бросал сходни, скатывал по ним орудия, прыгал в ледяную воду и сразу шел в атаку. Артиллеристы открывали огонь по готовности, чтобы подавить вражескую артиллерию, препятствующую высадке. И когда выстрелы противной стороны смолкали, начиналась рукопашная.

Дирижер этого оркестра смерти, генерал-майор Шабарин, кивнул сигнальщикам — отбой! Замелькали флажки, умолкли орудия. Атакующие остановились. Боцмана высвистели общее построение и десант и защитники береговых укреплений быстро вытянулись в одну шеренгу. Командир прошел вдоль строя, глядя на мокрых — клеенчатые штаны и куртки держали воду, но недостаточно — уставших, но воодушевленных добровольцев. Военные стояли со штатскими вперемежку.

— Ну что ж, на сегодня неплохо, — сказал генерал-майор. — Объявляю отдых и обед до четырех часов. Офицеров прошу ко мне на разбор после… Хм, учебных действий. Разойтись!

Строй распался. Вольноопределяющиеся кинулись к кострам, сушиться и греться. А там уже дымили печи полевых кухонь. Кашевары ворочали черпаками в котлах, над которыми поднимался, растекаясь по лагерю, ароматный пар гречневой каши с тушенкой. В реальном деле такой роскоши не будет. Придется согреваться на ходу и харчится, выскребая ложками тушенку из жестяных банок. А о чае со сгущенкой можно будет только мечтать.

Офицеры собрались возле палатки Шабарина. Он кивнул своему адъютанту и тот кинулся накрывать на грубо сколоченный деревянный стол. Разбор полетов не обязательно проводить на голодный желудок. Здесь же, в палатке, офицеры могли быстро переодеться в сухое. До начала следующих тренировок их денщики высушат и починят то, что сейчас было мокрым и оборванным.

— Сегодня, господа, вы действовали лучше, чем вчера, — заговорил генерал-майор, — но это не повод расслабляться. Сами понимаете, условия настоящего боя нельзя воспроизвести на учениях. Потому что стрельба будет вестись боевыми, а вокруг будут падать в воду и грязь тела ваших боевых товарищей. Да-да, господа, именно — товарищей, независимо от сословия и званий. Во время нашей вылазки не будет низших чинов и господ. Я их отменяю. Офицер должен будет драться за рядового как за самого себя. Я понятно выражаюсь, господа!

— Так точно, господин генерал-майор, — выразил общее мнение Толстой.

— Тогда приступим… И раз уж вы, граф, подали голос. Начнем с вас… Огонь вы открыли на тридцать секунд позже, чем требовала обстановка.

— Учту, Алексей Петрович.

— Не просто учтете, а отработаете маневр сверх общего времени учений.

— Слушаюсь, господин генерал-лейтенант.

— Поручик Ртищев, — продолжал Шабарин. — Ваши ребята сегодня показали себя неплохо, но учтите, что деревянные ружья легче железных и придумайте какие-нибудь утяжелители, чтобы бойцы вашего взвода не размахивали ими, как повесы тросточками на Приморском бульваре.

— Будет исполнено, господин генерал-лейтенант.

У Шабарина нашлось, что сказать и другим офицерам — командирам взводов десанта в Камышовую бухту. Закончив разбор, генерал-майор поднялся и отправился к рядовым. Увидев его, десантники начинали вставать, но он знаком велел им не отвлекаться от своих занятий. Рядовыми здесь были люди разных сословий — мужики, купцы, дворяне. За неделю учений все различия стерлись. Те, кто не выдержал, отсеялись в первые дни. И те, кто переоценил свои силы и те, кто не смог переступить через перегородки, разделяющие русское общество XIX века.

Остались лишь те, кто жаждал отомстить захватчикам больше, чем сохранить социальные предрассудки. Как ни странно, среди оставшихся оказался и Говард. Былого британского лоска и следа не осталось. Похудел, осунулся, но держался. Десантники звали его попросту «Ваней» и он отзывался на это простецкое имя. Неужто что-то понял, журналюга? Или хитрит, а в уме уже стряпает статейку, где красочно описывает диких русских медведей, которым все нипочем — а тем более, утонченная европейская цивилизация?

— Ну как, Джон, обвыкаетесь?

— Помаленьку, — по-русски ответил он.

— Ваш командир говорит, что вы неплохо деретесь. Даже показывали солдатам какие-то приемы. Что это? Тайский бокс?

— Ушу, — скромно ответил англичанин.

— В самом деле? Вы владеете секретами монахов из монастыря Шаолинь?

— Да. Я год прожил в нем.

— Тогда вам отдельное задание. Будете тренировать наиболее талантливых ребят.

— Слушаюсь, сэр!

— Ну отдыхайте.

И Шабарин продолжил обход учебного лагеря. Русская эскадра уже готова была выйти к Босфору. Южная армия, под командованием Горчакова, все же уперлась южнее Бухареста. Австрияки, даже если бы захотели, не смогли бы помочь своим союзникам. Хотя тайные переговоры между Англией, Францией, Австро-Венгрией, Пруссией и Швецией о расширении антирусской коалиции идут.

Газеты, с легкой руки Хвостовского, и не без участия Шабарина, метко окрестили ее «коалицией желающих». А в Екатеринославской типографии напечатали большим тиражом линогравюру с изображением того, кто, кого и в какой позе в этой коалиции желает. Ничего, вскоре у них пропадет всякое желание. Русский медведь покажет всем этим ослам, который мнят себя львами, волками и лисами, что такое его тяжелая лапа.

* * *

— Я знаю сотни способов выманить русского медведя из его берлоги, но не знаю ни одного — как его туда загнать обратно, — повторил фрайхерр фон Вертер слова своего приятеля, депутата Соединенного ландтага прусского королевства Отто фон Бисмарка, завершая речь на тайном совещании представителей пяти государств, которое проходило в Цюрихе.

Тайным оно было лишь на бумаге. Потому что русские и европейские газеты вовсю уже высмеивали жалкие попытки «каолиции желающих» договориться о том, чтобы выступить единым фронтом против громадного варварского государства на Востоке. Даже у англичан, после уничтожения «легкой кавалерии» под Севастополем, пропал былой пыл. Да, они отправили корабли к Архангельску и к Камчатке, но даже при успехе этих операций вряд ли Русский медведь почувствует что либо, кроме щекотки.

Что уж говорить об остальных. Австрийцам не удалось вытеснить армию Горчакова из Румынии. Шведы хоть на словах и мечтают о реванше за поражение в Северной войне, но на деле былая мощь их королевства осталась в прошлом. Пруссия, как выяснилось, и вовсе не желает участвовать в войне с Россией. А французский император подвержен каким-то странным колебаниям. Единственный народ в Европе, который полон решимости драться с московитами — это поляки, которые бредят Великой Польшей от «можа до можа», но готовить новое восстание в Царстве Польском дело не быстрое. Особенно — с учетом поражения всех предыдущих. И результата не гарантирует.

— У меня есть сведения, что фон Вертер будет назначен новым послом в Петербурге, — неприязненно произнес посланник шведского короля Оскара I, Роберт Фредрик. — Я вообще не понимаю, зачем Фридрих Вильгельм послал его сюда?

— Понятно — зачем, — отмахнулся Феликс Шварценберг, представитель австрийского императора. — Прусский король не желает ввязываться в войну с русскими, а вслух это произнести духу не хватает. Вот и послал этого хитрого лиса — фон Вертера…

Эти двое лишь выразили общее разочарование, которое накрыло участников совещания, хотя далеко не все из них решились это высказать вслух. Остальные срочно строчили донесения своим сюзеренам, в которых выставляли себя пламенными борцами с русским милитаризмом, а своих коллег — нерешительными, а то и откровенно — трусливыми соглашателями.

Делать в Цюрихе большинству из них было больше нечего, но они не торопились разъезжаться, тем более, что их пребывание в Швейцарии оплачивалось из государственных средств. Они словно ждали, что вот-вот будет получено известие, которое все перевернет с ног на голову и они с полным правом вернутся за стол переговоров. Коалиция против России будет, наконец, создана.

Давно уже пора разобраться с этим рыхлым беспредельным пространством, чьи недра полны сокровищ, леса — пушных зверей и первоклассной древесины. Народ привычен к ярму, так что ему все равно на кого работать — на своих ленивых и невежественных помещиков или на рачительных и бережливых немецких бауэров. Кнут есть кнут — какая разница чья рука сжимает его рукоять, если результат один и тот же?

Вечером представители пяти стран собрались на ужин. Пили рейнское и шампанское, говорили пространные речи. Через каждое слово — Европа, бремя белого человека, цивилизация. Захмелев, перешли на более свободные темы. Например — о бабах, пардон, о пышнотелых фройляйн, которые обслуживают знатных гостей в номерах гостиниц и денег за это не требуют. Вот оно истинно швейцарское гостеприимство!

Разгорячившись воспоминаниями, стали поспешно собираться, чтобы провести еще одну последнюю ночь и с милыми, сговорчивыми горничными в отеле. В этот момент в зал вошел фельдъегерь с пакетом от кабинета министров Французской империи для Лионеля де Мустье, который представлял на совещании Наполеона III. Захмелевшие европейские политики, затаив дыхание, наблюдали, как француз вскрывает пакет ножом, которым только что кромсал на своей тарелке пулярку.

Де Мустье не спешил. Да и после изрядной дозы рейнвейна перед глазами у него все плыло. Одно дело щупать сочные прелести швейцарок — здесь вряд ли промахнешься даже в темноте — другое — вчитываться в витиеватые закорючки официальной депеши. Остальные представители коалиции желающих поскорее вернуться в номера, мысленно костерили этого неторопливого галла, пьяно водящего лорнетом над бумагой. Наконец, он поднял голову и глаза его наполнились слезами радости.

— Господа! — возвестил он. — Только что получено известие, которое в корне меняет сложившуюся на континенте военно-политическую ситуацию!

— Что? Неужели скончался император Николай? — нетерпеливо осведомился швед Роберт Фредрик.

— В Царстве Польском новое восстание? — с надеждой спросил австриец Феликс Шварценберг.

— Флот ее величества все-таки высадил десант в Балаклаве и русские бегут из Севастополя? — предположил посланник королевы Виктории, сэр Роберт Пил.

— Скорее всего — у императора Наполеона Третьего сменились намерения, — ядовито заметил пруссак фон Вертер.

— А вот и не угадали, господа! — с пьяной развязностью улыбнулся Лионель де Мустье. — Произошло нечто гораздо более вдохновляющее… Прежде всего — вдохновляющее нас на продолжение наших переговоров.

— Похоже, Марте придется немного подождать, — вздохнул англичанин, неизвестно, чем более расстроенный — тем, что его предположение не оправдалось или тем, что раздевание покорной и мягкой, как овечий сыр, горничной откладывается на неопределенное время.

* * *

Ветер упорно гнал волны на берег и паровая машина монитора «Стрелянный воробей» едва удерживала его на достаточном расстоянии от каменистого мелководья. Вопреки названию, камыша в Камышовой бухте не обнаружилось. Или его выжгли проклятые французы. Зато вдоволь оказалось пронизывающей до костей сырости, обледенелых камней у береговой кромки и темноты, пока еще не нарушенной ни единой вспышкой пушечного или ружейного выстрела.

Основной десант шел на шлюпках, которые могли подойти к месту высадки вплотную, а вот пушки придется тащить до суши по ступицы в воде. Причем тащить — силами самих артиллеристов. Такой роскоши, как тягловые лошади, десант себе позволить не мог. С монитора спустили в воду широкие трапы, по которым расчеты, при помощи экипажа, начали спускать шабаринки. В это же время на веслах подошли основные силы десанта, вооруженные пулеметами, винтовками и револьверами. Ну и — ножами и шашками.

Я пока оставался на борту «Стрелянного воробья». Должен был убедиться, что все мои люди благополучно достигли берега. Тогда я отдаст команду артиллеристам монитора открыть навесной огонь по французским укреплениям. Как недоставало инфракрасной оптики! В кромешной тьме январской ночи хорошо скрыто высаживать десант да и то — пока противник его не обнаружил. Куда хуже, что нельзя видеть, что твориться на позициях врага.

Ничего. Недаром последние несколько тренировок проходили именно ночью. Десантники привыкли, что действовать придется впотьмах. Правда, в заранее условленное время, специально засланные во вражеский тыл корректировщики должны будут зажечь костры позади французских позиций. Если, конечно, корректировщиков заранее не переловили. Жаль будет. Ведь на эту миссию согласились самые отчаянные ребята. Чеканя шаг по деревянному настилу подошел Толстой.

— Ваше высокопревосходительство, все орудия на берег доставлены! — доложил он.

— Отправляйтесь следом, Лев Николаевич, — сказал ему я. — Старайтесь подкатить пушки как можно ближе к вражеским укреплениям и открывайте огонь, едва смолкнут орудия монитора.

Приложив руку к козырьку клеенчатой фуражки, будущий классик русской литературы развернулся было на каблуках, как командир десанта заметил:

— И не забудьте надеть каску, граф. Ваша голова еще пригодится России.

— И вы не забудьте, Алексей Петрович, — напомнил Толстой. — Полагаю, что ваша голова ценнее.

Я кивнул. Ему пришлось приложить массу усилий, чтобы в мастерских Севастополя не только спешно изготовили металлические каски для личного состава десанта, а также — примитивные бронежилеты, но и к тому, чтобы добровольцы привыкли к этой, невиданной в сей эпохе амуниции. Поначалу добровольцы вообще думали, что это лишь хитрые учебные приспособления, вроде — утяжелителей на деревянных ружьях. Дескать, в бою такую тяжесть их таскать никто не заставит. Ошиблись, орёлики.

Я пристально всматривался во тьму. Не забывая поглядывать на циферблат своих часов, римские цифры на котором один ловкий часовщик в Екатеринославе пометил фосфором. Ежели не зажжется ни один корректировочный огонь на берегу, ровно в час по полуночи он, командир десанта, отдаст команду открыть огонь. Часы тикали, стрелки отщелкивали минуты, подходя к роковой черте. Глаза от пристального всматривания начинали принимать желаемое за действительно, реагируя даже не мигание звезд.

Поэтому и не сразу поверил своим глазам, когда увидел затеплившийся огонек справа, затем — слева. Протянул бинокль командиру монитора.

— Взгляните, Павел Францевич!

Тот взял оптику, всмотрелся.

— Вижу огонь в десяти кабельтовых справа и в двенадцати — слева, — доложил он и добавил: — С некоторой погрешностью, разумеется.

— Ничего, Павел Францевич, — откликнулся я. — Делаем, как договорились. Как только я доберусь до берега — открывайте огонь.

Командир «Стрелянного воробья» кивнул. Я взял у него бинокль, сунул в кофр, надел каску и зашагал к сходням. С ног до головы, как и весь десант, я был одет в специальный проклеенный комбинезон. И все же, погрузившись по пояс в ледяные воды зимнего моря, сразу ощутил обжигающий холод. «Не обморозить бы чего… — несколько запоздало подумал я. — Лиза не поймет…» И когда я еще не достиг берега, орудия монитора уже разорвали тишину в клочья.

Конические, начиненные пироксилином снаряды, с воем пронеслись, показалось, над самой головой. От залпа собственных орудий «Стрелянный воробей» нырнул, по гнусному закону Архимеда, вытеснив излишек воды. Меня едва не накрыло набежавшей волной с головою. В последнее мгновение успел-таки выскочить на сушу. И все же обдало меня изрядно. Один способ согреться — в рукопашной с врагом. Впереди расцвели огненным цветом разрывы корабельных снарядов.

И если французы до сих пор не подозревали о высадке русских, то теперь до них должно было дойти, что они атакованы. Орудия монитора жахнули во второй раз. Снова вибрирующий, вынимающий душу свист. Вздрогнул берег. Выплески пламени озарили небосвод. Вспышки были достаточно яркими, чтобы я мог разглядеть напряженные лица десантников, ждущих его команды. Едва смолк грохот корабельных орудий, во тьме впереди заговорили шабаринки графа Толстого.

— В атаку, ребята! Отомстим за кровь и поругание людей наших!

* * *

Походу, красноштанные такого явно не ожидали. Небось сидели в отнятых у русских и не спалённых во время погрома мазанках и грелись у камелька. А вернее — дрыхли. Если бы в деревне остались жители, план пришлось бы сильно подкорректировать, но после того, что учинили галльские петушилы, выжившие поселяне бежали, бросив свои дома. Так что деревня Камыш стояла пустой. Вернее — теперь она была полностью занята оккупантами.

Сколько их осталось под рухнувшими кровлями, сколько выскочило из пылающих развалин, катаясь по земле, чтобы сбить пламя — не знаю. Европейские газеты, описывающие потом «бесчеловечную, учиненную русскими варварами бойню», то неимоверно раздували число убитых, то наоборот — неоправданно занижали. Меня это не волновало ни тогда, ни после.

Шабаринки выкосили кинжальным огнем боевое охранение французских траншей. Дальше в ход пошли пулеметы, которые солдаты вопреки фактам, именовали не «лукашовками», по имени конструктора, а «пашками» — то есть, Пулеметами Алексея Шабарина. Да, спорить с народной этимологией дело зряшное. Опять же, куда важнее не как машинка именуется, а как она работает. В десант мы взяли самые надежные.

Винтари и револьверы тоже показали себя неплохо. Ручные гранаты, которые мои ребята наловчились забрасывать в чугунок с пятидесяти шагов, оказались для оккупантов неприятным сюрпризом. Когда в кромешной темноте, правда, уже слегка разбавленной светом пожарища, рядом с тобой что-то плюхается, вряд ли ты кинешься выяснять — что именно. Франки и не успевали.

И все же исход дела решила старая добрая рукопашка. Ошеломленные нападением, галлы в какой-то момент все же опомнились и начали отбиваться. Надо отдать им должное, рубились они отчаянно. Наверное потому, что поняли — мы пришли не для того, чтобы пощипать у них перья. Мы пришли — для того, чтобы их уничтожить. Так что бились французики уже не для победных реляций своего напыщенного главнокомандующего, а живота ради.

Какой-то солдат попытался пропороть меня штыком прямиком из окопа, когда я вскочил на его бруствер, но выстрел из кольта вышиб из него остатки мозгов. Другой, судя по черной как головешка, роже — зуав, даже кинулся на меня с ножом, но моя сабелька отделила его башку в красной феске от плеч. На меня тут же насел офицер, размахивающий клинком как Д’Артаньян. Пришлось преподать ему урок фехтования. Для него последний.

Звон стали. Хлопанье выстрелов. Картавые выкрики на чужом наречии и отборный русский мат. «Все смешалось в доме Облонских» — как напишет, правда, об иных жизненных обстоятельствах один из моих товарищей по этой свалке. Оказалось, что когда артиллерийская стрельба стала невозможной, ввиду близкого боевого соприкосновения с противником, артиллеристы тоже перешли в рукопашную.

И вдруг мы, с графом Толстым, оказались буквально — спина к спине в окружении врагов. Зуавы наседали на нас со всех сторон, весело блестя белозубыми улыбками. Подумалось, они не только собираются нас нашинковать, но и изжарить. С таким рвением туземные вояки нас атаковали. Мы с классиком с трудом пробились сквозь них. Рубка шла уже третий час. Потянуло предрассветным ветерком.

Сколько мы еще продержимся, сказать было трудно. Надо было отходить. И не просто отходить, а вынеся всех своих — и раненых и мертвых. Шабаринки придется бросить. Этот случай предусмотрен мною. На каждую пушку установлен заряд. При отходе мы их подорвем. Главное — люди. Они свою задачу выполнили. Французы поплатились за свои зверства. Я крикнул трубачу играть отход.

Отступим к шлюпкам под прикрытием огня из орудий «Стрелянного воробья». Подхватив тех из товарищей, которые уже не могли идти, десантники принялись отходить. Офицеры остались прикрывать. Так было сговорено заранее. Галлы не особо рвались нас преследовать. Вкусили русской стали. Эх, жаль шабаринки. Каждая ведь на счету. Я было поднял руку, чтобы пушкари подожгли бикфордовы шнуры, но рука моя замерла в воздухе.

Глава 20

Весна наступила раньше, чем ожидали севастопольцы, словно вместе с беспорядочно отступающим противником отходила и зима. С той лишь разницей, что отходила она не на север, как обычно, а на юго-запад. Февраль 1855 года оказался в Европе необычайно холодным. В России воспринимали это, как кару Господню, обрушившуюся на католиков и протестантов.

Европейские и американские газеты трубили о генерале Морозе, что вторгся в цветущий европейский сад и от дыхания которого увядают цветы цивилизации. Меньше сообщали об осаде эскадрой Нахимова Константинополя. Хотя знаменитый итальянский композитор Джузеппе Верди спешно сочинил одноименную оперу, и ее уже собирались поставить в Ла Скала. Правда, у него исполняли арии о другой осаде Константинополя — средневековой, но аллюзия была более чем прозрачной.

В Севастополе пели другие песни. Скажу скромно — мои. В многочисленных уличных бистро, наслаждаясь пригревающим солнышком, горожане охотно слушали шансонье, исполняющих «Офицеры, россияне, с вами вера воссияет…», «Потому что нельзя быть красивой такой», « Как упоительны в России вечера…». А шагающие в баню матросы флотского экипажа лихо выводили:

У матросов банный день

Веники хрустят,

Как дубрава на ветру,

Листьями шуршат.

Часовые на посту.

В городе весна.

Не грози нам кулаком

Наш главный старшина,

Наш главный старшина.

Идет матрос по городу,

Да по булыжной улице,

И от улыбок барышень

Вся улица светла.

Не обижайтесь девицы,

Но для матроса главное,

Чтобы его далекая любимая ждала.

А матрос попьет кваску,

Трубочку набьет,

Никуда не торопясь,

Выкурит ее…

Граф Толстой, журналисты Хвостовский и Говард, и я, как раз пили цикориевый кофе в бистро на Графской пристани, когда мальчишки — разносчики газет выскочили из типографии со свежими экземплярами газеты «КРЫМЪ». Благодаря моим хлопотам ее начали печатать в городе на тридцать без малого лет раньше, чем в предыдущей версии исторических событий.

Состоя в дружеских отношениях с Александром Сергеевичем, который при моей поддержке, стал крупнейшим репортером в современной истории, я не ожидал от Севастопольской газеты каких-либо сенсаций, но к моему удивлению Хвостовский сам подозвал пацаненка, сунул ему медяк и развернул купленный газетный лист. Я сразу заподозрил подвох. И не напрасно.

— Из Санкт-Петербурга сообщают, — принялся он зачитывать торжественным голосом. — Великая Порта готова согласиться на условия капитуляции турецкой армии и флота, предложенные его высокопревосходительством адмиралом флота Павлом Степановичем Нахимовым. В ответ командующий Черноморской эскадрой временно приостановил бомбардировку Константинополя…

— Сознайся, Александр Сергеевич, что еще утром ты зашел на Телеграфную станцию и узнал эту новость, — с укоризной произнес я.

Хвостовский лишь загадочно усмехнулся. А я — порадовался своей проницательности. Все-таки не зря я потратил кучу времени и денег, на то, чтобы протянуть от столицы империи до Крымского полуострова телеграфную линию, основанную на технологии, разработанной Павлом Львовичем Шиллингом — русским изобретателем электромагнитного телеграфа и биграммного шрифта — еще в 1832 году.

Благодаря его изобретению удалось поддерживать оперативную связь командования сражающегося Полуострова с Генеральным Штабом и Адмиралтейств-Советом, а также — получать относительно свежие новости из Санкт-Петербурга, а следовательно — со всего мира. Теперь и власти убедились, что телеграф не забавная игрушка, годная лишь для того, чтобы развлекать завсегдатаев великосветских салонов, а серьезный инструмент управления государством.

— Дай Бог, чтобы турки, наконец, одумались, — вздохнул Лев Николаевич.

— А вы почему молчите, Джон? — спросил я у Говарда, который после нашего лихого налета на позиции французов в Камышовой бухте стал куда более печальным и задумчивым. — Неужто печалитесь о крахе англо-франко-турецкой авантюры? Не забывайте, что я написал в Петербург прошение на высочайшее имя о представлении вас к Георгиевскому кресту за личную храбрость!

— Благодарю вас, — отозвался он. — Хочу напомнить, что я не Джон, а Уильям, Джоном — точнее — Ваньей я назвался, чтобы мои товарищи, солдаты десанта, не ломали язык иноземным именем… Что касается вашего вопроса, то — нисколько… Особенно после того, как под Камышом были обнаружены захоронения с изуродованными телами мирных жителей…

— И после того, как ваши европейские коллеги скромно об этом умолчали, предпочитая живописать ужасы «русской резни», — усмехнулся Александр Сергеевич.

— После которого вашего покорного слугу иначе, как butcher — мясник — эти щелкоперы и не называют, — произнес я с усмешкой.

— Прошу вас, не называйте этих лжецов моими коллегами, — раздраженно произнес Говард. — Не хочу иметь с ними ничего общего.

— А как к этому отнесется ваше руководство? Я имею в виду — главного редактора «Times» Джона Делане.

— Скорее всего — меня уволят, — равнодушно произнес Уильям Говард Рассел — первый военный корреспондент в истории. — Я хочу просить у его императорского величества Николая Павловича принять меня в число своих подданных.

— Совершенно правильное решение, — одобрил Толстой. — Вы далеко не первый англичанин, который обрел в России родину. И ваши предшественники оставили заметный след в истории. Так что вы лишь присоединитесь к весьма славной компании.

— Надеюсь, здесь мне позволят писать только правду, — проговорил Говард.

— Я тоже — надеюсь, — одновременно произнесли два русских журналиста и писателя и мы все рассмеялись.

* * *

После того, как Шабаринский десант устроил избиение расквартированных в Камышовой бухте галльских петушков, и вдобавок еще был поддержан с суши регулярными русскими войсками, вроде бы надежно запертыми в Севастополе, Наполеон III приказал срочно эвакуировать, задействованные в Восточной войне вооруженные силы своей страны.

Оставшись без своих континентальных союзников, британцы вроде сочли благоразумным последовать их примеру. Надо было спасать то, что удастся спасти. К сожалению для флота с Туманного Альбиона, запертого в Черном море, о возвращении к родным берегам не было и речи. Корабли в буквальном смысле пришлось бросить в румынском порту Сулина.

И поэтому Адмиралтейство Британской империи приказало капитанам кораблей, которые выдвинулись уже к Архангельску и на Дальний Восток, изменить курс. Направленные на Русский Север — фрегат «Эвридика» с двадцатью шестью пушками, под командованием Эрасмуса Омманнея, паровые шлюпы «Бриск», под командованием Фредерика Сеймура, и «Миранда», под командованием Эдмунда Мобри Лайонса, по четырнадцать пушек на каждом, должны были стать на якорь в гавани норвежской столицы — Христиании.

Аналогичный приказ получил адмирал Брюс, который командовал английскими кораблями в составе англо-французской эскадры, двигающейся к Камчатке. В итоге — флагманский пятидесяти двух пушечный фрегат «Президент», сорока пушечный фрегат «Пайк» и пароход «Вираго» с шестью орудиями, покинули своих союзников, которые находились на борту французских кораблей «Форт», «Эвридика» и «Облигадо» — шестьдесят, тридцать и двенадцать орудий соответственно.

Адмирал Феврие де Пуант, который командовал французской частью эскадры, такого приказа не получал, но предпочел не идти к русским берегам. От греха подальше. И угадал, потому что когда до него все-таки дошла воля его императора, он с облегчением перекрестился и начал неспешное возвращение к порту приписки.

И когда его флотилия бросила якоря в гавани близ Кейптауна для пополнения запаса пресной воды и продовольствия, де Пуант получил известие об очередной авантюре, в которую ввязались британцы, ибо в отличие от французов, англичане с поражением в Крыму не смирились.

Они решили нанести удар не в мягкое подбрюшье Российской империи, а сразу — в ее голову. С проектом морской блокады Санкт-Петербурга выступил лорд Адмиралтейства сэр Джеймс Роберт Джордж Грейам, баронет. Ему следовало как-то оправдаться перед парламентом и ее величеством за брошенные в Черном море британские корабли, иначе его бы ждала отставка да еще и следствие.

— Британская империя, над которой никогда не заходит солнце, не может спустить обиды, нанесенные русскими варварами, — начал он свою знаменитую речь в палате лордов Британского парламента. — Кровь отпрысков знатнейших фамилий королевства, пролитая на пустынной земле Крыма, вопиет об отмщении! Нам не следовало связываться ни с французами — нашими извечными врагами — ни с трусливыми турками, которые сдали русским свою столицу. Я уже отдал приказ об отзыве наших кораблей, отправленных на край света. Британским морякам нечего делать в землях, где выживают лишь дикие поморы и камчадалы. Если мы хотим наказать Россию, следует напасть на ее мозговой центр. Момент самый удобный. По донесениям сотрудников секретной службы ее величества, царь Николай очень плох. Со дня на день отдаст Богу душу. Наследник, великий князь Александр, все еще находится с войсками в Крыму. Русские дороги крайне плохи, а внезапно наступившая весна превратила их в непролазное месиво. К тому моменту, когда цесаревич доберется до Санкт-Петербурга, мы превратим этот город в груду дымящихся развалин. Корабли капитанов Эмманнея, Сеймура и Лайонса могут дойти до Кронштадта за несколько дней пути. Наша обязанность подкрепить эту эскадру самыми мощными фрегатами и линейными кораблями, что имеются в нашем распоряжении. Брюс с Дальнего Востока ведет свои корабли полным ходом. У нас есть все шансы наказать возомнивших о себе русских. И если вы, господа члены палаты лордов, одобрите мой проект, я буду ходатайствовать об его утверждении у ее величества. При условии, что ни одно слово, сказанное здесь, этих стен не покинет.

Пэры Англии, заседающие в парламенте, возгласами выразили свое бурное одобрение проекта лорда Адмиралтейства. Не удивительно, ведь многие из них все еще носили траур по сыновьями, младшим братьям и племянникам, погибшим в печально известной атаке легкой кавалерии, и люто ненавидели Россию. Дымящиеся руины Петербурга, рисовались их воображению, как сладостные картины совершённой мести.

Лишь лорд Пальмерстон, занимавший пост премьер-министра, сохранял сдержанность. И вернувшись после заседания парламента в свой замок, он раздраженно поделился своими тревогами с Эмили Лэм, бывшей графиней Каупер, а ныне его, Пальмерстона, молодой супругой.

Разговор их подслушала горничная, смазливая болтушка Кэтти, двадцати двух лет, и как могла пересказала его своему любовнику, носившему звучное имя Джеймс Бонд. Девушка и не подозревала, что под ним скрывается русский разведчик Денис Иванович Шахов, который сразу догадался, о чем шла речь в доме британского премьер-министра.

* * *

Поезд шел на Екатеринослав. В вагоне, кроме гвардейцев охраны, ехали всего двое — великий князь Александр Николаевич и я. За окнами сверкали на солнце разливы половодья. Ранняя весна проникала все дальше на север и я опасался, что насыпь, на которой было проложено полотно железной дороги может подмыть, потому приказал солдатам на передней площадке паровоза смотреть в оба.

Со своим царственным спутником я не делился опасениями. У него и так было настроение хуже некогда. Из Петербурга приходили дурные вести. Здоровье Николая Павловича становилось все хуже. В прошлой версии истории он умер еще 18 февраля — в этой уже продержался дольше, но пневмония дала осложнения, так что при нынешней медицине шансов выжить у императора не было.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, будущий самодержец начал расспрашивать меня о моих дальнейших планах. Не личных, а, как он выразился «государственных заботах», словно следующим императором должен был стать я, а не он. Впрочем, я же теперь не просто эксцентричный помещик из Екатеринославской губернии и даже — не губернатор. Указом его величества, Шабарин Алексей Петрович назначен вице-канцлером Российской империи.

Об этом я узнал еще перед вылазкой в Камышовую бухту, но не помчался на всех парах в столицу, потому что следовало окончательно устранить угрозу военного вторжения в Крыму. Теперь, когда наша эскадра блокировала Проливы, а турецкий султан запросил мира, можно было заняться и более мирными делами, если под таковыми понимать подготовку к грядущим войнам.

— Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира, готовься к войне, — процитировал я цесаревичу известное латинское выражение.

— Неужели опять ждать войны, Алексей Петрович? — спросил он.

— Да, ваше императорское высочество, — ответил я и пустился в рассуждения. — Порою мы неправильно воспринимаем войну. Она кажется нам лишь досадным нарушением спокойствия. От такого отношения проистекают многие ошибки.

— Вы хотите сказать, господин вице-канцлер, что война — это и есть естественное течение жизни? — удивился великий князь.

— Совершенно верно, ваше императорское высочество. — Война не просто часть истории рода человеческого, она и есть его история. Разве можно припомнить хотя бы один, более менее, длительный промежуток времени, когда бы люди не воевали? Все исторические хроники, все раскопки древностей, производимые кладоискателями и учеными мужами, свидетельствуют о том, что именно война всегда была основным содержанием жизни древних египтян, вавилонян, греков и римлян. О войнах повествует и Ветхий Завет. А разве история нашего, Богом благословенного, Отечества не свидетельствует о том же?

— Вы правы, Александр Петрович, — кивнул цесаревич, — но Боже мой, как же неприятна эта мысль!

— Да, ваше императорское высочество, лицо войны неприятно, более того — отвратительно, но отворачиваться от него не стоит, если не желаешь получить нож в спину. Сколько раз мы, усыпленные сладкими речами наших европейских соседей о мире, получали такой удар. И поверьте мне, еще получим, если не будем к этому готовы ежечасно. Европа воспринимает нашу природную доброту и соблюдение заповедей Господа нашего, как слабость. И если мы не хотим, чтобы война раз за разом приходила на нашу землю, к ней нужно быть готовыми постоянно. Более того, следует готовиться не к вчерашней, уже отгремевшей войне, а — к завтрашней, которая будет проистекать совершенно иначе. Сравните, ваше императорское высочество, Отечественную войну и нынешнюю, когда дело решает уже не только храбрость солдат и выучка офицеров, но и техническое оснащение, а также — пищевое и вещевое довольствие и медицинское обслуживание. А завтра — все это будет иметь куда большее значение, чем сегодня.

— Ну, храбрость и выучка всегда будут иметь решающее значение, — возразил великий князь.

— Вы совершенно правы, ваше императорское высочество, но солдат и офицеров следует беречь. Это самый ценный и трудновосполнимый наш ресурс.

— Ресурс, — невольно улыбнулся будущий царь. — Мне докладывали о вашей склонности к необычным оборотам… И все же, что вы предлагаете делать?

— Во-первых, полностью перевооружить армию и флот. Гладкоствольные и заряжаемые по старинке орудия и ружья должны отойти в прошлое. Во-вторых, парусный флот следует заменить на паровой и броненосный. В-третьих, отказаться от рекрутского набора, а вместо него брать в армию молодых мужчин, годных по здоровью, на несколько лет, чтобы они могли пройти воинское обучение, после чего — отпускать их в запас и призывать в случае опасности для Отечества.

— Говоря об этих молодых мужчинах вы, разумеется, имеете в виду исключительно мужиков?

— Простите, ваше императорское высочество, но вынужден возразить. Молодых мужчин всех сословий, почти без исключений — дворян, купцов, мещан и крестьян. Исключение могут составить лишь люди духовного звания. Ежели кто из юношей захочет связать свою судьбу с армией или флотом пожизненно, таковых следует обучать на унтер-офицеров и офицеров, вне зависимости от сословного происхождения, для чего — расширить число военных учебных заведений.

— Мещан и мужиков в кадеты и гардемарины? — хмыкнул цесаревич.

— Совершенно верно, ваше императорское высочество. Таким образом, мы получим огромную обученную армию в запасе, готовую в любой момент отразить вражеское вторжение. И в то же время, отслужив два— три года, молодые сыны России смогут вернуться к своим прежним занятиям.

— Я подумаю над вашим предложением, господин вице-канцлер, — кивнул тот, кому вскоре надлежит занять российский престол. — Хотя мне пока трудно представить дворянских детей, которые живут в казармах с сыновьями собственных кухарок и лакеев.

* * *

Цесаревич с интересом не только слушал своего собеседника, но и наблюдал за ним. Причем, не только сейчас — в жестком и тряском вагоне поезда. От великого князя не укрылось то, что имя екатеринославского помещика овеяно неслыханной славой, особенно — после дерзкой вылазки в Камышовую бухту, в которой недавно назначенный вице-канцлер принял личное участие.

Дошло до того, что Александр Николаевич самолично отдал приказ поддержать десант шабаринцев внезапным наступлением русской армии из-под Севастополя. И ведь не ошибся. Французы не выдержали двойного удара и предпочли спасаться позорным бегством. А следом за ними Крымский полуостров стали покидать и англичане. В итоге, вместо длительной обороны Севастополя, к которой готовились войска, пришлось гнать врага с Русской земли.

Великий князь был честен перед собой. Он понимал что львиная доля этого головокружительного военного и политического успеха принадлежит губернатору, а теперь — вице-канцлеру Шабарину. Его удивительная смелость, прозорливость, изобретательность сослужили хорошую службу Империи. Этот человек достоин самых высоких почестей и высших государственных наград. На него стоит опереться в своем царствовании.

Мысли Александра Николаевича невольно обратились к тяжело больному отцу. Как медленно ползет этот поезд! Но, увы, на коляске, даже самой легкой, по такой распутице быстрее не доберешься. А ведь между Екатеринославом и Петербургом железной дороги нет. Чтобы заглушить тревожные мысли, цесаревич снова вернулся к беседе с Шабариным. И не только чистого любопытства ради. Будущему императору надлежит думать об основах своего правления.

— Возвращаясь к нашему разговору, — снова заговорил он, — хочу спросить, какие еще, по вашему мнению, следует предпринять шаги, для укрепления государства?

— Прежде всего — всемерно развивать промышленность, ваше императорское высочество, — ответил вице-канцлер. — Не только в Екатеринославской губернии, но и на Урале, а тем паче — в Сибири хранятся колоссальные залежи угля и необходимых для производства металлов руд. Эти месторождения следует разведать, а следовательно многократно увеличить корпус горных инженеров. А для этого — создать ряд училищ, где готовить юношей, имеющих склонность к такого рода изысканиям.

— И, разумеется, всех сословий, — улыбнулся великий князь.

— Безусловно, ваше императорское высочество. Образование всех уровней вообще следует расширять. Именно в нем заключается сила нашего государства.

— Однако молодые люди, обучающиеся в наших университетах, нередко критически относятся к самодержавной власти как таковой и к нашим государственным установлениям в целом, — заметил Александр Николаевич. — Полагаете, что кухаркины дети, получив образование, будут более к нам лояльны? Я думаю, что — нет.

— Вы, как всегда правы, ваше императорское высочество, но следует задаться вопросом — почему?

— И почему же?

— Потому, что обучаясь естественным и точным наукам, они нередко видят вокруг себя патриархальные устои, отсутствие прогрессивных веяний в промышленности и в других областях деятельности. Не имея четкой, хорошо просматриваемой перспективы не только личной карьеры, но и развития Империи в целом, эти кухаркины дети хватаются за любые идеи, приходящие из Европы, которые мнят прогрессивными. Как с этим бороться?.. Довольно просто. Нужно загрузить студентов умственной работой не только в смысле обучения, но и сразу подключать их к полезным делам по созданию железных дорог и подвижного состава, новых пароходов — военных и коммерческих, к развитию телеграфной сети, рудным изысканиям и так далее. Пусть изобретают, придумывают полезные для Отечества новшества и при этом — не задаром. Промышленникам нашим уже сейчас следует обратить внимание на талантливых молодых людей. И выплачивать им стипендии, с условием, что по окончанию учебного заведения, стипендиаты станут трудиться на их рудниках и фабриках.

— Я вижу, Александр Петрович, у вас на все готов ответ. Вот только как соединить ваше предложение об обязательной службе с необходимостью развивать образование?

— Поступившим в университет и в другие учебные заведения, давать отсрочку от службы. Одновременно — ввести кафедры, где обучают военному делу и призывать студентов на ежегодные военные сборы. К примеру, во время летних вакаций. У молодых людей будет меньше времени нахвататься дурных веяний с Запада.

— Да, господин вице-канцлер, вам пальца в рот не клади. Вижу, что решение моего царственного батюшки назначить вас на нынешнюю должность было чрезвычайно мудрым.

— Как и многие другие решения, его величества.

От цесаревича не укрылось, что собеседник произнес слово «многие», но не «все». Выходит, не льстив новый вице-канцлер. И это хорошо. Трон и так окружен льстецами, которые служат не за совесть, а за собственный интерес. В том, что Шабарин служит Отечеству не ради чинов и царских милостей, Александр Николаевич, имел возможность убедиться неоднократно. Со своей смекалкой, изобретательностью и прозорливостью, этот человек давно уже мог бы быть сказочно богат, но ничтоже сумняшеся потратил сумасшедшие деньги на обмундирование, вооружение, обучение и проведение десанта. Да еще потратился на погребение погибших, лечение раненых и вспомоществование семьям. Нет, с таким человеком уж точно следует иметь дело.

* * *

В родном доме мне довелось провести ровно столько, сколько будущему императору понадобилось времени на отдых, то есть — всего ничего. Считай — только обнял жену, поцеловал старшего сына, да потетешкал двойняшек. Сказал Лизе, чтобы потихоньку собиралась для переезда в Санкт-Петербург. Высохнет земля, установится погода — и в путь. За это время я успею вступить в должность, ну и обзавестись в столице, соответствующим моему статусу жильем.

Отдав распоряжения своим управляющим и охране, я расстался с домом и отправился в новый путь. Правило трех карет соблюдалось. От одной почтовой станции до другой, от города к городу, цесаревич и я пересаживались из кареты в карету. Харьков, Курск, Тула, Москва, Тверь, Новгород — нигде мы подолгу не задерживались. Известия из столицы, полученные по телеграфу, с каждым днем становились все тревожнее.

И дело было не только в прогрессирующей болезни императора. Джеймс Бонд — мой британский агент — сообщил, что парламент одобрил проект лорда Адмиралтейства Джеймса Грейама о нападении британской эскадры на столицу Российской империи. На деле это означало, что корабли военно-морского флота Туманного Альбиона уже на пути к Санкт-Петербургу. Привычки наглосаксов не меняются веками. Не важно, объявляют они войну или нет — о нападении бриттов вы узнаете за минуту до первого выстрела с их стороны.

По прибытию в столицу я сразу направился в наш Адмиралтейств-Совет. И не просто так, а имея на руках соответствующий рескрипт цесаревича. Все чины высокого ранга в Питере уже понимали, что правящему императору осталось недолго и воспринимали указания наследника престола всероссийского как обязательные к исполнению. Во всяком случае, я на это надеялся.

О действиях союзнических эскадр в Балтийском море в первой версии истории мне было известно. Они обстреливали Ораниенбаум, Свеаборг, Транзунд и даже Выборг, но все это случилось позже — летом. Сейчас же подходил к концу февраль и казалось британцам нечего делать у наших балтийских берегов, но аномальное теплая погода добралась и до Питера. Горожане радовались столь ранней весне. В Зимнем угасал, как свеча, Николай I. А на рейде Христиании собирался британский флот вторжения, под командованием адмирала Ричарда Дондаса.

В Адмиралтейств-Совете меня принял Петр Иванович Рикорд, адмирал, председатель Морского Ученого Комитета. Меншиков, председательствующий в Адмиралтейств-Совете, был занят, а великому князю Константину Николаевичу, товарищу начальника Главного Морского штаба, понятно было не до меня. Вместе со своим братом, цесаревичем, он находился сейчас у одра умирающего императора.

Рикорд с заметным удовольствием пожал мне руку. Я ему — тоже. Будучи председателем Пароходного комитета, адмирал Рикорд организовал испытания мин Якоби, и принимал личное участие в этих испытаниях. Эти мины были установлены в Финском заливе, благодаря чему в прошлом, 1854 году, британский адмирал Непир и его французский подельник Парсеваль-Дашен отказались от планов нападения на Кронштадт. Жаль, что жить этому отважному мореплавателю и талантливому командиру осталось совсем немного.

Меня и прежде порою посещало странное ощущение, что я разговариваю с призраками. Причем, оно весьма усиливалось во время встреч с историческими личностями, которые для меня, человека XXI века давно уже умерли. Вот и сейчас, увидев живого Рикорда, я невольно попытался разглядеть тень грядущей смерти в его глазах. Возраст, болезни, усталость. Испытания долгих морских походов, все это наложило свою печать на председателя Морского Ученого Комитета, но живость ума никуда не делась. Петр Иванович тут же принялся расспрашивать меня о моих технических нововведениях.

И хотя времени было мало, я решил несколько утешить старика, которому не суждено было увидеть мои предложения воплощенными в металл. И потому пустился в рассуждения о броненосцах, мониторах и даже — подводных лодках. Последнее особенно заинтересовало Рикорда. Как человек образованный, разбирающийся в современной ему технике, он тут же задал главный вопрос:

— Я разумеется читал о «Наутилусе» американца Фултона и «Гидростате» Пейерна и знаю, что некоторая польза из подобного типа судов может быть извлечена, но вот насколько они могут быть практичны в военном отношении?

— Именно эти конструкции почти бесполезны, — ответил я. — Чтобы подводное или как выражались прежде — потаенное судно — действительно превратилось в грозное оружие, необходимо множество усовершенствований. Цельнометаллический корпус, способный выдерживать глубинное давление, ходовая машина, система обновления воздуха, вооружение, могущее действовать и в надводном и в подводном положении, органы управления судном и оптические приборы.

Адмирал покивал. Он, разумеется, знал о проекте Спиридонова, который должен был поступить в Морской Ученый Комитет еще в прошлом году и потому спросил:

— Предполагаемые вами подводные аппараты должны будут передвигаться с помощью сжатого воздуха?

Вот тут я его удивил по-настоящему.

— В надводном положении — с помощью усовершенствованного двигателя внутреннего сгорания швейцарца де Риваса, а в подводном — электрического двигателя, изобретенного уже нашим соотечественником Борисом Семеновичем Якоби. Да-да, того самого изобретателя морских мин… Установленные на подводном аппарате, они — двигатели, а не мины — сделают его не зависимым от надводных кораблей и позволят не только скрытно передвигаться в открытом фарватере, но и атаковать вражеские суда при помощи торпед.

Рикорд вздохнул.

— Все это замечательно, Алексей Петрович. Уверен, что такие потаенные суда когда-нибудь появятся в нашем флоте, но по глазам вашим вижу, господин вице-канцлер, что вы прибыли не для того, чтобы развлекать меня, старика. Верно?

— Верно, Петр Иванович, — кивнул я. — Опасность для Отечества, вот что привело меня к вам.

— Вы о готовящемся вторжении британской эскадры в наши воды?

— Да. Только на этот раз они не отойдут от Кронштадта и скорее всего — подвергнут его бомбардировке, в намерении прорвать нашу оборону и войти в устье Невы. И далее — прорваться к Зимнему.

— Простите меня, Алексей Петрович, но это же чистой воды авантюра! — воскликнул адмирал. — Когда совершенно сойдет лед, мы снова минируем фарватер. Ну а батареи Кронштадта и других фортов разнесут заносчивых британцев в щепки.

— Авантюра, согласен, — сказал я, — но подданные королевы Виктории жаждут реванша. И на этот раз осторожничать не станут. Их задача теперь не военное поражение России, полагаю, они уже поняли, что это невозможно… По крайней мере — в обозримом будущем… Нет, они хотят продемонстрировать, что Британская, а не Российская империя по прежнему правит морями и миром.

— Ваши слова, Алексей Иванович, заслуживают самого пристального внимания, я обязательно доведу их до их светлости, князя Меншикова…

— Главное, Петр Иванович, чтобы не стало поздно, — проговорил я.

И в это время за окном грохнуло, так что задребезжали оконные стекла. Рикорд с удивлением посмотрел на часы в большом деревянном лакированном ящике. Было уже около трех часов дня, а в Петропавловской крепости стреляли ровно в полдень.

— Неужели?..

ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://author.today/work/462376

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин-Шабарин 7

Content

Барин-Шабарин 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene