Лекарь Империи

Глава 1

— Ох, помру, сынок! Как пить дать помру! — причитала старушка, картинно закатывая глаза и хватаясь за сердце. Ну, точнее, за то место, где оно, по ее мнению, должно было находиться. Чуть левее и ниже, если быть точным.

Я с серьезным видом приложил холодный кругляш фонендоскопа к ее груди. Для вида, конечно. Мои руки уже пару минут как совершали невидимые пассы в сантиметре от ее тела. Способность, которую я называл для себя «Сонар», работала.

Если водить руками на небольшом расстоянии от тела, то больной орган подсвечивался в моем сознании, словно обведенный по контуру теплым, пульсирующим светом, интенсивность которого зависела от степени проблемы.

Это была легкая, едва заметная аура. Дар был слабоват. Но все равно, очень удобно, скажу я вам, особенно когда твой официальный статус — «зеленый» адепт, которому доверяют разве что градусник поставить.

Вот и сейчас, пока я сосредоточенно хмурил брови, изображая глубокомысленное прослушивание хрипов, которых у бабули отродясь не было, мой внутренний «Сонар» уже рисовал мне расплывчатую картину.

Мысленно я пробежался по основным системам. Пациентка жаловалась на боль в сердце, давящую, жгучую — классика, это явно стенокардия напряжения. «Сонар» подтвердил догадку, обрисовав общую картину кровоснабжения миокарда. Осталось только найти конкретный спазмированный сосуд, ту самую «бутылочную горловину», которая и вызывала весь этот дискомфорт.

Ага, вот он, голубчик! Вот этот раз получилось легко.

Одна из небольших венечных артерий неприятно фонила в моем сознании, ощущаясь как туго натянутая, вибрирующая струна. Мой внутренний резерв «Искры», и без того скудный после «перерождения» и соответствующий разве что хилому адепту, слегка колыхнулся — даже такая точечная диагностика требовала затрат.

Несколько секунд концентрации, легкий, почти неощутимый для посторонних импульс моей, увы, пока не слишком могучей целительной энергии, направленный точно в цель… и расслабляем.

Струна ослабла, вибрация ушла. Я почувствовал, как еще одна крошечная капля из моего внутреннего источника утекла, но результат того стоил. Сердечко у Софьи Николаевны, а именно так звали мою сегодняшнюю пациентку, действительно немного шалило. Один из сосудиков был слегка зажат, как будто его кто-то неосторожно перетянул невидимой ниточкой. После моего воздействия кровоток в нем восстановился. Не смертельно, но неприятно было.

— Жить будете, Софья Николаевна, — с максимально возможной уверенностью в голосе произнес я, убирая фонендоскоп. — И еще нас всех переживете! В ваши семьдесят четыре, знаете ли, сердце у многих пошаливает. Это почти как насморк, только чуть серьезнее. Я тут вам один сосудик чуток подправил, напряжение с него снял, так что теперь все будет хорошо.

Софья Николаевна тут же перестала изображать умирающего лебедя и с любопытством прислушалась к своим ощущениям.

— Ой, и правда, сынок, отпустило! — удивленно проговорила она. — Прямо легче стало дышать, будто камень с груди сняли!

Я довольно улыбнулся. Приятно, черт возьми, когда твои манипуляции, пусть и почти незаметные для окружающих, приносят реальную пользу. Но бабуля, войдя во вкус, тут же нашла новую причину для страданий.

— Только вот коленки, милок, коленки-то как ломит! — запричитала она снова. — Старость — не радость, сил моих нет терпеть эту боль!

Я уже открыл было рот, чтобы и тут ее немного утешить и, по возможности, облегчить страдания, как дверь в комнату с грохотом распахнулась, и на пороге нарисовался наш фельдшер, Григорий. Фигура колоритная, надо сказать. Вечно нахмуренный, с таким выражением лица, будто ему весь мир должен, причем уже давно и с процентами.

— Ну что, адепт, закругляемся! — пренебрежительно бросил он, даже не взглянув на старушку. — Хватит тут лясы точить. У нас еще вызовов — вагон и маленькая тележка. А эта бабуля и сама до поликлиники доковыляет, не сахарная.

Софья Николаевна тут же надула губы и возмущенно запыхтела:

— Да как же доковыляю, мил человек, когда у меня коленки больные, ходить-то мочи нет!

Но Григорий был непреклонен.

— Мы скорая помощь, а не такси для пенсионеров! — отрезал он. — Таких, как вы, у нас по десятку на дню.

Я вздохнул. Миры вроде бы разные, а люди везде одинаковые.

Работа на скорой, она такая — очерствляет, заставляет смотреть на чужую боль как на рутину. Сам я попал в это тело Ильи Разумовского несколько лет назад. Уже более-менее освоился, хотя поначалу было диковато.

В прошлой жизни я был не просто врачом, а опытным диагностом и хирургом с золотыми, без ложной скромности, руками. Знал про человеческий организм все, ну или почти все. А потом — бац! — нелепая автокатастрофа, темнота, и вот я здесь, в теле молодого, немного неуклюжего парня, которого судьба-злодейка забросила в самое начало карьерного пути.

Если точнее на первый курс медицинского института. И подарила мне этот самый «Сонар». Но это не главное. Главное мои знания никуда не делись. Только вот с лечением пока туговато. Магической силы у нового тела оказалось немного.

Но на уровень адепта хватило. А это максимум — расслабить мышцу, снять легкую боль, ускорить заживление мелкой царапины. Негусто для того, кто привык творить чудеса на операционном столе.

Но ничего, знания не пропьешь, а силу можно и нарастить. Главное — судьба дала второй шанс, и я собирался использовать его по полной.

Григорий, буркнув что-то под нос, скрылся в коридоре. Я подмигнул Софье Николаевне, которая уже снова начала было хмуриться. Легкое мановение руки, почти незаметное, и я направил крошечный импульс энергии в ее многострадальные колени, стараясь расходовать свою «Искру» максимально экономно — на сегодня ее и так осталось немного. Бабуля на глазах порозовела, морщинки на лбу разгладились, а в глазах зажегся удивленный огонек.

— Ой, батюшки! — выдохнула она. — А боль-то прошла! Совсем! Давненько я так хорошо себя не чувствовала!

— Это ненадолго, Софья Николаевна, — улыбнулся я. — Так, временное облегчение. В поликлинику все равно сходить придется, чтобы лекарь как следует посмотрел. Но чтобы вам легче было дойти, вот, держите.

Я достал из своей фельдшерской сумки крошечный флакончик, грамма на три, с мазью, которую сам же и зарядил остатками своей целительной энергии. Ничего сверхъестественного, но боль на пару часов снимет.

— Этого вам как раз хватит, чтобы до поликлиники добраться без мучений.

Софья Николаевна просияла и принялась меня сердечно благодарить, чуть ли не обнимая.

В этот самый момент в комнату снова влетел разъяренный Григорий.

— Разумовский, твою дивизию! Ты что, уснул там⁈ — заорал он, не стесняясь в выражениях. — Я тебя сколько ждать буду⁈

Я спокойно повернулся к нему.

— Во-первых, не Разумовский, а Илья. А во-вторых, я помогал пациентке. В отличие от некоторых.

Григорий аж побагровел.

— Да ты кто такой, чтобы мне указывать, щенок⁈ — прорычал он. — Ты всего лишь адепт, а я — Целитель третьего класса! Ты должен меня слушаться беспрекословно!

— Тот, кто выше рангом, — спокойно парировал я, глядя ему прямо в глаза, — должен не только командовать, но и пример подавать. Помогать всем людям без исключения, а не выборочно, исходя из настроения или загруженности.

Григорий открыл рот, закрыл, снова открыл, но, видимо, аргументов не нашел. Или просто дар речи потерял от такой наглости. Он развернулся и вылетел из комнаты, ругаясь на чем свет стоит:

— Да если бы не эта эпидемия проклятая, ни за что бы с собой такой молодняк на вызовы не брал! Распустились совсем!

Я подошел к Софье Николаевне, которая испуганно прижимала руки к груди.

— Не переживайте так, Софья Николаевна, — мягко сказал я. — Поберегите сердце. Все будет хорошо.

Улыбнувшись ей на прощание, я вышел следом за Григорием. День обещал быть веселым.

Мысленно готовясь к очередной порции его брюзжания, я спустился вниз. Наш древний медицинский драндулет, который тут гордо именовали каретой скорой помощи, сиротливо притулился у обочины.

Я направился к передней пассажирской двери, за которой обычно восседал наш водитель Сергеич, да и мы с Григорием часто там коротали время в пути, болтая о всякой ерунде. Но тут меня ждал сюрприз.

Дверца была закрыта.

Не просто прикрыта, а именно заперта — штырёк блокировки не торчал. Хотя я точно помнил, что Сергеич никогда ее не запирал, особенно когда мы на вызове. Хитрая ухмылка промелькнула на моем лице.

Ну, Григорий, ну, артист!

Решил, значит, меня таким детсадовским способом проучить? Чтобы я, как дурак, дергал за ручку, пока он будет ехидно наблюдать из кузова? Удивительно, насколько мелкими могут быть пакости у взрослых, казалось бы, людей. Усмехнувшись про себя его «гениальной» тактике, я демонстративно обошел машину и спокойно уселся в кузов.

Пусть себе тешится.

Пока Сергеич выруливал на дорогу, я немного задумался о текущей обстановке в городе. Помимо обычных болячек, сейчас вовсю бушевала так называемая «Стеклянная лихорадка». Дрянь редкостная, скажу я вам, и, судя по всему, магического происхождения.

Начиналась она как обычная простуда — температура, слабость, кашель. Но дня через два-три на коже, особенно на груди и спине, высыпала характерная бледно-лазурная сыпь, похожая на мелкие кристаллики или иней, переливающиеся на свету. А кашель становился каким-то особенно противным — сухим, лающим, будто больной пытался выкашлять из себя осколки стекла. Отсюда и название.

В тяжелых случаях дышать становилось почти невозможно, температура зашкаливала, а жизненные силы, та самая «Искра», таяли на глазах. Особенно тяжело ее переносили дети. Взрослые либо отделывались легким недомоганием, либо вообще не замечали, что болеют, таская заразу дальше.

Пик болезни приходился на четвертый-пятый день, и вот тут уж как повезет — либо на поправку, либо… В общем, шансы пятьдесят на пятьдесят, если вовремя не начать лечение. А лечение было так себе — постельный режим, травки-муравки, да магическая подпитка, если целитель попадется толковый.

Считалось, что если пик пройден, то можно выдыхать. Этакая местная версия нашего гриппа, только с магическим вывертом и куда более опасная.

Наши размышления прервал резкий сигнал из эфирного коммуникатора.

— Бригада триста двенадцать, срочный вызов! Мужчину ударило током, без сознания! Улица Вязовая, дом семь, квартира пятнадцать! — прозвучал взволнованный голос диспетчера.

Адрес был недалеко от нас, буквально в паре кварталов.

— Сергеич, газуй! — рявкнул Григорий, тут же забыв о своих мелких обидах. — Вязовая, семь! Быстро!

Через десять минут мы уже влетали в обшарпанный подъезд старой пятиэтажки. Пока мы, гремя ящиками, поднимались на четвертый этаж, Григорий не переставал причитать:

— Десять минут! Десять минут мы ехали! Да он там уже наверняка окочурился, если током шарахнуло как следует! Слишком долго!

Его пессимизм, если честно, уже начинал подбешивать. Дверь в пятнадцатую квартиру была распахнута настежь. Из глубины доносились приглушенные всхлипы. На пороге нас встретила перепуганная женщина средних лет, с заплаканными глазами.

— Господин лекарь, скорее, помогите! Муж мой… он… — она махнула рукой вглубь квартиры.

Мы и так уже видели проблему. В узком коридоре, почти у самого входа в туалет, на полу лежал мужчина. Над ним, склонившись, сидел парень, по ощущениям — старший сын, и ритмично надавливал ему на грудь. Непрямой массаж сердца, причем, судя по всему, вполне грамотный.

Мы с Григорием буквально вломились в коридор. Григорий, видимо, решил в этот раз реабилитироваться и показать свое неоспоримое превосходство.

— Молодец, парень! — неожиданно громко и даже с какой-то фальшивой бодростью похвалил он того, кто делал массаж. — Считай, жизнь ему спас! Сердце бы давно уже встало без твоей помощи! А ну-ка, дай я!

Он буквально отпихнул парня и сам принялся за «реанимационные мероприятия».

С профессиональной точки зрения, действия Григория вызывали у меня, мягко говоря, недоумение. Он принялся хаотично «вбивать» энергетические импульсы в грудную клетку пострадавшего, перемежая это какими-то пассами руками, которые, по его мнению, должны были «разогнать кровь» или «пробудить Искру».

Все это напоминало скорее шаманские пляски, чем осмысленную медицинскую помощь. Я видел, что его энергия расходуется впустую, не достигая цели, а лишь создавая ненужную суету. Сердце мужчины, если и пыталось как-то реагировать, то эти хаотичные толчки ему точно не помогали.

Я понял, что пациент не приходит в себя, а наоборот, его состояние ухудшается. Кожа приобретала все более выраженный синюшный оттенок.

— Григорий, подожди! — я подскочил к мужчине, быстро проводя руками над его грудью. «Сонар» заработал. Картина была неутешительной, но не той, которую ожидал Григорий.

Сердце слабо, но билось! Аритмично, на последнем издыхании, но билось!

А вот легкие угасали. Они были темными, почти не пропускали энергию. Это была не первичная остановка сердца, а остановка дыхания, которая вот-вот приведет к фатальной остановке кровообращения! Нужно было срочно спасать легкие!

— Тут не сердце, Григорий! Легкие отказывают! — крикнул я.

Но Григорий, войдя в раж спасителя, меня не слышал или не хотел слышать. Он продолжал свои бесполезные манипуляции.

— Дай сюда! — я решительно отпихнул его в сторону.

— Ты что творишь, адепт⁈ — взревел Григорий, но я его уже не слушал.

Пришлось действовать быстро и на грани своих нынешних возможностей. Я приложил ладони к груди мужчины, концентрируясь на легких. Нужно было послать мощный, но точный магический импульс, чтобы заставить их снова работать, раздышать их. Это потребует значительного куска моего и без того небольшого «резерва Искры», но выбора не было.

Первая попытка — ничего. Энергия ушла, а эффекта ноль. Вторая — лишь слабое подрагивание.

Черт! Еще порция маны впустую, а результат мизерный!

Силы на исходе, а мужчина угасал на глазах. Время шло на секунды. Я видел, как тускнеет его «Искра», как холодеет его кожа. Напряжение было почти физически ощутимым.

Родственники замерли, боясь дышать. И вот, когда казалось, что все кончено, когда я уже почти отчаялся, я собрал последние остатки своей энергии, буквально выскребая их со дна своего истощенного «источника», всю свою волю, весь свой прошлый опыт и послал еще один, отчаянный импульс…

Есть! Легкие дернулись, потом еще раз, и мужчина сделал первый, судорожный, хриплый вдох! Потом еще один, уже глубже!

Я почувствовал, как внутри меня стало совсем пусто, будто выключили свет — мана почти закончилась. Но это была приятная пустота победителя.

Он мгновенно пришел в себя, закашлялся, открыл глаза. К нему тут же бросилась жена, заливаясь слезами.

— Вася, Васенька! Я уж думала, все, помрешь! — причитала она, обнимая его. — Сколько раз говорила, не лезь ты сам в эти розетки! Вызови мастера, заплати! Нет же, все сам, все сам!

Мужчина, уже вполне осмысленным взглядом посмотрел на меня и прохрипел:

— Спасибо, господин лекарь… Ты… ты мне жизнь спас…

Я лишь устало улыбнулся. Приятно, конечно, но сил почти не осталось. Каждое такое вмешательство, особенно требующее такой мощности и точности, буквально высасывало мой скудный адептский аккумулятор. Сейчас я чувствовал себя как выжатый лимон, хотелось только одного — упасть и не двигаться пару часов, пока «Искра» хоть немного не восстановится.

Через несколько минут, когда первоначальный шок прошел и мужчину немного привели в чувство, Григорий, все еще недовольный и явно раздосадованный тем, что его снова обскакал какой-то адепт, принялся заполнять «Протокол выезда».

Бурчал что-то себе под нос, но уже не так громко. Я стоял рядом, осматривая квартиру. Обычная трешка в старом доме. Небогато, но чисто и уютно. Типичная семья среднего достатка.

И тут я заметил его. В полутемном коридоре, за углом, прятался мальчик лет семи-восьми. Маленький, худенький, с большими испуганными глазами. Он явно боялся выйти в комнату, где сидели мы и его только что чуть не умерший отец.

И он кашлял. Тихо, но настойчиво.

Мать ребенка, заметив мой взгляд, как-то виновато улыбнулась.

— А это Сенька наш… Тоже вот, прихворнул, — сказала она, и в голосе ее прозвучала знакомая тревожная нотка. — «Стеклянная лихорадка» эта, будь она неладна. Сенька, иди сюда, не бойся, господин лекарь хороший.

Мальчик отрицательно замотал головой и еще глубже забился в тень.

— Да мы уж думали, все, пик прошел, — продолжала женщина, понизив голос. — Вроде на поправку пошел. Только кашляет еще…

Но мне этот кашель сразу не понравился. Он был каким-то глухим, надсадным, совсем не похожим на тот самый «стеклянный» кашель, о котором трубили по всем углам. И в нем слышались какие-то тревожные, хриплые нотки.

— Можно я его осмотрю? — попросил я как можно мягче. — Подойди, пожалуйста, Сенька, я не обижу.

Мать снова позвала сына, и тот, помедлив, все же высунулся из-за угла и опасливо подошел ко мне. Я быстро, чтобы не напугать, провел рукой по его спинке, якобы слушая дыхание.

Лазурных пятен, характерных для «стекляшки», не было.

— А пятен у нас и не было почти, — тут же знающим тоном заявила мать. — В интернете пишут, они не всегда бывают. Особенно если форма легкая.

Я кивнул, продолжая свои манипуляции. Мой «Сонар» уже заработал, сканируя маленькое тельце. Пришлось приложить усилия, чтобы хоть что-то разглядеть. И то, что я увидел в его легких, заставило мое собственное сердце болезненно сжаться. Я ничего не сказал, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, но внутри все похолодело.

— Послушайте, — я повернулся к родителям Сеньки, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, но в то же время настойчиво. — Боюсь, у вашего сына не «Стеклянная лихорадка». Это кое-что другое. И, похоже, нечто более серьезное. Его нужно срочно госпитализировать для обследования.

Глава 2

Мать Сеньки, услышав мой вердикт о госпитализации, удивленно вскинула брови. На ее лице отразилась целая гамма чувств: от испуга до легкого раздражения.

— Господин лекарь, — осторожно произнесла она. — Вы, конечно, мужа моего спасли, спасибо вам огромное, от всего сердца! Но вы уж палку-то не перегибайте. Какая госпитализация? Ему же лучше! Он почти не кашляет уже!

Тут же, как черт из табакерки, в разговор встрял Григорий, который, видимо, только и ждал момента, чтобы снова блеснуть своим авторитетом.

— Да вы его не слушайте, женщина! — махнул он рукой в мою сторону. — Он всего лишь адепт! Что он там понимать может? «Стекляшка» — она и есть «стекляшка». Пик прошел, значит, скоро совсем на поправку пойдет. А этот вам сейчас наговорит!

Сенька, услышав страшное слово «больница», тут же подскочил, как ошпаренный, и с криком «Не хочу в больницу! Не пойду!» пулей вылетел из комнаты и снова скрылся в коридоре.

Ну вот, приехали.

Эх, как же плохо не иметь авторитета! Будь я сейчас в своем старом теле, в своем привычном статусе ведущего хирурга, одно мое слово — и все бы уже строились в очередь на обследование.

А тут… адепт.

Сразу вспоминается старая поговорка: «без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек». Только тут вместо бумажки — ранг в Гильдии Целителей. Но ничего, у меня есть кое-что посильнее рангов — знания и опыт. А еще я неплохо научился влиять на людей, когда это действительно необходимо. Иногда, конечно, приходится прибегать к не самым стандартным методам.

— Понимаю ваши сомнения, — я мягко обратился к родителям, игнорируя пыхтящего Григория. — И Сеньку вашего понимаю, никто в больницу не хочет. Но послушайте меня внимательно. У «Стеклянной лихорадки» есть характерные признаки. Один из них — лазурная сыпь на коже. Вы сами сказали, что у Сеньки ее почти не было. Это уже настораживает. Второе — кашель. Он у него не «стеклянный», не тот, что описывают при этой болезни. Он глухой, с хрипами. Это тоже нетипично. Я не пугаю вас, но лучше перестраховаться и провести полное обследование легких.

Про свой «Сонар» я, разумеется, умолчал. В этом мире о таких способностях у простого адепта никто знать не должен, а то вместо благодарности можно и неприятностей себе нажить. Незачем пока никому об этом знать.

Григорий снова взорвался. Его терпение, видимо, лопнуло окончательно.

— Да что ты себе позволяешь, Разумовский⁈ — заорал он, забыв про мое имя. — Адепту не положено ставить диагнозы и тем более спорить со старшими по рангу! Ты должен знать свое место и помалкивать, когда говорят целители! Я — Целитель третьего класса! И ты будешь делать то, что я скажу!

— Жизнь этого мальчика, Григорий, куда важнее всех твоих рангов и моего места, — спокойно, но твердо ответил я. — И если есть хоть малейший шанс, что я прав, мы обязаны его проверить.

Тут в разговор неожиданно вмешался отец Сеньки, Василий, тот самый, которого я вытащил с того света. Он, хоть и выглядел еще бледным и уставшим, смотрел на меня с явным доверием.

— Господин лекарь, — обратился он ко мне, проигнорировав Григория. — Мы вам очень благодарны. И мы обязательно сходим в поликлинику. Проверим Сеньку. Только не сегодня, ладно? Я что-то так вымотался после всего этого… нужно прийти в себя, отдохнуть. А завтра-послезавтра обязательно сходим.

Григорий победно хмыкнул и смерил меня торжествующим взглядом. Мол, видишь, никто тебя слушать не собирается. Я лишь пожал плечами и вышел в коридор. Спорить дальше было бесполезно.

Я слишком хорошо знал людей. Эти мне не верят. Или верят, но очень слабо, где-то на уровне «а вдруг». Они уже решили для себя, что их ребенок почти выздоровел, и, скорее всего, ни в какую поликлинику они в ближайшее время не пойдут.

Человек по своей природе ленив и склонен к оптимизму, даже если он необоснован. Не действует, пока тот самый жареный петух в одно известное место не клюнет. А ждать, пока он клюнет Сеньку, у меня не было ни времени, ни желания.

Я нашел мальчика в его комнате. Он сидел на кровати, обняв плюшевого медведя, и испуганно смотрел на меня.

— Привет, Сенька, — я присел на корточки рядом. — Ты не бойся. Я тебя не в больницу пришел забирать. Просто хотел угостить.

Я достал из кармана конфету — обычную карамельку, которую всегда носил с собой для таких случаев. Дети их любят.

— Это тебе, — протянул я ему. — За то, что я тебя немного напугал разговорами про больницу.

Сенька опасливо взял конфету, но глаза его чуть потеплели. Я потрепал его по волосам и вышел.

В подъезде я глубоко выдохнул, прислонившись к холодной стене. Ну, если не такими методами действовать, то какими? Убеждением тут точно не возьмешь. Придется применять «план Б». Все на благо людей, как говорится. Иногда даже против их воли.

Григорий, наконец, закончил с протоколом выезда и вышел из квартиры. Хозяева принялись рассыпаться в благодарностях. Василий, увидев меня, тоже подошел и еще раз пожал мне руку.

— Спасибо тебе, Илья, — сказал он уже более уверенно. — Ты уж извини, если что не так. Мы обязательно сходим с Сенькой к лекарю, проверим легкие. Вот только немного в себя придем.

Жена его тоже что-то лепетала про благодарность и ближайшее будущее. Я лишь криво улыбнулся и еще раз настойчиво попросил их не затягивать с обследованием. Они горячо заверили, что все сделают «буквально на днях». Ага, как же.

Мы с Григорием начали спускаться по лестнице. Он тут же принялся читать мне очередную нотацию.

— Вот видишь, Разумовский, — бубнил он. — Не нужно людей заставлять лечиться. Они сами знают, чего хотят, а чего нет. Твое дело — первую помощь оказать, а дальше пусть сами решают. А ты лезешь со своими диагнозами, пугаешь народ…

Я его почти не слушал. Все мои мысли были заняты другим.

Когда же она подействует? Я специально немного замедлил ход, пропуская Григория вперед. Мы уже были на первом этаже. Григорий толкнул входную дверь и вышел на улицу. Я же сделал вид, что у меня развязался шнурок, и наклонился, чтобы его завязать. Про себя чертыхнулся: «Может, слишком маленькую дозу дал? Оно ведь не могло не сработать!»

Я ведь той самой «заряженной» мазью, что давал Софье Николаевне, незаметно мазнул и по руке Сеньки, когда давал ему конфету. Только зарядил её негативными частицами на этот раз. Совсем капельку, чтобы вызвать легкое, но заметное ухудшение симптомов того, что они принимали за «Стеклянную лихорадку».

Легкий спазм бронхов, усиление кашля — ничего опасного, но достаточно, чтобы напугать родителей и заставить их действовать немедленно. Жестоко? Возможно. Но жизнь ребенка дороже ложного спокойствия.

И тут мои расчеты оправдались. Входная дверь с грохотом распахнулась, и в подъезд влетел Григорий. Глаза у него были вытаращены, лицо перекошено от испуга.

— Разумовский! Быстро наверх! — заорал он, не помня себя. — Мальчику… Сеньке… ему совсем плохо стало! Задыхается!

И он, не дожидаясь меня, понесся по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Я усмехнулся. План сработал. Я не спешил. Спокойно завязал шнурок и медленно пошел следом.

Я-то знал, что ничего по-настоящему страшного с Сенькой не произошло. Просто небольшой, контролируемый «толчок» в нужном направлении. Иногда, чтобы спасти человека, его нужно сначала как следует напугать.

Медицина, она такая — многогранная.

Мы буквально вломились в приемное отделение детской больницы, громыхая каталкой с бледным, тяжело дышащим Сенькой. Григорий, отпихнув меня в сторону, тут же принялся тараторить, обращаясь к выскочившей навстречу медсестре:

— Мальчик, восемь лет, Ветров Арсений Васильевич! Острое ухудшение на фоне предполагаемой «Стеклянной лихорадки»! Цианоз кожных покровов, дыхание затруднено, тахипноэ до тридцати в минуту, сатурация, предположительно, низкая! В пути проведена симптоматическая терапия, эфирная поддержка минимальная, так как адепт… — тут он покосился на меня, — … не обладает достаточной мощностью для полноценного вмешательства! Требуется срочный осмотр и, возможно, реанимационные мероприятия!

Он сыпал профильными терминами, как из рога изобилия, явно пытаясь произвести впечатление на персонал. Я лишь хмыкнул про себя. «Эфирная поддержка минимальная», как же. Если бы не моя минимальная поддержка, еще неизвестно, довезли бы мы Сеньку вообще.

Каталку тут же подхватили две шустрые дежурные медсестры в накрахмаленных халатах. Одна ловко подключила к пальцу Сеньки аналог пульсоксиметр, вторая уже готовила кислородную маску.

Из недр приемного покоя, шурша халатом, вынырнул дежурный врач — невысокий, плотный мужчина с усталыми, но внимательными глазами. Он бросил короткий взгляд на Сеньку, на нас, на показания прибора, который уже пищал, показывая не самые радужные цифры, и отрывисто скомандовал:

— В смотровую, быстро! Анализы, эфирограмму легких, готовьте все для интубации на всякий случай!

Мальчика тут же укатили вглубь отделения, вместе с матерью, которая испуганно семенила рядом, не отпуская его ручку.

Григорий, оставшись со мной и отцом с братом Сеньки в опустевшем коридоре, принялся сокрушенно качать головой.

— Вот ведь напасть! Ничего не понимаю! — бормотал он, вытирая пот со лба. — Только что пацан на ногах стоял, почти здоровый, и вот тебе на — так резко плохо стало! Что за зараза такая, эта «стекляшка»… косит и косит…

Я повернулся к испуганным до смерти Василию и его старшему сыну, который выглядел ненамного лучше отца.

— Не переживайте так, — постарался я их успокоить, хотя у самого на душе скребли кошки. — Сенька в надежных руках, здесь хорошие специалисты. Вон там, видите, диванчики? Можете там подождать, как только что-то будет известно, вам сразу сообщат.

Они кивнули, благодаря, и поплелись в указанном направлении, поддерживая друг друга.

Про себя я думал, что с мальчиком, по крайней мере, в данный конкретный момент, ничего фатального не случилось. Перед тем как его укатили, я успел еще раз быстро просканировать его своим «Сонаром».

Мазь, которую я ему так удачно подсунул, сработала именно так, как я и рассчитывал. Она не усугубила его основное, гораздо более страшное заболевание, а лишь вызвала временное обострение симптомов, похожих на приступ «Стеклянной лихорадки» — легкий спазм бронхов, учащенное дыхание.

Это, по сути, был искусственно вызванный сигнал тревоги, который должен был заставить врачей обратить на него более пристальное внимание и провести углубленное обследование.

И это хорошо.

Теперь они просто обязаны обнаружить ту гадость, что пряталась в его легких. Главное, чтобы не списали все на «осложнение стекляшки». Но я надеялся на лучшее. Все должно быть в порядке. Должно.

В коридоре приемного отделения мы нос к носу столкнулись со старшим врачом смены. Это был Фёдор Максимович Волков, в ранге Мастер-Целитель. Мужчина внушительный, лет пятидесяти пяти, с густыми седыми бровями, суровым, но проницательным взглядом и такой аурой спокойной уверенности, что рядом с ним даже Григорий как-то съеживался.

Григорий, однако, не упустил возможности выслужиться и одновременно наябедничать.

— Фёдор Максимович! — подобострастно начал он, едва Волков на него взглянул. — Разрешите доложить! Только что бригада триста двенадцать доставила сложного пациента! Мальчика, восемь лет, тяжелое течение «Стеклянной лихорадки», удалось стабилизировать в пути! И это все в одной квартире, приехали на вызов — мужчину током ударило, так мы его буквально с того света вытащили! Я там применил протокол экстренной эфирной реанимации…

Он еще пару минут расписывал свои героические деяния, не забыв упомянуть, что адепт Разумовский, то есть я, ему, конечно, помогал, как мог, но в целом больше мешался под ногами и, что самое возмутительное, «совершенно не соблюдает субординацию, спорит со старшими по рангу и вообще ведет себя неподобающим образом для своего начального уровня!» Последние слова он произнес с особым нажимом, искоса поглядывая на меня.

Вот же козел.

Фёдор Максимович слушал эту тираду с каменным лицом, лишь изредка кивая. Он был человеком суровым, это чувствовалось сразу, но в его глазах светился живой ум и какая-то внутренняя мудрость, свойственная людям, многое повидавшим на своем веку.

Сплетни и подковерные интриги его, похоже, интересовали мало. Когда Григорий наконец выдохся, Волков перевел свой тяжелый взгляд на меня.

— Разумовский, — его голос был спокойным, но таким, что невольно хотелось вытянуться по струнке. — Поясните слова вашего… коллеги. Что там у вас за разногласия по поводу субординации и помощи пациентам?

Я внутренне усмехнулся. «Коллеги». Звучало почти как издевательство в данной ситуации.

— Фёдор Максимович, — начал я так же спокойно, глядя старшему врачу прямо в глаза. — Разногласий как таковых нет. Есть лишь мое твердое убеждение, что жизнь и здоровье пациента всегда должны стоять на первом месте, независимо от рангов, усталости или личных амбиций. На предыдущем вызове, когда мужчина получил удар током, ситуация была критической. Фельдшер Григорий Сычев, безусловно, старался помочь, но его действия, на мой взгляд, были не совсем адекватны ситуации и могли привести к потере драгоценного времени. Поэтому я позволил себе вмешаться и применил те методы реанимации, которые считал наиболее эффективными в тот момент. Результат вы знаете — мужчина жив.

Волков молча слушал, его взгляд не отрывался от моего лица. Я чувствовал, как он буквально сканирует меня, оценивая каждое слово, каждую интонацию.

— То есть, вы считаете, что были правы, вмешиваясь в действия старшего по рангу и настаивая на своем диагнозе, будучи всего лишь адептом? — уточнил он без тени укоризны, скорее с исследовательским интересом.

— Я считаю, что был прав, борясь за жизнь пациента всеми доступными мне способами, Фёдор Максимович, — твердо ответил я. — Если бы я ошибся, я был бы готов нести за это полную ответственность. Но я был уверен в своих действиях и своих наблюдениях.

Старший врач еще мгновение смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

— Ясно. Свободны. Разберемся позже, если потребуется.

Его ответы меня более чем устроили. По крайней мере, он выслушал, а не отмахнулся, как это сделал бы какой-нибудь менее мудрый начальник.

Григорий, оставшийся без ожидаемой поддержки, только злобно пыхтел себе под нос, но возразить Волкову не посмел. К счастью для моих ушей, наша смена как раз подошла к концу.

Процедура закрытия была довольно нудной, но необходимой. Сначала мы сдали остатки сильнодействующих препаратов и пустые ампулы дежурной медсестре на подстанции, которая все тщательно пересчитала и занесла в специальный журнал.

Затем Григорий, как старший, заполнил еще несколько бумаг — отчет о проделанной работе, заявку на пополнение укладки, расписался в журнале приема-сдачи дежурства. Я в этом процессе участвовал постольку-поскольку — подавал ему нужные бланки, сверял номера пломб на ящиках, да и просто стоял рядом, чтобы он не чувствовал себя совсем одиноким в этом бумажном море.

Теоретически, адепт должен был помогать во всем, но Григорий, все еще дуясь на меня, предпочитал большую часть делать сам, лишь изредка бросая в мою сторону короткие, не терпящие возражений команды. Наконец, когда последняя подпись была поставлена, и ключ от нашей «кареты» лег на стол дежурного механика, мы были свободны, как ветер в поле. Ну, или как два выжатых лимона.

Я вышел с подстанции, ощущая дикий голод. День выдался тот еще. По пути домой завернул в свою любимую шаурмичную. Небольшой ларек, затерявшийся в одном из проходных дворов, но шаурму там делали — пальчики оближешь!

Хозяин, колоритный армянин по имени Ашот, был мне уже почти как родной. Мы с ним познакомились еще в первые дни моей «новой жизни» в Муроме, когда я гуляя по городу, набрел на его заведение.

— О, Илюха, дорогой, проходи! — радостно приветствовал он меня, сверкая золотым зубом. — Как смена? Опять мир спасал?

— Да так, Ашот-джан, помаленьку, — усмехнулся я. — Как обычно, то пожар, то наводнение. Сделай мне, пожалуйста, двойную, с острым соусом. И побольше мяса, ты же знаешь.

Ашот понимающе подмигнул и принялся священнодействовать над вертелом с ароматным, шипящим мясом. Он всегда клал мне порцию побольше, чем остальным, говорил, что «лекарь должен хорошо кушать, чтобы силы были людей лечить».

Приятно, когда тебя ценят, пусть даже и за стойкость к его фирменному острому соусу. Через пять минут я уже шел по улице, с наслаждением вгрызаясь в сочную, горячую шаурму. Божественно!

Дома меня встретила моя единственная сожительница — наглая, рыжая кошка по имени Морковка, которую я подобрал на улице пару недель назад. Она тут же принялась тереться о мои ноги, требуя свою порцию внимания и, разумеется, еды.

Квартирка у меня была, прямо скажем, не ахти. Старая, с обшарпанными стенами, практически голая. Из мебели — только кровать, стол, стул да старый шкаф, чудом доживший до наших дней. Увы с моими финансами вариантов иных пока не было.

Когда я ощутил себя Ильей Разумовским, студентом первого курса Владимирского медицинского института, то понял, что судьба или кто там еще решивший перенести меня не была благосклонной.

Если коротко Илья Разумовский, в теле которого я очутился, был сиротой. Воспитанником детского дома, который сам сумел поступить в медицинский институт по бесплатной государственной квоте для таких сирот как он. То есть приходилось полагаться только на собственные силы.

Да, несмотря на то, что я оказался в России, все вокруг одновременно было знакомым и незнакомым. Особенно тот факт что она избегнув революций, осталось империей с императором и прочими прилагающимися к этому прелестями.

Я насыпал Морковке корма, и устало опустился на стул. Пока кошка с аппетитом хрустела, я раздумывал о своем незавидном положении.

После окончания института меня отправили в Муром. Ну куда еще могут распределить студента-бесплатника. В провинциальный городишко с одной городской больницей и одной станцией «Скорой помощи» при ней.

И что в итоге? То что и следовало ожидать! Адепт. Низшая ступень. Нищенская зарплата, которой едва хватает на еду и оплату этой клетушки. Никакого авторитета. А ведь мне нужно расти. Нужно как можно скорее стать хотя бы Целителем Третьего Класса. И не на скорой, где от меня, по большому счету, мало что зависит, а в нормальной больнице.

В терапии, для начала. А в идеале — в хирургии.

Там, с моими знаниями и руками, которые, я надеялся, скоро восстановят былую чувствительность и точность даже в этом теле, я смогу принести гораздо больше пользы. Да и «Сонар» мой там будет как нельзя кстати.

Я доел свою шаурму, запил ее остатками вчерашнего чая и, проводив тоскливым взглядом очередного таракана, гордо марширующего по стене, повалился спать. Утро вечера мудренее.

На следующий день я пришел на работу чуть раньше обычного. Переоделся в чистый, хоть и казенный, медицинский костюм. Скоро опять начнется суматоха вызовов, вечная гонка со временем и болезнями.

Когда я вышел из тесной раздевалки, то почти сразу наткнулся на Григория. Мой вчерашний оппонент и, по совместительству, старший по бригаде, выглядел на удивление… благодушно. Он даже попытался изобразить нечто вроде приветливой улыбки, что на его вечно нахмуренном лице смотрелось довольно комично, как если бы бульдог решил подмигнуть.

— А, Разумовский, уже здесь! — прогудел он неожиданно громко и весело. — Ну что, готов к новым подвигам? Сегодня, чует мое сердце, денек будет жаркий!

Я удивленно моргнул. Неужели вчерашняя выволочка от Волкова и мое явное превосходство в ситуации с Сенькой так на него подействовали? Или он просто решил сменить тактику и задобрить потенциально опасного конкурента?

Но приглядевшись повнимательнее, я заметил пару характерных признаков, которые многое объясняли. Слегка припухшее лицо, чуть покрасневшие белки глаз, едва уловимый, но все же присутствующий в его дыхании тонкий аромат чего-то, весьма напоминающего вчерашнюю перебродившую настойку на травах, которую так любили некоторые наши фельдшеры для снятия стресса.

Ну, все ясно.

Григорий просто с хорошего такого похмелья. Видимо, вчера после смены он славно принимал на грудь, отмечая то ли свое героическое спасение Василия, то ли просто окончание тяжелого дня. А похмельный человек, как известно, часто бывает либо не в меру агрессивен, либо, наоборот, необычайно добродушен и склонен к всепрощению. Сегодня нам достался второй вариант. Что ж, это даже к лучшему.

Мы приняли смену, проверили укладку в нашей старой, дребезжащей карете, и Сергеич, наш бессменный водитель, вывел машину на улицы города. Григорий продолжал сыпать какими-то неуклюжими шутками и даже попытался расспросить меня о моих «успехах в учебе», видимо, окончательно забыв о вчерашних баталиях.

Я односложно отвечал, стараясь не развивать тему, и думал о том, что эта его показная веселость может быстро улетучиться, как только похмельный синдром даст о себе знать по-настоящему.

Не прошло и получаса нашего дежурства, как эфирный коммуникатор в кабине ожил и голосом диспетчера сообщил:

— Триста двенадцать, вызов! Улица Княжеская, особняк номер пять. Потеря сознания, предположительно, молодой мужчина. Срочно!

Княжеская улица!

Это самый элитный район Мурома. Здесь проживали богатые купцы и влиятельные маги. Ну и конечно же градоначальник граф Юсупов. В общем все немногочисленные аристократические семьи провинциального города собрались в одном месте.

Что ж, похоже, скучать нам сегодня действительно не придется. Григорий тут же посерьезнел, его похмельную веселость как рукой сняло.

— Сергеич, понял? Княжеская, пять! Гони туда, да побыстрее!

Глава 3

Наша древняя «карета», подвывая сиреной и трясясь так, что, казалось, вот-вот развалится на запчасти, неслась по направлению к Княжеской улице. Сергеич гнал как на пожар, объезжая редкие автомобили.

Григорий, сидя рядом со мной в пропахшем медикаментами кузове, решил провести инструктаж. Его похмельное благодушие, похоже, начало уступать место привычной ворчливости, смешанной с каким-то подобострастным трепетом.

— Так, Разумовский, слушай сюда внимательно, — начал он, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Княжеская улица — это тебе не трущобы из которых ты вылез. Там живут люди… — он сделал многозначительную паузу, — … серьезные. Аристократы, купцы первой гильдии, маги! Понял?

Я кивнул. И без него это прекрасно знал. Но насчет трущоб он конечно погорячился. На самом деле если верить воспоминаниям Ильи, детский дом точно трущобами назвать нельзя.

— Так вот, — продолжил Григорий, тыча в меня пальцем, — если ты там опять начнешь свои фокусы выкидывать, умничать и лезть, куда не просят, я тебе такое устрою, что мало не покажется! Я сделаю все, чтобы тебя уволили к чертовой матери! А так как ты у нас на испытательном сроке, то вылетишь отсюда пробкой, даже пикнуть не успеешь! Ясно излагаю?

— Яснее некуда, Григорий, — спокойно ответил я. — Только вот если под угрозой будет чья-то жизнь, я буду вмешиваться. Независимо от того, аристократ это или простой рабочий. Уж извини, такая у меня работа. И принципы.

Григорий только фыркнул и отвернулся к окну, бурча что-то про «слишком правильных» и «непуганых идиотов». Ну да, конечно, лучше стоять и смотреть, как человек умирает, зато субординацию соблюсти. Гениально.

Через несколько минут мы уже въезжали на ту самую Княжескую. Она конечно на фоне остального города производила впечатление. Широкие, идеально вымощенные улицы, вдоль которых тянулись высокие кованые заборы, скрывающие красивые особняки утопаюшие в зелени.

Наша развалюха на фоне этих хором смотрелась как блоха на бальном платье принцессы.

— Пятый номер… вот он, — пробормотал Сергеич, останавливая машину у массивных ворот, украшенных каким-то хитросплетенным гербом с грифонами и единорогами.

Ворота тут же бесшумно разъехались в стороны, пропуская нас во внутренний двор двухэтажного изящного особняка построенного в этаком псевдоантичном стиле, который как я знал был излюбленным стилем здешнего дворянства. Нас уже ждал дворецкий в ливрее, с таким каменным лицом, будто он каждый день принимает у себя бригады скорой помощи.

Внутри особняк выглядел не хуже чем снаружи.

Мраморные полы, высокие потолки с лепниной, картины в золоченых рамах, антикварная мебель… Нас провели в просторную гостиную, где нас уже ждали хозяева.

Отец — хмурый, подтянутый мужчина лет пятидесяти, с властным взглядом и в дорогом домашнем халате, судя по всему, барон какой-нибудь, если не граф. Мать — элегантная, но очень взволнованная дама, то и дело прикладывающая к губам кружевной платочек и тихо покашливающая.

— Ваше благородие, — Григорий тут же согнулся в подобострастном поклоне, обращаясь к хозяину дома. — Чем можем служить? Где больной?

Он явно взял шефство на себя, всем своим видом показывая, кто тут главный целитель, а кто так, на подхвате. Я скромно встал чуть позади, внимательно наблюдая за сценой.

— Я барон фон Штернберг, — коротко ответил мужчина. — проблема с нашим вторым сыном.

— Да-да, Филипп… он в своей комнате, — взволнованно продолжила баронесса и снова закашлявшись. — Пойдемте, я покажу.

Мы прошли по длинному коридору, увешанному портретами суровых предков, и вошли в просторную комнату, обставленную с той же показной роскошью.

На огромной кровати с балдахином, раскинув руки, лежал молодой парень лет двадцати. Бледный, с синяками под глазами, он смотрел в потолок широко открытыми, совершенно неподвижными глазами. Не моргал. Дыхание было поверхностным, едва заметным.

— Вот, господин лекарь, — всхлипнула баронесса. — Он с утра пришел из клуба… или где он там был… и вот, заснул. А потом мы зашли, а он… он не реагирует! Пульс вроде есть, я щупала, но глаза… он не моргает!

Григорий с важным видом подошел к кровати и принялся осматривать пациента. Пощупал пульс, приподнял веко, посветил в зрачок своим фонариком. Все это с таким видом, будто он тут единственный спаситель и вершитель судеб.

Я же про себя тихо злился. Мне и без его показательных выступлений было все понятно. Картина маслом: перебрал вчера парень с какой-нибудь местной дрянью, «Эфирным Рассветом» или «Лунным Порошком» — тут уж фантазия у местных алхимиков-наркобаронов работала на полную катушку.

Названия красивые, а суть одна — отрава, вызывающая кратковременную эйфорию, а потом вот такие отходняки. Такие вот золотые мальчики только отвлекают скорую от действительно важных дел. Пока мы тут вынуждены нянчиться с богатеньким наркоманом, где-то там, в обычном районе, может быть, действительно умирает человек, которому наша помощь нужна как воздух.

Обидно, досадно, но работа есть работа.

Пока Григорий продолжал свой осмотр, я заметил, что баронесса снова закашлялась, на этот раз сильнее, прижимая платок к губам. Кашель был сухой, какой-то надсадный, очень знакомый.

— Простите, ваше благородие, — обратился я к ней как можно деликатнее. — А вы сами как себя чувствуете? Этот кашель… не «Стеклянная лихорадка» случайно? Уж очень характерный.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ох, да, молодой человек… она самая, будь неладна, — вздохнула баронесса. — Но я уже на поправку иду, слава богу. Пик прошел. А так-то намучилась, скажу я вам! Целую неделю как в аду провела — слабость жуткая, температура под сорок, ничего не помогало. И запахи пропали, и вкус еды не чувствовала… ужас! Это вот дети, говорят, ее легко переносят, часто болеют, но быстро выздоравливают. А мы, взрослые, если уж подхватим, то редко, да метко. Хорошо хоть все позади…

Она снова закашлялась, и я невольно отметил про себя, что кашель характерный, но явно остаточный.

Тем временем Григорий, закончил свои манипуляции с Филиппом. Парень на кровати дернулся, застонал и сел, испуганно озираясь по сторонам. Вид у него был, прямо скажем, не очень. Бледный, с безумными глазами, он качался из стороны в сторону и не мог связать и двух слов, бормоча что-то нечленораздельное.

Отец, барон, увидев сына в таком состоянии, побагровел от гнева.

— Опять! Опять ты за свое, щенок! — прорычал он, сжимая кулаки. — Опять нажрался этой дряни! Я тебя!..

— Ну что ты, дорогой, успокойся, — тут же запричитала баронесса, бросаясь к мужу. — Возраст у него такой… переходный… все пройдет…

Ага, пройдет. Вместе с печенью и остатками мозгов, если вовремя не остановится.

Филипп, попытавшись встать, снова рухнул на кровать как подкошенный и затих, опять уставившись в потолок неподвижным взглядом.

— Так, — деловито произнес Григорий. — Состояние нестабильное. Интоксикация неясной этиологии, возможно, психотропными веществами. Нужна госпитализация для детоксикации и наблюдения.

Родители переглянулись в смятении. Видимо, перспектива отправить свое чадо в больницу, да еще и с таким диагнозом, их не слишком радовала. Огласка, скандал… Аристократы этого не любят.

Решение Григория госпитализировать Филиппа и меня, честно говоря, внутренне возмутило.

Ну да, перебрал парень с какой-то дрянью, получил интоксикацию. Но состояние его уже стабилизировалось, угрозы жизни не было. Зачем занимать койко-место в больнице, где оно может понадобиться кому-то действительно тяжелому? Непонятно.

Можно же было просто провести детоксикационную терапию на дому — поставить капельницу с гепатопротекторами, форсировать диурез, чтобы побыстрее вывести эту гадость из организма.

Ну, может, еще сорбенты какие-нибудь дать. И все, через пару часов был бы как огурчик, не считая головной боли и чувства глубокого раскаяния. А так — целая история с госпитализацией, анализами, наблюдением… Лишняя суета и трата ресурсов.

Отец Филиппа, барон, тоже, похоже, не горел желанием терять свое драгоценное время из-за очередного загула оболтуса-сына. Тем более второго. Значит есть первый — наследник. Он стоял с каменным лицом, лишь изредка бросая на отпрыска гневные взгляды.

Видно было, что ему вся эта ситуация поперек горла. Мать же, наоборот, вся извелась. Она то прикладывала платок к глазам, то всплескивала руками, то пыталась поправить подушку под головой своего несчастного дитятки.

— Ах, Филечка, ну что же ты так! — причитала она. — Вдруг ему хуже станет? Господин лекарь, вы уверены, что нужно в больницу? Может, дома ему лучше помогут? Мы вызовем лучших лекарей. У Афанасия в контактах даже магистр первого класса есть. Он поможет но из Владимира только через пару дней может приехать.

Магистр первого класса это восьмой ранг в местной иерархии Гильдии Целителей. Недурные у них связи, конечно.

Григорий тут же проявил просто чудеса сверхзаботы и участия.

— Ваше благородие, — обратился он к баронессе с самым сочувствующим видом, на какой был способен. — Состояние вашего сына, хоть и стабилизировалось, но требует тщательного наблюдения. Последствия приема неизвестных веществ могут быть непредсказуемы. Лучше перестраховаться и провести несколько дней под присмотром квалифицированных специалистов. В больнице ему обеспечат полный покой и необходимую терапию.

Я едва сдержал усмешку. Ну, Григорий, ну, артист! Сразу стало понятно, к чему он клонит. Стандартная схема: напугать богатых клиентов, настоять на ненужной госпитализации, а потом, как бы невзначай, получить от них щедрые чаевые за проявленную заботу и спасение наследника.

Стерпеть такое я не мог. Это уже не медицина, а какой-то базарный развод.

— Ваше благородие, — я шагнул вперед, обращаясь к барону, который выглядел самым здравомыслящим в этой компании. — Позвольте вмешаться. Действительно, ваш сын принял пока нам неизвестное вещество, вызвавшее интоксикацию. Но сейчас его состояние не требует экстренной госпитализации. Достаточно будет провести инфузионную терапию на дому, чтобы снять симптомы и ускорить выведение токсинов. Я могу поставить ему капельницу прямо сейчас.

Григорий аж задохнулся от возмущения. Лицо его пошло пятнами.

— Да ты… да как ты смеешь, адепт⁈ — прошипел он, но повысить голос не решился — все-таки аристократы рядом. — Я старший, и я принимаю решения!

— Решения должны быть обоснованными и направленными на благо пациента, а не на что-то другое, — спокойно парировал я. — И если можно обойтись без госпитализации, сохранив койко-место для того, кому оно действительно необходимо, то так и нужно поступить.

Барон внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Григория, потом снова на меня.

— Вы уверены, молодой человек, что капельницы будет достаточно? — спросил он.

— Абсолютно, ваше благородие, — твердо ответил я. — Я проконтролирую его состояние.

Григорий злобно пыхтел, как перегретый самовар, но устраивать скандал при аристократах он явно не собирался. Молча, сверкая глазами, он отошел в сторону.

Ну и плевать. Снова выпьет и с похмелья будет благодушным. Моя совесть дороже.

Я быстро подготовил все необходимое и поставил Филиппу капельницу с раствором, который должен был хорошенько промыть его печень и почки. Минут через двадцать парень окончательно пришел в себя. Бледность еще оставалась, но взгляд стал осмысленным, и он даже смог ответить на пару моих вопросов. Отец, барон, заметно повеселел.

— Ну, спасибо тебе, лекарь! — он крепко пожал мне руку. — Выручил. А то я уж думал, опять эта канитель с больницами начнется.

Мать тоже рассыпалась в благодарностях, то и дело промокая глаза платочком. Григорий же стоял в углу, мрачнее тучи, и злобно сверлил меня взглядом.

Когда я снял капельницу и дал последние рекомендации, барон широким жестом достал из кармана халата пачку перетянутых купюр.

— Вот, молодой человек, примите за труды, — он протянул мне несколько крупных купюр. Сумма была, прямо скажем, внушительная. На эти деньги я мог бы, наверное, месяц безбедно жить и даже Морковку свою баловать красной рыбкой.

Но я отрицательно покачал головой.

— Благодарю вас, ваше благородие, но я не могу это принять. Это моя работа, и я сделал то, что должен был.

Хотелось добавить: «Даже не смотря на то, что он наркоман», но я сдержался. Барон удивленно посмотрел на меня, потом на его лице промелькнуло что-то вроде уважения.

— Что ж, как знаете, — он убрал кошелек и вместо этого протянул глянцевую визитку, которую я тут же не глядя сунул в карман. — Но если что — обращайтесь. Мое имя — барон фон Штернберг. И я не забываю тех, кто оказал мне услугу.

А вот Григорий, услышав мой отказ от таких щедрых чаевых, кажется, возненавидел меня еще больше. В его глазах плескалась такая лютая злоба, что мне даже стало немного не по себе. Ну, теперь он точно мне этого не простит. Лишил его такого куша!

Мы с Григорием вышли из особняка. Он всю дорогу до машины молчал, лишь тяжело сопел, но у самой кареты резко остановился.

— Тьфу ты, — хлопнул себя по лбу Григорий, когда мы уже садились в машину, — фонендоскоп свой там забыл! Сейчас, мигом!

Он развернулся и снова скрылся в дверях особняка. Я пожал плечами. Бывает.

Через пару минут он вернулся, на удивление, какой-то довольный, даже насвистывал что-то себе под нос. Я сразу понял, что что-то тут не так, но что именно — сообразить не мог. Неужели все-таки умудрился «на чай» получить, пока за фонендоскопом ходил? Хитрец.

Мы снова окунулись в рутину скорой помощи. Уже в обычных рабочих районах. Вызовы шли один за другим, но ничего сверхъестественного. То бабушка с давлением, то ребенок с температурой, то пьяный мужик, упавший и разбивший лоб.

Обычная работа фельдшера, только с поправкой на местный колорит и иногда проскакивающие магические примочки. Приезжаем, быстро оцениваем ситуацию, оказываем первую помощь.

Григорий — своими стандартными методами, я — своими, стараясь особо не светиться, но и не допуская откровенной халтуры. Если надо — везем в больницу. Скучновато, конечно, после тех американских горок, что были у меня в прошлой жизни, но зато есть время подумать и понаблюдать.

После десятка вызовов мы остановились перекусить.

Когда я только устроился на работу в скорую помощь, меня ждал приятный сюрприз этого мира. Оказывается, бригадам скорой помощи здесь выдавали полноценный сухпаек!

Да не какой-нибудь там завалящий бутерброд с чаем, а очень даже приличный набор. В картонной коробке с гербом Гильдии Целителей обычно лежали: кусок запеченного мяса — курица или говядина с гарниром из тушеных овощей, несколько вареных яиц, ломоть свежего хлеба, яблоко или груша, плитка темного шоколада и коробка с компотом из сухофруктов или травяным чаем.

Иногда даже попадался небольшой кусок сыра или вяленая рыба. Я, как человек, неравнодушный к хорошей еде (в прошлой жизни у меня даже хобби было — кулинария, я обожал экспериментировать на кухне), был просто в восторге!

В моем старом мире ни врачи, ни уж тем более фельдшеры скорой о таком даже мечтать не могли. Там — в лучшем случае чай с печеньками в ординаторской, если повезет. Ну или шаурму на ходу. А тут — такая забота! Причем еда была на удивление вкусной и сытной.

Григорий уплетал свой паек за обе щеки, не забывая при этом ворчать на начальство, которое «могло бы и побольше мяса класть». А я наслаждался каждым куском, думая о том, что хоть в чем-то этот мир оказался лучше предыдущего. Ну если не считать магии, конечно.

После сытного обеда из гильдейского сухпайка, который я с удовольствием умял, размышляя о том, что неплохо было бы раздобыть рецепт той самой запеченной курицы, наша работа продолжилась.

Череда вызовов тянулась, как бесконечная жвачка: то у кого-то давление подскочило после ссоры с соседом, то ребенок разбил коленку, но выл так, что маме показалось это перелом, то очередной любитель горячительных напитков решил проверить на прочность свою голову, встретившись с асфальтом.

В общем, рутина, от которой Григорий к концу рабочего дня откровенно скис. Его похмельное благодушие окончательно испарилось, уступив место вселенской усталости и желанию поскорее закончить эту тягомотину. К этому надо добавить что на улице стояла середина июля, и стояла жаркая погода.

И вот, когда до конца смены оставалось всего ничего, поступил очередной вызов. «Молодая женщина, температура, кашель», — равнодушно сообщил диспетчер. Григорий тяжело вздохнул, потер переносицу и выдал:

— Слышь, Разумовский, сгоняй один, а? Что-то меня совсем вымотало, сил нет. Да там, небось, опять какая-нибудь простуда. Справишься сам, не маленький. А я тут, в машине посижу, дух переведу.

Я мысленно закатил глаза так, что чуть не увидел собственный мозг.

Ну, Григорий, ну, даешь!

Открывался он мне все больше и больше, и, увы, не с самой лучшей своей стороны. Хотя, с другой стороны, может, оно и неплохо. По крайней мере, под ногами мешаться не будет со своими «ценными» указаниями и вечным ворчанием. Проще будет сосредоточиться.

Дом оказался типичной многоэтажкой на окраине, девятый этаж, лифт как назло сломан — отличная разминка для уставших ног. Дверь в квартиру мне открыла сама больная.

Приятная на вид девушка лет двадцати пяти, шатенка с большими карими глазами, в простом домашнем халатике и тапочках с помпонами. Однако даже под этим бесформенным одеянием мой наметанный взгляд хирурга (а там, знаете ли, не надо было «Сонаром» обладать, чтобы оценить по достоинству) сумел оценить весьма аппетитные формы.

Да уж, пациенты сегодня попадались один другого краше. То аристократы с замашками, то вот такие милые создания.

— Ой, господин лекарь, проходите, пожалуйста! — девушка кокетливо улыбнулась, пропуская меня в небольшую, но очень уютную однокомнатную квартирку. — Меня Лика Фонарева зовут. А вас?

— Илья Разумовский, — представился я. — Можно просто Илья.

— Очень приятно, Илья, — она стрельнула в меня глазками. — А вы такой молодой… и уже господин лекарь!

— Ну, пока еще не совсем лекарь, — усмехнулся я. — Всего лишь адепт. Практикант, если хотите.

— Ой, да какая разница! — беззаботно махнула она рукой, и ее интерес, кажется, ничуть не угас. — Главное, чтобы помогли! А то у меня тут… — она картинно закашлялась, прикрыв рот изящной ладошкой.

Я приступил к осмотру. Так, для проформы, без применения «Сонара». Послушал легкие фонендоскопом, померил температуру. Картина была классической: температура под тридцать восемь, горло красное, кашель сухой, но не «стеклянный».

Все симптомы указывали на начинающуюся «Стеклянную лихорадку» или обычное ОРВИ.

— Да ничего у меня серьезного, Илюш, — щебетала тем временем Лика. — Просто простудилась, наверное. Мне бы больничный, а то у нас шеф — зверь! Если на работу не выйду, точно уволит. Я в ресторане на пристани работаю. Сейчас самый сезон, покупателей полно…

Она еще что-то рассказывала про своего шефа и неблагодарную работу, а я попросил ее повернуться спиной. Нужно было проверить наличие тех самых лазурных пятен. И точно, на лопатках, едва заметные, но все же присутствовали несколько бледных, переливающихся кристалликов. Ну, теперь диагноз был почти стопроцентным — «Стеклянная лихорадка» в начальной стадии.

Однако ее кашель мне все равно не нравился. Было в нем что-то… неправильное. Какая-то глубина, которой не должно быть при обычном течении стекляшки на этой стадии. Я решил подстраховаться и включил «Сонар».

Несколько минут концентрации, и мой внутренний экран высветил картину ее легких. И точно!

Помимо общих признаков начинающегося воспаления, характерных для стекляшки, в нижней доле правого легкого я увидел небольшое, но очень неприятное потемнение. Не такое агрессивное, как у Сеньки, но явно патологическое. Поражение только-только начиналось, но если его запустить…

В общем, нужна была срочная госпитализация и более тщательное обследование.

— Лика, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, но настойчиво. — Боюсь, одним больничным тут не обойтись. Вам нужно в больницу. И как можно скорее.

Девушка тут же надула губки.

— Ну вот, и вы туда же! — обиженно протянула она. — Я же говорю, ничего страшного! Пару дней отлежусь, чай с малиной попью — и как огурчик буду! А из-за больницы меня точно уволят!

— Лика, поймите, это не простуда, — я терпеливо объяснял. — Это «Стеклянная лихорадка», и у вас, похоже, начинается осложнение на легкие. Если не начать лечение сейчас, потом может быть гораздо хуже. Поверьте мне.

Мне пришлось потратить еще минут десять, убеждая ее в серьезности ситуации. В ход пошли и страшилки про возможные последствия, и обещания, что в больнице ее быстро поставят на ноги. В конце концов, она, хоть и с неохотой, но согласилась.

Мы спустились к карете.

Григорий сидел на сиденье с закрытыми глазами и, кажется, дремал. Когда я открыл дверь, чтобы помочь Лике сесть в кузов, в нос ударил характерный запах. Нет, не медикаментов. А чего-то покрепче.

Тот самый аромат перебродившей настойки, который я уже улавливал у него утром, только теперь он был гораздо сильнее. Это меня сильно насторожило. Одно дело — прийти на смену с легким похмельем, и совсем другое — принимать на грудь прямо во время дежурства.

Пока Григорий не видел, я незаметно поднес руку к его нагрудному карману и активировал «Сонар». Так и есть.

В кармане, помимо каких-то бумажек, четко светилась небольшая плоская фляжка, наполовину пустая. И рядом с ней — пачка ассигнаций от барона.

Ну, Григорий, ну, удружил!

Только вот доказать, что деньги эти принадлежат барону фон Штернбергу, а не были, скажем, его личными сбережениями, которые он просто носит с собой, было практически невозможно. Да и фляжку он мог выкинуть в любой момент.

Мы приехали в нашу Центральную Городскую Больницу — которая представляла собой целый медицинский городок, где располагались все отделения, от приемного покоя и реанимации до узкоспециализированных клиник.

Лику быстро передали на руки дежурным врачам, которые, услышав про «Стеклянную лихорадку» с подозрением на осложнения, тут же засуетились. Григорий, который к этому времени немного протрезвел или просто сделал вид, отправился сдавать смену, так как наше дежурство уже подходило к концу.

А я остался в коридоре, раздумывая, как поступить.

С одной стороны, пьянство на работе, особенно на такой ответственной, как скорая помощь, — это недопустимо. В прошлой жизни я за такое увольнял врачей на раз-два, без всяких сантиментов. Потому что цена их ошибки, их заторможенной реакции или неверного решения могла стоить человеку жизни.

И тут соблазн пойти и доложить обо всем Фёдору Максимовичу Волкову, своему непосредственному руководителю, был очень велик. С другой стороны, Григорий, хоть и раздолбай, но все-таки мой напарник. Дилемма, однако. Но чаша весов все же склонялась к тому, чтобы рассказать. Безопасность пациентов превыше всего. Я уже решил было пойти искать кабинет Волкова, чтобы поделиться своими опасениями…

Но тут меня кто-то окликнул. Я обернулся и с удивлением узнал в подбежавшей ко мне женщине мать Сеньки. Вид у нее был совершенно потерянный, глаза заплаканные.

— Господин лекарь! Илья! — она схватила меня за руку. — Слава богу, вы еще здесь!

— Что случилось? — я сразу напрягся. — Как Сенька? Я думал вас уже выписали давно!

— Ему плохо, Илья! Очень плохо! — она почти плакала. — Его только что осматривали, какие-то анализы брали… А лекари… они ничего не могут понять! Говорят, не похоже на «стекляшку», а что — не знают! Он все время кашляет, задыхается… Илья, миленький, пойдите к ним, скажите им! Скажите, что вы тогда у Сеньки увидели, в квартире! Может, это поможет! Пожалуйста!

Я нахмурился. Это было очень странно. От той мази, что я ему дал, такого сильного и продолжительного эффекта быть не должно. Она должна была вызвать лишь кратковременное обострение, чтобы привлечь внимание, а не такое вот резкое ухудшение.

Что-то здесь было не так. Совсем не так.

Глава 4

Я поспешил за матерью Сеньки, которая почти бежала по длинному больничному коридору, то и дело оглядываясь на меня с отчаянной надеждой в заплаканных глазах.

— Как вас зовут? — спросил я на ходу, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы хоть немного ее успокоить.

— Марина… Марина Ветрова, — всхлипнула она. — А вас Илья, я помню…

— Да, Марина. Не волнуйтесь так, сейчас во всем разберемся.

Мы вошли в палату, больше похожую на небольшой бокс интенсивной терапии. Сенька лежал на высокой функциональной кровати, опутанный проводками, подключенными к пищащим и мигающим приборам.

Он был очень бледен, взгляд его испуганных глаз был усталым, полуприкрытым, а дыхание — частым и поверхностным. Рядом с ним стоял уже знакомый мне дежурный врач, Аркадий Александрович Конюхов, и еще одна медсестра, которая что-то записывала в историю болезни.

Вид у Конюхова был озабоченный и немного растерянный.

— А вы что здесь делаете, Разумовский? — Конюхов удивленно вскинул на меня брови, когда я вошел следом за Мариной. В его голосе явно сквозило недовольство. — Адептам из скорой помощи не место в палате интенсивной терапии, если вы не забыли. Мы тут сами как-нибудь разберемся.

Я уже открыл было рот, чтобы вежливо, но твердо объяснить причину своего появления, но тут в разговор вмешалась Марина.

— Аркадий Александрович, это я его попросила! — с неожиданной горячностью выпалила она. — Илья… то есть, адепт Разумовский… он еще дома сказал, что у Сеньки не просто «Стеклянная лихорадка», а что-то гораздо хуже! А вы… вы даже диагноз поставить не можете, только руками разводите и говорите «такая вот стекляшка с осложнениями»! Может, хоть он знает, что с моим мальчиком! Пожалуйста, выслушайте его!

Конюхов явно не ожидал такого напора от убитой горем матери. Он перевел взгляд с нее на меня, потом снова на нее. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от раздражения и уязвленного профессионального самолюбия до слабой искорки надежды — а вдруг этот наглый адепт действительно что-то знает?

— Ну, хорошо, Разумовский, — он снисходительно махнул рукой в сторону стола, где лежала толстая папка с историей болезни Сеньки и стопка свежих снимков-эфирограмм. — Раз уж вы здесь, и матушка так настаивает… Ознакомьтесь. Может, действительно, свежим взглядом что-то заметите, чего мы, старики, не видим. Хотя, признаться, сомневаюсь.

Я кивнул и подошел к кровати Сеньки. Мальчик с трудом приоткрыл глаза и, узнав меня, слабо улыбнулся.

— Дядя… лекарь… здравствуйте, — прохрипел он.

— Здравствуй, герой, — я постарался, чтобы моя улыбка была максимально ободряющей. Положил ему руку на лоб, как бы проверяя температуру, а сам быстро пробежался по его состоянию «Сонаром». Картина была не лучше, чем дома, а местами даже хуже. Опухоль явно не дремала. — Как ты себя чувствуешь?

— Дышать… трудно… — прошептал Сенька, и в глазах его блеснули слезы.

— Ничего, сейчас мы это исправим, — пообещал я, хотя у самого на душе скребли кошки. — Ты только держись, хорошо?

Я взял со стола историю болезни и углубился в изучение анализов.

Так, что у нас тут?

Общий анализ крови… гемоглобин понижен, эритроциты тоже — анемия, хоть и не критичная. Лейкоциты… чуть повышены, но формула какая-то нетипичная для вирусной инфекции, больше похоже на реакцию на сильное воспаление или распад тканей.

СОЭ зашкаливает — ну, это и при «стекляшке» бывает, и при чем угодно другом. Биохимия… ЛДГ выше нормы, С-реактивный белок тоже. В принципе, все это можно было бы списать на тяжелое течение «Стеклянной лихорадки» с осложнениями, если бы не одно «но» — мой «Сонар», который четко показывал совершенно другую картину. Анализы, по сути, подтверждали мои худшие опасения, хотя и косвенно.

Я подошел к негатоскопу, где висели свежие снимки легких Сеньки. Придирчиво вгляделся в них. И… ничего. То есть, конечно, были видны диффузные изменения, характерные для пневмонии, то самое «матовое стекло», которое так любили описывать при «Стеклянной лихорадке».

Но той четкой, плотной тени, которую я видел своим «Сонаром» у него дома, на этих снимках не было!

Шок. Неужели я ошибся?

Неужели мой «Сонар» дал сбой или я неправильно интерпретировал его сигналы? Нет, быть такого не может!

Я слишком хорошо успел изучить возможности своего дара, пусть он и не был так силен. Я снова закрыл глаза и мысленно наложил то «сонарное» изображение, которое так четко отпечаталось у меня в памяти, на физический снимок, висящий передо мной. Сопоставил контуры, тени, плотности…

И тут все встало на свои места! Ну, конечно!

Опухоль была хитро расположена — в нижней доле правого легкого, большей своей частью она скрывалась за тенью сердца и куполом диафрагмы! А та ее часть, что все-таки выходила за эти «экраны», на фоне общего воспаления и инфильтрации легочной ткани от «стекляшки» выглядела просто как более плотный участок этого самого воспаления.

На обычном обзорном снимке в прямой проекции ее можно было и не заметить, особенно если не искать прицельно. Даже я, зная, что она там есть, с трудом различил ее нечеткие, смазанные контуры. А уж врач, настроенный на «Стеклянную лихорадку», и подавно бы ее пропустил.

— Аркадий Александрович, — я повернулся к Конюхову, который с нетерпением ждал моего вердикта. — Боюсь, у мальчика все-таки новообразование. Скорее всего, доброкачественное, судя по некоторым признакам, но требующее немедленного вмешательства.

Марина громко ахнула и прижала руки к губам. Конюхов нахмурился.

— Да что вы такое говорите, Разумовский! — он попытался успокоить Марину. — Успокойтесь, мамочка, не слушайте его! Адепт, похоже, немного… переутомился. Какая еще опухоль? У него классическая картина «Стеклянной лихорадки» с осложненной пневмонией!

— Анализы это не подтверждают однозначно, Аркадий Александрович, — возразил я. — Взгляните еще раз: анемия, нетипичный лейкоцитоз, очень высокая СОЭ, повышенная ЛДГ…

— И что? — перебил меня Конюхов. — Все это может быть и при тяжелой «стекляшке»! Я за свою практику и не такое видел! У этой заразы течение бывает очень разным!

— Возможно, — согласился я. — Но вот, например, уровень тромбоцитов у него повышен. Для вирусной инфекции, даже тяжелой, это не очень характерно, чаще бывает наоборот, тромбоцитопения, или они остаются в норме. А вот некоторые виды опухолей, особенно у детей, могут давать реактивный тромбоцитоз. Это, конечно, не стопроцентный признак, но в совокупности с остальным…

Конюхов отмахнулся.

— Да мало ли что там с тромбоцитами! Все может быть при «стекляшке», говорю же вам! Организм молодой, реакции непредсказуемые!

Тогда я решил пойти другим путем.

— Хорошо, Аркадий Александрович, давайте посмотрим на снимок еще раз, — я подвел его к негатоскопу. — Вот здесь, — я ткнул пальцем в едва заметное уплотнение, частично скрытое тенью сердца. — Видите? Структура немного отличается от окружающего воспаления. Контуры более четкие, хоть и мутные.

Конюхов хмуро всматривался в снимок, потом пожал плечами.

— Ну, вижу какое-то уплотнение. Мало ли что это может быть — спавшийся участок легкого, осумкованный плеврит, старый рубец… Да просто снимок такой, артефакт какой-нибудь! Ничего криминального я тут не вижу.

— Я считаю, что это опухоль, — настойчиво повторил я. — И чтобы ее лучше рассмотреть, нужно сделать снимок в другой проекции. Хотя бы в боковой. Или прицельный снимок этой зоны.

— Опять вы за свое, Разумовский! — начал терять терпение Конюхов. — Лишний раз облучать ребенка в таком тяжелом состоянии? Чтобы удовлетворить ваше любопытство адепта? Я на это не пойду! Парень и так уже дозу получил!

Я понял, что его не переубедить. Тогда я повернулся к Марине.

— Марина, — сказал я твердо, но мягко. — Вашего сына можно спасти. Но для этого нужно точно знать, с чем мы имеем дело. Я уверен, что это не просто «Стеклянная лихорадка». Пожалуйста, настоите на дополнительном снимке. Это может спасти ему жизнь.

Марина растерянно смотрела то на меня, то на Конюхова.

— Но… господин лекарь говорит… облучение… — пролепетала она.

— Мамочка, поймите, — Конюхов решил надавить на нее. — Если ваш сын получит излишнюю дозу облучения по настоянию… э-э-э… неопытного специалиста, и это повредит его здоровью, ответственность будет на вас. Вы готовы ее взять?

Марина замолчала, кусая губы. В ее глазах метались страх и сомнение. Вот он, классический прием — запугать ответственностью.

Я понял, что пора идти ва-банк.

— Марина, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Лекари сейчас не знают точно, что с вашим сыном. Они говорят, что это «просто стекляшка», но сами видите — ему все хуже. Если это действительно «стекляшка» и она так протекает, то, боюсь, прогноз неутешительный, он может умереть от дыхательной недостаточности. Но если это опухоль, и мы ее вовремя обнаружим и начнем правильное лечение, у него есть шанс. Очень хороший шанс. Выбор за вами.

Марина несколько секунд смотрела на меня, потом на своего сына, потом снова на меня. В ее глазах появилась решимость.

— Делайте, — твердо сказала она, поворачиваясь к Конюхову. — Делайте дополнительный снимок. Я… я даю согласие и беру всю ответственность на себя.

Внезапно, приборы у кровати Сеньки истошно запищали, заглушая все остальные звуки в палате. Красные лампочки замигали, как на новогодней елке, только вот веселья это не добавляло.

Мальчик на кровати обмяк, его дыхание стало прерывистым, почти незаметным, а лицо начало стремительно приобретать тот самый неприятный синеватый оттенок, который я так хорошо знал.

Остановка дыхания, мать ее!

— Кислород! Адреналин! Быстро! — рявкнул Конюхов, бросаясь к Сеньке.

Я среагировал на автомате, еще до того, как он успел договорить.

— Ларингоскоп, интубационную трубку номер четыре, мешок Амбу! — мой собственный голос прозвучал неожиданно твердо и властно, перекрывая писк аппаратуры. — Сестра, тащите реанимационный набор, живо!

Медсестра, до этого немного растерянная, тут же подскочила и бросилась к шкафу. Похоже, командный тон, выработанный годами в операционной, сработал и здесь.

Мы с Конюховым склонились над мальчиком. Он пытался наладить проходимость дыхательных путей, а я уже готовил все для интубации. Ситуация была критической. Каждая секунда была на счету.

Конюхов, надо отдать ему должное, действовал быстро и, в целом, грамотно, но было видно, что он сильно нервничает. Его руки слегка подрагивали. Я же, наоборот, почувствовал, как внутри меня все собирается в тугой комок — адреналин ударил в кровь, мысли стали кристально ясными, а движения — точными и выверенными.

Старая школа, ничего не попишешь. Через пару минут напряженной совместной работы нам удалось стабилизировать состояние Сеньки. Дыхание восстановилось, хоть и с помощью аппарата, цвет лица стал чуть лучше, приборы перестали так истошно выть. Но мальчик по-прежнему был без сознания.

Конюхов вытер пот со лба и с каким-то новым выражением посмотрел на меня. Удивление, смешанное с уважением — вот что я увидел в его глазах.

— Ну, Разумовский, признаться, не ожидал, — выдохнул он. — Для адепта, только-только из института, ты сработал… профессионально. Очень профессионально. Четко, быстро, без паники. Молодец.

Я лишь пожал плечами.

— Просто делал то, что должен.

В прошлой жизни я и не такие кульбиты выписывал, бывало, по несколько часов у операционного стола стоял, вытаскивая пациентов буквально с того света. Так что это для меня была, можно сказать, легкая разминка. Хотя резерва «Искры» на эту разминку ушло прилично, я опять чувствовал знакомую пустоту внутри.

— Аркадий Александрович, — сказал я, когда мы немного отошли от кровати Сеньки, чтобы не мешать медсестре. — Я бы хотел сам сделать ему повторный снимок. Ну, или хотя бы присутствовать при этом. Чисто из научного интереса. Смена моя на скорой все равно уже закончилась, так что временем я располагаю.

Я не стал снова заводить шарманку про опухоль, решил действовать тоньше.

Конюхов на мгновение задумался, потом кивнул.

— Хорошо, Разумовский. Интерес — это похвально. Тем более, ты действительно помог. Снимок ему сейчас нужен срочно, чтобы понять динамику. Пойдем, проконтролируешь, раз такой любознательный.

Мы оставили Марину, убитую горем и страхом, на попечение медсестры, а сами повезли Сеньку на каталке в рентген-кабинет. Снимок сделали быстро. И он, к сожалению, или к счастью, полностью подтвердил мои самые худшие опасения.

Та самая тень, которую я с трудом разглядел на предыдущем снимке, на этот раз, в другой проекции и с чуть измененными настройками аппарата, была видна гораздо отчетливее. Небольшая, но зловещая.

— Вот оно… — прошептал Конюхов, вглядываясь в изображение. Он выглядел по-настоящему потрясенным. — Опухоль… Действительно опухоль! А я-то, старый дурак, думал, «стекляшка» так его скрутила, осложнения дает… А тут вон оно что…

Он повернулся ко мне, и в его глазах уже не было ни тени снисхождения. Только чистое, неподдельное восхищение профессионала.

— Разумовский… Илья… — он даже по имени назвал. Прогресс. — Как ты это увидел? На том, первом снимке? Я ведь смотрел — и ничего!

— Просто повезло, Аркадий Александрович, — скромно ответил я, хотя какое там везение. Чистый опыт и «Сонар». — Иногда бывает, что замечаешь то, что другие пропускают.

— Ну, ты даешь! — Конюхов покачал головой. — Талант! Настоящий талант диагноста!

Я поблагодарил его за комплимент, а сам думал о другом.

Опыт — его действительно не пропьешь. Особенно такой, как у меня — опыт реаниматолога и хирурга, который каждый день сталкивался с жизнью и смертью. Я чувствовал, что после реанимации Сеньки я перешел на новый ранг. Или мне показалось?

Да, точно! Запас «Искры» определенно стал больше, чем у обычного адепта. Пожалуй, теперь я тянул на Эфирного Практика. Быстро однако я набрал опыта.

И какие-то новые ощущения появились, будто обострились все чувства. Нужно будет потом разобраться, какие именно силы ко мне прибавились.

Жаль только, что для всех остальных и для Гильдии, я по-прежнему останусь всего лишь адептом, пока не сдам официальный экзамен и не подтвержу свой новый уровень. А это, зная местную бюрократию, дело небыстрое.

Мы повезли Сеньку обратно в палату. По пути Конюхов, видимо, решил проверить меня по полной.

— Так, Илья, — он внимательно посмотрел на меня. — Диагноз мы, благодаря тебе, уточнили. Опухоль. Что дальше? Твои предложения? Какие мероприятия необходимо провести в первую очередь?

Я, не задумываясь, начал перечислять:

— Во-первых, срочная консультация онколога и торакального хирурга, если такие специалисты есть в этой больнице или их можно быстро вызвать. Во-вторых, полное стадирование — КТ или МРТ грудной клетки с контрастом, УЗИ брюшной полости, возможно, сцинтиграфия костей, чтобы исключить метастазы. В-третьих, биопсия опухоли для гистологического исследования, чтобы определить ее тип и степень злокачественности. И, конечно, поддерживающая терапия — обезболивание, коррекция анемии, нутритивная поддержка…

Я говорил еще что-то про важность психологической поддержки для ребенка и родителей, как вдруг Сеньке на каталке снова стало плохо. Он закашлялся, начал задыхаться, лицо опять посинело. Приборы снова тревожно запищали.

— Черт! — выругался Конюхов. — Опять! Не довезли!

Мы как раз проезжали мимо дверей реанимационного отделения.

— Сюда! Быстро! — скомандовал он, и мы вкатили каталку в ярко освещенный зал, заставленный сложной аппаратурой.

Снова борьба за дыхание, снова писк приборов. С трудом, но нам опять удалось его стабилизировать. Конюхов выглядел измотанным.

— Все, Разумовский, времени у нас нет, — тяжело выдохнул он. — Эта дрянь… опухоль… она его душит. И «стекляшка», будь она неладна, только усугубила состояние. Нужна срочная операция. Экстренная. Я сейчас вызову дежурного хирурга. А ты… — он посмотрел на меня, — … ты сбегай к матери, возьми у нее письменное согласие на операцию. Без него никак.

Я кивнул.

— А… вы справитесь тут один, если ему снова станет хуже? — с тревогой спросил я. Все-таки оставлять Сеньку сейчас было рискованно.

— Справлюсь, не переживай, — Конюхов попытался улыбнуться, но получилось как-то криво. — Я тут не один, медсестры помогут. Да и хирург сейчас подойдет. Беги.

Я нашел Марину в том же коридоре, где мы ее оставили. Она сидела на диванчике, сжавшись в комок, и тихо плакала. Отец Сеньки, Василий, и старший брат стояли рядом, пытаясь ее как-то утешить, но у самих у них лица были серые от страха. Похоже только пришли после рабочего дня.

Пришлось сообщить ей неутешительные новости и необходимость срочной операции. Марина разрыдалась еще сильнее, уткнулась мне в грудь, как маленькая девочка.

— Только спасите его, господин лекарь! Илюша, миленький, спасите моего Сеньку! — шептала она сквозь слезы.

Я как мог успокаивал ее, объясняя, что операция — это единственный шанс. Кое-как, дрожащими руками, она подписала бланк согласия. Без этих дурацких бумажек, увы, в медицине никуда, даже если речь идет о спасении жизни.

Я пулей вернулся в реанимацию.

Туда уже пришел дежурный хирург — пожилой, сутулый мужчина с очень уставшими глазами и руками, покрытыми пигментными пятнами. Он как раз надевал стерильные перчатки, готовясь к осмотру. Я шагнул было к операционному столу, но Конюхов тактично, но настойчиво преградил мне путь.

— Спасибо, Разумовский, — он забрал у меня бумагу с согласием. — Дальше мы уж как-нибудь без адептов разберемся. Можешь быть свободен.

И он мягко, но решительно вытеснил меня к выходу. Вот тебе и «талант», вот тебе и «профессионал». Как только дошло до дела, адепту тут снова не место. Спорить я не стал. Не до того сейчас.

Я остался в коридоре. Домой идти совершенно не хотелось. Сердце было не на месте, я переживал за Сеньку. Через небольшое смотровое окошко в двери реанимационной я мог видеть часть происходящего.

Хирург склонился над мальчиком, рядом ассистировали Конюхов, ассистенты третьего ранга и медсестры. Мне не очень нравились движения хирурга. Они казались какими-то резкими, немного неуверенными. С мальчиком, тем более в таком состоянии, нужно было бы поаккуратнее, понежнее. Плюс он постоянно что-то бубнил себе под нос. Тихо, неразборчиво, но постоянно. Это немного раздражало.

Сказывалась усталость от напряженного дня. Ноги гудели, голова была как в тумане. Я добрел до автомата с напитками, сиротливо стоявшего в углу коридора.

Кофе.

Сейчас мне нужен был кофе, много кофе. Бросил пару монет, нажал кнопку. Автомат недовольно заурчал и выдал мне стаканчик с какой-то мутной, едва теплой жидкостью, отдаленно напоминающей кофе. Вкус был просто омерзительный, но что делать. Пришлось пить.

Вернувшись к дверям реанимационной, я снова прильнул к окошку. Прошло уже больше часа. По идее, если это была диагностическая торакоскопия или взятие биопсии, они уже должны были бы заканчивать. Но операция все еще длилась. И хирург по-прежнему что-то непрерывно бубнил себе под нос.

Это уже начинало казаться странным. Сколько можно бубнить без остановки? И почему его никто не заткнет? Это же отвлекает!

Я напряг слух, пытаясь разобрать хоть что-то из этого бормотания. Сначала ничего не получалось — мешали писк приборов и приглушенные голоса медсестер. Но потом до меня стали долетать отдельные отрывки фраз.

И я с удивлением понял, что хирург не просто бубнит, а… ругается! Да-да, он ругал самого себя, свою работу, свои руки, весь белый свет.

Ну что за разрез, криворукий идиот!«, 'Куда ты лезешь, старый пень!», «Опять не туда попал, чтоб тебя!». Это было настолько неожиданно, что я на мгновение опешил.

Лекарь, оперирующий ребенка, кроет себя последними словами? Оригинально.

Я присмотрелся внимательнее. Хирург стоял, склонившись над столом, его руки двигались вполне уверенно, хоть и не так изящно, как мне бы хотелось. Но губы его были плотно сжаты.

Он не мог так бубнить. Тогда кто?

Я быстро осмотрел комнату реанимации еще раз. Конюхов и медсестры были заняты своими делами, сосредоточенно следя за приборами и подавая инструменты. И тут мой взгляд зацепился за что-то маленькое, почти незаметное, на одной из операционных ламп, свисающих над столом.

Там сидел какой-то зверек. Маленький, пушистый, похожий на бурундучка или очень крупную белку-летягу. Только он был какой-то… полупрозрачный, что ли. Он сидел на лампе, свесив лапки, и внимательно наблюдал за ходом операции. И именно от него, как мне показалось, и исходило это недовольное ворчание!

Я в шоке уставился на это создание. Что за чертовщина? Неужели поднятие моего внутреннего уровня «Искры» открыло какой-то новый, специфический дар? Способность видеть духов или что-то в этом роде?

Я осторожно рассматривал «бурундучка». А тот, словно почувствовав мой взгляд, вдруг резко повернул свою пушистую головку в мою сторону. Его маленькие, блестящие глазки-бусинки, до этого внимательно следившие за руками хирурга, теперь сфокусировались на мне.

Секунду он смотрел на меня не мигая, потом его крошечный носик смешно дернулся.

И тут произошло то, от чего у меня волосы на затылке встали дыбом, если бы они там были в достаточном количестве. Этот «бурундучок» вдруг оттолкнулся от лампы и, легко спланировав по воздуху, просочился прямо сквозь толстое стекло двери реанимационной, как будто его и не было вовсе! Через мгновение он уже висел в воздухе прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Он был еще меньше, чем показался мне сначала — размером, наверное, с мой кулак, не больше. Пепельно-серая шерстка с серебристыми искорками мягко светилась в тусклом свете коридорной лампы.

Огромные, как у лемура, темно-синие глаза внимательно, даже как-то изучающе, смотрели на меня. Маленькие, подвижные ушки нервно подрагивали, а пушистый хвост с белым кончиком слегка покачивался из стороны в сторону.

Я в шоке молча пялился на это чудо природы, а оно, в свою очередь, так же молча и сосредоточенно пялилось на меня. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем зверек наконец нарушил тишину. Точнее, тишину в моей голове, потому что его голос прозвучал не снаружи, а откуда-то изнутри, четкий и на удивление скрипучий, совершенно не соответствующий его милой внешности.

— Ага, — проскрипел он у меня в сознании. — Ты точно меня видишь. Вот это поворот… Не каждый день такое случается, знаешь ли. Ладно, с этим потом разберемся, времени нет на сантименты. Ты так и будешь тут столбом стоять и пялиться на меня, как баран на новые ворота? Они же сейчас убьют этого мальчишку, криворукие бездари!

Глава 5

Говорящий бурундук, который еще и сквозь стены проходит. Нормально.

В моей прошлой жизни я, конечно, всякое повидал, особенно в ночные дежурства в приемном покое, но вот говорящих грызунов, критикующих работу лекарей, — такого точно не было.

Времени на то, чтобы подробно выяснять, что это за чудо-юдо такое и откуда оно взялось в моей голове или рядом со мной, сейчас катастрофически не было. Одно я понял точно: если этот пушистый критик прав, и Сеньке действительно грозит смертельная опасность из-за «криворуких бездарей», то нужно было действовать.

И действовать немедленно.

Разбираться с собственными глюками или новообретенными магическими друзьями буду потом. Если это «потом» вообще наступит для Сеньки.

— Хорошо, — мысленно обратился я к этому… Пусть будет пока просто Бурундук. — Почему они его убьют? Что именно они делают не так? Говори быстро!

Бурундук, который до этого с явным неодобрением рассматривал свои крошечные коготки, тут же оживился.

— Наконец-то дошло, двуногий! — проскрипел он у меня в голове с такой интонацией, будто я самый тупой ученик в его классе. — У этого мальчишки аномальное расположение вагуса! Ну, блуждающего нерва, понимаешь⁈ Он у него проходит не там, где у всех нормальных людей, а слишком близко к этой вашей… опухоли, которую этот ваш Преображенский сейчас так усердно ковыряет! Еще одно неловкое движение его кочергой, которую он скальпелем называет, и он этот нерв либо пережмет, либо вообще порвет к такой-то матери! И все, пиши пропало! Сердце встанет, и никакие ваши припарки не помогут!

Не успел я переварить эту информацию, как из-за двери реанимационной донесся особенно истошный, протяжный писк медицинской аппаратуры, сопровождаемый паническими выкриками.

— Ай, идиот! Идиот криворукий! — тут же завопил у меня в голове Бурундук так, что я едва не оглох. — Он его все-таки зацепил! Я же говорил! Ну все, сейчас начнется…

Мое сердце ухнуло куда-то в пятки. Черт!

— Покажешь где⁈ — не раздумывая, мысленно рявкнул я на Бурундука. — Точно покажешь⁈

— А то! — фыркнул он. — Не для того я тут сижу, чтобы на похоронах аплодировать! За мной, тормоз! Только не отставай!

И этот мелкий пушистый комок серебристой энергии буквально рванул с места, снова просачиваясь сквозь дверь, как будто ее и не было.

Я, не теряя ни секунды, рванул за ним, с такой силой толкнув тяжелую дверь, что она с грохотом ударилась о стену. Картина, представшая моим глазам, была, мягко говоря, удручающей.

Сенька на операционном столе снова начал синеть, приборы над ним надрывались в предсмертной агонии, а Преображенский и Конюхов, бледные как смерть, метались вокруг, пытаясь что-то сделать, но их действия были хаотичны и явно неэффективны. Медсестры испуганно жались по углам.

— Адепт, вон отсюда! Немедленно! — заорал на меня Конюхов, заметив мое вторжение. — Не мешай работать!

Но мне уже было не до политесов.

— Господин лекарь! Конюхов! Вы задели ему блуждающий нерв! — крикнул я, перекрывая писк аппаратуры. — Он у него аномально расположен, справа от главного бронха! Нужно немедленно прекратить любое давление на эту зону и снять спазм! Иначе он умрет!

Они уставились на меня, как на полного идиота. В глазах Преображенского мелькнул гнев, Конюхов просто открыл рот от изумления.

— Какой еще блуждающий нерв⁈ Какая аномалия⁈ Ты что несешь, Разумовский⁈ — прорычал он, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Видимо, отчаянное положение пациента заставляло его прислушиваться даже к самым бредовым, на первый взгляд, идеям. — Убирайся отсюда, пока я охрану не позвал!

Время! У меня не было времени на препирательства! Сенька умирал!

— Нет времени объяснять! — я решительно шагнул к столу. — Потом все расскажу! Просто поверьте мне!

Не обращая внимания на их истошные вопли и попытки медсестер преградить мне путь, я быстро натянул на руки первые попавшиеся стерильные перчатки из вскрытой упаковки, схватил с инструментального столика флакон с антисептическим зельем и щедро полил им руки. Специального халата я, конечно, накинуть не успел, но это были уже мелочи.

— Пусти! — рявкнул я на медсестру, которая вцепилась мне в рукав, и буквально прорвался к операционному столу.

— Вот тут! Левее, чуть ниже! — верещал у меня в голове Бурундук, который уже сидел на плече у ничего не подозревающего Преображенского и указывал мне лапкой точное место. — Да не там, слепой ты крот! Еще левее! Вот! Теперь давай, колдуй, пока не поздно!

Под его чутким руководством, ориентируясь на его подсказки и свои собственные, хоть и ослабленные, но все же присутствующие ощущения «Искры» (которые сейчас, после появления этого пушистого комментатора, казалось, стали немного четче), я приложил ладони к груди Сеньки, чуть сбоку от основного разреза.

Нашел ту самую точку, где, по словам Бурундука, и находился эпицентр проблемы — место повреждения или раздражения нерва. Сконцентрировался, направляя туда весь свой запас целительной энергии, который значительно вырос после взятия следующего ранга.

Главное — расслабить, снять спазм, восстановить нормальную проводимость.

— Ты что делаешь, мерзавец⁈ — Преображенский попытался меня оттолкнуть, но я уперся, как бык.

— Спасаю вашего пациента, господин лекарь! — сквозь зубы процедил я, не отрывая рук. — Еще пара секунд…

И о чудо!

Или не чудо, а просто точное попадание. Писк приборов вдруг стал менее истеричным, синюшность на лице Сеньки начала медленно спадать, а на мониторе, показывающем сердечный ритм, хаотичные зигзаги стали постепенно выравниваться, превращаясь в более-менее нормальную синусоиду.

Мальчик сделал слабый, но самостоятельный вдох!

Преображенский и Конюхов замерли, с отвисшими челюстями глядя то на мониторы, то на меня, то на Сеньку. В операционной повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры, который теперь звучал почти убаюкивающе.

— Стабилизировался… — выдохнул наконец Конюхов, неверяще глядя на меня. — Как… как ты это сделал, Разумовский?

Операция быстро подходила к концу. Преображенский, хоть и пребывал в некотором шоке от произошедшего, все же был профессионалом и быстро взял себя в руки.

Опухоль, точнее, ее основная масса, была уже практически удалена еще до этого инцидента с нервом. Сейчас он лишь аккуратно завершал последние манипуляции, стараясь больше ничего не задеть.

Все это время я продолжал держать руки на груди Сеньки, поддерживая расслабленное состояние того самого злополучного нерва, потихоньку подкармливая его своей энергией. Это высасывало из меня последние силы. Запас хоть и стал больше, но не настолько. Голова кружилась, перед глазами плыли круги, но я держался.

— Так, все, — наконец произнес Преображенский, отступая от стола. — Основное убрали. Дальше — гистология, и будем решать, что делать. Федоров, зашивайте. Аккуратно.

Только теперь, когда непосредственная угроза жизни Сеньки миновала, я позволил себе медленно, очень осторожно, прекратить свое энергетическое воздействие, плавно снижая поток «Искры».

Все, кто был в операционной, с замиранием сердца смотрели то на меня, то на мониторы. Но все получилось. Состояние Сеньки оставалось стабильным. Его зашили, наложили повязку, и мы втроем — я, Конюхов и совершенно опустошенный, но явно впечатленный Преображенский — вышли из операционной в тихий больничный коридор.

Он снял маску и перчатки, вытер вспотевший лоб. Он выглядел лет на десять старше, чем час назад.

— Ну, молодой человек, — он повернулся ко мне, и в его голосе уже не было и тени прежнего высокомерия. — Представьтесь, пожалуйста, как следует. Я — мастер-целитель Преображенский Вениамин Петрович. И я, признаться, под впечатлением. Под большим впечатлением от вашей работы.

— Илья Разумовский, адепт, — я слегка кивнул, стараясь скрыть дикую усталость.

— Адепт, говорите… — Преображенский хмыкнул. — Ну-ну. Ваша адептская работа сегодня спасла мне не только пациента, но и, пожалуй, репутацию. Да и Конюхову тоже, — он кивнул на Аркадия Александровича, который стоял рядом, все еще не придя в себя от шока. — Скажите, Илья… можно ведь так? Как вам это удалось? Как вы поняли, что дело именно в блуждающем нерве? И как… как вы его так быстро успокоили? Я ведь его почти не задел, так, слегка…

Я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более естественно.

— Просто… предположил наиболее вероятное развитие событий при таком резком ухудшении, Вениамин Петрович. Учитывая локализацию опухоли и ход операции, повреждение или раздражение вагуса было одним из самых очевидных осложнений. А что касается расположения нерва… ну, я просто искал точку наибольшего энергетического напряжения, прикладывая к ней свою «Искру», как нас учили в академии. Иногда это помогает найти источник проблемы. Чисто интуитивно, плюс немного везения.

Преображенский внимательно посмотрел на меня, потом усмехнулся.

— Интуитивно, говорите? Везет вам с интуицией, молодой человек. И в академии вас, похоже, неплохо обучили, если адепты такие вещи чувствуют. Талант у вас, определенно талант. Не всякий даже опытный целитель так чутко может нащупать точку напряжения и так быстро купировать столь серьезное осложнение.

— Благодарю вас, мастер-целитель, — я снова кивнул. — Но мне, пожалуй, нужно идти. Смена моя давно закончилась, да и сил совсем не осталось.

Мне отчаянно хотелось есть, спать и чтобы меня никто не трогал хотя бы пару часов. Но перед тем как уйти, я сделал вид, что хочу последний раз взглянуть на Сеньку через смотровое окошко.

На самом деле, это было прикрытие для Конюхова и Преображенского.

Я искал взглядом своего нового, неожиданного знакомого — того самого говорящего бурундука. Но его и след простыл. Ни на лампе, ни на шкафах, нигде в операционной его больше не было. Словно привиделся. Или он просто решил, что его миссия на сегодня выполнена, и отправился по своим, бурундучьим, делам.

Конюхов отправился оповещать родителей, а я побрел в раздевалку на ватных ногах, голова гудела, как трансформаторная будка. В ушах все еще стоял писк медицинских приборов и скрипучий голос этого… бурундука. Что это вообще было? Галлюцинация от переутомления?

Или мой переход в этот мир сопровождался не только потерей большей части сил и обретением нового тела, но и способностью видеть то, что скрыто от других? Каких-нибудь там духов, элементалей или что у них тут водится

Вопросов было больше, чем ответов, и времени на то, чтобы найти эти самые ответы, катастрофически не хватало. Сейчас главным было то, что Сенька жив и, надеюсь, пойдет на поправку. А с летающими говорящими грызунами я разберусь потом.

Может, даже к местному аналогу психиатра схожу, если это повторится. Хотя, что-то мне подсказывало, что это был не глюк. Уж слишком реальным и… ехидным был этот пушистый комментатор.

Переодевшись в свою старую, но чистую гражданскую одежду, я поплелся домой. По пути заскочил к единственному в округе банкомату, чтобы проверить баланс на своей зарплатной карте.

Цифры на экране оптимизма не внушали. Денег оставалось совсем немного, так что о моей любимой двойной шаурме у Ашота сегодня можно было даже не мечтать. Придется затянуть пояс потуже и снова переходить на подножный корм в виде овсянки и макарон.

Моя зарплата адепта скорой помощи составляла целых двести рублей в месяц. Шикарная сумма, если не считать, что восемьдесят из них я исправно отдавал за аренду своей скромной конуры на окраине города.

Плюс коммунальные платежи, которые в последнее время почему-то росли, как грибы после дождя. Плюс расходы на связь, плюс проезд на дребезжащем городском автобусе. В общем, после всех этих обязательных трат на жизнь оставались сущие крохи, которых едва хватало на самые необходимые продукты.

Сегодняшний гильдийский сухпаек, хоть и был неплох, но после такого марафона по спасению жизней и битв с начальством, он как-то быстро растворился в недрах моего организма, не оставив и следа. Значит, придется, несмотря на дикую усталость, топать в магазин и изображать из себя шеф-повара на минималках.

Путь мой лежал в «Копеечку» — самый дешевый супермаркет в нашем районе, где продукты можно было брать на развес. Место, прямо скажем, не для слабонервных.

Контингент там собирался соответствующий: вечно пьяные мужички в трениках, сварливые бабки, готовые устроить скандал из-за лишней копейки, и прочие не самые приятные личности.

Но зато там можно было найти действительно свежие и недорогие продукты, если знать, где искать и как выбирать. А я, как человек, привыкший экономить каждую копейку (спасибо сиротскому детству Ильи Разумовского и моей нынешней адептской зарплате), в этом деле поднаторел.

В овощном отделе, отбиваясь от назойливой бабки, пытавшейся всучить мне подгнившую морковку, я урвал пару крепких луковиц и головку чеснока. В мясном — несколько куриных крыльев. Не густо, конечно, но на ужин хватит.

И немного макарон-рожек на развес из огромного мешка, который выглядел так, будто его не меняли со времен царя Гороха. Ну да ладно, голод не тетка, а я, как-никак, люблю готовить еще с прошлой жизни.

Тогда, правда, у меня были другие возможности и другие продукты, но и из этого скудного набора можно было сотворить что-нибудь съедобное, а при должной сноровке — даже вкусное. Для меня еда — это не просто топливо для организма, это целый ритуал, искусство.

Мне нравится сам процесс, нравится экспериментировать, нравится, когда получается вкусно. Это одно из тех немногих удовольствий, что остались у меня от прошлой жизни и которые я старался сохранить и здесь.

Притащившись домой, я первым делом насыпал Морковке остатки ее сухого корма. Та благодарно мяукнула и принялась хрустеть. А я, наскоро сполоснув руки, приступил к священнодействию.

Куриные крылья я немного обжарил на старой, чугунной сковородке с капелькой подсолнечного масла — так, для золотистой корочки и аромата. Потом залил их водой, бросил туда же целую луковицу (для навара!), пару горошин черного перца и лавровый листик, которые чудом завалялись у меня в кухонном шкафчике, и поставил на медленный огонь — пусть себе томятся, отдавая бульону весь свой вкус и аромат.

Минут через сорок, когда крылья были уже почти готовы, я аккуратно выловил их из кастрюли, чтобы не переварились и не развалились в труху. А в получившемся золотистом, ароматном бульоне отварил свои макароны-рожки.

Пока они варились, мелко покрошил вторую луковицу и пару зубчиков чеснока, обжарил их на той же сковородке до прозрачности, а потом добавил туда же готовые макарошки и разобранные на кусочки крылья.

Еще пара минут на огне, щепотка соли, немного сушеного укропа (тоже из старых запасов) — и вуаля! Простенькое, но чертовски вкусное и сытное блюдо готово! Аромат по моей скромной кухоньке разносился такой, что даже Морковка, обычно равнодушная к человеческой еде, заинтересованно подняла голову от своей миски и вопросительно мяукнула.

Я навалил себе в глубокую тарелку щедрую порцию дымящихся макарон с курицей, полил все это остатками ароматного бульона и, вооружившись ложкой, уселся за свой единственный стол.

Первый кусок… О, это была просто пища богов! После такого безумного, выматывающего дня, после всех этих нервов, криков, спасений и почти пустой «Искры» внутри, эта простая, горячая, сытная еда казалась мне вкуснее любого ресторанного деликатеса.

Я ел медленно, с наслаждением, чувствуя, как тепло и силы возвращаются в мое уставшее тело. Морковка, поняв, что ей ничего не перепадет, снова уткнулась в свою миску. В квартире стояла благословенная тишина, нарушаемая лишь моим довольным чавканьем да ее умиротворенным хрустом.

И только я проглотил очередной кусок, смакуя насыщенный куриный вкус, как прямо передо мной, на столе, материализовался тот самый говорящий бурундук.

Вот так просто — раз, и появился из ниоткуда, словно всегда тут был. Он сидел, деловито сложив свои крошечные лапки на пушистом брюшке, и внимательно, даже как-то одобрительно, смотрел на мою тарелку.

— М-да, — проскрипел он у меня в голове, отчего я едва не поперхнулся макарониной. — Готовить ты, двуногий, определенно умеешь. Даже из такой дряни, как эти ваши общипанные птеродактили, умудрился что-то съедобное сообразить. Аромат, по крайней мере, вполне себе ничего.

Я замер с ложкой на полпути ко рту. Значит, не привиделось. Он настоящий. Или я все-таки спятил окончательно.

— Так вот, — продолжил тем временем Бурундук, совершенно не обращая внимания на мой ошарашенный вид. — Я тут за тобой понаблюдал немного. Ну, как немного… весь вечер, можно сказать. И знаешь что? А ты неплох, двуногий. Очень даже неплох. Для начинающего, конечно. И с учетом того, что местные целители — это вообще какой-то цирк с конями. В общем, я тут подумал… и выбрал тебя.

Он произнес это с таким важным видом, будто только что осчастливил меня предложением руки, сердца и половины своего бурундучьего королевства в придачу.

Я медленно опустил ложку. Аппетит как-то резко пропал.

— Погоди-погоди, — я попытался собрать мысли в кучу. — Что значит «выбрал»? И кто ты такой вообще, позволь поинтересоваться?

Следующее утро. Кабинет заведующего хирургическим отделением Центральной Городской Больницы Мурома

Вениамин Петрович Преображенский, Мастер-Целитель и провинциальное светило торакальной хирургии, выглядел неважно. Ночь выдалась бессонной.

Он то и дело подходил к палате интенсивной терапии, справлялся о состоянии маленького пациента, перепроверял назначения. Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, он решительно направился в кабинет заведующего хирургическим отделением, Игната Семеновича Киселева, тоже Мастера-Целителя, известного своим прагматизмом и чутьем на таланты.

Киселев, невысокий, полноватый мужчина с бородкой и вечно усталым, но добрым лицом, только пришел на работу и встретил его чашкой горячего травяного чая.

— Что случилось, Вениамин Петрович? — спросил он, заметив бледность и круги под глазами у коллеги. — Опять тяжелая ночка?

— Тяжелее не бывает, Игнат Семенович, — вздохнул Преображенский, принимая чашку. — Мальчишка этот, Ветров… едва не потеряли его вчера. И если бы не один… адепт со скорой…

И он подробно, не упуская деталей, рассказал Киселеву о вчерашних событиях. О том, как молодой, никому не известный практикант Илья Разумовский сначала безошибочно заподозрил у ребенка опухоль, которую проглядели все, включая его самого, Преображенского.

О том, как этот же адепт, в критический момент, когда во время операции у мальчика остановилось сердце из-за непредвиденного осложнения с блуждающим нервом, не растерялся, а буквально ворвался в операционную и, по сути, спас ребенку жизнь, указав на причину и применив какие-то свои, непонятные, но удивительно эффективные методы.

— Я сначала думал, он просто выскочка, Игнат Семенович, — закончил свой рассказ Преображенский, глядя на заведующего тяжелым взглядом. — Ну, знаете, бывают такие, нахватаются верхушек, а мнят себя гениями. А он… он действительно что-то чувствует, что-то видит, чего мы не видим. И знания у него, похоже, не по годам и не по рангу. Такая точность в диагностике, такая реакция в экстренной ситуации… Это не уровень адепта. Это уровень очень хорошего, опытного лекаря.

Киселев слушал внимательно, отхлебывая чай и задумчиво поглаживая свою седую бороду. Он всегда ценил в людях не столько ранги и регалии, сколько настоящий талант и преданность делу.

— Да, Вениамин Петрович, история, которую вы рассказали, прямо скажем, неординарная, — произнес он наконец, когда Преображенский замолчал, тяжело переводя дух. — А как он выглядит, этот ваш… Разумовский? Я что-то не припомню такого среди адептов, которых к нам на практику присылали.

Преображенский на мгновение задумался, потирая подбородок.

— Да парень как парень, Игнат Семенович, — несколько буднично ответил он. — Молодой совсем, лет двадцать пять, может, чуть больше на вид. Высокий, стройный. Светловолосый. Ничего особенного, на первый взгляд. Но вот что запомнилось — глаза у него. Очень уж внимательные. И смотрит так… прямо, не отводит. Уверенно, но без наглости. И руки у него длинные, пальцы тонкие. Хирургические, я бы сказал. А так — обычный молодой человек. Но что-то в нем есть, Игнат Семенович, что-то такое… Не по годам серьезный, что ли. И башка на плечах варит, это точно.

Киселев понимающе кивнул. Ему не нужны были цветистые эпитеты, чтобы понять суть.

— Если все действительно так, как вы рассказываете, — продолжил он свою прерванную мысль, — то этого парня, Илью Разумовского, нужно срочно забирать со скорой. Там его талант просто пропадет.

Глава 6

Пробуждение было не из приятных.

Солнечный луч, настырно пробивавшийся сквозь щель в старых, полинявших шторах, бил прямо в глаза. Я застонал и натянул одеяло на голову, пытаясь урвать еще хотя бы пару минут сна. Но желудок, предательски заурчав, напомнил, что пора вставать и чем-то его накормить.

Перспектива была так себе.

Из съестного в моих закромах сиротливо доживали свой век остатки овсяных хлопьев. До зарплаты, этой манны небесной для любого адепта скорой помощи, оставалось еще целых три дня.

Три долгих дня, которые нужно было как-то протянуть. Конечно, можно было бы попробовать питаться святым духом, как некоторые особо продвинутые магистры, но я, увы, до таких высот просветления пока не дорос.

А без нормальной подпитки в виде еды, мой и без того скудный запас «Искры», или как ее тут еще называли, маны, пополнялся черепашьими темпами. А без маны было тяжко. Слишком к ней привык.

Вздохнув, я все-таки заставил себя подняться. Пока на плите в моей единственной кастрюльке грустно булькала овсянка в воде, решил немного размяться.

Зарядка — это святое.

Как говаривал один мой старый знакомый профессор из прошлой жизни: «В здоровом теле — здоровый дух, а у врача и то, и другое должно быть в тройном экземпляре, иначе пациенты разбегутся». Пара десятков отжиманий, приседания, немного растяжки — и вот я уже чувствую себя почти человеком.

Кровь разогналась, мышцы приятно потянулись. Жить можно.

Пока я с философским видом поглощал свою безвкусную, но питательную овсянку, мысли то и дело возвращались к вчерашнему вечеру.

Говорящий бурундук. Или кто он там был на самом деле. Наглый, ехидный, но, черт возьми, невероятно полезный. Спас Сеньку, по сути.

Но кто он такой, откуда взялся и почему выбрал именно меня — на эти вопросы пушистый засранец отвечать категорически отказался. Просто появился, навел шороху, сказал, что выбрал меня и снова исчез, как будто его и не было.

Странно все это. Очень странно. За всю свою, пусть и не очень длинную, но весьма насыщенную событиями жизнь, я ничего подобного не видел. Ни в этой, ни, тем более, в прошлой.

До подстанции скорой помощи от моего дома было километра три, не меньше. Обычно я ехал на дребезжащем городском автобуес, но сегодня решил изменить традиции.

Во-первых, денег, которых у меня почти не осталось на него было жалко. А во-вторых, пробежка — это же отличная кардио-тренировка! Да и для бюджета полезно.

Компенсация за проезд тут, в Российской Империи, полагалась только целителям третьего класса и выше. А мне до этого ранга, как до Пекина на четвереньках — оставался еще целый ранг Подмастерья, который еще нужно было официально подтвердить.

Так что — бегом, Илья Разумовский, бегом!

Заодно и мана быстрее восстановится, если верить местным учебникам по эфиродинамике.

Натянув старенькие, но еще вполне приличные спортивные штаны и футболку, я выскочил на улицу. Утренний город уже просыпался. Дворники лениво мели тротуары, из булочных доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки — жестокое испытание для моего полуголодного желудка, редкие прохожие спешили по своим делам.

Я задал неспешный темп, стараясь дышать ровно и глубоко.

По дороге я обдумывал план на сегодняшний день.

Первым делом — к Фёдору Максимовичу Волкову, Старшему врачу смены. Разговор предстоял серьезный, и сразу по двум пунктам. Во-первых, Григорий. Его пьянство на рабочем месте — это уже не просто разгильдяйство, это преступная халатность.

Я не собирался этого так оставлять. Моя позиция тут должна быть твердой и однозначной: человек, от которого зависят жизни людей, не имеет права находиться на дежурстве в таком состоянии.

Это ставит под угрозу не только пациентов, но и всю бригаду, и репутацию скорой помощи в целом. Я должен был доложить об этом Волкову, привести факты — запах, фляжка в кармане. Пусть разбирается. Я не стукач, но тут дело принципа.

Во-вторых, нужно было как-то намекнуть Фёдору Максимовичу, что я, достиг следующего уровня силы и готов сдавать экзамены на ранг Подмастерья. А это уже другие обязанности, другая ответственность, и, что немаловажно, другая зарплата. На ту, что есть сейчас, особо не разгуляешься, знаете ли.

Я так углубился в эти мысли, что ничего не видел вокруг. И тут же, прямо у меня перед носом, материализовался вчерашний знакомец. Пушистый, серебристый, с наглыми синими глазищами.

— Бу! — проскрипел он у меня в ухе так неожиданно, что я, хоть и не подал виду, внутренне подпрыгнул до потолка. Вот же чертенок!

— Неплохо держишься, двуногий! — уже более одобрительно добавил он, оценив мою внешнюю невозмутимость. — Реакция как у сонной черепахи, но хоть не обделался от страха, и на том спасибо.

— Чего тебе, чудо-юдо лохматое? — я мысленно постарался, чтобы мой тон был как можно более ядовитым, хотя на самом деле был даже рад его появлению. Все-таки, как ни крути, а вчера он мне здорово помог.

В голове тут же промелькнула мысль: еще одно дело в мой сегодняшний список. Надо бы разузнать, что это за фрукт такой. Поискать информацию в библиотеке Гильдии или, что проще и быстрее, порыться в интернете.

С него, пожалуй, и начну. Вдруг там есть раздел «Говорящие грызуны-диагносты, лезущие не в свое дело»…

— Как это «чего»? — фыркнул Бурундук, усаживаясь мне на плечо так, будто это его законное место. — Рабочий день начинается! Пора приниматься за дело! Людей спасать, мир улучшать, ну и все такое прочее, чем вы, целители, обычно занимаетесь от нечего делать.

— Погоди, — я немного опешил от такой наглости. — То есть, ты теперь за мной везде таскаться будешь, как привязанный?

— Конечно! — он гордо распушил свой хвост. — Я ж тебя выбрал! А от моего выбора так просто не отделываются!

Я мысленно застонал. Вот уж подфартило, так подфартило. Мало мне Григория, так теперь еще и говорящий бурундук на шее. Точнее, на плече.

— Слушай, избранный ты мой, — начал я издалека, стараясь сохранять спокойствие. — А можно поподробнее насчет этого «выбора»? Кто ты такой вообще? И чего ты от меня хочешь, кроме как комментировать мою реакцию и давать ценные указания? А то я, знаешь ли, не очень люблю, когда на мне всякие непонятные личности катаются, пусть даже и такие симпатичные.

Симпатичным он, конечно, был, этот серебристый комок меха. Но характер… характер у него был просто отвратительный.

В мыслях я уже прикидывал, что способности этого бурундука видеть заболевания (или что он там вчера демонстрировал?) мне бы очень пригодились. Мой «Сонар» был не так силен, как его зрение.

Мой «Сонар» был настоящим подарком судьбы в этом новом мире, но его силы явно не хватало. Годы практики подсказывали, что для настоящей диагностики нужно видеть гораздо больше, чем просто общие очертания проблем. Сейчас он работал, словно старый, едва показывающий рентгеновский аппарат, тогда как я инстинктивно понимал — этот дар должен уметь просвечивать до мельчайших деталей, до каждой клеточки. Но пока — увы, только самые явные болячки.

Так что помощь такого вот «живого диагноста», пусть и с отвратительным характером, была бы очень кстати.

— Фыр! — снова фыркнул Бурундук, явно уловив ход моих мыслей. — Много будешь знать — скоро состаришься! Сказал же, выбрал тебя, значит, выбрал! Буду теперь с тобой всегда, пока не надоешь. Или пока не помрешь от человеческой хрупкости. Что, кстати, с твоими способностями весьма вероятно.

Он мастерски уходил от всех прямых вопросов, отделываясь общими фразами и ехидными замечаниями. Ничего толком не рассказывал, только фырчал, ругался и огрызался. Как и вчера вечером…

— Ну хорошо, — я решил зайти с другой стороны. — Раз уж мы теперь такая неразлучная парочка, мне хотя бы нужно знать, как тебя зовут. А то будешь лохматым недоразумением. А я не люблю быть невежливым.

Бурундук на мгновение задумался, почесав за ухом задней лапкой.

— Зови меня Фликс, — наконец выдал он. — Коротко и ясно.

— Фликс? — я хмыкнул. — Не, не подходит. Слишком мило для такой язвы, как ты. Будешь Фырком. За твой скверный характер и постоянное фырчанье.

— Фырк так Фырк, — неожиданно легко согласился он. — Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Мне, знаешь ли, все равно. Главное, чтобы кормили вовремя. И не слишком скучно было. А с тобой, я надеюсь, скучать не придется.

Я мысленно покачал головой. Этот Фырк явно что-то не договаривает. И эта его история про «выбор»… Слишком уж туманно.

Нужно будет как можно скорее узнать о нем побольше. Раз он меня выбрал, значит, может существовать какая-то особая связь между нами. А если есть связь, то, возможно, им можно как-то управлять.

Спорю на что угодно, именно поэтому этот хитрый Фырк и не говорит, кто он такой на самом деле. Чтобы я не узнал, как им можно повелевать! Ну ничего, мы еще посмотрим, кто кого переиграет.

За этими размышлениями и препирательствами с новоявленным фамильяром я и не заметил, как добежал до подстанции. Пора было приступать к работе.

Приняв душ и переодевшись, я шел по гулким коридорам подстанции скорой помощи в сторону раздевалки, а на моем плече, невидимый и неслышимый для остальных, восседал мой новоявленный «компаньон» — Фырк.

И этот мелкий пушистый засранец не затыкался ни на секунду. Он, казалось, знал тут всех и каждого, и с энтузиазмом вываливал на меня гору сплетен и наблюдений, от которых у меня уши в трубочку сворачивались.

Его скрипучий голосок звучал прямо у меня в голове, комментируя каждого встречного-поперечного.

— О, гляди-ка, Косолапов пошлепал! — проскрипел Фырк, когда мимо нас прошел тучный фельдшер с бегающими глазками. — Своими косыми лапами всех медсестричек перелапал, ей-богу! И ведь что удивительно — его тактика почему-то срабатывает! Симонова-то, из третьей бригады, с ним все-таки переспала на прошлой неделе. И Фролова, эта рыжая бестия из приемного, тоже не устояла. А вон Еремина ковыляет, — он кивнул своей пушистой башкой в сторону медсестры с округлившимся животиком, которая старательно прятала его под свободным халатом. — Кажись, эта дуреха залетела, да только сама не знает от кого. Будет знать в следующий раз, как с юными адептами по углам шуры-муры крутить. Странно, что до тебя еще не добралась, двуногий. Ты вроде и не совсем урод, даже что-то симпатичное в тебе есть, если хорошо присмотреться. С пивом потянешь, как говорится.

Я мысленно закатил глаза так, что чуть не увидел свой собственный затылок. Ну и комментарии! Да этому Фырку цены бы не было в какой-нибудь желтой газетенке или на скамейке у подъезда среди местных бабулек-сплетниц. Он бы там звездой стал, не иначе.

Даже в раздевалке, пока я переодевался в свою рабочую форму, Фырк не унимался. Он сидел на шкафчике и с видом знатока комментировал каждого входящего и выходящего фельдшера, лекаря, адепта и даже санитара.

— А вот этот, с бородавкой на носу, — это Петрович, водила из пятой бригады. Врет, как дышит, особенно когда про свои рыбацкие подвиги заливает. Ни одной рыбы крупнее мойвы в жизни не поймал, а туда же! А видишь того хлыща в идеально отутюженном халате, что сейчас так усердно раскланивается с каждым встречным санитаром? Это Виталий Прилипало, тоже адепт, только из терапии. Говорят, спит и видит, как бы подмазаться к главврачу, чтобы теплое местечко себе обеспечить. Носит ей кофе по утрам и смеется над всеми её несмешными шутками. Наивный… главврач таких прилипал на дух не переносит, только виду не подает. Использует его как мальчика на побегушках, а потом выкинет, как использованный бинт.

Я старался не обращать на него внимания, но его скрипучий голос и ехидные замечания лезли в уши, как назойливые мухи. Наконец, я не выдержал.

— Так, стоп, демон пушистый! — я постарался, чтобы мой мысленный голос звучал как можно более спокойно, хотя внутри все кипело. — Ты когда-нибудь вообще заткнешься?

Фырк на мгновение замолчал, потом фыркнул так, что его серебристая шерстка вздыбилась.

— Маловероятно, двуногий, очень маловероятно, — проскрипел он. — Я, между прочим, целых десять лет молчал, пока выбирал. Так что теперь у меня, можно сказать, творческий подъем. Компенсирую упущенное.

— Выбирал? — я зацепился за это слово. — Зачем выбирал? Почему так долго?

— А это уже не твоего ума дело, любопытный ты наш, — тут же отрезал Фырк. — Меньше знаешь — крепче спишь. Особенно рядом со мной.

Я тяжело вздохнул. Злиться на это мелкое недоразумение было бесполезно, он явно получал удовольствие от моих реакций. Приходилось терпеть. И пытаться извлечь из нашего вынужденного союза хоть какую-то пользу.

Первым делом я решил пойти к Фёдору Максимовичу Волкову. Нужно было решить накопившиеся вопросы, и откладывать их в долгий ящик я не собирался.

Но до кабинета старшего врача смены я так и не дошел. По дороге, в одном из оживленных больничных коридоров, я столкнулся… точнее, в меня врезались.

Я заметил ее издалека — миленькая блондиночка в белоснежном халате медсестры, которая неслась по коридору так, будто за ней гналась целая стая голодных волков. Я даже успел немного посторониться, предвидя неизбежное столкновение, но она, видимо, была слишком поглощена своими мыслями или просто не смотрела по сторонам.

В общем, она со всего маху налетела прямо на меня. От неожиданности я устоял на ногах, а вот она, ойкнув, растянулась на полу во всей своей красе, раскидав по пути содержимое истории болезни, которую держала в руках.

— Ой, простите, пожалуйста! Я такая неуклюжая! — она бросилась собирать разлетевшиеся бумаги, ее щеки пылали ярким румянцем.

Я тут же кинулся ей помогать.

— Да что вы, это вы меня извините, — пробормотал я, хотя моей вины тут не было ни на грамм. — Задумался, не заметил…

Мы оба, стоя на четвереньках, принялись собирать листки, то и дело сталкиваясь лбами или руками. Она при этом еще больше краснела и лепетала извинения, а я, в свою очередь, тоже что-то бормотал в ответ.

— Ну-ну, двуногий, — тут же встрял со своими комментариями вездесущий Фырк у меня в голове. — Похоже, ты ей в душу запал, не иначе. Вон так раскраснелась, бедняжка. И лепечет что-то невпопад. Так себя только по уши влюбленные дурочки ведут. Или те, кто очень хочет казаться влюбленными. Хотя, эта, вроде, на прожженную стерву не похожа. Симпатичная. Бери, пока горяченькая!

Я мысленно послал Фырка по известному адресу и постарался сосредоточиться на помощи девушке. Когда последний листок был подобран, я помог ей подняться. Она была еще более миловидной вблизи — большие голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, курносый носик, усыпанный едва заметными веснушками, и копна светлых волос, выбившихся из-под медицинской шапочки.

— Спасибо вам большое, — пролепетала она, все еще красная как рак. — И еще раз извините…

И, не дожидаясь моего ответа, она развернулась и почти бегом скрылась за поворотом коридора. Я проводил ее взглядом, невольно любуясь ее стройной фигуркой и тем, как забавно она придерживала папку, чтобы снова ничего не рассыпать.

И надо же, она несколько раз обернулась, пока бежала, и наши взгляды снова встретились. Улыбнувшись, я покачал головой.

— Я же говорил! — торжествующе проскрипел Фырк. — Втюрилась по уши! Ее, кстати, Яна Смирнова зовут. Медсестра из терапевтического отделения. И она на тебя, двуногий, слюнки пускает с того самого момента, как ты на скорой появился. Это я тебе как авторитетный эксперт по женским сердцам заявляю. Я тут, знаешь ли, много чего слышу, пока ты своими важными делами занимаешься. Девчонки в курилке только о тебе и шепчутся — какой, мол, симпатичный адепт новенький появился, да еще и с руками из правильного места. Так что не зевай, пользуйся моментом!

— Надо же! — я искренне удивился. — Большинство медсестер? А я и не замечал…

Хотя, если подумать, это было и немудрено. Последнее время я был настолько сосредоточен на работе, на спасении пациентов, на своих проблемах с «Искрой» и рангом, что на все остальное у меня просто не оставалось ни времени, ни сил.

Да и не до амурных дел мне сейчас было, если честно. Поднять ранг, найти нормальную работу, разобраться с этим Фырком — вот мои первоочередные задачи. А девушки… девушки потом.

Я продолжил свой путь в кабинет Волкова, мысленно продолжая перепалку с Фырком, который теперь принялся давать мне ценные советы по соблазнению медсестер. Его познания в этой области, надо сказать, были весьма обширными и очень циничными.

Наконец, я добрался до нужной двери.

Кабинет Старшего врача смены. Фёдор Максимович уже был на месте, несмотря на ранний час. Он сидел за своим массивным столом и что-то сосредоточенно писал в журнале.

— Разрешите, Фёдор Максимович? — я постучал и приоткрыл дверь.

Фырк тут же уважительно присвистнул у меня в голове.

— Ого! А вот это уже серьезный дядька! — прокомментировал он. — Волков Фёдор Максимович. Настоящий аксакал местной медицины. Мастер-Целитель, между прочим. Круче него в этой вашей больничке еще поискать надо. Хотя… — он сделал многозначительную паузу, — … и у него, как говорится, есть свои скелеты в шкафу. Да еще какие!

Было бы очень неплохо узнать, какие именно скелеты. Информация — это сила, а в моем положении любая информация о потенциальных союзниках или противниках могла оказаться бесценной.

— Да-да, Разумовский, заходи, — Волков поднял на меня свои усталые, но внимательные глаза. — Что у тебя? Случилось что-то?

Я коротко изложил ему суть своих претензий к Григорию Сычеву. Первое — подозрение во взяточничестве. Я рассказал про случай с бароном фон Штернбергом и довольное лицо Григория после его «забытого» фонендоскопа. Второе, и самое главное, — пьянство на рабочем месте. Тут я привел в пример вчерашний случай с фляжкой и его состоянием в конце смены.

К моему удивлению, Фёдор Максимович выслушал меня совершенно спокойно, даже как-то буднично, словно я ему рассказывал не о вопиющих нарушениях, а о погоде за окном.

— Понимаю твое возмущение, Илья, — сказал он, когда я закончил. — Но давай по порядку. Что касается «чаевых» от барона… Ну, это не совсем взятка в прямом смысле слова. Григорий же не требовал денег до того, как оказал помощь, верно? А если благодарный пациент, тем более такой состоятельный, как его благородие фон Штернберг, решил отблагодарить фельдшера небольшой суммой после… ну, это, скажем так, местная традиция. Маленькая благодарность за работу, ничего такого уж криминального я в этом не вижу. Зарплаты у нас, сам знаешь, не ахти какие, особенно у фельдшеров.

— Но это же неправильно, Фёдор Максимович! — не выдержал я. — Это подрывает доверие к медицине!

— И создает почву для коррупции! — мысленно добавил Фырк с явным отвращением. — Сегодня «чаевые», завтра — вымогательство. Знаем, плавали!

— Возможно, и неправильно, — вздохнул Волков. — Но система так сложилась. Что же касается второго пункта… пьянства… Тут я с тобой, пожалуй, соглашусь. Это недопустимо. Но я уверен, что Григорий если и позволяет себе немного расслабиться, то только под самый конец рабочего дня, чтобы снять стресс после тяжелой смены. Он же не приходит на работу уже пьяным, и не употребляет в процессе, верно? По крайней мере, за ним такого раньше не замечалось.

Я чуть не задохнулся от такого заявления. Немного расслабиться? Фляжка в кармане — это «немного расслабиться»⁈

— Да он просто покрывает своего дружка-собутыльника! — снова взвился Фырк у меня в голове. — Или сам такой же! Старая гвардия, одним миром мазаны!

— Фёдор Максимович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более сдержанно, хотя внутри все кипело. — Выпивать на рабочем месте, даже под конец смены, когда ты все еще при исполнении и в любой момент можешь понадобиться пациенту, — это не «снять стресс». Это преступная халатность, которая подвергает опасности жизни людей! И если с «чаевыми» еще как-то можно попытаться смириться, хотя это тоже, на мой взгляд, совершенно недопустимо для лекаря, то с пьянством нужно что-то делать! И делать немедленно!

Волков тяжело, устало выдохнул, потер переносицу.

— Илья, я знаю Григория уже много лет, — сказал он каким-то другим, более человечным тоном. — Да, он не ангел. Да, у него сложный характер, и он бывает неправ. Но он, в сущности, неплохой специалист. Опытный. И он не прогуливает работу, всегда выходит на смену, даже когда другие болеют или отпрашиваются. Такими кадрами сейчас не разбрасываются.

— Конечно, не разбрасываются, — ехидно прокомментировал Фырк. — Кто же тогда будет за бесплатно пахать и закрывать дыры в расписании? Очень удобный сотрудник, ничего не скажешь. Плюет на пациентов, зато начальству угождает.

— Фёдор Максимович, так дело не пойдет, — я решил идти до конца. — Жизни людей важнее лояльности к старому сотруднику или кадрового дефицита. И если вы не примете меры, я буду вынужден обратиться выше. К главврачу больницы, если понадобится. Или даже в Гильдию.

Фырк одобрительно хмыкнул у меня в голове.

— Вот это по-нашему! Дави его, двуногий, дави! Нечего тут сопли разводить! Меня самого уже тошнит от этих ваших пьяных эскулапов! Когда-то я… эх, да что там говорить…

Волков помрачнел. В глазах его мелькнул холодный огонек.

— Ты что, Разумовский, шантажировать меня вздумал? — его голос снова стал жестким.

— Ни в коем случае, Фёдор Максимович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я просто хочу, чтобы вы поняли всю серьезность ситуации. Позвольте, я расскажу вам одну историю… которую знаю из личного небогатого опыта. Был у меня знакомый, тоже хороший специалист, опытный хирург. И тоже любил снимать стресс коньячком прямо в ординаторской. Все об этом знали, но закрывали глаза — «он же такой талантливый, с кем не бывает». А потом он вышел на экстренную операцию к ребенку. Руки у него немного дрожали, реакция была замедленной… В итоге — врачебная ошибка. Ребенок выжил, но остался инвалидом на всю жизнь. Лишился обеих ног. А все потому, что кто-то вовремя не остановил талантливого хирурга. Мы выбрали эту профессию, Фёдор Максимович. Мы несем ответственность за чужие жизни. И мы не имеем права расслабляться на рабочем месте, подвергая этой опасности тех, кто нам доверяет. Расслабляться можно дома, в выходные. А на работе нужно работать.

Я замолчал. В кабинете повисла тяжелая тишина. Волков долго смотрел на меня, потом его суровое лицо как-то смягчилось, он снова тяжело вздохнул.

— Я тебя понимаю, Илья, — он неожиданно встал из-за стола, подошел ко мне и положил свои тяжелые руки мне на плечи. — И твою историю я тоже понял. Но и ты меня пойми… Сейчас действительно тяжелые времена. Эпидемия эта, «Стеклянный Кашель», будь он неладен, выкосила половину наших фельдшеров. Хороших, опытных лекарей днем с огнем не сыщешь, особенно на скорую, где работа адская, а платят копейки. Григорий, при всех его недостатках, пашет как вол, закрывает собой огромную дыру. Если я его сейчас уволю, кем я его заменю? Тобой? Ты один не справишься, даже если ты семи пядей во лбу. Но я обещаю тебе, я поговорю с ним. Очень серьезно поговорю. И я думаю, все должно разрешиться. Он парень неглупый, должен понять.

— Ха! — фыркнул Фырк у меня в голове так, что я едва не подпрыгнул. — Он всегда так говорит! Поговорю, разрешится… А потом все остается по-старому. Старый лис, умеет пускать пыль в глаза!'

И с этими словами мой пушистый комментатор растворился в воздухе, словно его и не было. Видимо, решил, что его присутствие здесь больше не требуется.

Я почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, Волков меня выслушал и даже что-то пообещал. Это уже было неплохо.

— Спасибо, Фёдор Максимович, — сказал я. — Я надеюсь, что ваш разговор с Григорием действительно возымеет эффект.

— Я тоже на это надеюсь, Илья, — Волков как-то устало улыбнулся и почти выпроводил меня из кабинета. Но у самой двери я его остановил.

— Фёдор Максимович, есть еще кое-что… — уверенно начал я. — Касательно моего ранга.

Волков удивленно поднял брови.

— После вчерашних событий с пациентом Ветровым, я почувствовал некоторый прилив «Искры», — я говорил спокойно. — Я уверен, что перешел на ранг Подмастерья.

Волков уставился на меня так, будто я сообщил ему, что собираюсь полететь на луну на метле.

— Подмастерья⁈ — переспросил он. — Так быстро⁈ Ты же адептом без году неделя! Разумовский, ты меня сегодня не перестаешь удивлять! Ну, даешь!

Я пожал плечами, изображая скромность.

— Сам не ожидал, Фёдор Максимович. Видимо, экстренные ситуации так повлияли. Я хотел бы узнать, какие в вашей больнице требования для официального подтверждения ранга Подмастерья? А то я слышал, что у каждой больницы или отделения Гильдии они могут немного отличаться.

Волков подошел к шкафу, порылся в бумагах и протянул мне сложенный вдвое лист.

— Вот, держи. Тут все стандартные требования Гильдии для перехода на ранг Подмастерья скорректированные под нашу больницу. Ознакомься. Как будешь готов — подашь заявку в аттестационную комиссию. А теперь иди, Разумовский, я буду говорить с Григорием.

Он по-дружески хлопнул меня по плечу и буквально выставил за дверь.

Я вышел в коридор, чувствуя себя одновременно и окрыленным, и немного опустошенным. Разговор с Волковым отнял много сил, но, кажется, я добился своего. По крайней мере, по вопросу Григория. А вот с рангом…

Я дошел до комнаты отдыха бригад скорой помощи, сел на дерматиновый диванчик и развернул полученный от Волкова лист.

Так. Теоретический экзамен по основам эфиродинамики, целительским практикам и уставу Гильдии. Хм, это я сдам легко, даже не готовясь. Практический экзамен — демонстрация базовых навыков на симуляторе или под наблюдением экзаменатора. Тоже не проблема.

Количество вылеченных пациентов. Тут было указано «не менее двухсот успешно завершенных случаев оказания помощи под наблюдением старшего целителя».

Ого! Двести!

Это, конечно, немало, но, учитывая специфику работы на скорой, где вызовы идут один за другим, это худо-бедно можно было бы набить и за месяц-полтора интенсивной работы. Если, конечно, считать каждого чихнувшего пациента за «успешно завершенный случай».

Но вот последний пункт заставил меня расстроиться. «Стаж работы в ранге Адепта — не менее шести месяцев». Шесть месяцев! Да это же целая вечность! Полгода на этой нищенской зарплате, на овсянке и макаронах…

Я так точно ноги протяну от голода или авитаминоза раньше, чем получу этот чертов ранг! Это был ад. Настоящий бюрократический ад.

И тут, как по заказу, рядом со мной снова материализовался Фырк. Резко, без предупреждения, с боевым кличем, от которого я едва не подпрыгнул.

— Вспышка справа! На три часа! Внимание, объект повышенной привлекательности движется в вашем направлении!

Я мысленно чертыхнулся, но внешне постарался не подать виду, что мой внутренний мир только что пережил небольшое землетрясение. Медленно, с самым невозмутимым видом, я повернул голову в указанном Фырком направлении.

И действительно. Прямо на меня, уверенной, пружинящей походкой шла эффектная брюнетка лет двадцати пяти. Высокая, стройная, с такой фигурой, что у половины мужского населения больницы, я был уверен, при ее появлении начинался острый приступ тахикардии и слюноотделения.

Длинные темные волосы были собраны в тугой хвост, открывая точеную шею. Униформа скорой помощи, идеально сидевшая на ее формах, ничуть не скрывала их привлекательности, а скорее, наоборот, подчеркивала.

Она остановилась прямо передо мной, смерив меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом темно-карих, почти черных глаз. Взгляд был умный, немного насмешливый и очень уверенный.

— Илья Разумовский? — ее голос был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

Я кивнул, немного ошарашенный таким внезапным явлением.

— За работу, Разумовский! — она коротко улыбнулась, и в уголках ее глаз появились задорные морщинки. — Я твой новый фельдшер! Меня зовут Вероника. Вероника Орлова. Пойдем, у нас первый вызов.

Глава 7

Появление Вероники Орловой, надо сказать, стало для меня полной неожиданностью. Как снег на голову в середине июля. Хотя, учитывая местную погоду, иногда и такое бывает.

Вслух я, конечно, ничего не сказал, только слегка приподнял бровь, изображая вежливое удивление. Мало ли, может, это такой новый метод комплектации бригад — постоянно перемешивать фельдшеров с зелеными адептами для лучшего обмена премудростями. Или просто розыгрыш такой, в стиле нашего местного юмора.

— Ага, розыгрыш! — тут же проскрипел у меня в голове Фырк, который, как всегда, материализовался на моем плече в самый неподходящий момент. — Как же, держи карман шире! Этот твой Волков, старый лис, просто решил тебя от Сычева твоего драгоценного оградить. С пьянством его бороться не хочет, кишка тонка, вот и подсунул тебе эту… гм… весьма аппетитную особу. Чтобы ты, двуногий, под присмотром был, и чтобы Сычев от тебя отстал. Паразит такой, этот твой начальник! Вместо того чтобы порядок навести, он рокировки устраивает!

Я мысленно согласился с Фырком. Очень похоже на правду. Волков явно не хотел связываться с увольнением Григория, вот и нашел такой элегантный выход. Ну что ж, по крайней мере, от вечного брюзжания и запаха перегара я, возможно, избавлюсь. Уже неплохо.

Но это дело так просто не оставлю. Надеюсь, что Волков все-таки поговорил с Григорием и больше подобного не повториться. А если еще раз увижу его пьяным, то точно пойду к главврачу.

Я встал, пожал плечами, как бы говоря: «Ну, раз так, значит, так». Протянул было руку Веронике для знакомства, по старой привычке.

— Будем знакомы.

Но она лишь коротко кивнула, сделав неуловимое движение рукой, останавливающее мой порыв.

— Очень приятно. Но я не люблю прикосновения, увы! Нам нужно заниматься работой!

Телесные прикосновения, значит, не любит. Или просто я ей не понравился с первого взгляда. Бывает.

Мы молча проследовали к нашей «карете». Бригада триста двенадцатая теперь состояла из меня, Вероники и нашего бессменного водителя Сергеича. Карета была та же, старая, дребезжащая, но уже почти родная. А вот атмосфера внутри определенно изменилась.

Сергеич вел машину уверенно и аккуратно. Не то чтобы он с Григорием лихачил, нет, Сергеич вообще был воплощением спокойствия и профессионализма. Но сейчас в салоне царила напряженная тишина.

Григорий обычно заполнял эфир своим ворчанием, анекдотами сомнительного качества или очередными жалобами на жизнь. Вероника же молчала, глядя в окно.

Я тоже не спешил начинать разговор. О чем говорить с человеком, которого видишь первый раз в жизни и который, кажется, не горит желанием общаться?

— Ну что ты как истукан сидишь, двуногий? — не выдержал Фырк. — Давай, подкати к ней! Вон какая фельдшерица… или фельдшериха… тьфу, язык сломаешь! Короче, сексапильная штучка! У тебя же весна в штанах круглый год, я-то знаю! А эта, глядишь, и не такая колючая, как кажется. Может, просто стесняется своей неземной красоты рядом с таким… кхм… обычным тобой.

— Это непрофессионально, — мысленно отрезал я.

Хотя, если честно, Фырк был прав.

Девушки у меня не было уже довольно давно. С тех пор, как я очнулся в этом теле, поначалу, на первых курсах академии, были какие-то легкие, ни к чему не обязывающие студенческие увлечения и свидания с продолжением — но ничего серьезного. А потом началась настоящая учеба, практика, вечная нехватка времени и денег, так что стало как-то не до амурных дел. То работа, то борьба за выживание на нищенскую стипендию, а потом и зарплату адепта.

Тело, молодое и здоровое, периодически напоминало о своих потребностях, но я старался эти мысли гнать. Работа есть работа. Смешивать ее с личным я не любил еще в прошлой жизни. Это редко когда заканчивалось чем-то хорошим.

Наш первый совместный вызов не заставил себя долго ждать. Диспетчер сообщил: «Мужчина, сорок два года, не может прийти в себя после вчерашнего».

Классика жанра.

Мы прибыли по адресу — обычная пятиэтажка в спальном районе. Перед тем как войти в квартиру, Вероника повернулась ко мне.

— Так, адепт Разумовский, давай сразу договоримся. Я — фельдшер, я лечу. Ты — адепт, на тебе бумажки и помощь по мелочи. Не лезь, куда не просят, и не умничай. Ясно?

Я только пожал плечами. Уже не адепт, а подмастерье. Но ведь не на бумагах. Ну, как скажете, ваше фельдшерское величество. Мне не привыкать.

Дверь нам открыла разъяренная женщина лет сорока, с бигуди на голове и боевой раскраской на лице, которая явно не успела высохнуть.

— Наконец-то приперлись! — прошипела она, смерив нас презрительным взглядом. — Этот алкаш вчера опять нажрался, как свинья, а сегодня, видите ли, ему плохо! Стонет, охает, скорую ему подавай! Сейчас я ему устрою скорую!

Мы прошли в комнату. На диване, действительно, лежал мужчина и жалобно постанывал. Вид у него был, прямо скажем, не очень. Бледный, потный, с мутными глазами.

Вероника смерила его профессиональным взглядом и приступила к осмотру: давление, пульс, зрачки.

— Да что вы с ним цацкаетесь⁈ — не унималась жена. — Вкачайте ему чего-нибудь покрепче, чтоб еще хуже стало! Чтоб знал, как водку жрать ведрами! Я на него всю жизнь положила, а он…

— О, какая заботливая женушка! — тут же встрял Фырк, который, уже успел проникнуться к этой даме глубочайшей антипатией. — Сама, небось, вчера с ним на пару за воротник закладывала, а теперь из себя святую строит. Типичная бабская логика: если мне плохо, пусть и тебе будет вдвойне хреново! А этому бедолаге, похоже, и без ее помощи несладко. Что-то он мне не нравится, двуногий. Слишком уж зеленый для обычного похмелья.

Вероника, не обращая внимания на вопли хозяйки квартиры, закончила осмотр.

— Классическая алкогольная интоксикация, — констатировала она, доставая из укладки систему для капельницы. — Сейчас поставим ему детокс, промоем организм, и через пару часов будет как огурчик. Ну, или как очень помятый огурчик, но хотя бы на ногах стоять сможет.

Я молча наблюдал.

С одной стороны, все логично. Картина действительно напоминала тяжелое похмелье. Но что-то в этом похмелье меня настораживало. Какая-то излишняя заторможенность, почти отсутствующая реакция на болевые раздражители, когда Вероника довольно сильно надавила ему на грудину. И этот землистый оттенок кожи…

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому компаньону, стараясь, чтобы мой тон был как можно более вкрадчивым. — А не мог бы ты, мой многоуважаемый и остроглазый друг, быстренько глянуть, что там у этого страдальца внутри происходит? А то что-то мне его вид не очень нравится.

— Я⁈ — тут же взвился Фырк. — Я на побегушки не устраивался! Принеси-подай не входит в мои профессиональные компетенции! Мне, может, противно в этих ваших человеческих останках ковыряться! Они же все такие… неаппетитные!

— Вдруг там что-то действительно интересное? — я решил надавить на его любопытство, которое, как я уже успел заметить, было у него развито не меньше, чем чувство собственной важности. — Редкий случай, аномалия какая-нибудь? Ты же любишь все необычное. А я потом, если ты мне поможешь, смогу всех удивить, поставив правильный диагноз. Тебе же будет приятно, что твой выбор избранника такой умный, благодаря тебе, конечно.

Фырк на мгновение задумался, почесав за ухом задней лапкой. Его маленькие блестящие глазки хитро сверкнули.

— Ладно, уговорил, языкастый, — проскрипел он. — Но только из чисто научного интереса! И если там ничего занимательного не окажется, пеняй на себя! Будешь мне потом две недели самые вкусные сплетни из вашей больнички поставлять!

С этими словами он легко вспорхнул с моего плеча, превратился в полупрозрачное серебристое облачко и буквально ввинтился в лежащего на диване мужчину. Жена и Вероника, занятые своими препирательствами и подготовкой капельницы, естественно, ничего не заметили.

Прошла, наверное, минута, прежде чем Фырк с таким же свистом вылетел обратно и снова уселся мне на плечо, отряхиваясь так, будто только что искупался в чем-то очень неприятном.

— Тьфу, гадость какая! — проворчал он. — Ну и вонища там у него в башке! Но ты был прав, двуногий, случай действительно не банальный. У этого твоего «похмельного» клиента в черепушке такая здоровенная… э-э-э… кровавая лужа образовалась! Как будто ему кто-то молотком по кумполу заехал, а потом еще и потоптался для верности. Сдавливает там все, что можно, скоро совсем мозги набекрень съедут, если уже не съехали.

Субдуральная гематома! Вот оно что! Мои подозрения оправдались. Ну, Фырк, ну, молодец! Не зря я его уговаривал. Теперь главное — правильно подать эту информацию.

— Знаешь, Вероника, — осторожно начал я, когда она уже собиралась вводить иглу в вену пациенту. — Я бы не был так категоричен насчет простого похмелья.

Она оторвалась от своего занятия и бросила на меня такой взгляд, что если бы взгляды могли замораживать, я бы уже превратился в ледяную статую. Жена тоже прекратила свои причитания и уставилась на меня с немым вопросом.

— Что вы имеете в виду, адепт? — ледяным тоном поинтересовалась Вероника. — У вас есть другие предположения? Основанные на чем, позвольте спросить? На вашем богатом опыте работы на скорой помощи, который исчисляется несколькими днями?

Я проигнорировал ее сарказм. Не до того сейчас было.

— Мне кажется, дело может быть в чем-то более серьезном, — я подошел к дивану и очень осторожно, но настойчиво помог мужчине сесть. Тот подчинился почти безвольно, голова его безжизненно свесилась на грудь.

— Да что вы с ним возитесь⁈ — снова взорвалась жена. — Говорю же, перепил он, как всегда! Сейчас отоспится и снова за бутылку!

— Скажите, — я повернулся к ней, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и авторитетно. — Он вчера не падал? Может, ударялся головой?

Женщина на мгновение задумалась, потом махнула рукой.

— Да кто ж его знает! Вечно он где-то шатается, вечно падает! Приполз вчера на карачках, еле до кровати добрался. Может, и падал. Мне-то что, я за ним не слежу!

— А вы? — я обратился к мужчине, слегка приподняв его голову. — Помните, падали вчера? Головой бились?

Он с трудом сфокусировал на мне мутный взгляд и еле слышно прохрипел:

— Па… дал… Би… л… ся…

Этого было достаточно. Я аккуратно ощупал его голову. Под спутанными волосами, на затылке, нащупалась приличных размеров гематома — та самая «разбитая голова», о которой упоминал Фырк.

Затем я осторожно приподнял ему веки. Зрачки! Один был заметно шире другого. Анизокория — классический признак внутричерепной гематомы и сдавления мозга.

Я выпрямился. Картина была ясна.

— Субдуральная гематома, — уверенно произнес я, глядя на Веронику. — У него разбита голова, выраженная анизокория. Это не похмелье и не просто алкогольная интоксикация. Ему нужна срочная госпитализация в нейрохирургию и, возможно, операция. Иначе… иначе все может закончиться очень печально.

Вероника буквально подскочила. Ее лицо мгновенно стало серьезным и озабоченным. Она быстро еще раз осмотрела зрачки пациента, его реакцию.

— Черт, адепт Разумовский, ты прав! — выдохнула она. — Анизокория явная! Как я сразу не заметила! Заторможенность, сопор… Все сходится!

Жена пациента, услышав наш разговор и страшные слова «операция», «нейрохирургия», «печально», резко побледнела и схватилась за сердце. Кажется, до нее наконец-то дошло, что дело серьезное.

— Как… какая гематома? — пролепетала она. — Он же… он же просто пьяный был…

— Похоже, ваше просто пьяный вчера очень неудачно упал, — сухо ответила Вероника. — Адепт Разумовский, быстро за носилками! Нужно его немедленно транспортировать!

Мужчину мы погрузили оперативно и слаженно. Вероника работала четко и профессионально, я старался не отставать. Похоже, мой неожиданный диагноз, хоть и поставил ее вначале в тупик, но не вызвал отторжения. Она умела признавать свои ошибки и быстро переключаться.

Это радовало.

Когда мы наконец доставили нашего «похмельного» пациента с сюрпризом в черепной коробке и передали его в руки коллег из нейрохирургического отделения, Вероника наконец-то смогла выдохнуть.

Мы возвращались к машине, и напряжение, витающее между нами, кажется, немного спало. По крайней мере, она больше не смотрела на меня как на пустое место или, что еще хуже, как на наглого адепта-выскочку.

— Адепт Разумовский, — она остановилась у самой «кареты» и посмотрела на меня в упор. Взгляд ее все еще был немного подозрительным, но в нем уже не было прежней враждебности. — Как ты это понял? Про гематому? Анизокория, конечно, да, но ты ведь заподозрил что-то еще до того, как увидел зрачки. Что тебя навело на мысль?

Я пожал плечами, изображая легкую задумчивость. Палить Фырка я, разумеется, не собирался. Мой маленький пушистый секрет должен был оставаться секретом.

— Да так, — протянул я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно. — Просто общая картина не очень вязалась с банальным похмельем. Слишком уж он был… никакой. А у меня, знаешь ли, нюх на неприятности. Иногда чутье подсказывает, что нужно копнуть глубже. Плюс, когда работаешь на скорой, насмотришься всякого. Начинаешь замечать мелочи, на которые другие, может, и внимания не обратят.

— Ага, мелочи! — тут же ехидно прокомментировал Фырк у меня в голове. — Чутье у него, видите ли! Если бы не мой гениальный внутренний осмотр, ты бы, двуногий, до сих пор бы гадал, отчего этот алкаш так скверно выглядит! Но отмазка неплохая, засчитано. Главное, чтобы твоя Орлова не слишком умной оказалась и не начала копать под тебя. А то придется ей память стирать. Шучу-шучу… Хотя, кто знает…

Вероника еще мгновение испытующе смотрела на меня, потом хмыкнула.

— Чутье, говоришь? Ну-ну. Ладно, адепт Разумовский, поехали. Посмотрим, что твое чутье скажет на следующих вызовах.

Пара следующих вызовов оказались до смешного банальными. Бабушка с давлением, которой просто нужно было с кем-то поговорить и пожаловаться на неблагодарных внуков.

Молодой парень, порезавший палец при открывании консервной банки и устроивший из-за этого трагедию вселенского масштаба. Вероника справлялась с ними легко и профессионально, я ассистировал.

Фырк откровенно скучал и развлекал себя тем, что комментировал интерьеры квартир и внешний вид пациентов, не забывая при этом подкалывать меня по поводу моей нерасторопности в амурных делах.

Я старался его игнорировать, что было довольно сложно, учитывая его назойливость.

А вот следующий вызов заставил нас снова напрячься. Женщина, сорок три года, «острое отравление». Адрес — снова рабочий квартал.

Дверь нам открыл перепуганный муж. Его жена, бледная как полотно, сидела на кухне, скрючившись на стуле, и стонала. Живот, по ее словам, крутило и резало, ее тошнило, но рвоты не было. Слабость такая, что встать не может.

Вероника тут же приступила к осмотру. Бледность кожных покровов, холодный, липкий пот, пульс частый, слабого наполнения. Давление понижено. Она тщательно расспросила о том, что женщина ела накануне, не было ли у кого-то в семье похожих симптомов.

— Похоже на острое пищевое отравление или обострение гастрита, может, панкреатит дал о себе знать, — предположила Вероника, убирая тонометр. — Нужно ЭКГ сделать на всякий случай, чтобы исключить кардиальную патологию, но, скорее всего, дело в желудочно-кишечном тракте.

Она говорила уверенно, но я видел, как в ее глазах мелькнула тень сомнения. Видимо, мой предыдущий подвиг с гематомой заставил ее быть более осторожной.

— Сердце, двуногий, сердце у нее барахлит! — тут же встрепенулся Фырк, который уже успел совершить свой фирменный «внутренний рейд». — Там такая каша-мала! Одна из артерий почти полностью заткнулась! Кровь еле-еле сочится! Ишемия, мать ее! Скоро совсем кранты будут, если вы тут будете сопли жевать и про гастрит рассуждать!

Абдоминальная форма инфаркта. Классика, которую часто пропускают, списывая на проблемы с ЖКТ. Особенно у женщин.

— Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно, но настойчиво. — Это не отравление. Обрати внимание, как она описывает боль — не типичная локализация для гастрита или панкреатита, больше похоже на иррадиацию. Плюс холодный пот, резкая слабость, падение давления… Это очень похоже на инфаркт миокарда, абдоминальную форму. ЭКГ нужно делать не на всякий случай, а срочно! И если там подтвердится, то немедленная госпитализация в кардиореанимацию!

Вероника на секунду замерла, потом быстро кивнула.

— Ты прав. Клиника действительно больше похожа на кардиологию. Давай пленку!

ЭКГ, которую мы сняли буквально на коленке, подтвердила мои худшие опасения. Острый инфаркт нижней стенки. Мы быстро приступили к оказанию первой помощи. Вероника обеспечила доступ кислорода, наколдовав маску, вокруг ее рта, и приготовила нитроглицерин, а я, положив руки женщине на грудь, сконцентрировал свою «Искру».

Моей силы было немного, но я направил ее точечно, стараясь снять спазм коронарных артерий и хоть немного улучшить кровоснабжение миокарда, уменьшить зону повреждения.

Параллельно дал ей разжевать таблетку аспирина, а Вероника ввела обезболивающую силу своей «Искры». Через несколько минут пациентке стало чуть легче, дыхание выровнялось, а боль немного притупилась. Мы помчались в больницу, включив сирену.

Когда мы передали пациентку в руки кардиологов, и те подтвердили наш диагноз, начав экстренные мероприятия, Вероника повернулась ко мне. На ее лице уже не было и тени подозрительности. Только удивление и… да, кажется, это было оно — искреннее восхищение.

— Адепт Разумовский, — она покачала головой. — Ты просто ходячий диагностический центр! Два таких сложных случая подряд, и оба раза — в яблочко! Как тебе это удается?

Я снова пожал плечами.

— Наверное, мне просто везет на нестандартные случаи, — улыбнулся я. — А может, в прошлой жизни я был очень хорошим диагностом.

— Был-был, не скромничай, двуногий! — одобрительно хмыкнул Фырк. — Лучшим! Правда, тогда у тебя не было такого гениального ассистента, как я! Так что, считай, тебе дважды повезло!

Вероника рассмеялась. Настоящим, искренним смехом, от которого складочки в уголках ее глаз стали еще заметнее и очаровательнее.

— Ну, Разумовский, ты даешь! — она легонько толкнула меня в плечо. — С тобой, оказывается, не только интересно работать, но и весело!

Следующий вызов оказался детским. Мальчик лет десяти, весь красный, чешется, плохо спит ночами. Родители в панике.

— Ужас, госпожа лекарь! — причитала мать, заламывая руки. — У него вся кожа горит, он весь в каких-то пятнах! Наверное, съел что-то не то, или на новый стиральный порошок аллергия! Дали ему антигистаминное, но почти не помогает!

Вероника кивнула и принялась осматривать ребенка.

— Да, картина аллергической реакции, — подтвердила она. — Сыпь мелкоточечная, распространенная. Нужно выяснить, что могло ее спровоцировать. Осмотреть внимательнее кожные покровы, слизистые.

— Аллергия, как же! — тут же фыркнул Фырк, который уже успел обследовать не только ребенка, но и всю квартиру, включая пушистого рыжего кота, который с независимым видом терся о ноги входящих. — Посмотри на Мурзика, двуногий! Он же просто кишит этими мелкими кровопийцами! Блохи у него, как у собаки не резаной! А ребенок для них — ходячий шведский стол. Вот он и чешется не от клубники, а от того, что его жрут заживо, пока он спит! Блохастый рассадник заразы!

Я хмыкнул про себя. Фырк, как всегда, был прямолинеен и не стеснялся в выражениях. Пока Вероника продолжала осматривать мальчика, я незаметно приблизился к рыжему коту, который как раз терся о ножку стола, выгибая спину.

— Какой у вас красавец, — заметил я как бы невзначай, протягивая руку и делая вид, что хочу его погладить.

Кот благосклонно позволил себя почесать за ухом. Я же, под предлогом ласки, быстро провел пальцами по его шерсти у основания хвоста — излюбленное место этих мелких паразитов. И точно! Несколько темных, быстро передвигающихся точек и характерная «блошиная перхоть» — мелкие черные крупинки, продукты жизнедеятельности блох.

Бинго! Фырк был прав на все сто.

— Скажите, — обратился я к матери мальчика, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — А ваш кот… он спит вместе с сыном? В его кровати?

Женщина удивленно посмотрела на меня.

— Ну да, они неразлучны. Тимоша его обожает. А что?

— А от блох вы его давно обрабатывали? И квартиру? — продолжал я свой «допрос».

Мать немного смутилась.

— Да как-то… давно уже, наверное. Он же домашний, на улицу не ходит… Да и не чешется он вроде.

— Кошки не всегда явно показывают, что у них блохи, особенно если их не очень много, — пояснил я. — А вот ребенок может реагировать на укусы очень сильно. Похоже, вашего малыша просто покусали блохи, — заключил я. — А на их укусы у него такая аллергическая реакция. Укусы мелкие, их легко спутать с обычной сыпью, особенно если их много и они сливаются. Вот, даже на вашем коте, если присмотреться, можно заметить следы их присутствия.

Я деликатно указал на место, где только что обнаружил доказательства. Родители с ужасом посмотрели сначала на кота, потом на своего чешущегося ребенка.

— Вам нужно срочно обработать и кота, и всю квартиру специальными средствами. А ребенку назначим мазь от зуда и противоаллергическое, чтобы снять симптомы.

Родители были в шоке, но, кажется, поверили. По крайней мере, обещали немедленно заняться дезинсекцией. Вероника снова смотрела на меня с нескрываемым интересом.

— Разумовский, ты кладезь неожиданных знаний, — усмехнулась она, когда мы вышли. — То инфаркты у тебя, то блохи. Что дальше? Инопланетяне с марсианской лихорадкой?

Наша смена подходила к концу. Мы ехали на подстанцию сдаваться. Усталость давала о себе знать, но настроение было на удивление приподнятым. Меня радовало, что я ставил правильные диагнозы, при этом не расходуя запас «Искры». Это было просто замечательно.

Да и Вероника, кажется, окончательно оттаяла.

От ее первоначальной напыщенности и холодности не осталось и следа. Она оживленно рассказывала какие-то забавные случаи из своей практики, смеялась, и я невольно ловил себя на том, что мне с ней… легко. И даже Фырк сегодня был не таким язвительным, как обычно, а скорее, добродушно-насмешливым.

— Знаешь, Илья, — сказала Вероника, впервые обратившись ко мне по имени, когда мы уже подъезжали к больнице.

— А у тебя действительно талант. Настоящий. Я много с кем работала, но такого… такого чутья и таких знаний я еще не встречала. Тебе не на скорой пылиться нужно, а где-нибудь в серьезном диагностическом центре. Или в науку идти.

Я только улыбнулся. Приятно, черт возьми, слышать такие слова. Особенно от такой красивой и, как оказалось, умной женщины.

Мы приехали на пост. Вероника отправилась сдавать укладку (лекарства в пластиковых контейнерах выдававшихся каждой смене) и заполнять бумаги, а я уже собирался пойти в раздевалку, когда меня кто-то окликнул.

— Разумовский! Вот ты где! Я весь день тебя жду, молодой человек!

Я обернулся. Передо мной стоял не кто иной, как сам мастер-целитель Преображенский Вениамин Петрович, светило местной торакальной хирургии. Тот самый, которому я вчера помог со спасением Сеньки. Выглядел он немного уставшим, но в глазах его светился неподдельный интерес.

— Пойдем, — он положил мне руку на плечо. — Кое-кто очень хочет с тобой поговорить

От авторов Друзья, до 500 лайков добрались за сутки! И в полночь была дополнительная глава! Поднажмем? Добежим сегодня до 1000, чтобы и сегодня доп главу получить?)

Глава 8

Первое, что мелькнуло у меня в голове, когда Преображенский так решительно перехватил меня на выходе, было — Сенька! Что-то случилось с мальчишкой! Сердце тревожно екнуло. После вчерашней операции все могло быть.

Хотя вряд ли Преображенский пошел бы ко мне в таком случае.

— Вениамин Петрович, — я постарался, чтобы голос не дрогнул. — С Сенькой… с мальчиком Ветровым все в порядке?

Преображенский, заметив мою тревогу, ободряюще улыбнулся и положил мне руку на плечо.

— Можешь не переживать, Илья. С Сенькой все просто замечательно, насколько это возможно в его ситуации. Пришел в себя, порозовел, даже улыбаться пытается. Твоя вчерашняя интуиция и помощь сотворили чудо. Так что тут полный порядок. А разговор у нас будет совсем о другом. Пойдем.

Он уверенно повел меня по бесконечным, гулким коридорам больницы. Я никогда раньше не забредал так далеко от приемного покоя и нашей подстанции скорой помощи. Мы миновали какие-то лаборатории, процедурные, ординаторские, поднимались и спускались по лестницам.

Я терялся в догадках, а Преображенский только загадочно улыбался и молчал, как партизан на допросе.

— Ого, двуногий, а тут у вас целый лабиринт Минотавра! — Фырк, который, естественно, невидимой тенью летел рядом, вертел своей пушистой башкой во все стороны, с любопытством разглядывая больничные интерьеры. — Интересно, куда это тебя тащит этот Преображенский? Может, он решил тебе экскурсию по своим владениям устроить? Или, наоборот, хочет завести тебя в самый темный угол и там… отблагодарить за спасение репутации? А что, вполне в духе этих ваших целителей — сначала улыбаются, а потом нож в спину. Будь начеку, двуногий! А то я не хочу остаться без такого… э-э-э… занимательного компаньона, как ты!

— Да помолчи ты хоть минуту, — мысленно прошипел я на него. Нервы и так были на пределе.

Наконец, мы остановились перед массивной дверью с табличкой: «Киселев Игнат Семенович. Заведующий хирургическим отделением. Мастер-Целитель».

Ага, значит, не в пыточную. Уже хорошо. Но что понадобилось заведующему хирургией от простого адепта скорой помощи?

Преображенский деликатно постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.

— Игнат Семенович, разрешите? Я привел Разумовского.

Из-за стола, заваленного какими-то бумагами и толстыми фолиантами, на нас поднял голову мужчина лет пятидесяти, с короткой седеющей бородкой и очень проницательным, немного усталым взглядом. Он выглядел хмурым и сосредоточенным.

— Да-да, Вениамин Петрович, заходи. И вы, молодой человек, проходите, — его голос был спокойным, но властным.

Я вошел в просторный, немного сумрачный кабинет, пахнущий старыми книгами и какими-то травами. Поздоровался, стараясь выглядеть как можно более уверенно, хотя внутри все немного подрагивало от неизвестности.

— Опаньки! — тут же присвистнул Фырк у меня в голове, усаживаясь на спинку высокого кожаного кресла. — А вот это уже интересно! Заведующий хирургией! Да они тебя, двуногий, похоже, переманить хотят! Вот это поворот! Из грязи в князи, так сказать! Ну, или из адептов в… ну, куда-нибудь повыше. Посмотрим, что из этого выйдет!

И Фырк, как всегда, оказался прав. Все именно так и вышло.

— Илья Разумовский, значит, — Киселев внимательно оглядел меня с ног до головы, словно прицениваясь. — Присаживайтесь. Вениамин Петрович мне тут о вас такого нарассказывал… Прямо скажем, впечатлен.

Я скромно присел на краешек стула. Киселев откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Итак, Илья, — начал он без долгих предисловий. — Расскажите-ка мне, как вам вчера удалось так быстро и точно поставить диагноз мальчику Ветрову? Учитывая, что до вас его смотрели несколько специалистов, и никто, включая многоуважаемого Вениамина Петровича, не заподозрил опухоль. И что это было за… озарение с блуждающим нервом во время операции? Интуиция? Или что-то еще?

Он задал еще несколько каверзных вопросов, касающихся диагностики, тактики ведения сложных пациентов, моих знаний в области анатомии и физиологии. Это был самый настоящий экзамен, только без билетов и строгой комиссии. Киселев проверял меня, пытаясь понять, что я за фрукт такой.

Я отвечал спокойно и по существу, стараясь не выдать своих истинных знаний из прошлой жизни и уж тем более не упоминать про «Сонар» или, боже упаси, про Фырка. Пришлось снова прибегнуть к излюбленной тактике — «хорошая теоретическая подготовка в академии и внимательное наблюдение за пациентами». Врал, конечно, как сивый мерин, но врал вдохновенно и, кажется, убедительно.

Преображенский, сидевший рядом, слушал с явным одобрением, иногда кивая моим словам.

Киселев внимательно выслушал меня, не перебивая, только иногда хмыкал или задавал уточняющие вопросы. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво поглаживая свою бородку.

— Что ж, Илья, — произнес он наконец. — Должен признать, вы мне нравитесь. У вас светлая голова, нестандартное мышление и, что самое главное, вы не боитесь брать на себя ответственность. Такие люди нам в хирургии очень нужны. Я бы с удовольствием забрал вас к себе в отделение. Если вы, конечно, согласны.

Предложение было неожиданным, но, если честно, где-то в глубине души я ожидал чего-то подобного после вчерашних событий. Заведующий хирургией, Мастер-Целитель, предлагает мне, формально еще адепту, место в своем отделении. Это было… перспективно. Очень перспективно. Гораздо лучше, чем я мог рассчитывать в ближайшее время, учитывая местные бюрократические препоны. Мои знания и опыт наконец-то находили применение не только в экстренных ситуациях на вызовах.

— Игнат Семенович, — я позволил себе легкую улыбку, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и достойно. — Это очень лестное предложение. Я с большим удовольствием его принимаю. Работать в хирургии, иметь возможность применять свои знания и навыки под вашим руководством и рядом с такими профессионалами, как Вениамин Петрович, — это именно то, к чему я стремлюсь.

На самом деле, я не просто стремился, я этого ждал. Хирургия была моей стихией еще в прошлой жизни. И вот, кажется, судьба снова давала мне шанс вернуться к любимому делу. Об этом им знать было совершенно необязательно.

Киселев удовлетворенно кивнул.

— Отлично. Тогда я сегодня же поговорю с Кириллом Арнольдовичем, вашим заведующим скорой помощью. Думаю, мы с ним договоримся. Вопрос с вашим рангом и необходимым стажем тоже постараемся решить в индивидуальном порядке. Талантам нужно помогать. А теперь можете идти, Илья. Был рад познакомиться. Вениамин Петрович вас проводит.

Я поблагодарил Киселева и Преображенского, стараясь, чтобы моя признательность выглядела искренней, но не чрезмерной. Внутри, конечно, было чувство глубокого удовлетворения. Наконец-то мои знания и опыт получали реальный шанс на применение в той области, где я действительно мог принести максимальную пользу. Карьерный сдвиг намечался серьезный, и это открывало совершенно новые перспективы, о которых еще вчера можно было только сдержанно предполагать.

Мы с Преображенским вышли из кабинета. Вениамин Петрович довел меня до поворота и попрощался, объяснив как пройти дальше.

Я шел по коридору, и на душе было на удивление легко. Все складывалось как нельзя лучше. Меня не просто заметили, меня оценили по достоинству, и это открывало совершенно иные горизонты, чем те, что маячили на скорой.

Наконец-то появлялась реальная возможность заниматься тем, что я умею и люблю — настоящей медициной, а не рутиной с градусниками и бесконечными бумажками. Да и финансовая сторона вопроса, чего уж греха таить, обещала стать значительно приятнее. А уж сдать на ранг Подмастерья, а там, глядишь, и на Целителя Третьего Класса, в стенах хирургического отделения будет куда проще и быстрее.

Определенно, жизнь начала поворачиваться ко мне своей лучшей стороной.

— Ну что, двуногий, поздравляю! — Фырк, который всю дорогу до раздевалки молчал, видимо, переваривая услышанное, наконец-то не выдержал. — Похоже, твоя звезда действительно взошла! Теперь ты будешь не просто адептом-недоучкой, а почти настоящим хирургом! Мне, признаться, в операционной будет гораздо веселее, чем в этой вашей дребезжащей карете. Там хоть экшен какой-то, кишки, кровь, все дела! Не то что эти ваши бабушки с давлением да дети с соплями. Скукотища!

Я только усмехнулся его кровожадным комментариям. Пусть себе радуется. Мне тоже было отчего радоваться.

В раздевалке я быстро переоделся в свою гражданскую одежду. Настроение было такое, что хотелось петь и плясать. Сегодня я решил не экономить на билете и поехать домой на автобусе. Заслужил, в конце концов! Нужно отметить это дело чем-нибудь вкусненьким. Может, даже шаурмой у Ашота. Двойной. С острым соусом.

Жизнь определенно налаживалась.

В автобусе, пока мы тащились к моему району, Фырк не затыкался ни на секунду. Он с энтузиазмом комментировал каждого пассажира, каждую проезжающую машину, каждую муху, неосторожно залетевшую в салон.

Его скрипучий голосок зудел у меня в голове, как неотвязный комар. Я смотрел в окно на мелькающие дома и деревья и с тоской думал, что нужно срочно найти магический или хотя бы народный способ, чтобы этого пушистого комментатора можно было хотя бы иногда ставить на «беззвучный режим». А то моя нервная система скоро даст сбой.

Ну ничего. Завтра выходной. Смогу поискать информацию о нем.

— О, гляди-ка, двуногий, а вон та тетка в леопардовых лосинах явно пытается закадрить водителя! — не унимался Фырк. — Или это у нее просто нервный тик, и она так отчаянно подмигивает? А вот тот мужик с портфелем, по-моему, спит с открытыми глазами. Интересно, ему снятся бухгалтерские отчеты или голые нимфы? А ты чего такой кислый, а? Радоваться надо! Тебя же почти в хирурги взяли! Будешь теперь настоящие кишки ковырять, а не…

Тут Фырк резко оборвал свою тираду и взволнованно пискнул:

— Стоп! На двенадцать часов! Объект повышенной привлекательности в зоне видимости! Да это же твоя Вероника!

Я удивленно повернул голову. И точно!

В нескольких рядах впереди сидела Вероника Орлова. Она была в наушниках, смотрела прямо перед собой, и ее красивый, точеный профиль был хорошо виден на фоне мелькающего за окном пейзажа. Меня она, разумеется, не замечала. Интересно, что она тут делает? Едет домой? Или по каким-то своим делам? Если домой, то почему мы раньше не встречались?

Оказалось, что нам нужно выходить на одной и той же остановке. Вот это совпадение!

Я вышел через задние двери, стараясь не привлекать ее внимания, а она — через средние. Вероника по-прежнему меня не видела и, поправив сумочку на плече, уверенно зашагала по улице. Я невольно пошел за ней, держась на некотором расстоянии. Оказывается, мы жили где-то по соседству. Мир тесен, как говорится.

— Ну что ты как сыч плетешься, двуногий⁈ — тут же встрял Фырк, которому явно не сиделось на месте. — Догоняй! Проводи ее до дома, как настоящий джентльмен! Вон какая красотка, да еще и одна в потемках шарится! Непорядок!

— Отстань, — мысленно отмахнулся я.

Мне сейчас было совершенно не до романтических подвигов. Желудок неистово урчал, требуя немедленной заправки, а усталость после насыщенного дня валила с ног. Единственное, о чем я сейчас мечтал, — это добрая порция шаурмы и горизонтальное положение на моем скрипучем диване.

Мои ноги сами собой привели меня к заветному ларьку Ашота. Там, как всегда, вилась небольшая, но оживленная очередь из таких же страждущих, как я. Аромат жареного мяса и специй щекотал ноздри, заставляя желудок сжиматься еще сильнее. Вероника, тем временем, прошла немного дальше, свернув за угол.

— Эй, двуногий, смотри-ка! — вдруг встревоженно пискнул Фырк, указывая своей пушистой лапкой в ту сторону, куда скрылась Вероника. — А за ней, кажется, кто-то увязался! Вон те трое, в кепках! Что-то они мне не нравятся!

Я присмотрелся. Было уже довольно темновато, сумерки быстро сгущались, но я все же разглядел три темные фигуры, которые действительно шли следом за Вероникой, держась на некотором расстоянии.

Лица их были скрыты низко надвинутыми кепками, а походка… какая-то слишком уж расслабленная и одновременно хищная. Вели они себя подозрительно, то и дело оглядываясь по сторонам.

— О, Илюха, дорогой, проходи! Как раз твоя очередь! — радостно поприветствовал меня Ашот, сверкая золотым зубом. Он уже привык к моим вечерним визитам.

Но мне было не до шаурмы. Сердце тревожно екнуло. Что-то здесь было не так.

— Привет, Ашот-джан, — быстро бросил я, — извини, я сейчас!

И, не дожидаясь его удивленного взгляда, я сорвался с места и бросился в ту сторону, куда скрылась Вероника и ее подозрительные спутники.

Я бежал, почти не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и какие-то коробки. Вероника и те трое уже скрылись за углом ближайшего здания.

— Быстрее, двуногий, быстрее! — подгонял меня Фырк, вцепившись коготками в мой воротник. — Они ее сейчас в какой-нибудь подворотне прижмут! А ты ее спасешь, как настоящий рыцарь! И она тебе даст! Ну, в смысле, отблагодарит по-женски! Мы оба будем героями! Ты — Бэтмен, а я — Робин! Ну, или наоборот, я — Бэтмен, а ты — мой верный, но немного туповатый Робин! Главное — экшен! Обожаю экшен!

Его комментарии, как всегда, были не слишком уместны, но сейчас мне было не до препирательств с этим пушистым недоразумением. Да и некогда думать о том откуда он знает о Бэтмене и Робин. Комиксы конечно в этом мире были, но примитивные.

За углом оказалась темная, безлюдная арка, ведущая в заброшенный двор. И оттуда уже доносились приглушенные крики и звуки борьбы.

Черт!

Я, не раздумывая, рванул туда. Картина, представшая моим глазам, была, мягко говоря, неприятной. Трое подонков действительно тащили Веронику в сторону полуразрушенного темного подвала, зажав ей рот рукой. Она отчаянно брыкалась, пыталась вырваться, но силы были явно неравны.

Я быстро оценил обстановку.

Трое. На вид — обычная уличная шпана, не слишком крепкие, но наглые и, вероятно, готовые на все.

Драться я умел еще с прошлой жизни — спасибо армейской службе и не самым спокойным районам, где мне приходилось работать. В этом теле физическая форма у меня тоже была вполне приличная — молодость и регулярные пробежки давали о себе знать.

А уж знание анатомии, которым я обладал в совершенстве, делало меня весьма опасным противником. Я точно знал, куда и как нужно бить, чтобы максимально быстро и эффективно вывести противника из строя.

Этих троих я вполне мог бы раскидать Я шагнул вперед, выходя из тени арки.

— Эй, уроды! — гаркнул я так, чтобы они точно меня услышали. — А ну-ка, отпустили девушку! Быстро!

Они на мгновение замерли, удивленно обернувшись на мой голос. Но, видимо, мой не слишком внушительный вид (я все-таки не двухметровый амбал) их не впечатлил. Двое продолжили тащить Веронику, а третий, самый здоровый, с мерзкой ухмылкой на лице, отделился от них и пошел мне навстречу.

— А ты еще кто такой, герой? — пробасил он, поигрывая кастетом на костяшках пальцев. — Потерялся, что ли? Или тоже хочешь поучаствовать? Места всем хватит!

— Я сказал, отпустили ее! — повторил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Или я вас сейчас всех тут завалю! И поверьте, это не пустые угрозы.

Главный из этой троицы, тот, что держал Веронику, что-то коротко бросил своему подручному, который шел на меня, и кивнул в мою сторону. Мол, разберись с этим выскочкой, а мы пока делом займемся.

Ну что ж, сами напросились.

Этот первый, с кастетом, был явно уверен в своей силе и безнаказанности. Он замахнулся, целясь мне в челюсть. Но я был быстрее. Легкое уклонение в сторону, и его кулак просвистел в каких-то сантиметрах от моего лица.

А я, не теряя времени, нанес короткий, точный удар основанием ладони ему под подбородок, в точку соединения нижней челюсти с черепом. Классический нокаутирующий удар. Тело его обмякло, глаза закатились, и он мешком рухнул на землю, даже не пискнув.

Один готов.

— Опа! А ты, двуногий, оказывается, не только языком трепать умеешь, но и морды бить! — восхищенно присвистнул Фырк. — Неплохо, неплохо! Прямо как в этих ваших боевиках! Давай, жги дальше! Я за попкорном!

Я грозно посмотрел на оставшихся двоих, которые с удивлением уставились на своего поверженного товарища.

— Ну что, кто следующий? — я медленно пошел на них.

От них отделился второй, тот, что был поменьше, но выглядел более вертким. Этот, похоже, решил действовать хитрее. Он попытался обойти меня сбоку, одновременно нанося удар ногой в пах. Дешевый приемчик.

Я легко блокировал его удар коленом, одновременно захватывая его ногу. Резкий рывок на себя, и он, потеряв равновесие, полетел на землю. Я не стал дожидаться, пока он поднимется, а просто наступил ему ботинком на солнечное сплетение. Несильно, но достаточно, чтобы он на несколько минут забыл, как дышать.

Второй готов.

— Ай да Разумовский, ай да сукин сын! — Фырк уже откровенно веселился. — Да ты просто машина для убийств! Брюс Ли местного разлива! Я всегда знал, что в тебе скрыт огромный потенциал… Р-р-р-азрушения!

Оставался только главарь.

Он, увидев, как я легко разделался с его подельниками, наконец-то понял, что дело пахнет жареным. Он оттолкнул Веронику, которая тут же упала на землю, и с яростным ревом бросился на меня. В руке его блеснул нож.

Вот это уже было серьезно. Против ножа голыми руками — так себе перспектива, даже с моими знаниями анатомии. Придется использовать то немногое, что у меня было из магического арсенала.

Он кинулся на меня, пытаясь нанести удар ножом снизу вверх, целясь в живот. Я увернулся, одновременно концентрируя свою «Искру». Мои целительные способности были слабы, но кое-что я все-таки мог. Например, вызывать резкое, неконтролируемое расслабление мышц.

Или, наоборот, кратковременный спазм.

В тот момент, когда он снова замахнулся, я выбросил руку вперед, направляя точечный импульс энергии ему в плечевой сустав руки, держащей нож. Расчет был на то, чтобы вызвать резкий спазм дельтовидной мышцы и мышц-ротаторов плеча. Это должно было привести к тому, что он просто не сможет удержать нож.

И это сработало! Рука его дернулась, нож выпал и со звоном отлетел в сторону. А сам он, взвыв от неожиданной боли и онемения в руке, замер на месте. Я не стал дожидаться, пока он придет в себя, а просто добавил ему еще один точный удар в солнечное сплетение. Этот рухнул, как подкошенный.

Третий готов.

Я победил. Но, как это часто бывает, не без потерь. В последний момент, когда я уворачивался от его первого удара, лезвие ножа все-таки чиркнуло меня по ребрам. Царапина была неглубокой, я не почувствовал боли, но кровь уже обильно пропитала футболку, расплываясь некрасивым темным пятном.

— Илья! — Вероника, которая уже успела подняться, с ужасом смотрела на меня и на кровь на моей футболке. — Ты ранен!

Она подбежала ко мне, ее лицо было бледным, но в глазах горела решимость. Ни истерики, ни паники. Выглядела она для девушки, над которой только что пытались надругаться трое отморозков, на удивление достойно.

Не успел я и слова сказать, как с визгом тормозов подъехал полицейский «бобик». Видимо, патрулировали район. Яркий свет фар ударил по глазам, и тут же надсадно взвыла сирена. Из машины выскочили двое рослых полицаев с дубинками наперевес.

— Стоять! Всем оставаться на своих местах! — гаркнул один из них, оценивая картину: трое тел на земле, девушка и парень с окровавленной футболкой. — Что здесь происходит⁈

Вероника, не дав мне опомниться, шагнула им навстречу.

— На меня напали! — ее голос звучал твердо и уверенно. — Вот эти трое. Пытались ограбить и утащить в подвал. А этот молодой человек, — она кивнула в мою сторону, — за меня заступился.

Один из полицаев, постарше, подошел к лежащему на земле главарю, который как раз начал приходить в себя, и грубо перевернул его ботинком на спину. Он наклонился, вглядываясь в лицо отморозка.

— Тьфу ты, черт! — сплюнул он на землю. — Так это же Косой и его шестерки! Мы за вами, гниды, уже второй месяц гоняемся! Весь район от вас стонет! Ну все, допрыгались, ублюдки! Теперь вы у меня надолго сядете!

Он с удовлетворением пнул Косого под ребра, и тот только жалобно захрипел.

Второй полицай уже вызывал по рации подкрепление, докладывая, что они наконец-то поймали ту самую шайку, что держала в страхе всю округу.

Нам пришлось быстро, буквально в двух словах, дать показания. Я представился адептом-целителем, что немного смягчило их расспросы по поводу моих боевых навыков. В конце концов, лекари, они всякое умеют. Полицаи, обрадованные такой удачной поимкой, не стали нас долго задерживать.

Через десять минут, оставив прибывшему наряду свои данные и пообещав явиться для дачи полных показаний, мы наконец смогли уйти.

— Ну вот, — я криво усмехнулся, прижимая руку к боку, который начинал неприятно ныть. — Кажется, мы сегодня сделали доброе дело не только для тебя, но и для всего района. А теперь можно и раны зализывать.

Вероника тут же снова приняла строгий и заботливый вид.

— Никаких «зализывать»! — она решительно взяла меня под руку. — Ты меня спас! Теперь моя очередь о тебе позаботиться! И это не обсуждается! Пойдем ко мне, я живу тут рядом. У меня есть все необходимое.

Спорить с ней было бесполезно. Да и, если честно, не очень-то и хотелось. Перспектива оказаться в тепле, уюте и под присмотром красивой девушки была весьма заманчивой.

Мы дошли до ее дома буквально за пару минут. Обычная квартира в такой же пятиэтажке, как и моя, только обставлена она была гораздо лучше и как-то… уютнее, что ли. Чисто, светло, на подоконниках цветы, на стенах милые картинки с цветочками.

Сразу видно, что здесь живет женщина.

Вероника тут же усадила меня на кухне на стул, а сама бросилась за аптечкой. Через минуту она уже деловито обрабатывала мою рану, промывая ее каким-то антисептиком и аккуратно накладывая повязку. Ее руки были нежными, но уверенными.

— Ну вот, двуногий, ты — герой! — Фырк, который всю дорогу до дома Вероники молчал, видимо, пребывая в шоке от моей боевой доблести, снова ожил. — Сначала спасаешь прекрасную даму, потом она спасает тебя! Классический сюжет! Теперь она должна тебя накормить, напоить, а потом… ну, ты понял! Главное, не облажайся, как в прошлый раз с той рыжей медсестрой из приемного!

Я мысленно велел ему заткнуться.

Вероника закончила с перевязкой и с удовлетворением посмотрела на свою работу.

— Ну вот, так-то лучше, — сказала она. — Рана неглубокая, но обработать было нужно. Ты как себя чувствуешь?

И тут мой желудок, видимо, решив, что момент самый подходящий, издал такой громкий и жалобный стон, что мы оба невольно рассмеялись.

— Кажется, кто-то очень голоден, — улыбнулась Вероника. — Сиди здесь, я сейчас что-нибудь придумаю.

Она тут же бросилась к холодильнику и плите. Через несколько минут на столе уже дымился ароматный борщ, стояла тарелка с картофельным пюре и двумя румяными котлетами. Сама Вероника ограничилась небольшим зеленым салатиком.

— Это я на обед с собой беру обычно, — пояснила она, кивая на борщ и котлеты, заметив мой удивленный взгляд. — А салатик на вечер — фигуру берегу. А вы, мужчины, должны хорошо кушать, особенно после таких… приключений.

Я и не знал, что она так заботится о своей фигуре. На подстанции мы сегодня обедали отдельно, и я не видел чтобы она ела не сухпаек скорой помощи, а борщ с котлетами.

Я ел с огромным аппетитом, Вероника сидела напротив, пила какой-то травяной чай и что-то рассказывала. Мы болтали о всякой ерунде — о работе, о пациентах, о погоде. Напряжение спало, и я чувствовал себя удивительно легко и комфортно в ее компании.

Потом был еще чай, уже для меня, и на удивление легкий, но очень вкусный торт.

— Сама пекла, — немного смущенно призналась Вероника, заметив мой вопросительный взгляд. — Стараюсь делать десерты не слишком калорийными, сам понимаешь, работа у нас нервная, а за фигурой следить надо. Так что этот — почти диетический, на овсяной муке с ягодами и творожным кремом.

Торт действительно был восхитительным — не приторный, с приятной кислинкой от ягод и нежным кремом. Я с удовольствием уплетал уже второй кусок. Пока я наслаждался десертом, Вероника извинилась, сказала, что ей нужно освежиться, и исчезла с кухни. Я услышал, как в ванной комнате зашумела вода.

Какой же все-таки причудливой штукой бывает жизнь. Еще утром я был простым адептом скорой помощи, а теперь — без пяти минут сотрудник хирургического отделения и герой, спасший свою симпатичную напарницу от уличных отморозков.

Веронике, конечно, крупно повезло, что я оказался рядом в нужный момент. Кто знает, чем бы все это могло для нее закончиться, не вмешайся я. Хотя, если честно, и мне повезло — не каждый день удается так эффектно продемонстрировать свои боевые навыки и получить в награду такой вкусный ужин и приятную компанию.

Вода в ванной все лилась и лилась. Прошло уже минут десять, потом пятнадцать. Я допил чай, съел последний кусочек торта и начал немного беспокоиться. Что-то Вероника там застряла.

— Эй, двуногий, а твоя красотка там не утонула часом? — Фырк, который до этого дремал у меня на плече, сыто порыгивая после виртуального поедания торта вместе со мной, вдруг встрепенулся. — Что-то она там подозрительно долго плещется. Может, ей помощь нужна? Ну, там, спинку потереть или еще чего… Ты же у нас мастер на все руки!

— Фырк, прекрати свои пошлости, — мысленно одернул я его, хотя самому стало немного не по себе. — Лучше слетай, проверь, все ли с ней в порядке.

— О, а вот это уже интересное задание! — Фырк тут же оживился. — Шпионская миссия! Обожаю! Сейчас я все разузнаю! И если там что-то пикантное, обязательно тебе доложу в мельчайших подробностях! С комментариями, разумеется!

С этими словами он серебристой молнией метнулся в сторону ванной комнаты и бесшумно просочился сквозь закрытую дверь.

Я остался ждать, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на стене. Прошла минута, другая. Я уже начал думать, что Фырк там увлекся разглядыванием женских принадлежностей или, чего доброго, решил принять ванну вместе с Вероникой.

Но тут он вылетел обратно, и вид у него был… ошарашенный. Его обычно наглые синие глазищи были вытаращены до размеров блюдец, а пушистый хвост стоял торчком, как ершик для бутылок. Он буквально рухнул мне на плечо, тяжело дыша.

— Двуногий!!! — его мысленный вопль был таким громким и полным… чего-то неописуемого, что я едва не подпрыгнул на стуле. — Ты… ты не поверишь! Ты просто не представляешь, ЧТО там тебя ждет! Срочно иди туда!

Глава 9

Услышав такой восторженно-ошарашенный вопль Фырка, я, не раздумывая ни секунды, рванул в сторону ванной комнаты.

Мысли о том, что я могу застать там девушку, мягко говоря, не в самой одетой форме, как-то даже не успели сформироваться в моей голове. Главное — что там такое случилось, что мой обычно невозмутимый и язвительный фамильяр едва не лишился дара речи?

Я рывком распахнул дверь ванной. Вероники там не было. А вот вода из душа продолжала хлестать мощным потоком. Первым делом я бросился к крану и перекрыл воду. Ну и дела!

— Да не там ты ищешь, двуногий! — Фырк, который уже немного пришел в себя, нетерпеливо дернул меня за ухо, и я как будто даже это почувствовал. — Она в спальне! В главной опочивальне! Беги туда скорее, пока самое интересное не пропустил!

Я, ничего не понимая, метнулся в указанном направлении. Дверь в спальню была приоткрыта. Я осторожно заглянул внутрь и… остолбенел.

На большой двуспальной кровати, раскинувшись поперек, в одном махровом полотенце, кое-как прикрывавшем ее волнующие изгибы, лежала Вероника. И… мило посапывала.

Да-да, спала как младенец и даже немного постанывала. Картина маслом: «Спящая красавица. Версия для взрослых, с элементами звукового сопровождения».

— Фырк, — прошипел я, оборачиваясь к своему пушистому провокатору, который уже сидел на спинке кровати и с нескрываемым удовольствием наблюдал за этой сценой. — Ты что, издеваешься⁈ Я уж думал, тут что-то случилось, а ты меня напугал из-за… из-за этого⁈

— А что «этого»? — Фырк невинно хлопнул своими огромными синими глазищами. — По-моему, очень даже пикантная сцена! Не каждый день увидишь такую красотку в столь… э-э-э… откровенном и расслабленном состоянии. А посапывания — это так, мелочи. Добавляет образу народности, так сказать. Ты же сам просил что-то интересное! Вот, пожалуйста, наслаждайся!

Я только головой покачал. Этот мелкий тролль был неисправим.

Ну что ж, по крайней мере, с Вероникой все было в порядке. Просто устала, бедняга, после такого дня, да еще и сытный ужин с моей скромной персоной, вот и отрубилась, едва добравшись до кровати. И про меня забыла…хм…

Фырк, кажется, обиделся на мою неблагодарность и, фыркнув в последний раз, растворился в воздухе. Но я уже знал, что это ненадолго. Этот тип всегда возвращается, когда ему становится скучно или когда ему от меня что-нибудь нужно.

Я постоял немного в нерешительности. Будить ее или нет?

С одной стороны, неудобно как-то оставлять девушку в таком виде. С другой — она так сладко спит, жалко тревожить. Пусть отдохнет. Натерпелась сегодня, что и говорить.

Я тихонько вышел из спальни и прошел в прихожую. На небольшом столике, среди всякой мелочи, я заметил вторую связку ключей от входной двери. Отлично! Первую она точно убирала к себе в сумочку, я видел. Значит, можно уйти, не потревожив хозяйку.

Только вот… оставить ее лежать поперек кровати, рискуя тем, что она во сне свалится на пол, было бы как-то не по-джентльменски. Придется все-таки вернуться и немного поправить ее положение.

Я снова вошел в спальню. Вероника все так же безмятежно спала. Осторожно подошел к кровати и, стараясь не делать резких движений, аккуратно приподнял ее.

Она была на удивление легкой. Я бережно переложил ее вдоль кровати, на подушку, поправил сбившееся полотенце. Потом нашел в шкафу теплое одеяло и укрыл ее. Пока укрывал, невольно еще раз скользнул взглядом по ее фигуре.

Даже под полотенцем было видно, насколько она хороша — стройные ноги, тонкая талия, высокая грудь… Да уж, природа ее не обделила. Но сейчас все мои мысли были исключительно платоническими. Человек устал, человеку нужно отдохнуть.

Когда я уже собирался уходить, мой взгляд случайно зацепился за прикроватную тумбочку. Она была буквально заставлена различными флакончиками, баночками и коробочками с лекарствами. Мази, таблетки, какие-то настойки… Меня это немного удивило. Для молодой, здоровой на вид девушки такой арсенал медикаментов выглядел слишком обширным.

Я еще раз прошелся по квартире, проверяя, все ли в порядке. Газ на кухне выключен, вода нигде не капает, окна закрыты, форточки открыты. Можно уходить. Я тихонько вышел, заперев за собой дверь вторым комплектом ключей, который потом нужно будет ей обязательно отдать.

Пока я шел к своему дому, ночной город приятно освежал прохладой. Усталость немного отступила, но что-то не давало мне покоя. Какая-то мысль назойливо крутилась в голове, не давая расслабиться. Я снова и снова прокручивал в памяти события последних часов, пытаясь понять, что же меня так беспокоит.

И тут, как вспышка, — тумбочка!

Тумбочка в спальне Вероники, заставленная лекарствами! Мой опытный взгляд, пусть и мельком, но все же успел выцепить названия некоторых препаратов. И все они, или почти все, были обезболивающими.

Сильными обезболивающими.

Некоторые из них применялись при хронических болях, другие — при острых приступах. Это было очень странно. Похоже, у моей новой напарницы что-то серьезно болит. И она это тщательно скрывает. Надо будет как-то деликатно попытаться выяснить, что с ней. Если нужна помощь, я должен помочь. Это уже профессиональное.

Дома меня встретила привычная тишина и легкий запах сырости, которая доходила до третьего этажа аж из подвала. После уютной и ухоженной квартирки Вероники мое скромное жилище показалось мне совсем уж убогим. Обшарпанные обои, старая мебель, скрипучий пол…

М-да. Я тяжело вздохнул и, не раздеваясь, повалился на диван. Сил не было даже на то, чтобы принять душ. Сон сморил меня почти мгновенно.

Утром я проснулся на удивление бодрым и отдохнувшим. Фырка по-прежнему не было. И, если честно, я этому даже немного обрадовался. Приятно было позавтракать в тишине, не слушая его ехидных комментариев по поводу моей овсянки на воде.

Я спокойно сделал свою обычную зарядку, чувствуя, как мышцы приятно отзываются на нагрузку. Накормил кошку, которая благодарно потеревшись о мои ноги свернулась калачиком на кровати. Потом решил, что неплохо было бы совершить небольшую пробежку, а заодно и заскочить в магазин за продуктами.

Впереди маячили целых два выходных, и сухпайком от скорой помощи меня никто кормить не собирался. Нужно было чем-то заполнять холодильник, который сейчас зиял девственной пустотой.

Пробежка по утреннему, еще не проснувшемуся городу доставила мне настоящее удовольствие. Воздух был свежим и прохладным, солнце только-только начинало припекать.

Я пробежал десять километров, а на обратном пути забежал в свою любимую «Копеечку» и набрал продуктов по минимуму, но с расчетом на то, чтобы приготовить что-нибудь вкусненькое и недорогое.

Пару куриных окорочков, немного овощей, макароны, рис, какой-то самый дешевый сыр. В общем, стандартный набор для выживания адепта с кулинарными наклонностями.

Вернувшись домой, я принял душ и уже собирался приступить к священнодействию на кухне, как вдруг понял, что Фырка все еще нет. И вот это меня уже начало немного напрягать. До этого он не пропадал так надолго.

Уже почти сутки тишины. Куда запропастился этот лохматый засранец? Не случилось ли с ним чего? Хотя, что может случиться с нематериальным фамильяром, который проходит сквозь стены и питается сплетнями?

Вопросы, вопросы… И ни одного ответа.

Я пожал плечами и решил пока не забивать себе этим голову. Появится, никуда не денется. А мне нужно было готовить обед. Желудок уже недвусмысленно намекал, что овсянки ему надолго не хватило.

Я как раз заканчивал колдовать над ароматным куриным супчиком с лапшой, который обещал стать настоящим бальзамом для моего изголодавшегося организма, и уже предвкушал, как буду им наслаждаться, когда мой старенький, но верный телефон пискнул, извещая о пришедшем сообщении.

Сообщение оказалось от Вероники.

Я налил себе полную тарелку дымящегося супа, щедро посыпал его свежей зеленью (роскошь, которую я себе иногда позволял) и, усевшись за стол, принялся одновременно хлебать горячее варево и читать.

«Илья, привет! — писала она. — Это Вероника. Хотела извиниться за вчерашнее… что так нелепо уснула. И огромное тебе спасибо за все! За то, что спас от этих уродов, и за то, что так заботливо укрыл одеялом и дал поспать. Мне, если честно, немного стыдно, что ты видел меня в таком… э-э-э… не самом парадном виде».

Я усмехнулся. «Привет, Вероника! — быстро набрал я ответ. — Не стоит извиняться, все в порядке. После такого дня любой бы отрубился. А я, как истинный джентльмен, просто сделал то, что должен был. Рад, что с тобой все хорошо. Кстати, надо бы тебе ключи от квартиры вернуть. А то неудобно как-то».

Ответ прилетел почти мгновенно.

«Ой, да брось ты эти формальности с ключами! Можешь пока оставить их себе, отдашь на смене. Не переживай, я тебе доверяю. Ты же не собираешься ко мне врываться посреди ночи, чтобы проверить, как я сплю, правда?»

И подмигивающий смайлик. С ним эта фраза звучала как-то двусмысленно. Почти как приглашение. Или мне просто показалось?

«Нет, конечно, что ты! — поспешил ответить я. — Я не такой. Просто порядок должен быть во всем».

«Ну и зря, что не такой! — снова подмигивающий смайлик. — Ладно, шучу. До встречи на смене!»

На этом наш диалог и закончился. Я доел суп, чувствуя приятное тепло, разлившееся по телу. Вероника… интересная девушка. И, похоже, не такая уж и холодная, какой хотела казаться вначале.

Но сейчас мои мысли были заняты другим. Фырк. Куда он запропастился? И кто он такой на самом деле? Я решил, что пора провести небольшое расследование.

Подошел к своему старенькому ноутбуку, который пылился в углу, и полез в интернет. Как я только не формулировал запросы: «говорящий бурундук-фамильяр», «магические существа-диагносты», «духи-помощники целителей», «серебристый пушистый всезнайка»…

Результат был плачевным. Поисковик выдавал мне либо ссылки на детские сказки, либо на форумы сумасшедших, обсуждающих встречи с инопланетянами в виде белок.

Я просидел за ноутбуком до позднего вечера, пока глаза не начали слипаться. Единственное, что хоть как-то отдаленно напоминало моего Фырка, — это какие-то древние, полузабытые байки и легенды про «Духов Больницы».

Якобы это такие особые сущности, привязанные к местам исцеления или к конкретным лекарям, обладающие даром предвидения или диагностики. Но все это было настолько туманно и недостоверно, что больше походило на фольклор, чем на реальные факты.

Время было уже позднее, и я решил, что интернет-расследование пока можно прекратить. Завтра я схожу в городскую библиотеку. Уж там-то, в старых книгах и фолиантах, наверняка найдется что-нибудь более конкретное про этих «Духов Больницы» и, возможно, про моего неуловимого Фырка.

Которого, кстати, так и не было. Тишина в голове становилась все более оглушительной и уже какой-то непривычной.

Плюсом ко всему, мне действительно нужна была литература для подготовки к экзамену на ранг Подмастерья. Уж ее-то в библиотеке должно быть навалом. Так что все складывалось как нельзя лучше. Завтрашний день обещал быть насыщенным.

И он прошел, как я и планировал, но без особых приключений. Утренняя зарядка, завтрак остатками вчерашней овсянки (пора было что-то менять в своем рационе, а то скоро сам начну фыркать от такой еды), небольшая пробежка по парку.

Когда я пробегал мимо дома Вероники, невольно замедлил шаг. Вспомнил ее позавчерашний безмятежный сон и тумбочку, заставленную обезболивающими.

Что же ее так мучает? Завтра на смене нужно будет обязательно попытаться ее как-то незаметно просканировать. Может, Фырк поможет, если, конечно, этот пушистый саботажник соизволит явиться.

В городской библиотеке я провел почти полдня.

Это было старинное здание, с высокими потолками, длинными стеллажами, уходящими в полумрак, и ни с чем не сравнимым запахом старых книг и пыли веков. Я обожал такие места еще в прошлой жизни.

Информации о «Духах Больницы» или чем-то похожем на Фырка я, к своему разочарованию, почти не нашел. Лишь пара упоминаний в каких-то древних манускриптах о «духах-хранителях целительных мест», но все это было слишком расплывчато и метафорично.

Зато я отложил себе три увесистых фолианта, посвященных редким магическим существам и фамильярам, которые были слишком большими для беглого изучения на месте. Может, там что-то отыщется.

Книг для подготовки к рангу Подмастерья я набрал целую стопку. Основы эфиродинамики, продвинутые целительские практики, устав Гильдии, история медицины в Российской Империи… Нужно было освежить в памяти многие вещи, особенно те, что касались местной специфики и магических аспектов целительства.

Следующее утро. Снова на работу. Я переступил порог подстанции скорой помощи, и…

— Ну что, двуногий, соскучился по моему гениальному обществу? — раздался у меня в голове до боли знакомый скрипучий голосок.

Фырк! Наконец-то! Он сидел у меня на плече, как ни в чем не бывало, и с ехидной ухмылкой разглядывал меня.

— Надеюсь, ты тут не слишком скучал? — продолжал он, явно ожидая подробного отчета. — Скорее всего все два дня провалялся на своем драном диване, пялясь в потолок и оплакивая свою горькую адептскую долю? Или, может, все-таки решился на подвиги? Ну, там, не знаю… мир спас? Или хотя бы ту красотку, Веронику твою, завалил наконец? А то я уж начал беспокоиться за твою мужскую состоятельность! После такого-то ужина и такой… э-э-э… пикантной ситуации в ее спальне сам бог велел!

Его появление было таким же внезапным, как и исчезновение. И это показалось мне очень странным.

— Фырк, — я постарался, чтобы мой мысленный голос звучал как можно строже. — А где ты пропадал почти двое суток? Я уж думал, тебя мыши съели или ты нашел себе нового, более перспективного двуногого.

— Ой, да брось ты эти свои сантименты! — отмахнулся он. — Были у меня тут… э-э-э… неотложные дела имперского значения. Совещание с профсоюзом говорящих бурундуков, обсуждение последних тенденций в области диагностики сердца, ну и все такое прочее. Слишком сложное для твоего человеческого понимания. Так что там с Вероникой? Колись, не томи! Я же вижу по твоей довольной физиономии, что что-то было!

Он явно что-то не договаривал и просто отшучивался. Но одна мысль прочно засела у меня в голове. Если он «Дух Больницы», то, возможно, его исчезновение и появление как-то связано именно с этим местом. Может, он не может надолго покидать ее пределы? Или его сила здесь максимальна? Интересно…

Я опаздывал. Ну как опаздывал, обычно приходил за сорок минут до начала рабочего дня, чтобы все успеть. А тут немного не укладывался.

Это не критично и нагоняй от Волкова за непунктуальность я точно не получу. Но перспектива идти в разрез со своими привычками меня не слишком радовала. Чтобы немного наверстать упущенное время, я решил срезать путь и пройти не через служебный вход подстанции, а через главный корпус больницы, миновав его просторный холл.

Там, как я помнил, была большая, почти как на ресепшене в приличной гостинице, стойка администрации, за которой обычно восседали несколько симпатичных барышень в идеально отглаженных белых халатиках, отвечающих на бесконечные вопросы посетителей и звонки.

Я редко пользовался этим входом, предпочитая более длинный путь через служебный скорой помощи, так что мое появление здесь было событием не частым.

Едва я быстрым шагом пересек порог главного входа, как меня тут же окликнули знакомые, звонкие голоса.

Две молоденькие девчонки со стойки регистрации махали мне руками. Они всегда так оживлялись, когда замечали меня. Сейчас начнут хихикать и строить глазки.

Обычно я просто киваю и прохожу мимо, но сейчас времени на это совсем нет. Я уже собирался на ходу изобразить вежливую улыбку и пронестись дальше, но в этот раз они, похоже, не просто решили привлечь к себе внимание.

— Илья! Илья Разумовский! — одна из них, кажется, ее звали Леночка, помахала мне рукой еще настойчивее. — Подождите минутку! Вас тут мастер-целитель Киселев искал! Сказал, как только появитесь на работе, чтобы сразу к нему зашли! Срочно!

Киселев? Срочно? Что еще случилось? Неужели опять какой-то форс-мажор, и мои скромные таланты снова понадобились светилам хирургии?

— Ого! — присвистнул Фырк. — Похоже, твои акции снова пошли вверх, двуногий! Или, наоборот, вниз. Сейчас узнаем! Я обожаю слушать про то, как начальство распекает своих подчиненных! Особенно таких умников, как ты!

Я только вздохнул и, поблагодарив девушек, направился в сторону хирургического отделения. Путь туда я уже запомнил.

В кабинете у Киселева был один из лекарей, видимо, из его отделения. Они о чем-то оживленно спорили, размахивая руками над рентгеновским снимком. Увидев меня, Киселев быстро закончил разговор, что-то коротко бросил своему собеседнику, и тот, кивнув, вышел.

— А, Илья, проходи, присаживайся, — Киселев указал мне на стул. Вид у него был какой-то… виноватый, что ли. Это мне сразу не понравилось. — Есть разговор. Не очень приятный, к сожалению.

Мое сердце немного сжалось в предчувствии чего-то нехорошего.

— Я говорил с Кириллом Арнольдовичем Панкратовым, твоим заведующим скорой, — начал Киселев, тяжело вздохнув. — Он, в принципе, не против твоего перевода. Признает, что ты ценный кадр и все такое. Но… — он сделал паузу, — … ему нужно было посоветоваться с Волковым, как с твоим непосредственным начальником смены. В общем, они с Волковым посовещались и… и решили пока тебя не отпускать.

— Что⁈ — я невольно подскочил со стула. — Как это не отпускать⁈ Но почему⁈

— Понимаешь, Илья, — Киселев развел руками. — У них сейчас острый кадровый голод на скорой. Эпидемия эта, будь она неладна, многих подкосила. Опытных фельдшеров не хватает, адепты тоже нарасхват. Волков сказал, что ты хоть и молодой, но уже показал себя как очень толковый специалист, и он просто не может сейчас тобой разбрасываться. В общем, вердикт такой: нужно ждать. Хотя бы полгода, пока они немного укомплектуют штат. Тогда, возможно, они рассмотрят вопрос о твоем переводе. Мне очень жаль, Илья. Я действительно хотел видеть тебя в своем отделении.

Я сидел, как громом пораженный.

Вот это номер! Только я обрадовался, только настроился на новую, интересную работу, как меня снова вернули с небес на землю. Да еще как жестко! Полгода! Да за полгода на этой скорой я либо с ума сойду от рутины и мизерной зарплаты, либо сдохну от голода.

Я вышел из кабинета Киселева злой, как сто чертей. Фырк, который всю дорогу молчал, видимо, чувствуя мое настроение, тут же не преминул вставить свои пять копеек.

— Ну что, двуногий, обломали тебе крылышки? — его голос сочился ехидством. — А ты уже размечтался о лаврах великого хирурга! Вот она, суровая правда жизни! Система тебя так просто не отпустит! Будешь и дальше на своей дребезжащей колымаге кататься да бабушкам давление мерить! Это же просто беспредел! Я возмущен до глубины своей пушистой души!

— Беспредел, говоришь? — я остановился посреди коридора, сжимая кулаки. — Я с тобой полностью согласен, Фырк! И я этого так не оставлю! Что значит «не хочет отпускать»⁈ Да кто он такой, этот Волков, чтобы решать мою судьбу⁈ Я ему сейчас покажу! Я ему устрою «не хочет отпускать»!

И, не раздумывая больше ни секунды, я решительно направился в сторону подстанции скорой помощи. Разговор с Федором Максимовичем Волковым обещал быть очень, очень интересным.

Глава 10

Я шел по коридору подстанции, чувствуя, как внутри все кипит от возмущения. Ну как так-то? Только забрезжила надежда на нормальную работу, на профессиональный рост, и тут — такой облом!

Волков, видите ли, решил, что я ему нужнее на скорой, затыкать дыры в расписании. Я уже почти дошел до его кабинета, рука сама тянулась к дверной ручке, чтобы ворваться и высказать ему все, что я думаю о его кадровой политике и о нем лично.

Но в последний момент я остановился.

Схватился за ручку, постоял так секунду, глубоко вздохнул и… отступил. Нет, так дело не пойдет. Нахрапом тут ничего не добьешься. Волков — тертый калач, его так просто не возьмешь. Тут нужна хитрость, холодный расчет и, возможно, немного… не совсем стандартных методов.

Я отошел к окну, выходящему во внутренний дворик больницы, и задумчиво почесал подбородок. Так, что у нас есть?

В уме я начал перебирать варианты. Сразу идти к главврачу больницы, минуя Волкова и Панкратова?

Рискованно.

Главврач может и не захотеть связываться с таким прыгуном через головы, да и своих проблем у него, наверняка, хватает.

Шантажировать Волкова пьянством Григория Сычева?

Вариант, конечно, но не стопроцентный. Волков уже показал, что готов прикрывать своего старого собутыльника… то есть, ценного сотрудника.

Взывать к «высшему благу» и моей неоценимой пользе для хирургии? Думаю Кисилев уже пробовал — не сработало. Волков уперся, как баран.

Все это были рабочие схемы, но ни одна из них не давала гарантии успеха. А мне нужен был один, но железобетонный аргумент. Такой, чтобы Волков сам прибежал и на блюдечке с голубой каемочкой принес мне разрешение на перевод.

— Чего завис, двуногий? — раздался у меня в голове знакомый скрипучий голос.

Фырк, который до этого сидел на моем плече, изображая глубокую задумчивость (или просто дремал), оживился.

— Опять вселенские проблемы решаешь? Или просто пытаешься придумать, как этому твоему Волкову отомстить за испорченное настроение? Могу подкинуть пару идей. Например, подсыпать ему слабительного в чай. Или намазать дверную ручку его кабинета суперклеем. Будет весело!

Точно! Фырк! Как я мог забыть!

Он же сам говорил, что у Волкова есть какие-то «скелеты в шкафу»! Вот он, мой козырь! Нужно только аккуратно выведать у этого пушистого всезнайки, что это за скелеты такие.

— Фырк, — я постарался, чтобы мой мысленный голос звучал как можно более дружелюбно и заговорщицки. — А помнишь, ты как-то упоминал, что у нашего уважаемого Федора Максимовича есть… э-э-э… некоторые тайны из прошлого? Не мог бы ты, мой дорогой и проницательный друг, немного приоткрыть завесу этой тайны? Мне это очень, очень нужно. Для дела. Для нашего общего дела, можно сказать.

Фырк напыжился, как индюк, и гордо вскинул свою пушистую мордочку.

— Ах, вот как мы заговорили! — проскрипел он. — Значит, когда я тебе тут душу изливаю, делюсь ценнейшей информацией, ты меня не слушаешь! А как прижало, так сразу: «Фырчик, дорогой, помоги»! Нехорошо, двуногий, нехорошо! Я, между прочим, хранитель конфиденциальной информации! У меня есть свои этические принципы! И я не собираюсь разглашать чужие тайны первому встречному адепту!

Я мысленно усмехнулся.

Ну да, конечно, «этические принципы». Этот мелкий вымогатель просто набивал себе цену и откровенно выпендривался от скуки. Нужно было найти к нему правильный подход.

— Ну, как знаешь, Фырк, — я сделал вид, что разочарован. — Не хочешь — не надо. Буду тогда и дальше на скорой маяться. Скучные вызовы, бабушки с давлением, никакого экшена… Тебе же самому тут будет тоскливо, согласись. А вот в хирургии… там же совсем другое дело! Операции, сложные случаи, интриги, опять же… Разве тебе не интересно было бы понаблюдать за всем этим изнутри? Быть, так сказать, в гуще событий?

Фырк на мгновение задумался. Его ушки смешно дернулись.

— Ну, на скорой тоже иногда бывает весело, — пробурчал он, но уже менее уверенно. — Да у тебя и жизнь веселая! Вон, какой спектакль был с этими тремя отморозками! Я чуть от смеха не лопнул, когда ты их раскидывал, как кегли! Фельдшериха опять же.

Ага, наживка проглочена. Пора было идти с козырей, хотя я и не был до конца уверен, сработает ли мой главный аргумент.

— Это все, конечно, так, — согласился я. — Но ведь это все разовые акции. А в хирургии — там каждый день что-то происходит! Но самое главное, Фырк… ты ведь, насколько я понимаю, не можешь надолго покидать пределы больницы, верно? Я тут почитал кое-что… про таких, как ты. И если я буду работать на скорой, то большую часть времени буду проводить за пределами больничных стен. Ты же не хочешь пропустить что-то действительно интересное, что будет происходить здесь, пока меня нет? А так, если я буду в хирургии, мы будем все время здесь, в самом центре событий. И ты ничего не пропустишь! Ни одной сплетни, ни одной интриги, ни одного сложного случая!

Я бил наугад, но похоже попал.

Фырк удивленно уставился на меня своими огромными синими глазищами. Он явно не ожидал, что я могу знать о его… особенностях. Вслух он, конечно, ничего не сказал, только фыркнул для приличия.

— Ладно, уговорил, любопытный ты наш! — наконец сдался он. — Расскажу тебе одну историю. Но только потому, что в хирургии действительно может быть интереснее! И потому, что ты, похоже, не такой уж и тупой, как я думал. Но это совершенно секретная информация, понял? Никому ни слова!

Хотя он и пытался сохранить хорошую мину, я понял, что мой последний довод стал решающим. Фырк не очень-то умел врать, когда дело касалось его собственных интересов.

И Фырк рассказал. Коротко, без лишних сантиментов, но от его рассказа у меня волосы на затылке зашевелились, а глаза полезли на лоб. История была… ошеломляющей. И я сразу понял, что это не просто «скелет в шкафу». Это целая братская могила скелетов, да еще и с ядерной бомбой замедленного действия в придачу.

И это действительно было оружие. Мощное, убойное оружие против Волкова. Теперь я был уверен, что у меня все получится. Все карты были у меня на руках. Я решительно направился к кабинету Волкова и, не раздумывая, постучал.

— Можно? — я просунул голову в дверь.

Федор Максимович сидел за своим столом, уткнувшись в какие-то бумаги. Он поднял на меня усталый взгляд.

— Разумовский? Ты почему до сих пор не на смене?

— До нее еще целых двадцать пять минут, Федор Максимович, — спокойно ответил я. — И у меня к вам очень серьезный разговор.

— У меня сейчас совершенно нет времени на разговоры, Разумовский, — отрезал он, снова опуская глаза в бумаги. — Я очень занят. Если что-то срочное — у тебя есть две минуты, не больше.

— Думаю, у вас найдется для меня время, — я вошел в кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. — Потому что этот разговор в ваших же интересах.

Я сел на стул напротив него, стараясь держаться как можно более спокойно и сдержанно, хотя внутри все клокотало от предвкушения.

— Федор Максимович, я бы хотел еще раз вернуться к вопросу о моем переходе в хирургическое отделение, — начал я.

— Разумовский, я же уже все сказал! — Волков раздраженно стукнул ручкой по столу. — Вопрос закрыт! Ты нужен на скорой! У нас не хватает людей! Я уже говорил тебе, что мне даже с этим пьющим Сычевым приходится мириться, потому что работать некому!

— Я понимаю ваши кадровые трудности, Федор Максимович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более сочувственно. — Но в хирургии я смогу принести гораздо больше пользы. Мои знания и навыки там будут более востребованы. Это ведь и для больницы лучше, и для пациентов.

— Скорая помощь — это тоже важно и полезно! — не унимался Волков. — И еще неизвестно, что главнее! Каждый должен быть на своем месте!

— О, началось! — тут же встрял Фырк. — Сейчас он тебе лекцию прочитает о важности неотложной помощи и о том, как тяжело работать на передовой! Старая песня! Дави его, двуногий, не давай ему уйти от темы!

Я сделал небольшую паузу, давая Волкову выпустить пар. А потом, глядя ему прямо в глаза, как бы невзначай произнес:

— А как же Фаина Игнатьевна Скуднева, Федор Максимович? Она ведь тоже, насколько я знаю, очень ценный сотрудник на скорой помощи? И всегда на своем месте?

Волков резко побледнел. Ручка, которую он держал в руках, выпала и со стуком покатилась по столу. Он уставился на меня таким взглядом, будто я только что превратился в трехголового дракона.

— Какая… какая еще Скуднева? — голос его дрогнул, хотя он и пытался сохранить самообладание. — Я не понимаю, о чем ты, Разумовский.

— Да ну что вы, Федор Максимович, — я позволил себе легкую, очень нехорошую ухмылку. — Уверен, вы прекрасно ее знаете. Миловидная девушка двадцати трех лет, сексуальная блондинка, работает у вас медсестрой. И, говорят, работает вполне успешно, особых нареканий к ней нет. Очень ответственный сотрудник.

Волков молчал, только желваки заходили на его скулах. Он явно пытался понять, откуда я мог это знать, и что именно я знаю.

— Так вот, Федор Максимович, — продолжал я тем же спокойным, почти дружелюбным тоном, — есть одно маленькое «но» в безупречной репутации госпожи Скудневой. Небольшая деталь, о которой, возможно, известно не всем. Но мне, по счастливой случайности, стало известно.

— Что… что тебе известно? — Волков с трудом выдавил из себя слова. Его лицо стало пепельно-серым.

— А известно мне, Федор Максимович, что у вашей уважаемой Фаины Игнатьевны с медицинским образованием, мягко говоря, не все гладко. Точнее, его нет от слова «совсем». Диплом-то у нее, конечно, имеется. Красивый такой, с водяными знаками, гербовой печатью… все как положено. Вот только диплом этот, как бы это помягче выразиться… не совсем настоящий. Липовый, если говорить прямо. Купленный где-то на черном рынке за не очень большие деньги.

Я сделал небольшую паузу, давая ему осознать услышанное. Фырк у меня на плече едва заметно хихикнул. Ему эта сцена явно доставляла удовольствие.

— Ты… ты врешь! — выдохнул Волков, но в голосе его не было ни капли уверенности. — Это клевета! У нее есть все необходимые документы!

— Документы можно подделать, Федор Максимович, — я развел руками. — А вот знания и навыки — их не купишь. Хотя, надо отдать должное, Фаина Игнатьевна, видимо, оказалась способной ученицей, раз никто ничего не заподозрил. Или… или ей просто очень хорошо помогали оставаться незамеченной. Прикрывали от всех проверок, от любопытных глаз, от неудобных вопросов. Не так ли?

Я смотрел на него в упор, и он не выдержал моего взгляда, отвел глаза.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Разумовский, — пробормотал он, но голос его звучал глухо и неуверенно.

— А клоню я к тому, Федор Максимович, что человек, который протащил ее на эту должность, рискуя не только своей репутацией, но и жизнями пациентов, — этот человек сейчас сидит передо мной. И, насколько я понимаю, Фаина Игнатьевна для вас не просто «ценный сотрудник». Она, скажем так, ваша очень близкая… подруга. Или все-таки найдем точное определение? Как насчет — «любовница»!

Волков молчал, нервно теребя какой-то листок бумаги. Он был загнан в угол, и он это прекрасно понимал.

— И вот что интересно, Федор Максимович, — я немного наклонился вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Если эта маленькая, но пикантная подробность вдруг станет достоянием гласности в Гильдии Целителей… представляете, какой будет скандал? Подлог документов, использование служебного положения в личных целях, создание угрозы для жизни и здоровья пациентов… Да там целый букет обвинений наберется! И чья голова, как вы думаете, полетит первой?

Я снова сделал паузу, давая ему возможность в полной мере насладиться открывающимися перспективами.

— А ведь копнуть под эту историю, устроить небольшую проверку, чтобы все это вскрылось, — это же проще простого. Особенно если кто-то очень захочет, чтобы Гильдия Целителей об этом узнала. И, знаете, Федор Максимович, у меня такое предчувствие, что Гильдия может узнать об этом уже сегодня. Если, конечно, мы с вами не придем к какому-нибудь взаимовыгодному решению. Например, по поводу моего скромного перевода в хирургическое отделение.

Волков, еще минуту назад красный от гнева и пытающийся давить авторитетом, теперь сидел передо мной багровый, как перезревший помидор, и тяжело дышал, переводя взгляд с меня на стол и обратно.

Мой маленький, но очень веский аргумент про Фаину Игнатьевну Скудневу и ее «липовый» диплом произвел эффект разорвавшейся бомбы. Он прекрасно понимал, что я не блефую и что огласка этой истории будет стоить ему не только карьеры, но и, возможно, свободы.

— Хорошо, Разумовский, — наконец выдавил он из себя, голос его был хриплым и каким-то надрывным. — Ты… ты своего добился. Я поговорю с Панкратовым и Киселевым. Думаю, мы найдем способ оформить твой перевод в хирургию.

Внутри меня все запело и заплясало. Есть! Я это сделал! Победил систему, пусть и не совсем стандартными методами.

— Благодарю вас за благоразумие, Федор Максимович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально, без тени триумфа. — Я уверен, это решение пойдет на пользу и мне, и больнице. Жду оформления всех необходимых бумаг.

— Да-да, бумаги… — он как-то обреченно махнул рукой. — Только вот что, Разумовский… У тебя впереди еще две смены по графику. Отработай их, пожалуйста. А я за это время все улажу. Сам сообщу и Кириллу Арнольдовичу, и Игнату Семеновичу об изменении своего… нашего решения.

— Договорились, Федор Максимович, — кивнул я. Две смены — это не полгода. Это я уж как-нибудь переживу.

Я вышел из его кабинета с чувством глубокого удовлетворения и легкой эйфории.

— Так его, двуногий, так! — тут же восторженно завопил у меня в голове Фырк, который весь разговор сдерживался и не вставлял комментарии. — Ты просто гений! Мастер интриги! Победитель по жизни! Я всегда знал, что в тебе скрыт огромный потенциал… шантажиста! Шучу-шучу! Но ты его сделал, как ребенка! Я в восторге!

Я только усмехнулся. Пусть себе радуется. Он сегодня действительно мне очень помог. Быстро переоделся в рабочую форму и поспешил к нашей «карете».

На удивление, я не опоздал, пришел четко к началу смены. Вероника уже была на месте, сидела в салоне и что-то читала в своем телефоне. Увидев меня, она как-то немного смутилась, щеки ее слегка порозовели, но она тут же улыбнулась мне очень дружелюбно.

— Привет, Илья! А я уж думала, ты отдыхаешь после своих подвигов. Как твоя рана?

— Привет, Вероника! — я улыбнулся в ответ. — Как видишь, я в строю. Все зажило. Герои тоже иногда спят, но долг зовет.

Мы выехали в город. Я вспомнил про ключи и протянул их ей.

— Вот, держи. Спасибо за гостеприимство и… за все остальное. Ужин был очень вкусным.

Она взяла ключи, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. От нее шел легкий электрический разряд, или мне просто показалось? Она же не любит прикосновения.

— Да не за что, — она как-то немного смущенно отвела взгляд. — Тебе спасибо… за спасение.

Пока мы ехали на первый вызов — какая-то бабушка с высоким давлением, ничего интересного, — Вероника вела себя немного странно. Она то и дело бросала на меня короткие взгляды, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. И вид у нее был какой-то… немного разочарованный, что ли.

— Ага, она ждала, что ты ей сам на выходных напишешь или позвонишь, двуногий! — тут же прокомментировал мои наблюдения Фырк. — После такого-то вечера! А ты, как всегда, проявил чудеса тактичности и… тугодумия! Она же тебе почти прямым текстом намекала! Эх, ты… лекарь-недотепа!

Я мысленно отмахнулся от него. Может, он и прав, но сейчас не время для романтических размышлений. Работа есть работа.

Смена тянулась на удивление скучно. Обычные вызовы, ничего выдающегося. Бабушки с давлением, дедушки с аритмией, дети с температурой, пьяные драчуны с разбитыми носами… Рутина, от которой уже через пару часов начинает клонить в сон.

Я всю смену внимательно наблюдал за Вероникой. Она то и дело незаметно хваталась за голову, морщилась, терла виски, щурилась, как будто у нее что-то сильно болело. Это подтверждало мои подозрения насчет обезболивающих на ее тумбочке.

Единственный вызов, который немного оживил нашу скучную смену, был к трехлетнему мальчику. Температура под сорок, обильные сопли, кашель. Родители в панике, боятся, что это та самая «Стеклянная лихорадка». Просят немедленно госпитализировать.

Вероника осмотрела ребенка, послушала легкие.

— Ну, на «стекляшку» не очень похоже, — сказала она, обращаясь к родителям. — Сыпи нет, дыхание не такое уж и затрудненное. Скорее всего, обычное ОРВИ. Но если вы настаиваете на госпитализации…

Я внимательно посмотрел на малыша, который сидел на руках у матери и хныкал, постоянно шмыгая носом. Что-то в его поведении меня насторожило. Он как-то странно морщил нос и тер его кулачком, будто ему там что-то мешало.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — А ну-ка, глянь, что там у этого карапуза в носу. Сдается мне, он туда чего-то постороннее засунул.

Фырка даже уговаривать не пришлось. Он обожал такие мелкие пакости.

— О, с удовольствием! — хихикнул он. — Дети — это такие изобретательные существа! Чего только они себе в носы не пихают! Сейчас посмотрим!

Он метнулся к мальчику, совершил свой фирменный внутренний осмотр и тут же вернулся, давясь от смеха.

— Ну, двуногий, ты был прав! — прохохотал он. — У этого мелкого исследователя в левой ноздре застряла… деталька от конструктора! Маленькая такая, красненькая шестеренка! Вот она-то ему и мешает дышать, и сопли оттуда рекой! А они — «стекляшка», «стекляшка»! Идиоты!

Я, не говоря ни слова, подошел к укладке, достал стерильный пинцет и подошел к мальчику.

— Ну-ка, герой, давай посмотрим, что у тебя там в носике спряталось, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно ласковее.

Мальчик, конечно, тут же заревел во всю мощь своих трехлетних легких, но я, придерживая его голову, быстро и аккуратно ввел пинцет в ноздрю и через секунду извлек оттуда ту самую маленькую красную шестеренку.

— Вот ваша «Стеклянная лихорадка», уважаемые родители, — я продемонстрировал им находку. — От нее и пошло воспаление, организм отреагировал температурой и попытался вымыть инородное тело с помощью обильных соплей. Сейчас мы носик промоем, и все будет хорошо.

Родители сначала ошарашенно смотрели то на меня, то на шестеренку, то на своего ревущего отпрыска, а потом рассыпались в благодарностях. Вероника же смотрела на меня с нескрываемым восхищением.

— Разумовский, ты просто волшебник! — сказала она, когда мы вышли. — Как ты догадался?

— Профессиональное чутье, — скромно улыбнулся я.

И снова мы окунулись в череду вызовов. Отвезя очередного пациента в приемный покой, мы поняли, что настало время обеда.

— Ну что, Илья, перекусим? — предложила Вероника. — А то у меня уже желудок к позвоночнику прилип.

Мы направились в больничную столовую. Это было вполне приличное заведение с довольно съедобной едой. И если бы у меня не было сухпайка и были деньги, то я бы с удовольствием здесь питался. Но имеем то, что имеем…

Мы сели за один столик, и я заметил, что Вероника уже не сторонится меня, как раньше. Я уже достал было свой гильдийский сухпаек, но Вероника остановила меня.

— Подожди, я сегодня принесла на двоих, — она хитро улыбнулась и достала из своей сумки два контейнера. — У меня там щи наваристые и лазанья домашняя. Угощайся. А сухпаек свой можешь домой забрать, на ужин пригодится.

Я был приятно удивлен. Щи оказались просто восхитительными, а лазанья — выше всяких похвал.

— Вероника, это… это просто невероятно вкусно! — я не мог сдержать своего восхищения. — Ты сама готовила?

— Сама, — она немного покраснела. — Люблю готовить, когда есть время и настроение.

Она оживленно болтала, смеялась, и я чувствовал себя с ней очень легко и комфортно. Во время обеда она несколько раз незаметно потерла шею и виски, и я снова обратил на это внимание.

— Вероника, — осторожно начал я, когда мы уже допивали чай. — У тебя что-то болит? Я заметил, ты сегодня несколько раз за голову хваталась. Да и на прошлой смене…

Она вздохнула и как-то поникла.

— Да, Илья, ты прав. Головные боли — это мой бич. Уже несколько лет мучаюсь, еще с университета. Постоянные мигрени, иногда такие сильные, что света белого не видишь. Обезболивающие помогают слабо, только немного притупляют боль. Лекари говорят, что это просто особенности организма, мол, мозг в порядке, сосуды тоже, а боли — это от нервов или от переутомления. Смирись, говорят, и живи с этим.

Она говорила это с такой тоской в голосе, что мне стало ее искренне жаль. Я внимательно наблюдал за ней всю смену, и ее состояние действительно не было похоже на классические мигрени. Слишком уж часто она испытывала дискомфорт, слишком уж измотанной выглядела временами.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Твой выход. Загляни-ка этой симпатичной дамочке в голову. Только аккуратно. И выясни, что там у нее за особенности организма такие.

— О, с превеликим удовольствием, двуногий! — Фырк потер свои маленькие пушистые лапки. — Исследовать внутренний мир красивых женщин — это мое любимое занятие! Особенно если они так аппетитно управляются с щами и лазаньей! Да и пахнут цветущим садом!

Он тут же растворился в воздухе, а я продолжил разговор с Вероникой, стараясь ее отвлечь.

Через пару минут Фырк вернулся, и вид у него был… задумчивый. Что для него было совершенно не свойственно.

— Ну что, двуногий, — начал он как-то очень серьезно, что меня даже немного насторожило. — Картина там… интересная. Очень интересная. И это точно не мигрени. И не «особенности организма». Там все гораздо… запутаннее. И, я бы сказал, опаснее, если ничего не предпринять.

Он сделал многозначительную паузу, явно наслаждаясь моим нетерпением. После его объяснения, я похолодел.

Я посмотрел на Веронику, которая с недоумением смотрела на мое поменявшееся настроение.

— Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Твои боли… они от другого. Это не мигрени. И лекари, которые тебе это говорили, ошибались. Но… я думаю, я смогу тебе помочь. Я тебя вылечу. Только нам нужно действовать срочно.

Глава 11

Вероника смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось недоумение, смешанное с едва заметной тревогой. Ее улыбка, еще недавно такая искренняя и теплая, медленно угасла.

— Илья, — ее голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Ты… ты меня пугаешь. Что значит «от другого»? И как ты можешь это знать? Какие еще «лекари ошибались»? Меня смотрели лучшие специалисты…

— Я понимаю твои сомнения, Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно и успокаивающе. — И ни в коем случае не хочу ставить под сомнение их компетентность. Но иногда картина бывает настолько нетипичной, что даже самый опытный глаз может что-то упустить. У тебя, скорее всего, так называемый синдром мышечной компрессии. Если говорить проще, то из-за длительного напряжения или старой травмы некоторые мышцы в области шеи и плечевого пояса находятся в постоянном спазме. Они сдавливают нервы и сосуды, которые идут к голове. Отсюда и твои головные боли, которые так похожи на мигрень. И обезболивающие тут не помогут, потому что они не убирают саму причину — эту самую компрессию.

Я говорил, а сам внимательно следил за ее реакцией. Она слушала, нахмурив брови, явно пытаясь осмыслить услышанное.

— Но… как ты догадался? — недоуменно спросила она. — Ты же не проводил никаких обследований, не смотрел снимки…

Я слегка улыбнулся. Пришло время для небольшого фокуса, основанного на наблюдательности и дедукции, ну и, конечно, на незаметных подсказках моего пушистого консультанта.

— Когда ты мне обрабатывала рану от ножа, — начал я издалека, — я случайно заметил у тебя на ключице небольшой, почти незаметный шрам. Такие часто остаются после автомобильных аварий, когда ремень безопасности сильно врезается в тело.

Вероника невольно коснулась своей ключицы. Ее лицо побледнело.

— Да, — тихо подтвердила она. — Было… ДТП. Давно, еще до поступления в академию. Мы ехали с родителями за город. Страшная была авария. Каким-то чудом все обошлось без серьезных травм, но… машину смяло в лепешку. А я… я долго была зажата между сиденьями, в очень неудобном положении. Трасса была пустынная, помощь добиралась несколько часов. Отец пытался меня вытащить, но у него ничего не получалось. Я помню, как лежала там, не могла пошевелиться, и думала, что вот-вот умру от страха или от боли. Потом, когда нас наконец-то достали, лекари сказали, что мне очень повезло, отделалась ушибами и испугом. А голова начала болеть как-то постепенно, уже потом. Сначала редко, потом все чаще и сильнее. Но я никогда не связывала эти два события. Думала, это все от нервов, от переутомления на учебе, потом на работе. Да и лекари говорили то же самое.

Она замолчала, и в глазах ее блеснули слезы.

— Ага, вот оно что! — тут же встрял Фырк, который до этого с интересом слушал ее рассказ. — Отделалась ушибами и испугом! Как же! Да там у нее все мышцы и связки после такого заточения были перекручены и пережаты, как старые канаты! А потом они еще и зарубцевались неправильно! Неудивительно, что у нее теперь башка трещит, как перезрелый арбуз! А эти ваши профессора… тьфу на них! Только таблетками пичкать умеют!

— Вот видишь, Вероника, — мягко сказал я. — Скорее всего, та авария и стала первопричиной твоих проблем. Длительное нахождение в вынужденной позе, сильный стресс, возможно, какие-то микротравмы мышц и связок, которые тогда не заметили… Все это со временем привело к хроническому спазму, фиброзным изменениям в тканях, которые и сдавливают нервно-сосудистые пучки. Это как бомба замедленного действия. Послушай, я думаю, я смогу тебе помочь. У меня есть определенные методики, которые позволяют снять такое глубинное мышечное напряжение, восстановить нормальное кровообращение и иннервацию в этих зонах. Это должно значительно облегчить твои головные боли, а скорее, и вовсе избавить от них.

Вероника долго молчала, обдумывая мои слова. На ее лице отражалась целая гамма чувств: от страха и недоверия до робкой надежды.

— Я… я не знаю, Илья, — наконец произнесла она. — Мне нужно подумать. Это все так… неожиданно. Ты ведь, прости, всего лишь адепт. А вдруг станет хуже?

Я кивнул.

— Я все понимаю, Вероника. И ни в коем случае не настаиваю. Решение, конечно же, за тобой. Если ты захочешь проконсультироваться с кем-то еще, я тебя полностью поддержу. Хотя сама говорила что тебя профессора консультировали. Но, поверь, я знаю, о чем говорю. И я уверен, что смогу тебе помочь.

Обед закончился, и наша смена продолжилась.

Вызовы шли один за другим, но ничего по-настоящему интересного не попадалось. Бабушки с давлением, дедушки с аритмией, дети с простудой… Рутина, от которой к концу дня начинаешь чувствовать себя выжатым лимоном.

Единственный случай, который немного разбавил эту скуку, был вызов к молодому человеку, который жаловался на ужасную боль в животе, «как будто кол проглотил». Приехали, осмотрели.

Парень бледный, потный, живот напряжен, как доска. Вероника уже было заподозрила острый аппендицит или прободную язву. Но я, присмотревшись повнимательнее, задал пару наводящих вопросов.

Плюс незаметная консультация с Фырком, который тут же заглянул пациенту внутрь, и я быстро поставил диагноз: почечная колика. Камешек, маленький, но очень вредный, решил совершить путешествие по мочеточнику. Обезболили, госпитализировали. Вероника снова смотрела на меня с удивлением и уважением.

— Ну, двуногий, ты сегодня просто в ударе! — не преминул съязвить Фырк. — То древнее ДТП диагностируешь по шраму, то камни в почках находишь без рентгена! Скоро тебе и я не нужен буду! Сам станешь ходячим МРТ!

Я только усмехнулся. Без тебя, лохматый, было бы гораздо скучнее. Смена наконец-то закончилась. Я переоделся в свою обычную одежду и уже собирался идти домой, предвкушая заслуженный отдых, как у выхода из раздевалки меня остановила Вероника.

Она выглядела немного взволнованной, но решительной.

— Илья, — она подошла ко мне вплотную. — Я подумала над твоими словами. И… я согласна. Я хочу, чтобы ты попробовал мне помочь. В конце концов, что я теряю? Хуже, чем сейчас, наверное, уже не будет. А ждать приема у какого-нибудь светила медицины можно месяцами. Да и не факт, что они найдут причину. А ты… ты внушаешь доверие.

— Ого! — присвистнул Фырк у меня на плече. — А вот это уже интересно! Похоже, наша красотка решила рискнуть! Ну, двуногий, не подведи! А то я ей сам потом диагноз поставлю — «острая сердечная недостаточность на почве разочарования в адептах-самоучках»!

Мы прошли в одну из пустующих смотровых комнат на нашей подстанции. Этим кабинетом почти никто не пользовался, так что здесь нам никто не должен был помешать. Обстановка была спартанская: кушетка, стол, пара стульев, шкаф с медикаментами.

— Итак, Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более профессионально. — Тебе нужно будет лечь на кушетку, на живот. И… мне нужно будет, чтобы ты оголила спину и шею. Мне нужно будет поработать с мышцами в этой области.

Вероника как-то неестественно хихикнула. Полуигриво, полунервно. Ее щеки слегка порозовели.

— Ну, раз господин лекарь приказывает… — она сбросила свою кофточку, оставшись в тонкой блузке и юбке.

Потом, повернувшись ко мне спиной, она быстро расстегнула блузку и, немного помедлив, все же легла на кушетку, спустив блузку до пояса и подложив руки под голову. Ее спина была гладкой и загорелой, с изящной линией позвоночника.

Я глубоко вздохнул, стараясь сосредоточиться исключительно на медицинских аспектах предстоящей процедуры. Накинул на нее полотенце, чтобы не замерзла. А то кожа уже начала покрываться мурашками.

— Вероника, — я подошел к кушетке. — Мне придется дотрагиваться до тебя. Ты не против? Я же помню, ты не любишь прикосновений.

Она чуть повернула голову, и я увидел, как в ее глазах мелькнул какой-то озорной огонек.

— Ты же меня на кровати перекладывал, — усмехнулась она. — Делай, что считаешь нужным, господин лекарь. Я тебе полностью доверяю.

Я подошел к кушетке.

Вероника лежала на животе, ее спина была гладкой и беззащитной. Задача предстояла не из легких. Мне нужно было найти и устранить те самые мышечные зажимы и фиброзные тяжи, которые, по словам Фырка, и были причиной ее многолетних страданий.

Мой Сонар в таких тонких материях был почти бесполезен — он мог показать лишь общие контуры, грубые нарушения, но не такие вот микроскопические изменения в тканях. Вся надежда была на мои руки, знания анатомии и, конечно, на острое зрение моего пушистого консультанта.

— Ну что, двуногий, готов к ювелирной работе? — Фырк устроился у меня на плече, явно предвкушая интересное зрелище. — Проблемная зона — это в основном левая сторона шеи, область прикрепления лестничных мышц к первому ребру, и немного ниже, под ключицей, где проходит нервно-сосудистый пучок. Там такой… узел из старых рубцов и спазмированных волокон, что диву даешься, как она вообще еще головой вертит. И еще пара очагов напряжения вдоль позвоночника, в грудном отделе. Но с шеей — там самый цирк.

Я кивнул. Информация была исчерпывающей. Теперь дело за мной.

Я осторожно положил кончики пальцев на шею Вероники, в указанную Фырком область. Кожа была теплой и гладкой. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, направить свою «Искру» в кончики пальцев, превратив их в своеобразный сверхчувствительный сканер.

Я начал посылать крошечные, едва ощутимые импульсы энергии вглубь тканей, пытаясь нащупать те самые узлы и веревки, о которых говорил Фырк. Это было похоже на работу сапера, идущего по минному полю — одно неверное движение, слишком сильный импульс, и можно было сделать только хуже.

Руки двигались медленно, миллиметр за миллиметром исследуя напряженные мышцы. Вот оно! Я почувствовал это — плотный, болезненный тяж, уходящий куда-то вглубь, к первому ребру. Рядом — еще один, поменьше. Лестничные мышцы были твердыми, как камень.

— Да-да, двуногий, ты на верном пути! — подбадривал Фырк. — Вот эту гадость и нужно расслабить! Только не перестарайся, а то оторвешь ей там чего-нибудь ненароком!

Я сконцентрировал всю свою «Искру», направляя ее точечно, именно в эти спазмированные участки. Я представлял, как моя энергия проникает вглубь, размягчая затвердевшие волокна, снимая спазм, восстанавливая нормальный кровоток и лимфоотток. Это требовало огромной концентрации и выдержки. Пот стекал у меня по лбу, но я не обращал на это внимания.

Прошло, наверное, минут десять или пятнадцать такой напряженной работы. Я чувствовал, как под моими пальцами мышцы постепенно расслабляются, становятся мягче, податливее.

И тут я услышал тихий, прерывистый вздох. Вероника, до этого лежавшая неподвижно, вся сжавшись от напряжения и, возможно, от боли, вдруг обмякла, ее плечи опустились, а дыхание стало ровным и глубоким.

— Ох… — выдохнула она. — Илья… это… это так хорошо… Голова… она как будто… прояснилась… И боль… она уходит…

Я почувствовал, как по ее телу пробежала легкая дрожь. Кажется, получилось. По крайней мере, с основной проблемой я справился.

Но что-то меня все-таки настораживало. Несмотря на ее слова и явное облегчение, я чувствовал, что ее тело все еще не до конца расслаблено. Какое-то остаточное напряжение сохранялось, особенно в области спины, между лопатками. Я осторожно провел рукой по ее спине.

Да, точно. Мышцы там все еще были твердыми, как натянутые струны.

— Фырк, — мысленно обратился я к своему компаньону. — А ты точно все там осмотрел? Мне кажется, мы что-то упустили. Вдоль позвоночника, в грудном отделе, все еще есть сильное напряжение.

Фырк виновато засопел.

— Э-э-э… ну, может быть, я немного увлекся разглядыванием ее… кхм… шеи, — пробормотал он. — Там было так интересно! А спина… ну, я глянул мельком, вроде ничего особенного. Но если ты говоришь… сейчас перепроверю!

Он снова метнулся к Веронике, совершил свой экспресс-осмотр и вернулся, заметно посмурневший.

— Да, двуногий, ты прав, как всегда, — вздохнул он. — Там, вдоль позвоночника, еще несколько таких же узлов, как на шее. Похоже, это единая цепь напряжения, от шеи до самой поясницы. Я, старый дурак, проглядел. Увлекся деталями, а общую картину не увидел. Прости, если что…

Я строго посмотрел на него.

— Фырк, это не шутки. От твоей внимательности зависит здоровье, а иногда и жизнь человека. В следующий раз будь внимательнее.

Фырк на удивление не стал огрызаться или язвить в ответ, а только виновато опустил свою пушистую голову. Кажется, он действительно чувствовал себя виноватым. Это было на него не похоже.

Ну что ж, придется продолжить. Я снова сосредоточился, направляя свою «Искру» на напряженные участки спины Вероники. Эта работа была еще более тонкой и кропотливой, чем с шеей.

Мышцы здесь были крупнее, но и напряжение глубже. Я работал медленно, методично, проходя сантиметр за сантиметром, расслабляя каждый зажим, каждый узелок.

И снова — тихий, счастливый вздох облегчения. На этот раз он был еще глубже, еще полнее.

— Илья… — прошептала Вероника, ее голос был наполнен такой благодарностью, что у меня мурашки по коже пробежали. — Я… я не знаю, как тебя благодарить… Мне… мне так хорошо никогда в жизни не было… Вся боль ушла… Совсем… И такая легкость во всем теле… Как будто я заново родилась…

Она лежала на кушетке, ее тело расслабленно обмякло, и по нему пробегала легкая, едва заметная дрожь. Не от холода, нет. Скорее, от переизбытка чувств.

— Ну вот, теперь точно все, — сказал я, вытирая пот со лба. — Думаю, теперь твои головные боли останутся только в воспоминаниях. Ну, может, еще пару сеансов для закрепления результата, и ты забудешь о них навсегда.

Вероника медленно, очень медленно, поднялась с кушетки. Она даже не попыталась прикрыть грудь или натянуть блузку. Просто встала, повернулась ко мне, и на ее лице играла счастливая, немного растерянная улыбка.

Полотенце, которое до этого кое-как прикрывало ее, теперь свободно свисало, открывая моему взору ее высокую, упругую грудь, тонкую талию, соблазнительные изгибы бедер…

— Опаньки! А вот это уже стриптиз по заявкам! — тут же восхищенно присвистнул Фырк, который, видимо, уже успел забыть о своей недавней оплошности. — Ну, двуногий, не зевай! Момент истины настал! Она готова на все!

Я невольно скользнул взглядом по ее великолепному телу, чувствуя, как у меня самого перехватывает дыхание. Да уж, зрелище было… впечатляющее.

Вероника шагнула ко мне, остановилась совсем близко. В ее глазах, еще влажных от слез счастья, горел какой-то новый, незнакомый мне огонек.

— Знаешь, Илья, — ее голос был низким и немного хриплым, отчего у меня по спине снова пробежали мурашки. — А ты знаешь, почему я не люблю, когда до меня дотрагиваются?

Я с интересом улыбнулся, хотя сердце мое почему-то забилось чаще.

— Почему же?

— Потому что, — она сделала еще один шаг, почти прижимаясь ко мне, — когда меня трогают красивые и сильные мужчины… я очень быстро завожусь!

И, прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, она обвила мою шею руками, притянула к себе и…

Ну, в общем, вы поняли. Вечер определенно перестал быть просто томным. Он обещал стать незабываемым.

Ночь мы с Вероникой провели прямо в больнице. Возвращаться по домам после всего, что между нами произошло, было бы как-то… неправильно, что ли. Да и сил на это уже не оставалось.

Та самая пустующая смотровая, где я еще несколько часов назад лечил Веронику от ее многолетних головных болей, оказалась весьма кстати. Две старенькие кушетки, сдвинутые вместе, вполне сошли за импровизированную, но на удивление удобную кровать.

И хотя спать нам в ту ночь было практически некогда — мы слишком увлеклись познанием друг друга в несколько иной, гораздо более приятной плоскости, — это ничуть не помешало нам встретить следующее утро на удивление бодрыми, веселыми и какими-то… обновленными, что ли.

Даже Фырк, который, естественно, всю ночь незримо присутствовал при наших амурных утехах, был на удивление доволен и молчалив. Только иногда как-то странно хихикал себе под нос, сидя на шкафу. Кажется, мой пушистый компаньон получил свою порцию экшена и теперь пребывал в самом благодушном настроении.

Утром мы, стараясь не привлекать излишнего внимания, разошлись по разным раздевалкам. Нужно было принять душ, привести себя в порядок и переодеться в рабочую форму скорой помощи. Начиналась новая смена, и нужно было выглядеть если не огурцом, то хотя бы прилично.

Встретились мы уже в больничной столовой, где можно было позавтракать перед началом рабочего дня. Вероника, свежая и разрумянившаяся после душа, выглядела просто сногсшибательно.

Она взяла себе овсяную кашу, омлет и кофе, а я, верный своим принципам экономии (да и аппетит после бурной ночи был зверский), с сожалением достал из сумки свой вчерашний гильдийский сухпаек, который так и не успел съесть вечером.

Ну ничего, зато сытно и бесплатно.

Мы сидели за столиком, пили кофе и с аппетитом уплетали свой завтрак, перебрасываясь ничего не значащими фразами и улыбками. Атмосфера между нами была легкой и немного игривой. Кажется, прошедшая ночь не только не создала неловкости, но, наоборот, еще больше сблизила нас.

И тут надрывный голос из динамика громкой связи, установленного в столовой, прервал нашу идиллию:

— Адепт Разумовский Илья, срочно подойдите в кабинет мастера-целителя Киселева! Повторяю, адепт Разумовский, к господину лекарю Киселеву!

Вероника удивленно вскинула на меня брови.

— Киселев? Заведующий хирургией? Зачем это ему понадобился адепт со скорой помощи? Что-то случилось?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо, хотя сердце мое радостно екнуло. Мой вчерашний разговор с Волковым давал свои плоды!

— Похоже, Вероника, я перехожу в хирургию, — бросил я ей на ходу, вскакивая из-за стола. — Потом все объясню!

И, не дожидаясь ее ответа, я пулей вылетел из столовой.

— Ну ты даешь, двуногий! — Фырк, который до этого мирно дремал у меня на плече, тут же оживился. — Вот так вот, бросил девушку на полпути к десерту, даже ничего толком не объяснив! Нехорошо, не по-джентльменски! Она же теперь будет сидеть и гадать, что случилось! Может, ты ее бросил? Или нашел себе новую пассию в лице этого самого Киселева? Женщины, они такие, знаешь ли, впечатлительные! Такого нафантазируют!

— Отстань, Фырк, — мысленно отмахнулся я. — Я все прекрасно понимаю, но сейчас действительно не до объяснений. Потом, обязательно потом я ей все расскажу. А сейчас нужно ковать железо, пока горячо.

Путь в кабинет Киселева я уже знал.

В кабинете у Игната Семеновича было на удивление людно. Кроме самого хозяина кабинета, там присутствовали еще двое. Одного я узнал сразу — это был Федор Максимович Волков, мой непосредственный начальник со скорой.

Он сидел в кресле с таким видом, будто его только что заставили съесть целый лимон, и мрачно смотрел в окно. Вторым был знакомый мне мужчина, довольно тучный, с одышкой и красным, немного одутловатым лицом. Он сидел рядом с Волковым и что-то недовольно бубнил себе под нос. Это был заведующий скорой — Панкратов Кирилл Арнольдович.

— А, вот и ты, Разумовский! — Киселев, увидев меня, широко улыбнулся. — Хорошо, что так оперативно! Проходи, присаживайся!

Я прошел в кабинет, поздоровался со всеми и сел на предложенный стул, пытаясь понять, что здесь происходит. Атмосфера была какой-то… напряженной.

Кирилл Арнольдович удостоил меня коротким, не слишком дружелюбным взглядом и снова что-то пробурчал. Да уж, вид у него был не из приятных. Такой, знаете, типичный бюрократ старой закалки, для которого подчиненные — это просто винтики в большом механизме, а человеческие судьбы — всего лишь строчки в отчетах.

— Так вот, Илья, — продолжил Киселев, явно наслаждаясь моим недоумением. — Господин Панкратов сообщил нам сегодня утром радостную весть. К ним на скорую прислали небольшое усиление из медицинской академии — группу толковых адептов для прохождения практики. Так что кадровый голод у них теперь не такой острый. И они, после некоторых… внутренних консультаций, — тут он многозначительно посмотрел на Волкова, который только еще больше помрачнел, — готовы отпустить тебя к нам, в хирургическое отделение.

Волков тут же не выдержал:

— Ну да, конечно, отпустить! Разве так можно, Игнат Семенович⁈ Прямо посреди рабочей смены! Мне же теперь снова штат перекраивать, бригады комплектовать! Это же не игрушки! У нас каждый человек на счету!

— Да хватит уже, Федор Максимович, хватит! — Киселев махнул на него рукой. — Договаривались же! И потом, не посреди смены, а в самом ее начале. Успеешь еще все переиграть. А Илья нам здесь, в хирургии, гораздо нужнее. Ты же сам это прекрасно понимаешь.

Волков что-то недовольно пробурчал себе под нос, но возражать больше не стал. Кажется, мой вчерашний аргумент все-таки возымел на него должное действие.

Киселев снова повернулся ко мне, его глаза весело блестели.

— В общем, Илья, мы готовы перевести тебя к нам в отделение хоть с сегодняшнего дня. Ты нам здесь очень нужен. Твои диагностические способности, о которых мне так восторженно рассказывал Вениамин Петрович Преображенский, да и твое хладнокровие в экстренных ситуациях — это то, что нужно настоящему хирургу. Так что, как говорится, добро пожаловать в нашу дружную команду! Ты согласен?

— Конечно, Игнат Семенович! — я вскочил со стула, чувствуя, как меня переполняет радость. — Да я… я еще спрашиваете! Я готов хоть сейчас!

— Отлично! — Киселев хлопнул в ладоши. — Вот это я понимаю, боевой настрой! Бумаги все подпишешь вечером, я прослежу, чтобы все было оформлено как надо. А сейчас… сейчас у нас небольшой аврал. У Шаповалова, нашего ведущего хирурга, сложная операция намечается, очень нестандартный случай. А ассистентов толковых, как всегда, не хватает. Так что, Илья, боевое крещение! Марш к нему в операционную! Он тебя уже ждет. Покажешь, на что способен!

Глава 12

Я поблагодарил Игната Семеновича Киселева за оказанное доверие и, чувствуя себя как минимум кандидатом на Нобелевскую премию по медицине (если бы таковая существовала в этом мире), вышел из его кабинета.

Фырк, который всю дорогу до хирургического отделения вел себя на удивление тихо, тут же не выдержал и взорвался восторженной тирадой у меня в голове.

— Ну ты даешь, двуногий! Просто красавчик! Так их всех уделал! Из адептов скорой — и сразу в хирурги! Да еще и на сложную операцию! Это же просто киношный сценарий! Я всегда в тебя верил! Ну, почти всегда… Иногда, конечно, сомневался в твоих умственных способностях, но сейчас… сейчас я готов признать — ты гений! И я, твой скромный, но незаменимый компаньон, тоже приложил к этому свою пушистую лапку! Мы — команда! Бэтмен и Робин! Шерлок Холмс и доктор Ватсон! Винни-Пух и Пятачок!

Я только усмехнулся его сравнениям, хоть и снова удивился откуда он знает этих персонажей. Ведь все равно не признается. Да и странный набор их какой-то… Пусть себе тешится. Мне тоже было отчего радоваться.

На сестринском посту, расположенном в центре длинного, залитого светом коридора хирургического отделения, сидела дежурная медсестра. И надо сказать, медсестра эта была весьма и весьма примечательной.

Высокая, стройная блондинка с точеной фигуркой, которой очень шел белый медицинский халат, с огромными голубыми глазами, обрамленными пушистыми ресницами.

На ее бейджике красовалось имя: «Кристина Волкова». Волкова? Однофамилица Федора Максимовича? Или, может, родственница? Интересно…

Я подошел к стойке и постарался изобразить на лице самую обаятельную из своих улыбок.

— Добрый день! Я адепт Илья Разумовский. Меня к вам направил мастер-целитель Киселев. Сказал, чтобы я нашел мастера-целителя Шаповалова, у него какая-то сложная операция.

Кристина окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног, и в ее голубых глазах мелькнуло что-то вроде недоверия.

— Адепт? К Шаповалову? На операцию? — она удивленно приподняла идеально выщипанную бровь. — Что-то я не припомню, чтобы Игорь Степанович просил себе в ассистенты адептов. У него своих подмастерьев хватает. Вы ничего не путаете, молодой человек?

— Уверен, что нет, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Меня направил лично Игнат Семенович.

— Ну, раз Игнат Семенович… — Кристина пожала плечами и взяла в руки телефонную трубку. — Сейчас уточним.

Она набрала внутренний номер и через пару секунд начала быстро говорить в трубку. Потом ее лицо вдруг вытянулось, глаза округлились, и она начала отодвигать трубку от уха так, будто оттуда вот-вот вырвется струя кипятка.

Я не слышал, что именно ей говорил Киселев, но, судя по ее реакции, разговор был не из приятных. Кажется, Игнат Семенович в гневе был страшен.

Когда она наконец положила трубку, вид у нее был немного помятый. Щеки пылали, а в глазах стояло обиженное выражение.

— Да-да, проходите, адепт Разумовский, — процедила она сквозь зубы, стараясь, однако, улыбнуться мне как можно любезнее. Кажется, нагоняй от начальства подействовал на нее отрезвляюще. — Мастер-целитель Шаповалов сейчас в восьмой операционной. Это на следующем этаже. Вам нужно подняться по лестнице в конце коридора, там будет указатель «Операционный блок». Восьмая — налево по коридору.

Несмотря на явное недовольство после разговора с Киселевым, Кристина все же не упустила возможности стрельнуть в меня своими очаровательными глазками и одарить такой улыбкой, от которой у любого нормального мужчины должны были бы подкоситься ноги. Я, однако, устоял. У меня сейчас были дела поважнее.

Чтобы было понятнее, как тут все устроено: наша Центральная Городская Больница — это целый медицинский городок.

Подстанция скорой помощи, где я до этого момента обитал, располагалась на первом этаже одного из корпусов, с отдельным выездом для машин.

Хирургическое отделение, куда меня только что перевели, занимало весь пятый этаж этого же корпуса. А вот операционный блок — это было святая святых, он находился этажом выше, на шестом, и представлял собой отдельный, изолированный мир со своими строгими правилами и атмосферой.

Мастер-целитель Игорь Степанович Шаповалов, к которому я направлялся, был одним из ведущих хирургов больницы, светилом местной медицины, и, по слухам, заведовал отделением общей и экстренной хирургии. То есть, человеком он был очень серьезным и влиятельным.

Я поблагодарил Кристину и направился по указанному маршруту. Фырк, который до этого сидел смирно, видимо, наслаждаясь сценой с разгневанным Киселевым, тут же оживился.

— Ну, двуногий, вот это я понимаю — карьерный рост! — он чуть ли не подпрыгивал у меня на плече от восторга. — Хирургия! Экшен! Первое настоящее дело! А какие тут медсестрички! М-м-м, просто пальчики оближешь! Ты видел, какие у этой Кристины… э-э-э… глаза? Огромные, голубые, как озера! Твоя Вероника и рядом не стояла! Хотя… у Вероники тоже есть свои прелести, не спорю. Но эта! Эта — просто богиня! Давай, двуногий, не теряйся! Покажи ей, на что способен настоящий мачо!

— Перестань пошлить, Фырк! — мысленно одернул я его, хотя самому было немного смешно от его энтузиазма. — У меня сейчас другие задачи.

Но в душе я, конечно, тоже радовался. Хирургия — это было то, к чему я стремился.

Здесь я мог применить свои знания и навыки в полной мере. Здесь я мог расти как специалист. Здесь я мог спасать жизни, а не просто возить пациентов от дома до больницы.

Да и зарплата… я очень надеялся, что зарплата в хирургии будет сильно выше, чем на скорой. Чтобы можно было наконец-то съехать из этой моей убогой конуры в квартирку получше. Пусть даже в том же не самом безопасном районе, но хотя бы с нормальными обоями и не скрипучим диваном.

Пока я шел по длинному коридору шестого этажа, направляясь к операционному блоку, мой телефон пискнул. Сообщение от Вероники.

«Илья, как это понимать⁈ Я пришла на смену, а мне сказали, что у меня новая напарница, какая-то девчонка-адептка только что из академии! А ты⁈ Что с тобой случилось? Куда ты пропал⁈ Я волнуюсь!»

Я быстро набрал ответ:

«Вероника! Не волнуйся, со мной все в порядке. Просто… меня перевели в хирургическое отделение. Сегодня первый день. Вечером все подробно расскажу, хорошо?»

Ответ прилетел почти сразу:

«В хирургию⁈ Ого! Илья, это же просто здорово! Я так рада за тебя! От всей души! Такой талант, как у тебя, действительно не должен гонять на скорой! Ты заслуживаешь большего! Хотя… если честно, мне будет тебя очень не хватать. Ты лучший напарник, который у меня когда-либо был».

От ее слов у меня на душе стало как-то особенно тепло. Приятно, черт возьми, когда тебя ценят.

Я дошел до массивной двери с надписью «Операционный блок. Вход строго по пропускам». За ней оказался небольшой санпропускник. С одной стороны располагались шкафчики для уличной обуви и одежды, с другой — полки со стопками чистых хирургических костюмов, шапочек, масок и бахил.

Я быстро переобулся, натянул на себя свежий зеленый костюм, шапочку, повязал маску. Потом сунул руки в специальный артефакт, встроенный в стену, — небольшое углубление, из которого тут же ударила струя прохладного, чуть покалывающего тумана.

Секунда — и мои руки были идеально чистыми и продезинфицированными. Удобная штука, надо сказать. Гораздо лучше, чем долгое и нудное мытье под краном с мылом и щеткой, как это было в моем прошлом мире.

Сделав глубокий вдох, я толкнул дверь и вошел в восьмую операционную.

Первое, что бросилось в глаза, — это количество народа. В довольно просторном, залитом ярким светом операционных ламп помещении находилось не меньше десяти человек! Многовато для одной операции, даже сложной.

Кто все эти люди? И почему они все так удивленно смотрят на меня?

В центре, у операционного стола, на котором уже лежал пациент, полностью накрытый стерильными простынями так, что виден был лишь небольшой участок операционного поля, стоял мастер-целитель Шаповалов.

Высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти. Его лицо было почти полностью скрыто хирургической маской и шапочкой, но строгий, сосредоточенный взгляд его серых глаз из-под густых бровей говорил о многом.

Я мельком разобрал стоящих рядом с ним — двое ассистентов, операционная сестра и анестезиолог. Остальные, видимо, были наблюдателями — какие-то молодые люди в таких же халатах и масках.

— А вы кто такой, молодой человек? — Шаповалов оторвался от пациента и резко повернулся ко мне. Голос у него был низкий, властный и не предвещающий ничего хорошего. — И что вы здесь делаете? У нас операция сейчас начнется.

Не успел я и рта раскрыть, как ко мне тут же бросились две операционные сестры, преграждая мне путь.

— Вам сюда нельзя! — строго сказала одна из них. — Здесь стерильная зона! Покиньте помещение!

— Я адепт Разумовский, — ничего не понял я. — Меня к вам направил мастер-целитель Киселев. Сказал, что я буду ассистировать на операции.

В операционной повисла тишина. Такая, что слышно было, как жужжат лампы. Все взгляды были устремлены на меня. Шаповалов несколько секунд молча разглядывал меня своими колючими серыми глазами, потом его губы скривились в презрительной усмешке.

— Адепт? Ассистировать? — он медленно покачал головой. — Кажется, Игнат Семенович сегодня не в себе. Я уже говорил ему, Разумовский, что мне не нужны адепты в моей команде. У меня своих подмастерьев хватает, которые тоже ни черта не умеют. А вы нам здесь будете только мешаться. Так что выйдите, пожалуйста. И не нужно так бесцеремонно вламываться в операционную во время подготовки к сложной операции. Это, как минимум, непрофессионально.

Операционные сестры, эти амазонки в стерильных халатах, с решимостью, достойной лучшего применения, буквально вытеснили меня из операционной. Спорить с ними было бесполезно, да и не хотелось устраивать скандал в первый же день на новом месте работы.

Пришлось ретироваться, провожаемый испепеляющим взглядом мастера-целителя Шаповалова и сочувственно-любопытными взглядами его многочисленной свиты.

Я вернулся в предбанник операционного блока, стянул с себя халат, маску и шапочку и задумался. Ну что ж, первый блин, как говорится, вышел комом. Или, точнее, меня просто не допустили до этого самого блина.

Но я не из тех, кто легко сдается. Никто и не обещал, что будет легко. Значит, нужно действовать по-другому. Если не пускают в дверь, придется лезть в окно. В переносном смысле, конечно.

— Ну что, двуногий, не удалось тебе блеснуть своим хирургическим гением? — Фырк, который всю эту сцену наблюдал с нескрываемым удовольствием, уселся мне на плечо. — Выставили тебя, как нашкодившего котенка! А я-то уж думал, сейчас начнется настоящее шоу! А ты что задумал теперь? Пойдешь жаловаться Киселеву? Или сразу главврачу? А может, на этого Шаповалова порчу наведем? У меня есть пара идей, как ему можно испортить следующую операцию… чисто из педагогических соображений, конечно!

— Угомонись, кровожадный ты мой, — мысленно остановил я его. — Никаких порч и диверсий. У меня другой план. Более изящный.

Я снова спустился на пятый этаж, в хирургическое отделение. На сестринском посту все так же сияла своей ослепительной улыбкой Кристина Волкова. Увидев меня, она удивленно приподняла бровь.

— О, адепт Разумовский! А вы что, уже все? Операция так быстро закончилась?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил я. — Подскажите, пожалуйста, а где здесь у вас ординаторская? Мне нужно кое-какие бумаги посмотреть.

Кристина стрельнула в меня своими небесно-голубыми глазками.

— Ординаторская — прямо по коридору и налево, последняя дверь. Только вы это… с Игорем Степановичем поаккуратнее. Он у нас человек настроения. Вспыльчивый, как смерч, если что не по нему. Но хирург он, конечно, гениальный, тут ничего не скажешь. Если найдете к нему подход, многому сможете научиться.

— Спасибо за совет, Кристина, — я улыбнулся ей в ответ. — Постараюсь быть паинькой.

Неизвестно, кто у кого большему научится. Но вслух, конечно, этого говорить не стал.

В ординаторской, к моей радости, никого не оказалось.

Просторная комната с несколькими столами, заваленными историями болезни и медицинскими журналами, пара компьютеров, шкафы с книгами… В общем, типичная рабочая берлога хирургов. Это было мне на руку.

Я быстро занял один из свободных компьютеров и, войдя в больничную систему под своим логином и паролем, приготовился к операции другого рода. Доступ у меня, как у адепта скорой помощи, был, конечно, сильно урезан, но истории болезни пациентов просматривать я мог.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Мне нужно имя и фамилия пациента, которого сейчас оперирует Шаповалов. Быстро!

Фырк недовольно фыркнул, но спорить не стал. Видимо, мой план ему тоже показался интересным. Он серебристой молнией метнулся из ординаторской и уже через пару минут вернулся.

— Петренко Степан Захарович, пятьдесят два года, — доложил он. — Диагноз при поступлении — «Объемное образование правого надпочечника». Скукота…

Я быстро нашел в системе историю болезни Петренко Степана Захаровича. Так, что у нас тут?

Мужчина, пятьдесят два года, жалобы на периодические боли в правом подреберье, слабость, потерю веса за последние полгода, иногда — повышение температуры до субфебрильных цифр.

На УЗИ и КТ брюшной полости — действительно, объемное образование в проекции правого надпочечника, размером примерно пять на шесть сантиметров, с относительно четкими контурами. Предварительный диагноз — аденома надпочечника. Рекомендовано оперативное лечение — адреналэктомия. Биопсию, как я и предполагал, не делали. Стандартная, в общем-то, ситуация. Если бы не одно «но»…

Что-то в этой истории болезни меня насторожило. Мелкие детали, которые не укладывались в типичную картину доброкачественной аденомы.

Например, в анализах крови — стойкий лейкоцитоз, повышенная СОЭ, что больше говорило о воспалительном или системном процессе, чем о простой аденоме. На КТ-снимках, если присмотреться очень внимательно, контуры образования были не такими уж и четкими, а структура его — неоднородной, с участками пониженной плотности.

Да и жалобы пациента — потеря веса, лихорадка — не очень-то характерны для обычной аденомы, если она не гормонально активна, а об этом в истории болезни не было ни слова.

— Фырк, — я снова обратился к своему пушистому помощнику. — А не мог бы ты, мой драгоценный, еще разок сгонять в операционную? Посмотреть внимательно, что там сейчас происходит с этим Петренко. И как выглядит эта его аденома на самом деле. Мне это очень нужно.

— Опять я⁈ — возмущенно взвился Фырк. — Да что я тебе, мальчик на побегушках⁈ То принеси, то подай, то слетай посмотри! У меня, между прочим, есть чувство собственного достоинства! Я не какой-нибудь там почтовый голубь!

— Придется, Фырчик, придется, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. — Ты же сам хочешь, чтобы мы уделали этого напыщенного Шаповалова и остались в хирургии, верно? А для этого нам нужна информация. Самая свежая и самая точная. Так что лети, мой маленький разведчик, и принеси мне на хвосте хорошие или плохие для Петренко новости.

Фырк еще немного поворчал для порядка, но я видел, что азарт в его маленьких глазках уже загорелся. Перспектива поучаствовать в очередной авантюре и насолить Шаповалову перевесила его чувство собственного достоинства. Он кивнул и растворился в воздухе.

Вернулся он буквально через пару минут, и вид у него был… озадаченный.

— Ну, двуногий, там полный кавардак! — затараторил он. — Операция, похоже, закончилась, и не очень-то удачно. Шаповалов там рвет и мечет, как разъяренный бык! Ассистенты его бегают с выпученными глазами, как будто у них пожар! А у пациента… у этого твоего Петренко… там не аденома была, это точно! Какая-то дрянь, вся пронизанная сосудами, рыхлая, и кровит, как решето! Шаповалов попытался ее выделить, так оттуда как хлынет! Еле-еле остановили, тампонами все забили и, похоже, решили на этом закончить. Сейчас они все сюда припрутся, будет разбор полетов! Готовься, двуногий, сейчас начнется самое интересное!

Не успел Фырк договорить, как дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился сам Игорь Степанович Шаповалов. Красный, как перезрелый томат, взъерошенный, и с таким выражением лица, будто он только что лично сражался с легионом демонов и проиграл.

За ним, гуськом, боязливо втянулись трое молодых ребят. Точнее двое парней и девушка. Вид у всех троих был такой, будто их только что вытащили из мясорубки, прополоскали в формалине и вывесили сушиться на сквозняке.

— Ну, что, хомяки мои ненаглядные⁈ — прорычал Шаповалов, обводя свою понурую команду испепеляющим взглядом, от которого, казалось, сейчас задымится мебель. Он так хлопнул дверью, что со стены чуть не посыпалась штукатурка. — Доэкспериментировались, грызуны вы мои кабинетные⁈ Что это за цирк с конями был в операционной, я вас спрашиваю⁈ Какая к чертовой матери доброкачественная аденома⁈ Мы из-за вашего гениального диагноза и блестящего анализа снимков чуть мужика на тот свет не отправили! Кровотечение хлестало так, что можно было пожары тушить! Еле-еле ноги унесли, все тампонами забили, как дырявую бочку! Как, я вас спрашиваю, КАК можно было так облажаться⁈ Вы чем смотрели, когда снимки описывали? Задницей⁈ Или вы в медицинской академии только пиво пить научились да медсестер за ляжки щупать⁈

Один из хомяков, самый высокий и тощий, с испуганными глазами и торчащими ушами, похожий на Суслика, робко пискнул:

— Но, Игорь Степанович… на КТ же… там образование было с четкими контурами… и плотность… вроде, типичная для аденомы… Мы… мы не думали…

— Не думали они! — взревел Шаповалов, побагровев еще больше. — А я вам для чего головы на плечах выдал⁈ Чтобы вы ими орехи кололи⁈ Или чтобы в них хоть иногда мыслительные процессы происходили⁈ Четкие контуры! Да там эти ваши четкие контуры расползлись, как сопли по тарелке, едва я к ним прикоснулся!

Второй интерн, пухленький коротышка с круглым лицом и вечно вспотевшим лбом, которого я тут же окрестил Пончик, попытался вставить свое веское слово:

— Может, это… может, это была какая-то атипичная форма рака, Игорь Степанович? С очень быстрым ростом и прорастанием в сосуды? Мы же не можем всего предвидеть…

— Атипичная форма рака! — передразнил его Шаповалов. — А может, это была инопланетная форма жизни, которая решила замаскироваться под надпочечник⁈ Вы хоть иногда свои учебники открываете, специалисты⁈ Или они у вас только для того, чтобы подпирать ножку шатающегося стола⁈

Третий хомяк, девушка с двумя тонкими косичками и удивленным выражением лица, которую я прозвал Белочка за ее суетливость и привычку грызть (она и сейчас во рту мусолила карандаш), тоже решила блеснуть эрудицией:

— А я читала… я читала, что иногда бывают такие… э-э-э… сосудистые мальформации! Они могут выглядеть как опухоли! Может, это она была?

— Мальформация! — Шаповалов картинно схватился за голову. — Господи, за что мне это наказание! Один умнее другого! Мальформация, рак, инопланетяне! А может, это была просто моя галлюцинация от недосыпа, а⁈ Может, там вообще ничего не было, а я просто так, от скуки, решил мужику живот распороть⁈ Я жду от вас конкретных, мать вашу, ДИАГНОЗОВ, а не бреда сивой кобылы! Вы хоть понимаете, что мы сейчас в полной заднице⁈ Пациент в реанимации, диагноза нет, что делать дальше — непонятно! А вы тут мне сказки рассказываете! Думайте! Включайте свои недоразвитые мозги! Думайте, пока пациент еще не присоединился к сонму ангелов по вашей милости!

Хомяки окончательно скисли и замолчали, испуганно переглядываясь. Шаповалов метался по ординаторской, как тигр в клетке, продолжая изрыгать проклятия и саркастические замечания в адрес своей незадачливой команды.

Я сидел за компьютером, стараясь не отсвечивать и внимательно слушал, сопоставляя услышанное с тем, что я уже знал из истории болезни и от Фырка. Картина потихоньку складывалась.

И когда Шаповалов, в очередной раз остановившись посреди комнаты, в отчаянии рявкнул:

— Ну что, больше никаких светлых мыслей в ваших гениальных головах не родилось⁈ Ни одной, мать вашу, здравой идеи⁈ Бездари! Абсолютные, непроходимые бездари!

Я не выдержал. Поднялся из-за стола.

— Это может быть системное заболевание, например, болезнь Кастлемана или гистиоцитоз! — мой голос прозвучал неожиданно громко и уверенно в наступившей тишине.

Все, как по команде, замерли и уставились на меня. Хомяки смотрели с открытыми ртами, а Шаповалов медленно, очень медленно, обернулся в мою сторону. Его лицо все еще было красным от гнева, но в глазах мелькнуло что-то новое — удивление, смешанное с недоверием.

— Что ты сказал, адепт? — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал, как раскат грома.

Глава 13

В ординаторской повисла напряженная тишина. Вся эта шайка-лейка — и сам Шаповалов, и его троица хомяков — уставились на меня так, будто я только что сообщил им о втором пришествии или, как минимум, предложил лечить геморрой припарками из крапивы.

И откуда столько удивления?

Шаповалов медленно, очень медленно, сделал два шаг в мою сторону. Его лицо все еще было багровым от гнева, но в колючих серых глазах мелькнуло что-то похожее на недоуменное любопытство.

— Повтори свою… гениальную мысль, — его голос был низким, почти рычащим, но меня это нисколько не смутило. Таких вот грозных начальников я в своей прошлой жизни перевидал столько, что ими можно было бы небольшой город заселить. — И постарайся, чтобы она хотя бы отдаленно напоминала медицину, а не сборник фантастических рассказов.

Я спокойно выдержал его взгляд. Никакого трепета перед Мастером-Целителем я не испытывал. Да, ранг, да, опыт в этом мире. Но мои знания и мой опыт из прошлой жизни стоили гораздо больше, чем все его регалии.

— Я сказал, Мастер-целитель, — мой голос прозвучал ровно и уверенно, без тени заискивания, — что у пациента Петренко, с высокой долей вероятности, не локализованная опухоль надпочечника, а проявление системного заболевания. Исходя из клинической картины и данных обследования, я бы предположил либо болезнь Кастлемана, либо один из гистиоцитозов.

Я сделал короткую паузу, давая им возможность осознать услышанное. Фырк на моем плече едва заметно кивнул — мол, правильно давишь, двуногий!

— Изучив историю болезни, — продолжил я тем же тоном, — я обратил внимание на несколько моментов, которые не укладываются в картину простой аденомы. Стойкий лейкоцитоз, высокая СОЭ, субфебрильная температура на протяжении нескольких месяцев, потеря веса — все это классические признаки системного воспалительного или неопластического процесса. К тому же, вы сами упомянули, что во время операции столкнулись с выраженной кровоточивостью измененных тканей и нетипичным видом самого образования. Это также может свидетельствовать в пользу моей версии. Некоторые системные заболевания, особенно на ранних стадиях, очень умело маскируются под локальную хирургическую патологию, вводя в заблуждение даже опытных клиницистов.

Хомяки слушали меня, разинув рты. Суслик, самый нервный из троицы, попытался возразить:

— Но… но, коллега, болезнь Кастлемана… это же такая редкость! Нас в академии…

— Редкость — не значит невозможность, коллега, — я слегка улыбнулся, глядя на него сверху вниз (в профессиональном смысле, конечно). — В медицине не бывает ничего невозможного. И если вы будете ориентироваться только на типичные случаи из учебников, то рискуете пропустить много интересного. И, что гораздо хуже, навредить пациенту.

Суслик тут же сник и уткнулся носом в свои записи. Пончик что-то пробормотал про «агрессивный рак», но Шаповалов так на него рявкнул, что тот подавился собственными словами.

— Молчать всем! — приказал он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Разумовский, продолжайте. Какие конкретно ваши предложения по дальнейшей тактике?

Ага, лед тронулся. Кажется, мои слова, подкрепленные уверенностью и профессиональной терминологией, заставили его задуматься.

— Я считаю, Мастер-целитель, — сказал я, — что прежде чем планировать повторное, заведомо рискованное хирургическое вмешательство, необходимо провести пациенту Петренко ряд дополнительных исследований. Во-первых, развернутый иммунологический анализ крови и определение специфических онкомаркеров, а также маркеров системных заболеваний. Во-вторых, крайне желательно получить гистологический материал не из самого очага в надпочечнике, который, как мы уже убедились, сильно кровит, а, например, из одного из увеличенных лимфатических узлов. Конечно если таковые будут обнаружены при более тщательном пересмотре КТ-снимков или при УЗИ-исследовании. Пункционная биопсия под УЗИ-контролем измененного лимфоузла может дать нам гораздо больше информации. И, разумеется, необходима консультация квалифицированного гематолога или онкогематолога.

Шаповалов несколько мгновений молчал, хмуро глядя на меня. Потом он резко выпрямился.

— Что ж, Разумовский, — его голос звучал уже не так агрессивно, но все еще очень жестко. — Ваша теория, конечно, смелая. Даже слишком смелая для адепта. Но, черт побери, в ней есть определенная логика! И она, по крайней мере, объясняет тот бардак, с которым мы столкнулись в операционной. Поэтому…

Он обвел взглядом своих понурых интернов.

— … Поэтому вы, Разумовский, лично и займетесь этим дообследованием! Раз уж вы такой умный, вот и докажите свою правоту на деле! Борисова! — рявкнул он на Белочку. — Отправляетесь с Разумовским! Будете ассистировать ему при пункции лимфоузла, если он его найдет! Фролов! Величко! — его взгляд впился в Суслика и Пончика. — На вас — все необходимые анализы крови! И чтобы к вечеру у меня на столе лежали полные результаты! Вы же у него уже брали кровь? Надеюсь, в этот раз обойдетесь без гематом на полруки и не перепутаете пробирки? Все! Вперед, работать! А вы, Разумовский, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул странный огонек, — если ваша болезнь Кастлемана не подтвердится… Я вам такой гистиоцитоз устрою, что вы надолго забудете дорогу в хирургическое отделение!

Я только усмехнулся про себя. Пугать ежа… ну, вы поняли.

Мы вчетвером — я и троица хомяков — вышли из ординаторской. И как только за нами закрылась дверь, они тут же обступили меня, как стая любопытных воробьев.

— Разумовский, ну ты даешь! — Белочка-Борисова смотрела на меня с нескрываемым восхищением. — Ты как это… ты откуда все это выкопал⁈ Болезнь Кастлемана! Да мы о такой и не слышали даже!

— Да-да, — поддакнул Суслик-Фролов, нервно теребя свой халат. — А как ты так Шаповалову ответил⁈ Он же у нас обычно после таких разносов звереет так, что все по углам прячутся! А ты… ты как будто и не испугался совсем!

— А ты что, его боишься? — я с легкой усмешкой посмотрел на Фролова. Тот густо покраснел и что-то пробормотал себе под нос.

— Да не, я не то чтобы боюсь… Просто он… он очень строгий, — попытался оправдаться он.

— Так откуда ты все-таки узнал про этот диагноз? — не унималась Борисова.

— Внимательно изучил историю болезни, — я пожал плечами. — Иногда самые важные подсказки лежат на поверхности. Нужно только уметь их правильно интерпретировать.

— Ну да, ну да! Интерпретировать! — тут же встрял Фырк, который до этого сидел тихо, но теперь не мог упустить момент. — Если бы не мой гениальный внутренний взгляд и тончайший анализ пациента, ты бы, двуногий, до сих пор бы гадал, аппендицит это или запор! А ты опять все лавры себе! Неблагодарный!

— Ты проделал колоссальную работу, Фырк, — мысленно похвалил я его, стараясь смягчить его обиду. — Ты подтвердил мои первоначальные догадки и помог мне собрать все кусочки пазла воедино. Без тебя я бы, возможно, и пришел к этому выводу, но гораздо позже. А время в нашем деле — это жизнь пациента. Так что твоя заслуга неоценима.

Фырк немного смягчился, но все еще дулся. Да уж, с этим фамильяром нужно быть начеку. Уж больно он ранимый и тщеславный.

Пока мы шли в кабинет УЗИ, где мне предстояло под бдительным надзором Белочки искать тот самый подозрительный лимфоузел, я решил немного поближе познакомиться с моими новыми коллегами.

— А вы, ребята, как давно в ординатуре у Шаповалова? — спросил я.

— Да вот, полгода уже почти, — вздохнул Пончик-Величко. — Как закончили свои обязательные шесть месяцев адептами на скорой, так нас сюда и определили. Игорь Степанович, правда, не очень-то нам рад. Говорит, что мы еще сырые и только мешаемся под ногами.

— А ты как сам-то сюда попал так быстро? — с любопытством спросила Борисова. — Ты же еще адепт, а уже в хирургии, да еще и на такие сложные случаи допускают! У тебя что, связи какие-то в Гильдии?

Я усмехнулся. Связи? Мои единственные связи — это мой мозг, мои руки и один очень наглый, но иногда полезный пушистый фамильяр.

— Да нет у меня никаких связей, — ответил я. — Хорошо учился, ну и интуиция иногда не подводит. Ну и толика везения. Куда без него… Вот, недавно был один случай… с мальчиком Ветровым… может, слышали?

Троица тут же оживилась.

— Ветров⁈ Арсений Ветров, мальчишка с опухолью легкого⁈ — глаза Пончика-Величко стали круглыми, как блюдца. — Так это ты тот самый салага, который ассистировал Преображенскому? Когда у пацана на столе случилась остановка из-за вагусной реакции, ты единственный понял, в чем дело, и смог его стабилизировать⁈ Нам рассказывали, что ты там чуть ли не сам реанимационные мероприятия проводил, пока все остальные в растерянности были!

— Ну, не то чтобы сам… — я усмехнулся, хотя приятное тепло разлилось по груди. Слава, оказывается, не только бежит, но и приукрашивает события. — Просто вовремя сообразил, что происходит, и немного помог мастеру-целителю Преображенскому. Командная работа, так сказать.

— Командная работа! — восхищенно выдохнула Белочка-Борисова. — Да о тебе же все отделение хирургии гудело! Говорили, что ты, будучи еще адептом со скорой, проявил невероятное хладнокровие и знания, которые не каждому целителю под силу! И что если бы не ты, мальчишка бы точно не выкарабкался! Мы думали, это уже почти легенда, а тут — ты! Живой и невредимый!

Суслик-Фролов только энергично закивал, подтверждая слова коллег. Они смотрели на меня так, что я даже немного смутился. Не привык я к такому вниманию.

— Ну вот, двуногий, а ты еще скромничал! — Фырк самодовольно распушил свой хвост у меня на плече. — Похоже, у тебя уже целый фан-клуб намечается! Скоро будут за тобой толпами бегать и автографы просить! Главное, не забудь потом со мной процентом от выручки поделиться! Я же твой главный пиар-менеджер и тайный советник!

— Не нужна мне никакая слава, Фырк, — мысленно осадил я его. — И уж тем более проценты. В нашей работе главное — не популярность, а результат спасенная жизнь пациента — вот лучшая награда. А все остальное — это так, приятные бонусы, не более.

А эти трое, хоть и числятся уже Подмастерьями, но по сути своей — еще совсем зеленые птенцы. Они ушли от меня по официальному рангу всего на одну ступеньку, но по реальному опыту, знаниям и умению мыслить клинически я их опережал на несколько световых лет.

Но этого им, конечно, знать было необязательно. Пусть пока считают меня просто удачливым адептом с феноменальной интуицией. Так даже интереснее.

Мы с Белочкой-Борисовой направились прямиком в реанимационное отделение, где сейчас находился пациент Петренко. Суслик и Пончик умчались в лабораторию организовывать срочные анализы крови.

Состояние Степана Захаровича после прерванной операции было стабильным, но тяжелым, поэтому о транспортировке его в обычный кабинет УЗИ не могло быть и речи. Портативный ультразвуковой аппарат уже подкатили к его кровати, и Борисова, явно желая продемонстрировать свою компетентность, тут же взяла дело в свои руки.

— Я все подготовлю, Илья, — деловито заявила она, разворачивая стерильные инструменты. — УЗИ-контроль — это мой профиль. Ты смотри внимательно.

Ну-ну. Синдром отличницы, помноженный на желание реабилитироваться после утреннего разноса от Шаповалова. Я лишь хмыкнул про себя и отошел чуть в сторону, давая ей пространство для маневра. Мне спешить было некуда, а понаблюдать за ее стараниями было даже забавно.

Белочка тщательно обработала пациенту живот антисептиком, нанесла гель и, сосредоточенно нахмурив свои тонкие бровки, принялась водить УЗИ-датчиком.

На мониторе мелькали неясные тени, петли кишечника, сосуды… Борисова что-то бормотала себе под нос, меняла настройки. Но лимфоузел в брыжейке, который на КТ-снимках выглядел таким подозрительным и который нам позарез нужно было пунктировать, никак не хотел показываться.

Минут через десять безуспешных попыток Белочка начала заметно нервничать. Ее движения стали более резкими, а на лбу выступила испарина.

— Странно… — растерянно пробормотала она, бросив на меня умоляющий взгляд. — На КТ он был так четко виден… А здесь… я его просто не нахожу! Сплошные артефакты от кишечника… Может, его там и нет вовсе? Илья, а ты уверен, что мы ищем то, что нужно? Может, на КТ была какая-то ошибка интерпретации?

— Ошибка⁈ Да она издевается! — тут же возмущенно взвился Фырк у меня на плече. — Мои глаза — это тебе не какой-нибудь допотопный томограф! Я этот узел видел, как свои пять пальцев! Он там, говорю тебе, двуногий! Просто твоя косорукая Белочка датчик держит, как грабли! Ей бы не УЗИ делать, а грядки полоть!

Я Фырку доверял. Да и своему опыту тоже.

Лимфоузлы в брыжейке, особенно если они не огромные, — та еще задачка для УЗИ-диагностики, особенно если оператор не слишком опытен. Тут нужны не только знания, но и чутье, и умение видеть сквозь помехи.

— Позволь, я попробую, Алина, — я мягко взял у нее из рук датчик. — Иногда эти мелкие пакостники очень любят играть в прятки. Тут нужен особый подход.

Я встал на ее место и взял датчик.

Вспомнил томограммы, мысленно сопоставил их с той картинкой, которую мне нарисовал Фырк. Пациент дышал ровно и глубоко с помощью аппарата ИВЛ, и я внимательно следил за движениями его диафрагмы, пытаясь поймать момент, когда петли кишечника смещаются оптимальным образом.

Я немного изменил угол наклона датчика, чуть сильнее надавил, аккуратно смещая мешающие обзору ткани. Мои пальцы двигались уверенно, почти на ощупь, но опираясь на четкое внутреннее знание топографии. Еще пара выверенных движений, и… вот он!

Притаился, негодник, за одной из артериальных дуг брыжейки, становясь чуть лучше видимым на пике аппаратного вдоха. Небольшой, овальной формы, с неоднородной структурой — именно то, что нам было нужно.

— Вот он, смотри, — я кивнул Борисовой на экран. — Видишь эту гипоэхогенную зону с нечетким контуром, чуть латеральнее верхней брыжеечной артерии? Это наш клиент. Ты его искала немного ближе к центру, да и петли кишечника тебе мешали. Тут важно поймать правильный срез и угол.

Белочка с открытым ртом смотрела то на экран, то на меня. В ее глазах читалось такое удивление, будто я только что достал кролика из шляпы.

— Ого… — только и смогла выдохнуть она. — А я… я его и так, и эдак… и совсем ничего не видела… Ты просто волшебник, Илья! Спасибо!

— Всего лишь опыт и знание анатомии, — скромно ответил я, хотя про себя поблагодарил Фырка за его точную наводку.

Дальше все было, как говорится, делом техники. Убедившись, что пациент адекватно обезболен (спасибо реаниматологам), я под контролем УЗИ-датчика, который теперь держал как продолжение собственной руки, аккуратно ввел тонкую биопсийную иглу точно в центр лимфоузла.

Несколько быстрых, точных движений — и у меня в руках были драгоценные столбики ткани, которые я тут же поместил в специальные контейнеры с фиксирующим раствором. Борисова ассистировала мне, подавая пробирки и предметные стекла, и ее руки уже не дрожали.

Кажется, она была под впечатлением. Да и я, если честно, тоже был доволен своей работой. Все прошло чисто и без осложнений.

Мы вернулись в ординаторскую с драгоценными образцами. Суслик-Фролов и Пончик-Величко уже были там, с результатами анализов крови пациента Петренко.

Как я и предполагал, диагноз, поставленный мною (и Фырком, конечно, куда же без него), полностью подтвердился. Лейкоцитоз, запредельная СОЭ, специфические изменения в иммунограмме… В общем, все сходилось.

Когда мы доложили обо всем Шаповалову, тот долго молчал, хмуро разглядывая результаты анализов и стекла с биоптатом. Потом он поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Что ж, Разумовский, — его голос был на удивление спокоен. — Должен признать, ты оказался прав. Диагноз подтверждается. Это действительно не хирургическая патология.

Он тяжело вздохнул. Кажется, признавать свою ошибку ему было нелегко. Но он был профессионалом, и умел это делать. Гнев на его лице сменился… ну, не то чтобы милостью, но чем-то вроде мрачной задумчивости. Максимальной милостью, на которую он, видимо, был способен.

— Так, хомяки! — рявкнул он на своих интернов, которые тут же подскочили, как ошпаренные. — Отменяйте все приготовления к повторной операции! Срочно вызывайте на консультацию гематолога господина Заславского! Пусть он решает, что дальше делать с этим Петренко! А вы, — он повернулся ко мне, — а вы, Разумовский, пока останетесь здесь, в ординаторской. Посидите, подумайте над своим поведением. Один правильный диагноз, пусть даже такой блестящий, — это еще ничего не значит! Это могло быть просто случайное попадание пальцем в небо. И не факт, что в следующий раз вам так же повезет. Так что не расслабляйтесь.

Я только пожал плечами. Меня его слова нисколько не задели. В опыте и профессионализме Шаповалова я не сомневался. Такую операцию, как у Петренко, если бы она действительно была нужна, он провел бы с блеском. Но сейчас главным было здоровье пациента, а не мои или его амбиции. И то, что удалось избежать ненужного и опасного вмешательства, — это уже была победа.

Хомяки умчались выполнять распоряжения, Шаповалов тоже удалился, бросив на меня мрачный взгляд, а я остался в ординаторской один. Ну, не совсем один, конечно. Фырк тут же материализовался на спинке кресла и принялся комментировать произошедшее.

— Ну, двуногий, ты просто звезда! Уничтожил их всех своим интеллектом! Шаповалов теперь будет тебя на руках носить! Или, наоборот, еще больше невзлюбит за то, что ты его так умыл!

Я не стал терять времени даром. Раз уж я теперь официально сотрудник хирургического отделения (пусть пока и в подвешенном состоянии), нужно было ознакомиться с контингентом отделения.

Я снова сел за компьютер и начал просматривать истории болезней тех, кто лежал сейчас в отделении. Их было немало, и большинство случаев были стандартными — аппендициты, грыжи, холециститы…

Но вот один пациент привлек мое внимание.

Мужчина шестидесяти лет, послеоперационный период после резекции желудка по поводу язвы. Вроде бы все шло гладко, но анализы у него мне категорически не нравились.

Нарастающая анемия, лейкоцитоз со сдвигом влево, непонятные боли в животе, которые списывали на послеоперационные… Лечение ему назначили стандартное, но, на мой взгляд, оно было не совсем адекватным.

Что-то там было не так.

Влезать в лечение, назначенное другим лекарем, было, конечно, неправильно и неэтично. Но и оставлять пациента без внимания я не мог. Нужно бы отправить Фырка посмотреть, что там с ним на самом деле. Но Фырк, как назло, куда-то запропастился. Опять, наверное, отправился по своим важным фамильярским делам.

Эх, надо бы наконец-то узнать, как его можно вызывать принудительно, а то вечно его нет, когда он так нужен.

Раз уж с пациентами пока все было неясно, я решил заняться другим важным делом — подсчитать, сколько же мне еще подвигов нужно совершить для официального получения ранга Подмастерья. Я снова залез в свой профиль в больничной системе.

Так, что у нас тут?

«Количество успешно завершенных случаев оказания помощи под наблюдением старшего целителя — не менее двухсот». У меня на данный момент было… семьдесят три. М-да, даже половины еще нет.

«Стаж работы в ранге Адепта — не менее шести месяцев». Тут еще хуже — я адептом без году неделя. Теоретический экзамен, практический экзамен… В общем, работы непочатый край.

Нужно было поднажать, во что бы то ни стало. Тем более, я заметил одну интересную особенность. Чем чаще я использовал свою «Искру», тем быстрее она восстанавливалась, и тем больше становился ее общий запас.

А после особенно сложных случаев, таких как реанимация Сеньки или вот этот диагностический штурм с Петренко, я чувствовал прямо-таки скачкообразный прирост силы.

Как будто мой внутренний аккумулятор не только заряжался, но и увеличивал свою емкость. Это было странно. По идее, чем больше тратишь, тем медленнее должно восстанавливаться. А у меня все наоборот.

Я подумал, что это, возможно, как-то связано с Фырком. Было такое ощущение, что его присутствие и его диагностика каким-то образом стимулируют рост моей собственной силы. Интересная теория, надо будет ее проверить. Пока я размышлял обо всем этом, мой телефон снова пискнул. Сообщение от Вероники.

Я открыл его и… моя челюсть натурально отвисла. На экране красовалась фотография Вероники. В униформе фельдшера, с расстегнутым на пару верхних пуговиц воротом так, что открывался весьма соблазнительный вид на ее грудь, и с такой озорной улыбкой на губах, что у меня сразу все напряглось в… ну, вы поняли.

Подпись гласила: «Скучаю по своему герою! Может, повторим вчерашний сеанс исцеления? Только на этот раз у меня дома. Обещаю быть очень послушной пациенткой!»

И снова подмигивающий смайлик.

Я усмехнулся. Ну, Вероника, ну, дает! Кажется, мои целительные способности произвели на нее неизгладимое впечатление. А где это она? Ого! Неужели прямо в карете скорой помощи. Надеюсь, Сергеич и ее новая напарница ничего не видят.

«Вероника, это очень заманчивое предложение, — быстро набрал я ответ, стараясь передать свой энтузиазм. — И я бы с огромным удовольствием. Но пока не знаю, во сколько сегодня освобожусь — первый день в хирургии, сам понимаешь, могут и задержать. Как только буду понимать по времени, сразу тебе напишу».

Ответ прилетел почти мгновенно. Еще одна фотография. На этот раз на ней было видно кружевное белье, и поза ее была еще более… откровенной.

«Буду ждать твоего сообщения, мой личный лекарь! И постарайся не слишком задерживаться, а то пациентка может начать скучать и придумывать себе новые болезни, требующие твоего неотложного вмешательства!»

Да уж, эта девушка умела держать в напряжении. Захотелось побыстрее разобраться со всеми делами, но я тут же одернул себя — пациенты превыше всего. И тут дверь в ординаторскую распахнулась, и на пороге появились Шаповалов и его хомяки. Вид у всех был уставший, но довольный.

— Ну что, Разумовский, — Шаповалов подошел ко мне и даже как-то по-свойски хлопнул по плечу. — Поздравляю! Твой диагноз полностью подтвердился! Мы только что закончили операцию — профессор Заславский настоял на повторной ревизии и удалении того лимфоузла. И это действительно оказалась болезнь Кастлемана. Так что ты, можно сказать, спас пациенту жизнь. Молодец!

Я лишь кивнул — сам факт, что пациент выжил, был лучшей наградой.

— Но, — тут же добавил он, и в глазах его снова мелькнул знакомый насмешливый огонек, — не обольщайся. Это была чистой воды случайность, попадание пальцем в небо. И не факт, что в следующий раз тебе так же повезет. В хирургии интуиция — это, конечно, хорошо, но главное — знания и опыт. А у тебя, как у адепта, ни того, ни другого пока нет. Так что, чтобы ты тут у нас от безделья не зачах и не возомнил о себе слишком много, я решил тебя немного простимулировать. В общем, Разумовский, за проявленную инициативу и нестандартное мышление ты награждаешься… Барабанная дробь! Та-дам! Ночным дежурством!

Глава 14

То, что Шаповалов оставит меня на ночное дежурство, не стало для меня какой-то уж большой неожиданностью. Классический прием дедовщины от старого хирурга, который решил таким образом показать молодому да раннему, кто в доме хозяин.

Я даже возражать не стал. Пусть себе тешится, если ему так хочется поиграть в строгого начальника. В первый рабочий день в новом отделении, да еще и после такого моего триумфа с диагнозом Петренко, это было даже своего рода признанием.

По крайней мере, он начал воспринимать меня всерьез, а не как пустое место или очередного хомяка. И на том спасибо. Хотя, если честно, в дальнейшем я не собирался позволять ему так со мной обращаться.

Одно дело — проявить уважение к старшему по рангу и опыту (хотя насчет опыта я бы еще поспорил, учитывая их прокол с Петренко), и совсем другое — позволять садиться себе на шею.

Нужно будет при случае аккуратно, но твердо дать ему понять, что я не мальчик для битья и что со мной нужно считаться. А то так и останусь для них всех четвертым хомяком, вечно бегающим на побегушках и получающим самые неблагодарные задания. Такого я допустить никак не мог. Моя репутация, пусть пока и неофициальная, стоила гораздо больше.

Единственное, что меня немного беспокоило в связи с этим внезапным дежурством, — это Морковка, моя рыжая и наглая сожительница. Но и тут, к счастью, особых поводов для волнения не было.

Морковка была кошкой с улицы, дамой опытной и самостоятельной. Пропитание она себе находила мастерски, да и форточка на кухне у меня почти всегда была приоткрыта для ее вольных прогулок.

Так что с голоду она точно не пропадет. Разве что обидится на мое долгое отсутствие и в отместку погрызет мои любимые тапки. Но это уже издержки совместного проживания с независимой кошачьей личностью.

Как по заказу, тему моего особого положения тут же подняла Белочка-Борисова, главная ботаничка и, похоже, самая сообразительная из всей троицы хомяков.

— Игорь Степанович, — она посмотрела на Шаповалова своими огромными, наивными глазами, в которых, однако, уже читался недетский интерес. — А раз вы оставляете адепта Разумовского на ночное дежурство вместо нас, это значит… что он тоже претендует на одно из трех мест в вашей постоянной команде?

Шаповалов хмыкнул и одарил Борисову снисходительным взглядом.

— А ты у нас, Борисова, оказывается, не только в учебниках умные мысли вычитываешь, но еще и мои далеко идущие кадровые планы разгадывать научилась! — отвесил он ей очередной «любезностью». — Похвально, похвально! За такую проницательность тебе полагается… почетное право первой задавать Разумовскому каверзные вопросы на утренней пятиминутке! Шучу, конечно. Но мысль твою я понял. Да, Разумовский, как бы это прискорбно для некоторых ни звучало, — тут он выразительно посмотрел на остальных хомяков, — действительно рассматривается как кандидат в мою команду. Если, конечно, переживет сегодняшнюю ночь и не сбежит обратно на свою скорую, плакаться в жилетку Волкову.

Тут, кажется, и до Пончика-Величко наконец-то дошло, что к чему. Его круглое лицо вытянулось, а на лбу выступила испарина.

— Как это претендует? — пролепетал он. — Но ведь мест же всего три! А нас теперь четверо! Значит, кто-то из нас может и не попасть?

— Браво, Величко! — Шаповалов картинно похлопал в ладоши. — Да ты у нас сегодня просто гений дедукции! Шерлок Холмс в штанах на два размера больше! За такую невероятную сообразительность тебе полагается главный приз… — Шаповалов сделал паузу, обводя интерна насмешливым взглядом, — … ты будешь ответственным за то, чтобы кофе в ординаторской никогда не заканчивался! И чтобы он был всегда горячим и вкусным! Если я хоть раз увижу пустую кофеварку или, не дай бог, попробую какую-нибудь бурду, пеняй на себя, Величко! Будешь до конца ординатуры мне воду из кулера носить! Вручную! С первого этажа!

Пончик только жалобно пискнул и еще больше втянул голову в плечи, кажется, представив себе эту незавидную перспективу. Борисова и Фролов украдкой хихикнули.

Все трое — Борисова, Фролов и Величко — теперь смотрели на меня с нескрываемым интересом, смешанным с опаской и, возможно, даже легкой враждебностью. Шаповалов же, удовлетворенный произведенным эффектом, буркнул что-то вроде «развлекайтесь, детишки» и вышел из ординаторской, оставив нас переваривать новости.

— Ну что, двуногий, похоже, ты тут произвел фурор! — Фырк, который до этого сидел смирно, теперь не мог скрыть своего восторга. — Мало того, что диагноз гениальный поставил, так еще и местным «звездам» хирургии нос утер! А теперь еще и за место под солнцем будешь с этими хомяками бороться! Ох, чувствую, это будет весело! Я с удовольствием посмотрю, как ты их всех элегантно размажешь по стенке! Могу даже ставки принимать!

Я только вздохнул.

Вот только этого мне сейчас и не хватало — натуральные крысиные бега за место в команде Шаповалова. Не дай бог, еще кто-нибудь из больницы тотализатор устроит.

Сам-то я за это место не особо беспокоился, да и вообще, если честно, не слишком-то и стремился попасть именно к Шаповалову. Мне главное было зацепиться в хирургии, получить доступ к операционной, к сложным случаям, к знаниям. А уж с кем работать — это дело второе.

Но вот эти трое… они теперь видели во мне конкурента. И это могло создать определенные проблемы. Не хотелось бы, чтобы они из-за какой-то глупой зависти или страха потерять место начали мне пакостить. Это могло бы отразиться и на пациентах, а этого я допустить никак не мог.

* * *

Когда смена уже давно закончилась, и большинство сотрудников больницы разъехались по домам, трое молодых ординаторов — худенькая, но решительная Алина Борисова, нервный и долговязый Максим Фролов и полноватый, вечно чем-то озабоченный Семен Величко — вышли из главного корпуса больницы. На улице было сыро и промозгло. Мелкий, противный дождик, начавшийся еще днем, теперь превратился в настоящий летний ливень.

— Фух, ну и денек! — Фролов поежился и поднял воротник своей старенькой куртки. — Хорошо хоть, сегодня не мы дежурим!

— Я бы на твоем месте так не радовалась, Макс, — Алина Борисова хмуро посмотрела на него из-под капюшона. — Остался дежурить тот, у кого сейчас больше всего шансов попасть в команду Игоря Степановича. И это, увы, не мы.

— Да, этот Разумовский… — подхватил Семен Величко, вытирая мокрым рукавом очки. — Он же сегодня просто звездой был! Сначала этот Петренко с его аденомой, которую он так лихо в болезнь Кастлемана превратил. А потом еще и на УЗИ этот лимфоузел нашел, который Алинка полчаса разглядеть не могла. Шаповалов хоть и рычал на него в начале, но я видел — он впечатлен. Очень впечатлен.

Фролов только отмахнулся.

— Да ладно вам! Просто повезло ему разок! Обычный адепт, выскочка! Мало ли таких было! Завтра же на чем-нибудь проколется, вот увидите!

Алина резко остановилась и влепила Фролову такой увесистый подзатыльник, что тот чуть не выронил свою сумку.

— Ты что, совсем дурак, Фролов⁈ — возмущенно зашипела она. — Какое «повезло»⁈ Ты сам-то хоть одного такого «везучего» адепта видел, который бы в первый же день в хирургии ставил диагнозы, от которых у профессоров челюсти отвисают⁈ А история с мальчишкой Ветровым⁈ Он же ему жизнь спас на операционном столе! А биопсию как он сегодня брал, ты видел⁈ Я рядом стояла, ассистировала! Он же иглой орудовал, как заправский хирург! Каждый прокол — точно в цель! Он даже в такт дыханию пациента попадал, чтобы игла не смещалась! Этому в академии не учат, Максим! Это либо талант, либо… либо огромный опыт, которого у него, по идее, быть не должно! Так что этот Разумовский точно попадет в команду Шаповалова, можешь не сомневаться!

Фролов потер ушибленный затылок и жалобно посмотрел на нее.

— Бли-ин… И что теперь делать? Я так хотел к Шаповалову в команду… Это же так престижно!

— Да, — вздохнул Величко. — Я тоже очень хотел. Игорь Степанович, конечно, зверь, но хирург он от бога. У него есть чему поучиться.

Алина на мгновение задумалась, кусая губу.

— Может, у него и есть опыт и знания, о которых мы не знаем, — наконец произнесла она, и в голосе ее прозвучали какие-то новые, стальные нотки. — Но он один. А нас — трое. И в этом наша сила. Мы должны держаться вместе.

— Ты что, предлагаешь… против него как-то… действовать? — испуганно прошептал Величко. — Но ведь… ведь главное же пациент! Мы не можем из-за своих амбиций…

— Да, Семён прав! — тут же подхватил Фролов. — Пациенты не должны страдать из-за наших разборок!

— А кто говорит, что они будут страдать⁈ — Алина резко оборвала их. — Я не предлагаю ему палки в колеса ставить или диагнозы подтасовывать! Мы же не звери какие-то! Но и сидеть сложа руки и смотреть, как какой-то адепт занимает наше место, я тоже не собираюсь! Я пока не знаю, что именно мы будем делать. Но одно я знаю точно — я тоже хочу в команду Шаповалова. И я буду за это бороться. А этот Разумовский… он теперь мой конкурент. Такой же, как и вы двое. И я не буду восхищаться им и заглядывать ему в рот! Понятно⁈

Фролов и Величко только молча кивнули, испуганно глядя на свою обычно тихую и скромную коллегу, в глазах которой сейчас горел недобрый огонь.

* * *

Ночное дежурство в хирургическом отделении началось на удивление спокойно. Никаких экстренных операций, никаких внезапных ухудшений. И помимо горячих фото Вероники, которые она без устали мне отправляла, меня ничего не будоражило. Так она «заполняла пустоту», как она сама выразилась.

Я сделал плановый обход по палатам, проверил назначения, посмотрел на свежепрооперированных.

Из тяжелых был только тот самый Петренко Степан Захарович, которому мы с Фырком так удачно поменяли диагноз с «опухоли надпочечника» на «болезнь Кастлемана». Он, кстати, чувствовал себя значительно лучше, температура спала, и он даже пытался шутить с дежурной медсестрой, когда пришел в себя.

Остальные пациенты мирно спали или тихонько постанывали во сне, их раны заживали по плану, без особых эксцессов. В общем, тишь да гладь, да божья благодать. Если не считать Фырка, конечно.

Этот пушистый комментатор, кажется, решил наверстать упущенное за время своего отсутствия и теперь трещал без умолку, отпуская ехидные замечания по поводу каждого пациента, каждой медсестры и даже каждой капельницы, уныло висящей на штативе.

— Ну что, двуногий, нравится тебе такая хирургия? — не унимался он, пока я шел по полутемному коридору отделения, знакомясь с его планом и расположением палат. — Тоска зеленая! Ни тебе кровищи, ни тебе кишок наружу, ни тебе предсмертных хрипов! Скукота смертная! Я уж думал, тут у вас каждую ночь триллеры разыгрываются, а тут — тихий час, как в детском саду!

— Не каркай, Фырк, — мысленно остановил я его. — В медицине, знаешь ли, затишье — это хорошо. Значит, все идет по плану, и пациенты выздоравливают. А экшена мне и на скорой хватило.

— Ну да, ну да, пациенты выздоравливают! — передразнил он. — Как будто тебе это интересно! Тебе же подавай загадки, интриги, расследования! Чтобы мозг кипел, а «Искра» из ушей валила! А тут что? Померил давление, поменял повязку, пожелал спокойной ночи… Тьфу! Да в любом захолустном морге и то веселее!

Я только вздохнул. Этот Фырк был неисправим. Но, если честно, в чем-то он был прав. Такая вот рутинная работа, хоть и необходимая, не приносила мне того профессионального удовлетворения, к которому я привык. Мне нужны были вызовы, сложные случаи, где я мог бы применить свои знания и опыт в полной мере.

— Знаешь, Фырк, — сказал я, останавливаясь у окна и глядя на ночной город. — А ведь подход к медицине везде примерно одинаковый. Что в моем мире, что в этом. Только вот приоритеты у некоторых коллег иногда бывают немного смещены. Для меня, например, пациент всегда был и будет на первом месте. Его здоровье, его жизнь. А для некоторых важнее карьера, деньги, собственное эго…

— О, да ты у нас философ, двуногий! — Фырк удивленно посмотрел на меня. — «В моем мире», говоришь? А ты что, из другого мира, что ли?

— Мне казалось ты знал, что я не из этих мест, — я усмехнулся. — Расслабься Фырк. Я инопланетянин, замаскировавшийся под адепта. Или путешественник во времени.

— Да не может быть! — Фырк уставился на меня своими огромными синими глазищами, в которых плескалось наигранное изумление. Этот лохматый паразит притворялся! Похоже он прекрасно знал, что я из другого мира. — Ты серьезно⁈ Ты действительно из другого мира⁈ А какой он, тот твой мир? Там тоже есть такие же… э-э-э… больницы? И такие же… пациенты? А магия там есть? А бурундуки говорящие?

— Хватит увиливать, Фырк, — я скрестил руки на груди. — Давай начистоту. Ты что-то знаешь о других мирах, не так ли? Иначе откуда у тебя такие познания в человеческой натуре и такая осведомленность о том, что происходит в этой больнице еще до того, как я сюда попал? Я уж не говорю о твоем знании вещей которые в этом мире отсутствуют.

— А тебе-то какое дело, любопытный ты наш Варвара, которому на базаре нос оторвало? — Фырк нахохлился. — Мои знания — это мои знания! И я не обязан ими делиться с каждым встречным-поперечным адептом!

— Я не каждый встречный, Фырк. Я тот, к кому ты привязался, как ты сам выразился. И я действительно бывал в другом мире. И я знаю, что ты об этом знаешь. Так что, как видишь, ничего сверхъестественного в этом нет. Теперь твоя очередь колоться. Из какого ты измерения или, может, с какой планеты? Альфа Центавра? Туманность Андромеды? Или ты вообще местный, просто очень начитанный и обладаешь даром телепортации?

Фырк уставился на меня своими огромными синими глазищами, в которых плескалось такое неподдельное изумление, что я едва сдержал улыбку.

— Да не может быть! — пискнул он притворно. — Ты всё-таки был в другом мире?

— Не ломай комедию, Фырк! Я абсолютно серьезно, — кивнул я. — И, поверь, это гораздо интереснее, чем твои «совещания с главным бурундуком всея Империи». Так что, давай, выкладывай. Кто ты такой на самом деле?

— Ну… э-э-э… это совершенно секретная информация! — Фырк явно был в замешательстве, но все еще пытался сохранить хорошую мину при плохой игре. — Я дал подписку о неразглашении! Да-да! Самую страшную, магическую! Если я проболтаюсь, то превращусь в обычную, не говорящую белку! А это, знаешь ли, для такого гения, как я, хуже смерти!

— Ладно-ладно, верю, — я решил пока не давить на него. Все равно он сейчас ничего толком не скажет. Но то, что он так занервничал и начал выдумывать какие-то подписки, только укрепило меня в мысли, что я на правильном пути. — Можешь пока оставить свои тайны при себе. Но имей в виду, я все равно докопаюсь до правды. Рано или поздно.

Фырк что-то недовольно пробурчал себе под нос, но спорить больше не стал. Кажется, я его все-таки немного озадачил. Этот маленький хитрец явно что-то скрывал, и это «что-то» было очень интересным.

Тут я вспомнил про пациента, чья история болезни меня так заинтересовала еще днем. Ага, вот и его палата. Гераськин Семен Петрович, шестьдесят два года, послеоперационный период после резекции желудка по поводу язвы.

— Так, Фырк, хватит философствовать, — я прервал наш увлекательный диалог о множественности миров. — Давай-ка делом займемся. Вот этот пациент, Гераськин. Что-то мне его анализы не нравятся. Анемия нарастает, лейкоциты не снижаются, боли в животе непонятные… А ну-ка, слетай, посмотри, что там у него внутри происходит. Только очень внимательно.

Фырк недовольно фыркнул, но спорить не стал. Видимо, перспектива покопаться в чужих внутренностях его все-таки прельщала больше, чем абстрактные разговоры. Он метнулся в палату и уже через пару минут вернулся, на удивление, какой-то растерянный.

— Странно, двуногий, — пробормотал он, почесывая за ухом. — А я там ничего такого не увидел. Ну, то есть, конечно, послеоперационные изменения, отек небольшой, швы… Но ничего криминального. Кровотечения нет, гнойников тоже, анастомоз состоятельный. Все вроде бы в пределах нормы. Может, ты зря паникуешь?

Это было очень странно. Я был почти уверен, что у Гераськина что-то не так. Анализы намекали на это. Но Фырк… Фырк никогда раньше не ошибался. По крайней мере, в таких вот внутренних осмотрах.

Может, я действительно что-то не так понял в его анализах? Или Фырк что-то упустил? Такого не может быть… или все-таки может? Я задумчиво пошел дальше по коридору, а мысль о Гераськине никак не выходила у меня из головы. Оснований не доверять Фырку у меня пока не было. Но и своим врачебным чутьем я привык не пренебрегать.

Когда я проходил мимо сестринского поста, меня окликнула Кристина Волкова. Она, оказывается, тоже сегодня дежурила. Выглядела она, как всегда, сногсшибательно, даже в простом медицинском халате и без капли макияжа.

— О, Илья, а ты что здесь делаешь? — она удивленно посмотрела на меня. — Я думала, ты уже спишь без задних ног после своего триумфа.

— Какой уж тут сон, Кристина, — я улыбнулся. — Работа не ждет.

— Да уж, — она хихикнула. — О тебе сегодня вся больница говорит! Первый день в хирургии — и сразу такое! Шаповалов, говорят, до сих пор в себя прийти не может! Говорят, он даже в восторге от тебя, хоть и виду не подает! А это, знаешь ли, редкость! Он у нас обычно всех только критикует!

— Ну, не знаю, не знаю, — я пожал плечами. — По-моему, он просто решил меня немного повоспитывать, оставив на ночное дежурство.

— А может, он просто хочет, чтобы такой талантливый лекарь, как ты, был всегда под рукой? — Кристина кокетливо стрельнула в меня глазками. — Кстати, Илья… а у такого красавчика, умницы и, как выяснилось, героя… девушка-то есть? А то у нас тут на тебя уже очередь из желающих выстроилась!

Последний вопрос застал меня врасплох. Я даже немного растерялся. Приятно, конечно, такое внимание, но…

Я уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг на стене над сестринским постом ярко вспыхнул световой сигнал артефакта экстренного вызова, подсветив номер палаты и койко-место. И это была палата…

— Гераськин! — вскрикнула Кристина, мгновенно забыв про все свои заигрывания. — Да что ж такое⁈ Его же завтра выписывать собирались!

* * *

В небольшом, прокуренном баре на окраине города, за столиком в самом темном углу, сидели двое. Один, Григорий Сычев, фельдшер скорой помощи, уже изрядно налакался и теперь что-то громко и неразборчиво бубнил, размахивая руками.

Второй, Федор Максимович Волков, Старший врач смены той же скорой, пил медленно, с достоинством, но глаза его тоже подозрительно блестели.

Он умел пить и огромный опыт в этом деле позволял ему сохранять относительную трезвость даже после нескольких изрядных порций местного пойла.

— … И вот этот… этот хмырь… Разумовский, чтоб его! — Сычев стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы. — Выскочка! Салага! А гонору-то, гонору! Учит меня, старого волка, как работать! Да я на этой скорой… я еще до того, как он пешком под стол ходил… Я… ик… жизни спасал! А он… он меня перед бароном опозорил! Денег лишил! А теперь еще и в хирургию эту свою проклятую умотал! Из-за него мне теперь с этой… с этой соплюхой Яковлевой кататься приходится! Она же ни черта не умеет! Только глазами хлопает да хихикает!

Волков молча кивнул, подливая себе еще немного в стакан.

— Да, Гриша, ты прав, — его голос был на удивление спокоен, но в нем слышались стальные нотки. — Этот Разумовский… он и мне подгадил своим уходом. Панкратов теперь всю плешь проел — где, мол, я ему замену найду такую же талантливую? А то, что этот талант мне всю дисциплину в смене развалил, никого не волнует! Из-за него теперь и ты страдаешь, и мне головная боль.

— Вот-вот! — Сычев снова стукнул кулаком по столу. — Страдаю! Из-за него я теперь вкалываю за двоих! А он там, в своей хирургии, небось, не делает ничего! Несправедливо это, Федор Максимыч! Ох, как несправедливо!

Так, слово за слово, жалоба за жалобой, они и пришли к единодушному выводу: адепт Разумовский, этот наглый выскочка, должен понести суровое, но справедливое наказание за все свои прегрешения.

Волков подозвал официанта и заказал еще по одной. А когда им принесли выпивку, он поднял свой стакан, посмотрел на Сычева каким-то очень недобрым взглядом и произнес:

— Ну, ничего, Григорий. Не переживай. Есть у меня один проверенный метод давления на таких вот слишком умных и прытких персонажей. Не мытьем, так катаньем. Скоро он свое получит. Ой, как получит! Так получит, что мало не покажется! Размажу его и ни один Киселев его не спасет!

Глава 15

Я и Кристина, не сговариваясь, бросились в палату. Сердце у меня неприятно екнуло. Кажется, мое врачебное чутье снова меня не подвело.

В палате Гераськин лежал на кровати, скорчившись, лицо его было землистого цвета, покрыто крупными каплями пота. Он тяжело, прерывисто дышал, издавая тихие стоны, и судорожно вцепился руками в простыню.

— Семен Петрович, что с вами? Где болит? — я склонился над ним, одновременно быстро оценивая его состояние. Кристина уже суетилась рядом, подключая монитор.

— Фырк, быстро внутрь! Докладывай! — мысленно скомандовал я своему невидимому помощнику.

Гераськин с трудом приоткрыл мутные глаза, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

— Гос… господин лекарь… — прохрипел он, и его губы скривились в гримасе боли. — Везде… Живот… горит… Плохо… очень…

Больше он ничего сказать не смог, только снова застонал, и его дыхание стало еще более частым и поверхностным. Было очевидно, что на мои вопрос у него не хватит сил ответить, да и времени на это у нас не было. Ситуация развивалась стремительно.

Пульс на лучевой артерии едва прощупывался, нитевидный, зашкаливал за сто двадцать ударов в минуту. Давление, как показал быстро подключенный Кристиной монитор, рухнуло до критических цифр. Кожа была холодной и липкой на ощупь. Шок во всей его неприглядной красе.

— Двуногий, там катастрофа! — раздался в голове панический вопль Фырка, который, видимо, уже успел провести свою экспресс-диагностику. — Шов на желудке, где его с кишкой сшивали, разошелся к чертовой матери! Дыра, как в моей норе! Оттуда все содержимое — и кровь, и желчь, и непереваренные остатки вчерашнего ужина — хлещет прямо в живот! Там уже целый тазик этой гадости набрался! Перитонит, мать его! И кровотечение неслабое!

Несостоятельность анастомоза. Как я и предполагал, читая его анализы. Только теперь это уже не подозрение, а самый настоящий форс-мажор, требующий немедленного вмешательства.

— Кристина, это несостоятельность гастроэнтероанастомоза с развитием перитонита и внутренним кровотечением! — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, хотя ситуация была критической. — Срочно второй широкий венозный доступ! Начинаем массивную инфузию кристаллоидов и коллоидов! Кислород через маску, максимальный поток! Готовь обезболивающие и антибиотики широкого спектра! И немедленно вызывай дежурного хирурга! Каждая минута на счету!

Кристина, хоть и была немного напугана, но действовала быстро и четко, как хорошо отлаженный механизм. Она тут же принялась выполнять мои указания, ее руки мелькали с поразительной скоростью.

Я и сам не стоял без дела.

Пока Кристина возилась с одной рукой пациента, я взял другую, пытаясь найти подходящую вену для второго катетера. Вены у Гераськина на фоне шока спрятались, стали тонкими и ломкими. Мои хирургические навыки тут пришлись как нельзя кстати, но даже с ними попасть в спавшуюся вену было непросто.

Одновременно я пытался хоть как-то стабилизировать его состояние магией. Мои силы подмастерья были невелики, особенно после напряженного дня, но сидеть сложа руки я не мог.

Я приложил ладонь к его груди, концентрируя свою скудную «Искру», пытаясь поддержать угасающее сердце, немного стабилизировать давление, снять хотя бы часть адской боли, которая искажала его лицо.

Это было все равно что пытаться удержать решетом воду. Энергия утекала, как песок сквозь пальцы, давая лишь мимолетное, едва заметное облегчение. Гераськин все так же стонал, его тело покрывалось холодным потом, а показатели на мониторе продолжали пугать.

Я быстро пропальпировал его живот. Твердый, как доска, резко болезненный при малейшем прикосновении. Классические симптомы раздражения брюшины. Перитонит во всей своей красе. Шансов у него без экстренной операции было немного.

Мой внутренний резерв «Искры» таял на глазах. Я чувствовал, как по лбу катятся крупные капли пота, а перед глазами начинают плясать цветные круги. Еще немного, и я просто отключусь.

— Держись, Семен Петрович, держись, — шептал я, из последних сил направляя остатки энергии в его измученное тело.

— Илья, тебе плохо? — Кристина, закончив с катетером, с тревогой посмотрела на мое бледное лицо. — Ты весь мокрый!

— Мана… почти на нуле, — с трудом выдавил я. — Не могу… его удержать…

И тут Кристина сделала то, чего я от нее никак не ожидал. Она быстро подошла ко мне, взяла мою руку и прижала ее к своей груди. Я почувствовал, как от нее ко мне потек теплый, живительный поток энергии. Не сильный, но достаточный, чтобы немного восстановить мои силы.

— Держи, — тихо сказала она. — Это все, что я могу. У нас, медсестер, Искра слабая, только на поддержание и небольшую подпитку хватает. Но тебе сейчас нужнее.

Я с благодарностью посмотрел на нее. Да уж, медсестры в этом мире, похоже, действительно не блистали боевыми или сложными целительскими заклинаниями, но вот так поделиться своей жизненной силой с тем, кто на передовой, — это они умели.

И это было очень ценно.

Приток свежей энергии позволил мне продержаться еще немного, продолжая свои отчаянные попытки стабилизировать Гераськина до прихода основной помощи.

— Да, Кристина, ты молодец, — я ободряюще кивнул ей, когда она ловко подключила вторую систему с раствором. — Теперь главное — продержаться до прихода хирургов.

Она посмотрела на меня с таким восхищением, будто я только что в одиночку остановил землетрясение.

— Илья, ты так уверенно всем командуешь! И твоя магия… как будто ты не адепт вовсе, — прошептала она.

Я только усмехнулся. Если бы она знала…

Через несколько минут, которые показались нам вечностью, в палату ввалился заспанный и явно недовольный дежурный хирург — мужчина лет сорока, с немного помятым лицом и значком Целителя второго класса на халате.

Я его раньше не видел. Скользнул взглядом по бейджику — Арсений Валерьевич Зубов.

— Что у вас тут стряслось, коллеги? — недовольно пробурчал хирург, зевая. — Опять адепты панику разводят на пустом месте?

Я быстро и четко доложил ему ситуацию: анамнез пациента, динамика его состояния за последние дни и мои подозрения по анализам, текущая клиническая картина, данные Фырка, которые я, естественно, преподнес как свои точные диагностические выводы, основанные на глубоком анализе и интуиции. Предварительный диагноз — несостоятельность анастомоза, перитонит, гиповолемический шок.

Зубов выслушал мой краткий доклад с плохо скрываемым скепсисом, но вид пациента его явно встревожил.

— Да, картина не из приятных, — пробормотал он, быстро оценивая показатели на мониторе и бледное, покрытое испариной лицо Гераськина. — Ну-ка, посмотрим, что тут у нас…

Он решительно положил руки на напряженный живот пациента, и я увидел, как вокруг его ладоней заплясали голубоватые искорки «Искры». Зубов явно пытался своей магией снять спазм, унять боль, возможно, даже «прощупать» источник проблемы. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос, его лицо покрылось потом.

— Черт… не поддается… — прошипел он сквозь зубы, но рук не убирал, продолжая свои магические пассы. — Что за дрянь… Как будто стена…

Пока он колдовал, пытаясь пробиться сквозь защитные реакции организма пациента, я решил не терять времени.

— Арсений Валерьевич, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но настойчиво, — я практически уверен, что это несостоятельность анастомоза. Анализы, которые я видел еще днем, уже указывали на скрытое кровотечение и нарастающее воспаление. А сейчас, судя по клинике шока и выраженному перитониту, произошел либо массивный прорыв содержимого в брюшную полость, либо усилилось кровотечение.

— Да погоди ты со своей несостоятельностью, адепт! — отмахнулся от меня Зубов, не прекращая своих магических манипуляций. Он явно не хотел признавать, что его магия не дает эффекта. — Может, это просто острый панкреонекроз так разыгрался… или тромбоз… Сейчас я его… сейчас…

Но живот Гераськина оставался таким же каменным, а показатели на мониторе не улучшались, скорее наоборот. Зубов все сильнее хмурился, его дыхание стало прерывистым от напряжения.

— Арсений Валерьевич, пожалуйста, поверьте мне! — я повысил голос, чувствуя, что мы теряем драгоценные минуты. — Каждая секунда промедления может стоить Семену Петровичу жизни! Если это действительно несостоятельность, а я в этом не сомневаюсь, то никакая консервативная или магическая терапия здесь не поможет! Нужна немедленная релапаротомия, санация брюшной полости и ушивание дефекта! Иначе мы его потеряем!

И тут, когда Зубов, кажется, уже был на грани того, чтобы признать свое бессилие, но все еще не решался на радикальные меры, в наш напряженный диалог неожиданно вмешалась Кристина.

Она подошла к Зубову, и ее голос, обычно такой мягкий и немного кокетливый, теперь звучал на удивление твердо и уверенно.

— Арсений Валерьевич, — начала она, глядя ему прямо в глаза, — я, конечно, всего лишь медсестра, и адепта Разумовского знаю только первый день, но… Поверьте, то, что он сделал сегодня утром с пациентом Петренко, — это было невероятно! Он, будучи адептом, поставил диагноз, который не смогли увидеть даже опытные целители, и этот диагноз подтвердился! А сейчас… сейчас, до вашего прихода, он один, практически на исходе своих магических сил, делал все возможное, чтобы стабилизировать Семена Петровича! Он действовал быстро, четко и очень грамотно, как настоящий, опытный лекарь! Пожалуйста, прислушайтесь к нему! Он точно знает, что говорит, даже если он всего лишь адепт! Нельзя терять время!

Зубов, тяжело дыша, наконец-то отнял руки от живота Гераськина. По его лицу градом катился пот.

— Черт! — выдохнул он, с отчаянием глядя на пациента, потом на меня, потом на Кристину. — Действительно. Не получается! Магия не берет. Как будто там… все очень плохо… Похоже, вы оба правы. Какая, к дьяволу, консервативная терапия! Срочно в операционную! Волкова, живо! Анестезиологов! Операционную сестру! Готовьте все для экстренной релапаротомии! А ты, Разумовский… — он с каким-то новым выражением посмотрел на меня, — молодец. Не испугался.

— Дошло наконец-то до этого барана в белом халате! — тут же ехидно прокомментировал Фырк у меня в голове. — А то так бы и колдовал над бедным мужиком, пока тот окончательно кони не двинул! Дурень!

Я мысленно с ним согласился и с облегчением выдохнул. Получилось! А Кристина просто умница!

Поднялась суета. Гераськина тут же экстренно повезли в операционную.

Я уже было собрался идти с ними — в конце концов, это я поставил диагноз, и я должен был присутствовать на операции, хотя бы в качестве ассистента. Но Зубов остановил меня у самого входа в операционный блок.

— Так, Разумовский, а вы остаетесь здесь, на отделении, — его голос был строгим, но в нем уже не было прежнего скепсиса. — Вы свою работу сделали, диагноз поставили, первую помощь оказали. Молодец. Но на эту операцию пойдет основная дежурная бригада. У вас, как у адепта, пока еще недостаточно официального опыта и допуска для таких серьезных вмешательств. Так что не обижайтесь. Оставайтесь здесь, присмотрите за остальными пациентами. Здесь тоже могут понадобиться ваши светлые мысли.

Я хотел было возразить, сказать, что мой опыт позволяет мне ассистировать на операциях любой сложности, но вовремя прикусил язык. Спорить сейчас было бесполезно.

Когда Гераськина экстренно укатили в операционную, я, проводив его сочувствующим взглядом, вернулся в ординаторскую. Кристина Волкова, все еще немного бледная после пережитого, но с блестящими от какого-то нового чувства глазами, смотрела на меня так, будто я только что воскресил ее любимого хомячка.

Она ничего не сказала, только как-то особенно тепло улыбнулась, и в этой улыбке было столько всего — и благодарность, и восхищение, и, кажется, еще что-то, чего я пока не мог до конца понять. Я кивнул ей в ответ и прошел к своему временному рабочему месту за компьютером.

Фырк тут же материализовался на спинке кресла, всем своим видом изображая крайнюю степень возмущения.

— Ну, двуногий, ну ты даешь! — проскрипел он у меня в голове. — Я тут, можно сказать, жизнь этому Гераськину спас, точный диагноз поставил, а ты меня даже не похвалил! Ни одного доброго слова! А ведь если бы не я, вы бы до сих пор гадали, отчего у него живот болит! Неблагодарные!

Я мысленно усмехнулся. Кажется, мой пушистый компаньон ревновал меня к Кристине и ее восхищенным взглядам.

— Фырк, ты же знаешь, что твоя помощь неоценима, — постарался я его успокоить. — Без тебя я бы, конечно, заподозрил неладное по анализам, но поставить такой точный диагноз так быстро… это было бы невозможно. Так что ты — настоящий герой. Просто я не люблю разбрасываться громкими словами.

— Ну, если так… — Фырк немного смягчился, но все еще дулся. — Тогда в следующий раз требую официального признания моих заслуг! С занесением в личное дело и премией в виде двойной порции орешков!

— Договорились, — кивнул я. — А сейчас у меня к тебе серьезный разговор. Почему ты тогда, когда я тебя просил посмотреть Гераськина в первый раз, ничего не увидел? Ведь проблема уже была, судя по его состоянию.

Фырк как-то сразу сник. Его пушистый хвост поник, а ушки виновато прижались к голове.

— Я не знаю, двуногий, — пробормотал он, и в его голосе прозвучали незнакомые мне до этого нотки растерянности и… стыда? — Я смотрел… честно смотрел! Но ничего такого не увидел. Только обычные послеоперационные изменения, небольшой отек. А вот эту дырку в анастомозе… ее как будто не было! Или я просто ее не заметил.

Он выглядел таким расстроенным, что мне даже стало его немного жаль. Кажется, этот случай действительно выбил его из колеи. Он, видимо, привык считать себя непогрешимым диагностом, а тут — такой прокол.

— Может, я устал? — неуверенно предположил он. — Или моя чуйка дала сбой? Я не знаю, двуногий, правда, не знаю. Мне так стыдно…

И с этими словами он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив меня в полном недоумении. Такого с ним еще не бывало. Он никогда не признавал своих ошибок, а только еще больше язвил и отшучивался.

А тут — такое самобичевание. Странно.

Я остался один в пустой ординаторской, размышляя над поведением Фырка. Мог ли он действительно не увидеть такую серьезную проблему из-за простой невнимательности? Вполне возможно.

В конце концов, он хоть и дух (или кто он там на самом деле), но не всевидящее око. И он тоже может ошибаться, как и все мы. А это значит, что слепо доверять его диагнозам нельзя. Его нужно контролировать, перепроверять, использовать его как очень точный, но все же вспомогательный инструмент. Не волшебную палочку, которая решает все проблемы одним махом, а скорее, глаза, которые видят то, что скрыто от меня, но которые нужно направлять и проверять.

И еще одна мысль не давала мне покоя. Фырк всегда производил впечатление очень старого, опытного и всезнающего существа. А тут — такая детская растерянность и обида. Как будто он не такой уж и опытный, как хочет казаться. Как будто он сам еще учится.

Интересная теория.

Остаток дежурства прошел на удивление спокойно. Никаких экстренных вызовов, никаких форс-мажоров. Я сделал еще один обход, проверил назначения, заполнил необходимые бумаги. Пациенты мирно спали, и даже Фырк больше не появлялся, видимо, переживая свою трагедию где-то в астрале.

Единственным развлечением для меня были периодические встречи с Кристиной Волковой на сестринском посту. Она, кажется, окончательно убедилась в моих экстраординарных способностях и теперь смотрела на меня с плохо скрываемым обожанием.

И каждый раз, когда я проходил мимо, она, как бы невзначай, облизывала свои пухлые губки и строила мне такие глазки, что у меня самого начинало немного зудеть… Ну в общем, вы поняли. Да уж, с этой девушкой скучать точно не придется.

Под утро, когда до конца моего показательного дежурства оставалось всего пара часов, мне все-таки удалось немного вздремнуть прямо в старом скрипучем кресле в ординаторской. Сказалась усталость от предыдущего суматошного дня и бессонной ночи с Вероникой, да и ночное происшествие с Гераськиным добавило адреналина, который теперь сменился приятной тяжестью во всем теле.

Проснулся я оттого, что затекла шея. С твердым намерением сделать последний перед сдачей смены обход, я вышел из ординаторской.

Обойдя палаты и убедившись, что все мои ночные подопечные мирно спят и не выказывают признаков беспокойства, я направился обратно в ординаторскую, чтобы сделать необходимые записи в журнале и подготовиться к приходу дневной смены.

И как раз на полпути, в длинном больничном коридоре, я увидел приближающуюся троицу моих коллег-хомяков. Они шли довольно бодро, о чем-то оживленно переговариваясь, и, завидев меня, кажется, даже немного ускорили шаг, явно стремясь первыми добраться до заветной двери ординаторской.

— О, смотри-ка, двуногий! — Фырк, как ни в чем не бывало, материализовался у меня на плече, сверкая своими наглыми синими глазищами. — А вот и наши труженики тыла пожаловали! Как на работу спешат, прямо любо-дорого посмотреть! Сразу видно — будущие светила медицины!

— С возвращением, Фырк, — я мысленно кивнул ему, но он, кажется, пропустил мое приветствие мимо ушей, увлекшись созерцанием хомяков.

Эти трое действительно почти бегом добрались до двери. Суслик-Фролов, как истинный джентльмен (или просто желая выслужиться перед Белочкой), распахнул перед ней дверь, пропустил ее вперед широким жестом, потом так же галантно пропустил Пончика-Величко.

Но когда в проем двинулся я, Суслик, который, видимо, решил, что его миссия выполнена, резко шагнул вперед, едва не снеся меня с ног. Еще немного, и я бы точно ему врезал, чисто инстинктивно. Да уж, с координацией у этого будущего светила были явные проблемы.

— И вам доброе утро, коллеги! — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально, хотя так и подмывало съязвить что-нибудь по поводу их утренней резвости.

Они только что-то невнятно пробурчали в ответ, даже не посмотрев в мою сторону. Я про себя отметил, что их вчерашнее подобострастное восхищение куда-то испарилось. Теперь они вели себя как-то настороженно и даже немного враждебно.

— Ага, дошло до них наконец-то! — тут же прокомментировал Фырк. — Поняли, хомячки, что ты им не просто милый адепт-герой, а самый настоящий конкурент! И что из-за тебя кто-то из них может пролететь мимо теплого местечка в команде Шаповалова, как фанера над Парижем! Вот и надулись, как мыши на крупу!

Я мысленно с ним согласился.

Похоже, крысиные бега начались. Что ж, мне от этого, как говорится, ни горячо, ни холодно. Я за место в команде Шаповалова не цеплялся, мне главное было просто работать в хирургии и развиваться. А вот то, что эти трое теперь могут начать мне пакостить исподтишка, — это было уже неприятно. Лишь бы под ногами не путались и пациентам не вредили.

Я сел за компьютер, чтобы проверить истории болезней и дождаться Шаповалова. Нужно было официально сдать ему дежурство. Тут Белочка-Борисова, которая до этого с преувеличенным усердием листала какой-то медицинский журнал, вдруг подошла ко мне.

— Илья, — она постаралась, чтобы ее голос звучал как можно более невинно и заботливо.

— А ты чего домой не идешь? Смена же твоя уже закончилась. Устал, наверное?

Я пожал плечами.

— Да нет, не особо. Хочу дождаться Игоря Степановича, сдать ему дежурство, доложить о пациентах. Порядок должен быть.

Тут в разговор влез Суслик-Фролов.

— Да брось ты, Разумовский! — он пытался выглядеть безмятежным. — Не нужно ему ничего сдавать! Адепты и подмастерья на дежурстве — это так, для галочки. Мы же просто учимся, помогаем по мелочи. Никто от нас официальных отчетов не требует.

— Да-да, — поддакнул Пончик-Величко, пытаясь изобразить на своем круглом лице сочувствие. — Ты же, наверное, всю ночь глаз не сомкнул! Устал, как собака! Спать тебе нужно, а не Шаповалова ждать! Он все равно позже всех приходит! Иди домой, отсыпайся!

— А вот это уже чистой воды провокация, двуногий! — тут же встрепенулся Фырк. — Хотят, чтобы ты свалил по-тихому, а они потом Шаповалову на тебя настучат, что ты дежурство бросил и пациентов без присмотра оставил! Вот же гаденыши мелкие! Я на своем веку много всяких интриганов повидал, но чтобы вот так, в открытую…

— Я и сам это прекрасно понимаю, Фырк, — мысленно остановил я его. — Субординация, отчетность, передача смены — это основы. А эти хомяки, похоже, решили сыграть со мной в нечестную игру. Ну что ж, посмотрим, кто кого.

Вслух же я сказал, мило улыбнувшись этой троице:

— Очень польщен вашей заботой, коллеги. Но я все-таки предпочитаю дождаться Игоря Степановича. У меня есть что ему рассказать о прошедшей ночи. Да и порядок есть порядок.

Хомяки тут же как-то скисли и потеряли ко мне всякий интерес. Кажется, они немного расстроились, что их хитроумный план не сработал. А я про себя только усмехнулся. Наивные!

И тут, как по заказу, в ординаторскую вихрем влетел сам Шаповалов. Вид у него был на удивление бодрый и даже какой-то довольный.

— Так, лабораторные животные! — рявкнул он на своих интернов, которые тут же подскочили со своих мест. — Какого черта вы здесь прохлаждаетесь⁈ Пациенты уже заждались ваших умных лиц и гениальных назначений! Это я все в кавычках сказал, если что, — он махнул, думая пальцами обеих рук в воздухе. — Марш по палатам, обход делать! Живо!

Хомяки пулей вылетели из ординаторской, едва не сбив друг друга с ног. Шаповалов проводил их насмешливым взглядом, потом повернулся ко мне.

— А, Разумовский! Еще здесь? Ну, как прошло твое первое боевое дежурство? Никто не умер по твоей вине?

Я встал.

— Доброе утро, Игорь Степанович. Дежурство прошло относительно спокойно. Если не считать одного экстренного случая. Пациенту Гераськину Семену Петровичу ночью стало резко хуже. Мной был поставлен предварительный диагноз: несостоятельность гастроэнтероанастомоза, перитонит. Он был экстренно взят в операционную дежурной бригадой под руководством Арсения Валерьевича Зубова. Насколько мне известно от коллег, диагноз подтвердился, операция прошла, и пациент сейчас находится в реанимации, состояние оценивается как стабильно тяжелое.

Шаповалов удивленно хмыкнул.

— Надо же! Прям-таки спас! — он как-то странно улыбнулся. — А ты, Разумовский, я смотрю, не теряешь времени даром и уже вовсю консультируешь наших дежурных хирургов? Ну что ж, герой, можешь идти домой. Заслужил. А подробности я и так уже знаю. Мне тут Волкова щас целую поэму напела о твоих невероятных диагностических способностях и о том, как ты там чуть ли не в одиночку пациента до операционной дотянул, пока все остальные репу чесали.

Я слегка удивился. Не ожидал такой осведомленности. И уж тем более такой положительной реакции.

— Так что, Разумовский, — Шаповалов подошел ко мне и неожиданно дружелюбно хлопнул по плечу, — иди домой, отсыпайся. Ты сегодня действительно молодец.

— Надо же! — присвистнул Фырк, когда мы с ним вышли из ординаторской. — «Молодец»! Да Шаповалов, похоже, тобой почти восхищается! Вот это поворот!

* * *

Через пару часов, когда утренняя суматоха в отделении немного улеглась, Алина Борисова, Максим Фролов и Семен Величко снова собрались в ординаторской. Игорь Степанович Шаповалов сидел за своим компьютером, углубившись в изучение сложной истории болезни.

Хомяки уже успели сделать обход, выполнить назначения и теперь занимались текущей бумажной работой, исподтишка бросая друг на друга многозначительные взгляды.

Наконец, Алина, самая смелая из троицы, решилась. Она незаметно псыкнула Фролову и Величко, показывая им глазами, чтобы они ее поддержали, и подошла к столу Шаповалова.

— Игорь Степанович, — начала она как можно более вкрадчивым голосом. — А вы это всерьез насчет адепта Разумовского? Вы действительно хотите оставить его у себя в команде?

Шаповалов оторвался от монитора и удивленно посмотрел на нее.

— А что тебя смущает, Борисова? — он усмехнулся. — Боишься конкуренции? Правильно боишься. Этот Разумовский, хоть и адепт, а соображает получше некоторых моих опытных ординаторов. И диагнозы, в отличие от вас троих, ставит правильные. Да еще и такие, что не каждый Мастер-Целитель с первого раза разгадает.

— Но он же всего лишь адепт! — тут же подхватил Фролов, подскакивая со своего места. — У него же практически нет опыта! Он же… он же ничего толком не знает! И не умеет!

— Ошибаешься, Фролов, — Шаповалов снова усмехнулся, но на этот раз как-то очень неприятно. — Похоже, этот адепт знает и умеет побольше вашего. Какая разница, какой у человека ранг, если он реально лечит людей и спасает им жизни⁈ Мне, если честно, глубоко плевать на все эти ваши гильдейские цацки и звания! Мне важен результат! А результат у Разумовского, как мы все сегодня убедились, просто блестящий! К тому же, — он сделал многозначительную паузу, — до меня тут дошли слухи со скорой, что наш Разумовский после того случая с Ветровым уже по уровню «Искры» тянет на полноценного Подмастерья. Просто официально еще не оформился. Так что вопрос его формального ранга — это, я думаю, дело ближайшего времени и некоторой бюрократической возни в Гильдии.

— Но ведь без официальной сдачи экзаменов в Гильдии его ранг дальше расти не будет! — не унимался Величко, которому очень не хотелось уступать свое место какому-то выскочке. — Это же доказанный факт! Так что ему в любом случае придется все сдавать, как положено!

— Ой, Величко, не умничай, а? — Шаповалов махнул на него рукой. — Сам-то в адептах два года проходил, пока на Подмастерье не сподобился! А этот, глядишь, через пару месяцев уже Целителем станет!

Алина Борисова, однако, сдаваться не собиралась.

— Игорь Степанович, — она снова приняла самый невинный вид. — А раз уж Разумовский теперь, можно сказать, почти член вашей команды, ему ведь нужно будет устроить настоящее хирургическое посвящение? Такое же, как вы нам устраивали, когда мы только пришли? Чтобы он, так сказать, почувствовал всю прелесть нашей профессии?

— Точно! — тут же подхватил Фролов, которому эта идея явно пришлась по вкусу. — И даже пожестче, чем нам! Раз уж он такой весь из себя умный и талантливый! Пусть докажет, что он не только диагнозы ставить умеет, но и руки у него из правильного места растут!

Шаповалов медленно обернулся к своей троице. Несколько секунд он молча разглядывал их хитрые физиономии, потом его губы медленно растянулись в очень нехорошей ухмылке. Он откинулся на спинку кресла и расхохотался. Громко, от души, так что хомяки даже немного испугались.

— Посвящение, говорите? — он вытер выступившие от смеха слезы. — Да еще и пожестче? Ха! А это мысль! Это мы очень даже любим! Это мы с превеликим удовольствием устроим! Пусть наш «гений» Разумовский почувствует на своей шкуре, что такое настоящая хирургия! А то ишь, расслабился тут у нас, диагнозы ставит, начальству нравится… Непорядок! Ну что ж, хомячки мои, готовьтесь! У нас намечается очень веселое посвящение!

Глава 16

Пятничное утро встретило меня неласково.

Будильник, казалось, звенел прямо у меня в мозгу, вырывая из объятий сна, в котором я ассистировал на операции самому Пирогову, попутно объясняя ему преимущества лапароскопии.

Я снова пришел в больницу через главный вход — другого пути в хирургию для персонала просто не существовало. Так что теперь мне предстояло каждый раз наслаждаться лицезрением просторного холла и его очаровательных обитательниц.

Девочки на стойке регистрации, Леночка и Машенька, заметив меня, тут же расцвели, как майские розы, и принялись махать мне руками так энергично, будто я был их давно потерянным кумиром, вернувшимся из кругосветного путешествия.

— Илья! Доброе утро! — их голоса, как всегда, звенели колокольчиками. — Вы сегодня прямо сияете! Наверное, хорошо отдохнули?

Они одновременно хлопнули своими длиннющими ресницами и так многозначительно на меня посмотрели, что я едва сдержал смешок. Да уж, отдых у меня был еще тот.

— И вам доброе утро, прекрасные дамы! — я постарался изобразить на лице самую голливудскую из своих улыбок. — Можно сказать, что отдохнул. Набрался сил для новых трудовых подвигов!

Они хихикнули и пожелали мне удачи. Я же, не задерживаясь, направился к лифтам, чувствуя на себе их взгляды.

Едва двери лифта бесшумно сомкнулись, отрезая меня от внешнего мира, как рядом, прямо из воздуха, материализовался мой неизменный спутник.

— Бу! — Фырк возник у меня над головой, свесившись с потолочного плафона и пытаясь, видимо, изобразить страшное привидение. — Напугал? А? Ну скажи, что напугал!

— Нет, Фырк, не напугал, — я даже не моргнул. К его эксцентричным выходкам я уже привык. — И вообще, где тебя носило весь вчерашний день? Опять спасал Вселенную от нашествия разумных кабачков?

— А тебе какое дело, любознательный ты мой? — Фырк спрыгнул мне на плечо и деловито уселся, поправляя свою серебристую шерстку, которая сегодня почему-то особенно пушилась. — У меня, между прочим, были очень важные и совершенно секретные дела! Я проводил инспекцию больничных подвалов на предмет наличия там призраков бывших главврачей! И знаешь, нашел парочку весьма интересных экземпляров! Один до сих пор пытается пересчитать все бинты, а другой — ищет заначку с коньяком, которую он спрятал еще при царе Горохе!

— Понятно, — я усмехнулся. — Значит, опять гонял местных крыс и тараканов. Слушай, Фырк, ты ведь не очень-то любишь надолго покидать пределы этой больницы, верно? А что, если я тебе скажу, что знаю способ, как это можно исправить? Может, если бы ты мне немного больше рассказал о себе, о своей природе, я бы смог что-нибудь придумать? И ты бы смог свободно путешествовать со мной, куда захочешь.

Фырк на мгновение замолчал, потом как-то хитро прищурил свои огромные синие глазищи.

— А с чего это ты вдруг такой заботливый стал, двуногий? — проскрипел он. — Уж не задумал ли ты меня куда-нибудь продать на черном рынке магических существ? Или, может, решил поставить на мне какой-нибудь свой бесчеловечный медицинский эксперимент? Нет уж, спасибо! Меня и здесь неплохо кормят…

Он явно увиливал от прямого ответа, но я видел, что мои слова его зацепили. Этот маленький хитрец определенно что-то скрывал, и это «что-то» было связано с его привязанностью к этому месту. Или ко мне?

Вчера, вместо того чтобы завалиться спать после своего первого официального ночного дежурства в хирургии, я почти до утра просидел над книгами.

Во-первых, нужно было срочно готовиться к экзаменам на ранг подмастерья — я не собирался долго оставаться в статусе «подающего надежды адепта». А во-вторых, я все-таки надеялся найти хоть какую-то информацию о Фырке и его сородичах.

Увы, поиски пока не увенчались успехом. «Духи Больницы», «фамильяры-диагносты», «разумные бурундуки-целители» — древние фолианты выдавали лишь какие-то невнятные легенды, сказки и суеверия.

Ничего конкретного. Но я не терял надежды. Рано или поздно я докопаюсь до истины.

Лифт плавно остановился на пятом этаже, и я вышел в уже знакомый коридор хирургического отделения. В ординаторской, к моему удивлению, уже вовсю кипела жизнь.

За столом сидела Белочка-Борисова, сосредоточенно уткнувшись в какую-то толстую книгу. А у окна стоял сам Шаповалов и о чем-то оживленно беседовал по телефону, активно жестикулируя свободной рукой.

Я поздоровался со всеми и про себя отметил, что Пончика и Суслика пока не видно. Опаздывают, лежебоки. Хотя позавчера, когда они пытались меня сплавить с дежурства, они примчались чуть ли не раньше самого Шаповалова.

Видимо, сегодня у них не было такой острой необходимости демонстрировать свое рвение.

Шаповалов, заметив меня, коротко кивнул и, быстро закончив телефонный разговор, подошел к своему столу. Он достал из ящика бумаги и протянул их мне.

— Вот, Разумовский, держи. Это твой официальный договор о переводе в наше отделение. Я уже подписал. Осталась только твоя подпись.

Я взял бланк. Стандартный типовой договор, ничего особенного.

Ничего особо примечательного на первый взгляд. Я быстро пробежал глазами по основным пунктам — должность, обязанности, условия работы… И тут мой взгляд зацепился за графу «Оплата труда».

Цифры, указанные там, заставили меня невольно присвистнуть. Ставка адепта, переведенного в ординатуру хирургического отделения, составляла четыреста имперских рублей. Плюс еще пятьдесят рублей надбавки за ранг адепта.

Итого — четыреста пятьдесят рублей! Да это же не просто шаг вперед, это был настоящий прыжок. С такой зарплатой я смогу снять приличную квартиру поближе к работе и начать откладывать, при этом особо не ущемляя себя в рационе. Да и Морковку свою смогу баловать нормальным кошачьим кормом.

Я быстро пробежал глазами по пунктам, не особо вчитываясь в мелкий шрифт (все равно там, скорее всего, одна юридическая нудятина), и размашисто поставил свою подпись в указанном месте.

— Отлично, — я протянул ему оба экземпляра. — Один вам, один мне.

Но Шаповалов забрал оба и не спешил отдавать мне мой экземпляр. Он хитро улыбнулся и убрал бумаги обратно в ящик стола.

— Э-э-э… Игорь Степанович, а мой экземпляр? — я удивленно посмотрел на него.

— Ага, вот и началось! — тут же прокомментировал Фырк. — Сейчас он тебе скажет, что ты его получишь только после того, как станцуешь ему джигу на операционном столе! Или принесешь ему перо из хвоста Жар-птицы! Эти начальники — они такие затейники!

— А свой экземпляр, Разумовский, — Шаповалов откинулся на спинку кресла и смерил меня оценивающим взглядом, — ты еще должен заслужить. Доказать, так сказать, что ты действительно достоин быть в моей команде. А не просто так, за красивые глазки и удачно подвернувшийся случай с Петренко.

Я внутренне усмехнулся. Ну да, конечно. Как же без этого.

— И как же я могу это заслужить, Игорь Степанович? — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более невинно.

— А очень просто, — Шаповалов снова хитро улыбнулся. — Вот тебе твое первое серьезное задание. Пациентка Дериглазова Валентина Сидоровна, пятьдесят пять лет. Палата номер пятьсот восемнадцать. Поступила вчера вечером с жалобами на… впрочем, сам все увидишь в истории болезни. Твоя задача — поставить ей точный диагноз и назначить адекватное лечение. И чтобы к вечеру у меня на столе лежал полный отчет о проделанной работе. Справишься — получишь свой экземпляр договора. Не справишься… ну, тогда, как говорится, се ля ви. Можешь возвращаться на свою скорую. Удачи, адепт!

Он протянул мне тонкую папку с историей болезни. Я молча взял ее и, кивнув, направился к выходу. У самой двери Шаповалов меня окликнул:

— Разумовский!

Я обернулся.

— Да, Игорь Степанович?

— Это очень серьезное дело, — его голос вдруг стал неожиданно жестким. — И очень ответственное. Так что отнесись к нему со всей серьезностью. От твоего диагноза и твоих действий будет зависеть не только твоя дальнейшая карьера, но и, возможно, жизнь этой женщины. Понял?

— Понял, Игорь Степанович, — я кивнул и вышел из ординаторской.

— Ну что, двуногий, допрыгался? — Фырк, который все это время сидел тихо, теперь не мог скрыть своего злорадства. — Похоже, Шаповалов решил устроить тебе настоящее испытание! И что-то мне его тон совсем не понравился! Уж больно он был напряженный. Как будто он сам чего-то боится. Или знает что-то такое, чего не знаем мы.

— Я с тобой согласен, Фырк, — я задумчиво потер подбородок. — Что-то здесь не так. Слишком уж все это подозрительно. «Серьезное дело», «ответственное»… Похоже, меня ждет какой-то подвох. Очень неприятный подвох.

— А я тебе говорил! — тут же встрепенулся Фырк. — Это же классика жанра! Посвящение новичка! В хирургии такое сплошь и рядом практикуется! Подсовывают самому неопытному самый сложный или самый безнадежный случай, а потом смотрят, как он будет выкручиваться! А если не выкрутится — ну, значит, не достоин быть в их элитном клубе! Жестокие они, эти хирурги! Просто садисты в белых халатах!

Я только вздохнул.

В его словах, к сожалению, была доля правды. В моем прошлом мире такая практика тоже существовала, особенно в некоторых старых хирургических школах. И я, каюсь, грешен, сам пару раз участвовал в подобных посвящениях, когда был молодым и горячим. К сожалению.

— Ладно, Фырк, не каркай, — я постарался отогнать неприятные воспоминания. — Пойдем посмотрим, что там за «серьезное дело» нас ждет. И держи ухо востро. Мне твоя помощь сегодня может очень понадобиться.

Мы направились в пятьсот восемнадцатую палату. Это была обычная четырехместная палата, довольно светлая и чистая. Три койки были заняты, одна пустовала.

— Здравствуйте! — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более бодро и дружелюбно. — Кто из вас Дериглазова Валентина Сидоровна?

Женщина, лежавшая у окна, с усталым лицом и потухшим взглядом, подняла руку.

— Это я, господин лекарь.

Я подошел к ней, открывая на ходу историю болезни. И тут Фырк, который до этого сидел у меня на плече, разглядывая пациенток, вдруг издал удивленный писк.

— Опаньки! А вот это сюрприз! — прошептал он мне на ухо. — Двуногий, да ты не поверишь! Это же тетя Валя, уборщица из неврологического отделения! Я ее сто раз видел, как она там полы намывает и с цветочками на подоконнике разговаривает! Что она тут делает⁈

Услышав от Фырка, что моя «серьезная и ответственная» пациентка Дериглазова — это не кто иная, как тетя Валя, уборщица из неврологии, я едва сдержал смешок. Ну, Шаповалов, ну, интриган!

Вот это я понимаю, посвящение в хирурги!

Подсунуть мне заведомо здоровую женщину, чтобы я весь день бился над ней, как рыба об лед, пытаясь найти несуществующую болезнь! Оригинально, ничего не скажешь.

Меня это, конечно, немного злило.

Вместо того чтобы заниматься настоящими, серьезными пациентами, которых в отделении наверняка хватало, я должен был тратить свое драгоценное время на эти детские игры. Но, с другой стороны, это было даже забавно.

Посмотрим, кто кого переиграет.

— Ну что, двуногий, попался? — Фырк, кажется, тоже оценил всю иронию ситуации и теперь откровенно веселился, сидя у меня на плече. — А ты-то уж, наверное, настроился на очередную битву с редким и коварным недугом! А тут — бац! — и тетя Валя собственной персоной! Да еще и, судя по ее цветущему виду, абсолютно здоровая! Ну, терпи, двуногий, терпи! Пока ты всего лишь адепт, придется тебе плясать под дудку этих ваших «мастеров-целителей»! Зато будет что вспомнить на пенсии!

Я только хмыкнул. Терпеть я, конечно, буду, но и в долгу не останусь.

Я еще раз внимательно просмотрел историю болезни тети Вали. Анализы — идеальные, хоть сейчас в космос запускай. Жалобы — какие-то невнятные: «общая слабость», «иногда покалывает в боку», «плохой сон».

В общем, стандартный набор для женщины ее возраста, которая много работает физически и мало отдыхает. Я провел краткий осмотр: давление в норме, пульс ровный, живот мягкий, безболезненный. Никаких патологических симптомов. Ну точно, развод чистой воды.

Я вышел из палаты, оставив тетю Валю в некотором недоумении.

— Ну что, двуногий, какие твои дальнейшие действия? — с любопытством спросил Фырк. — Пойдешь к Шаповалову каяться, что не смог найти у уборщицы смертельное заболевание? Или, может, начнешь ее лечить от «синдрома хронической усталости» с помощью чудодейственных припарок из подорожника?

— Увидишь, — я решительно направился в сторону ординаторской.

Там Шаповалова, как назло, не оказалось. За столами сидели только хомяки и с умным видом ковырялись в каких-то бумажках.

— А где ваш босс? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не слишком дрожал от сдерживаемого гнева.

Троица удивленно подняла на меня глаза.

— Игоря Степановича нет, — пожал плечами Суслик. — Он на экстренную операцию ушел. А что, что-то случилось?

— А ты что, Илья, уже закончил с пациенткой? — Белочка-Борисова подалась вперед, и в ее глазах я заметил какой-то нездоровый блеск. — Так быстро? Нашел у нее что-нибудь интересное?

Я смерил их всех троих тяжелым взглядом.

— А то вы не знаете, что это за пациентка! — прорычал я. — Это же обычное посвящение в хирурги, так ведь? Подсунули мне здоровую женщину, чтобы я тут весь день, как идиот, бегал и искал у нее несуществующие болячки! Самих-то, небось, также посвящали, когда вы только пришли! И теперь решили на мне отыграться! Так вот, знайте, я в эти ваши дурацкие игры играть не собираюсь! И под дудку Шаповалова плясать тоже!

Пончик-Величко испуганно выпучил глаза и замотал головой.

— Да ты что, Илья! Какое посвящение⁈ У нас в хирургии такого отродясь не было! Игорь Степанович, конечно, строгий, но он таким не занимается! И нас никто не посвящал! Мы просто работали, и всё!

— Да-да, — тут же подхватил Суслик-Фролов, пытаясь изобразить на своем лице крайнюю степень удивления. — Это действительно очень сложный и непонятный случай! Игорь Степанович сам уже голову сломал, пытаясь понять, что с Дериглазовой!

— И ты им веришь, двуногий? — скептически прошептал Фырк мне на ухо. — По-моему, они врут как дышат! Уж больно у них морды хитрые!

Я задумался.

Слова хомяков звучали на удивление правдиво. В их голосах не было обычной издевки или насмешки. Скорее, какое-то замешательство и даже сочувствие. Но я не исключал, что они могут быть заодно с Шаповаловым и просто разыгрывают этот спектакль, чтобы меня запутать.

И тут у меня в голове родился план. Коварный, но, как мне показалось, очень эффективный.

Я сделал самое озабоченное и встревоженное лицо, на какое только был способен.

— Да? Правда? — я постарался, чтобы в моем голосе прозвучали нотки раскаяния. — А я подумал, что это Шаповалов так надо мной издевается. Простите, ребята, если что не так. Ну, раз это действительно сложный случай… Пойду тогда еще поищу. Может, что-нибудь и найду.

Я развернулся и вышел из ординаторской, оставив хомяков в полном недоумении.

— Ты что это задумал, двуногий? — тут же вцепился в меня Фырк. — Какой еще искать? Она же здоровая, как бык! Или ты решил у нее радикулит найти? Или, может, плоскостопие?

Я только загадочно улыбнулся и ничего ему не ответил. Вместо этого я зашел в процедурный кабинет, взял из шкафчика стерильный шприц и пару пробирок и снова направился в палату к Дериглазовой.

— Валентина Сидоровна, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более серьезно и озабоченно. — Знаете, что-то мне ваши анализы, которые вы сдавали при поступлении, не очень нравятся. Есть там некоторые настораживающие моменты. Я бы хотел их перепроверить. Давайте-ка мы с вами еще разок кровь из вены возьмем, хорошо?

Тетя Валя, услышав про «настораживающие моменты», тут же испуганно выпучила глаза и безропотно протянула мне руку. Я быстро и профессионально взял у нее кровь, поблагодарил за терпение и поспешил в лабораторию.

Лаборатория находилась на другом этаже, и всю дорогу Фырк не переставал пыхтеть и возмущаться.

— Ну, двуногий, я от тебя такого не ожидал! — скрипел он. — Мучить бедную женщину, брать у нее кровь, когда она и так здорова! Это же просто садизм какой-то! Я всегда знал, что вы, лекари, — скрытые маньяки!

Я только усмехался. Пусть себе ворчит. Скоро он все поймет.

В лаборатории, благодаря моему новому статусу и паре ласковых слов в адрес симпатичной лаборантки, мои анализы пообещали сделать вне очереди. Да и магия здесь творила чудеса — специальные артефакты выделяли все необходимые элементы и показатели буквально за десять-пятнадцать минут.

Я взял распечатку с результатами и внимательно пробежал по цифрам. Ну, так я и думал. Все в пределах идеальной нормы.

Я вернулся в палату к Дериглазовой. Она ждала меня с нескрываемой тревогой.

— Ну что, господин лекарь? Что там у меня? — ее голос дрожал.

— Валентина Сидоровна, — я постарался придать своему лицу самое скорбное выражение. — Боюсь, новости у меня для вас не очень хорошие. Анализы подтвердили мои самые худшие опасения. У вас очень серьезное и редкое заболевание. Называется оно «острая перемежающаяся порфирия с преимущественным поражением центральной нервной системы». Если не начать немедленное лечение, последствия могут быть самыми печальными.

Тетя Валя ахнула и схватилась за сердце.

— Но… но я же… я же ничего такого не чувствую! — пролепетала она.

— Это очень коварная болезнь, Валентина Сидоровна, — я покачал головой. — Она может долгое время протекать бессимптомно, а потом ударить со всей силы. Но не волнуйтесь, мы успели ее поймать на ранней стадии. Я вам сейчас выпишу специальные таблетки, их нужно будет принимать строго по схеме. А еще нам нужно будет сделать вам один укол. Препарат очень сильный, и на него почти всегда бывает аллергическая реакция — будете вся чесаться, как будто вас блохи покусали. Но это не страшно, мы вам тут же дадим антигистаминное, и все пройдет. Главное — начать лечение как можно скорее.

Дериглазова слушала меня с широко раскрытыми от ужаса глазами. А когда я упомянул про «укол» и «чесаться», она вдруг резко замотала головой.

— Нет-нет, господин лекарь, никакого укола мне не надо! — испуганно выпалила она. — Я… я очень боюсь уколов! И чесаться я тоже не хочу! Давайте пока обойдемся таблетками, а? А там посмотрим. Может, оно и само пройдет?

— Ну, смотрите сами, Валентина Сидоровна, — я пожал плечами. — Дело ваше. Но потом, когда станет поздно, не говорите, что я вас не предупреждал.

Я оставил ей на тумбочке безобидную аскорбинку под видом «супер-таблеток от порфирии» и вышел из палаты, оставив ее в глубокой задумчивости и панике.

— Ну ты даешь, двуногий! — Фырк, который все это время сидел тихо, теперь не мог сдержать своего восхищения. — «Острая перемежающаяся порфирия»! Да она же от одного названия этой твоей болезни чуть в обморок не упала! А уж когда ты про укол и чесотку заговорил… Я думал, она прямо на кровати родит от страха! Ты просто гений коварства! Но зачем ты все это устроил? Она же здоровая!

— А вот это, мой дорогой Фырк, ты мне сейчас и расскажешь, — я хитро улыбнулся. — Точнее, не расскажешь, а посмотришь. Я хочу, чтобы ты еще раз, очень-очень внимательно, осмотрел нашу больную Дериглазову изнутри. Особенно обрати внимание на ее сердце, сосуды, печень и почки. Это те органы, которые обычно первыми дают сбой в ее возрасте, даже если внешне все выглядит благополучно. И доложишь мне все в мельчайших подробностях. А я тебе потом расскажу, зачем мне все это было нужно. Договорились?

Фырк недовольно фыркнул, но любопытство, видимо, взяло верх.

— Ладно, двуногий, уговорил, — проворчал он. — Только смотри у меня! Если там опять ничего интересного не будет, я на тебя обижусь! И в следующий раз заставлю тебя самого внутрь заглядывать!

Он метнулся в сторону палаты Дериглазовой, а я, усмехаясь, направился в ординаторскую. Нужно было проверить, что там произошло в отделении за время моего отсутствия, пока я тут посвящениями занимался.

В ординаторской, к счастью, было пусто. Хомяки, видимо, разбежались по палатам, а Шаповалов еще не вернулся с операции. Я сел за компьютер и углубился в изучение историй болезни.

Не прошло и десяти минут, как дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился разъяренный, как сто тысяч чертей, Шаповалов.

— Разумовский! — заорал он так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — Какого хрена ты тут устроил? Ты что себе позволяешь, адепт недоделанный? Ты зачем напугал бедную Валентину Сидоровну до полусмерти? Она же теперь от меня шарахается, как от прокаженного, и требует немедленной выписки! Говорит, что у нее смертельная болезнь, и что ты ей уколы жуткие собирался делать! Ты что, с ума сошел? Она же абсолютно здоровая женщина!

Я сделал самое невозмутимое лицо, на какое только был способен. В этот самый момент рядом со мной материализовался Фырк и с нескрываемым интересом уставился на Шаповалова.

— Как это «здоровая», Игорь Степанович? — я удивленно приподнял бровь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обеспокоенно. — А вот результаты ее сегодняшнего экспресс-анализа крови… Боюсь, у меня для вас очень плохие новости.

Я протянул Шаповалову сложенный вдвое листок. Это была копия результатов анализов, которую я предусмотрительно позаимствовал из лаборатории. Шаповалов с недоверием выхватил у меня листок и впился в него глазами. По мере того как он читал, его лицо стремительно меняло цвет — от багрового до мертвенно-бледного. Руки его заметно дрожали.

— Бласты… девяносто процентов… — прохрипел он, и его голос сорвался. — Тромбоциты… почти на нуле… СОЭ… Господи, да это же… это же острый лейкоз! Молниеносная форма! Да она же… она же у нас на глазах сгорит за пару дней, если немедленно не начать агрессивную химиотерапию и переливание крови! Но… как? Утром же все…

Он не успел закончить фразу и, бросив листок на стол, кинулся к выходу из ординаторской, видимо, намереваясь немедленно бежать спасать умирающую Дериглазову.

— Игорь Степанович, подождите! — я остановил его у самой двери. — Вы бы хоть на фамилию пациентки на результатах посмотрели повнимательнее. И на дату забора анализа.

Шаповалов замер, потом медленно вернулся к столу, снова взял листок и впился в него взглядом.

Секунда, другая… И тут его лицо исказила гримаса ярости.

— Герасимов? Какой еще Герасимов? Это же анализы совершенно другого пациента! И дата… дата вчерашняя! Разумовский! Да ты издеваться надо мной вздумал, щенок?

— А издеваться над адептами, подсовывая им здоровых уборщиц вместо пациентов, это, по-вашему, нормально, Игорь Степанович? — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Другой бы на моем месте, может, и провел бы весь день в бесплодных поисках несуществующей болезни, ставя один неверный диагноз за другим. А я, как видите, нашел выход из ситуации. И, кажется, преподал вам небольшой урок.

Шаповалов тяжело дышал, его ноздри раздувались. Он несколько раз открывал и закрывал рот, видимо, пытаясь подобрать нужные слова, но они никак не находились. Потом он вдруг как-то обмяк, сел на ближайший стул и схватился за сердце.

— Фух… — выдохнул он. — Разумовский, нельзя же так-то со старшими. Я уж думал, действительно у тети Вали эту гадость пропустил. У меня чуть сердце не остановилось!

И тут он засмеялся. Сначала тихо, потом все громче и громче, почти истерически. Скорее всего, это была реакция на пережитый испуг. Когда он немного успокоился, я спросил у Фырка, который все это время с интересом наблюдал за этой сценой:

— Ну что, Фырчик, как там наша смертельно больная Дериглазова?

— А что с ней будет? — фыркнул он. — Здорова, как молодой бычок после недели на альпийских лугах! Ну, или почти. Суставчики у нее, конечно, уже не первой свежести — коленки поскрипывают, как старая телега, особенно после того, как она тут полы до блеска натрёт. Возрастной артроз, обычное дело. Но ничего такого, от чего можно было бы ласты склеить. А так — хоть сейчас снова за швабру и ведро, медали завоевывать по скоростной уборке помещений!

Я кивнул.

— Игорь Степанович, — сказал я, обращаясь к все еще смеющемуся Шаповалову. — С Валентиной Сидоровной Дериглазовой все в полном порядке. Здорова она, как и положено быть трудолюбивой женщине ее лет. Ну, если не считать некоторых возрастных изменений в суставах. Колени у нее, конечно, уже не как у юной балерины, побаливают немного после нагрузки. Так что ей нужно их беречь и, возможно, какую-нибудь согревающую мазь использовать. А в остальном — она у вас просто кремень!

Шаповалов снова расхохотался, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Ну, Разумовский! Ну, ты голова! И здесь в точку попал! Все-то ты замечаешь, ничего от твоего взгляда не скроется! Да, у нашей тети Вали действительно только колени по вечерам ноют, особенно после генеральной уборки, а так она у нас еще даст фору любому хомяку по части выносливости! Не ошибся я в тебе, парень! Ох, не ошибся! С таким чутьем и такими мозгами ты далеко пойдешь! Очень далеко! В общем, такому таланту, как у тебя, действительно грех пропадать! Будешь ассистировать мне на всех сложных и интересных операциях! И это не обсуждается! Точка!

Я расплылся в довольной улыбке. Именно этого я и добивался. Мой маленький спектакль удался на славу.

В этот самый момент дверь в ординаторскую без стука распахнулась, и на пороге появились двое мужчин. Оба высокие, крепкого телосложения, одеты в строгие, дорогие костюмы, которые как-то не очень вязались с больничной обстановкой. Лица у них были серьезные, почти каменные, а взгляды — холодные и внимательные.

Они обвели ординаторскую быстрым оценивающим взглядом, задержались на мгновение на Шаповалове, который тут же перестал смеяться и удивленно уставился на незваных гостей, а потом их взгляды остановились на мне.

— Адепт Илья Разумовский? — один из них, тот, что был повыше и постарше, с сединой на висках, шагнул вперед. Голос у него был низкий, властный, не терпящий возражений.

— Да, это я, — я немного напрягся. Что-то мне эти типы совсем не нравились.

— Вы задержаны по подозрению в нарушении Устава Гильдии Целителей и несанкционированном использовании запрещенных магических веществ, — без тени эмоций произнес второй, помоложе, но с таким же холодным взглядом. — Пройдемте с нами. Для дальнейших разбирательств.

Глава 17

Шаповалов, который еще секунду назад чуть ли не лез по-отечески обниматься, тут же перестал улыбаться и удивленно уставился на незваных гостей.

— Простите, господа, а вы, собственно, кто такие будете? — его голос прозвучал на удивление спокойно, но в нем чувствовались стальные нотки. — И что вам угодно в моем отделении? У нас тут больница, а не проходной двор.

— Мастер-Целитель Шаповалов Игорь Степанович, — тот, что был повыше и постарше, с проседью на висках и глазами цвета замерзшего озера, даже не удостоил его вопросом. Это была констатация факта. — Я — Старший Инквизитор Гильдии Целителей, Глеб Арсеньевич Воронцов. А это, — он кивнул на своего молчаливого спутника, помоложе, но с таким же неприятным, цепким взглядом, — мой помощник, Инквизитор третьего ранга, Захар Макарович Пыльнов. Мы здесь по очень важному и неотложному делу.

— Опаньки! А вот это уже не просто попадос, двуногий! Это полный и безоговорочный капец! — Фырк, который до этого с интересом разглядывал костюмы незваных гостей, испуганно пискнул у меня в голове и забился куда-то под воротник моей куртки. — Инквизиторы Гильдии! Да это же хуже, чем налоговая проверка и визит тещи вместе взятые! Что же ты такого натворил, а? Уж не тетю Валю ли ты своим диагнозом до инфаркта довел?

— Нет, из-за этого так быстро сработать не могли, — мысленно ответил ему я. — Да и с ней все в порядке, я уверен. Она — кремень.

Сам я, если честно, тоже немного напрягся. Инквизиторы Гильдии Целителей — это звучало не очень-то дружелюбно. Я, конечно, ничего противозаконного не делал, но кто их знает, этих гильдейских чинуш. У них там свои тараканы в голове, и логика их действий не всегда поддается пониманию простых смертных адептов.

— Простите, господа инквизиторы, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и уважительно, хотя сердце почему-то забилось немного чаще. — А в чем, собственно, меня обвиняют? И на каком основании вы собираетесь меня задерживать?

Младший инквизитор, Захар Макарович Пыльнов, до этого стоявший молчаливой тенью своего начальника, сделал едва заметный шаг вперед. Его голос был сухим и лишенным всяких эмоций, как скрип несмазанной телеги.

— Адепт Илья Разумовский, вам предъявляется обвинение в неоднократном нарушении Устава Гильдии Целителей. Конкретно — в применении несанкционированных методов диагностики, выходящих за рамки вашей компетенции.

Старший Инквизитор Воронцов медленно перевел на меня свой ледяной взгляд, давая словам помощника набрать вес.

— А также, — его голос был ровным и отчеканенным, будто он зачитывал приговор, — в использовании потенциально опасных целительских практик, не соответствующих вашему текущему рангу и официальной квалификации. С полным списком инкриминируемых вам деяний и сопутствующими материалами дела вы сможете ознакомиться в Особом Отделе Расследований Гильдии. А сейчас, адепт Разумовский, я бы настоятельно рекомендовал вам не оказывать никакого сопротивления и добровольно проследовать с нами. Любые попытки воспрепятствовать законным действиям инквизиторов Гильдии только усугубят ваше и без того весьма незавидное положение.

Я только пожал плечами. Ну что ж, раз надо, значит надо. Сопротивляться этим двум амбалам в строгих костюмах было бы глупо, да и бессмысленно. Уверен, у них там и магические артефакты для усмирения буйных имеются, и физической силушки хватит, чтобы скрутить меня в бараний рог.

Про себя я лихорадочно перебирал в уме все свои недавние подвиги.

Что именно могло привлечь внимание Гильдии? Мои нестандартные диагнозы? Спасение Сеньки Ветрова? Или Петренко? Вряд ли.

Это все были мелочи, которые никак не тянули на запрещенные магические практики. Не складывалось у меня все это. Очень не складывалось. Что-то здесь было не так.

— Постойте, господин Воронцов! — Шаповалов, который до этого молча и с нескрываемым удивлением наблюдал за этой сценой, наконец-то пришел в себя. Он шагнул вперед, загораживая меня от инквизиторов. — Я не знаю, что здесь происходит и в чем конкретно вы обвиняете моего сотрудника. Но я, как Мастер-Целитель и заведующий этим отделением, могу за него поручиться! Адепт Разумовский — исключительно талантливый и перспективный молодой лекарь! Это какая-то чудовищная ошибка!

Старший Инквизитор Воронцов медленно перевел свой ледяной взгляд на Шаповалова. Его губы тронула едва заметная, неприятная усмешка.

— Мастер-Целитель Шаповалов, — его голос прозвучал ровно, но с отчетливой металлической ноткой. — Ваше рвение похвально, но неуместно. Мы действуем на основании очень серьезных сведений и с санкции Высшего Совета Гильдии. И ваше поручительство, при всем уважении к вашему рангу, в данном случае не имеет никакого веса. Если у вас есть какие-то официальные показания в пользу адепта Разумовского, вы сможете изложить их в установленном порядке во время следствия. А сейчас, будьте любезны, не мешайте нам выполнять нашу работу.

Младший инквизитор Пыльнов, который до этого стоял как истукан, незаметно положил руку на эфес какого-то странного короткого жезла, висевшего у него на поясе. Намек был более чем прозрачным.

Шаповалов побагровел, но сдержался. Он понимал, что спорить с этими людьми сейчас себе дороже. Он бросил на меня ободряющий взгляд и твердо сказал:

— Держись там, парень. Я не знаю, что это за недоразумение, но я этого так не оставлю. Я сейчас же иду к Кобрук! А потом, если понадобится, и до самого Магистрата Гильдии дойду! Пусть они разбираются с этой инквизицией! Не позволю своих лучших людей просто так в обиду давать!

Я благодарно кивнул ему.

Приятно было осознавать, что даже такой суровый и язвительный тип, как Шаповалов, которого я еще утром считал своим потенциальным мучителем, теперь готов был за меня горой. Может, он и не такой уж и плохой мужик, каким хотел казаться.

— К Кобрук, значит, — тут же прокомментировал Фырк у меня в голове, пока меня выводили из ординаторской. — Это он к Анне Витальевне, главврачу всея нашей больницы, намылился. Ну, главврача он, конечно, подключит, это дело правильное. Хотя, если за арестом стоит кто-то из верхушки Гильдии, то Анна Витальевна тут мало что сможет поделать.

Меня аккуратно, но настойчиво вывели из ординаторской и повели по длинным больничным коридорам к выходу. Хомяки, которых мы встретили по пути, провожали меня странными взглядами, со смесью облегчений и чего-то еще. А может, это они накапали?

Кристина Волкова, которую мы встретили на сестринском посту, увидев меня в сопровождении двух мрачных типов в костюмах, ахнула и прижала руки к губам. Я только ободряюще ей улыбнулся и подмигнул — мол, не переживай, прорвемся.

Поездка до Центрального отделения городской полиции, где располагался местный филиал отдела Гильдии Целителей по надзору и расследованиям, прошла в полном молчании.

Мои конвоиры не проронили ни слова, только внимательно следили за каждым моим движением. Фырк, который, естественно, невидимой тенью следовал за нами, кажется, немного паниковал.

— Двуногий, ну ты влип! — его мысленный голос дрожал от волнения. — Инквизиторы Гильдии — это же просто звери! Они же из тебя всю душу вынут, пока до правды не докопаются! А если узнают про меня… Ой, что будет, что будет! Нас же обоих на опыты пустят! Или еще чего похуже! Может, пока не поздно, рванем отсюда? Я знаю пару секретных ходов в канализации…

— Успокойся, Фырк, — я постарался его немного приободрить. — Никуда мы рвать не будем. Будем действовать по ситуации. Главное — не паниковать и не говорить лишнего. А там посмотрим.

Хотя, если честно, у меня самого на душе было неспокойно. Обвинения были очень серьезными. И кто за всем этим стоит, оставалось только догадываться.

Здание полицейского управления внутри оказалось таким же мрачным, как и снаружи. Длинные, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, запах дезинфекции и затхлости.

Меня провели на второй этаж, в крыло, где и располагался отдел Инквизиции Гильдии Целителей. Здесь было чуть почище, и на дверях кабинетов висели таблички с гербами Гильдии и мудреными титулами. Меня провели в небольшой пустой кабинет, где за столом сидел еще один инквизитор — на этот раз довольно молодой, с острым, пронзительным взглядом и тонкими нервными пальцами. На его табличке значилось: «Следователь по особо важным делам Корнелий Фомич Мышкин». Да уж, фамилия у него была говорящая.

Допрос начался без долгих предисловий.

Мышкин задавал вопросы тихим, вкрадчивым голосом, но в каждом его слове чувствовалась скрытая угроза. Обвинения, которые он мне предъявил, были все такими же: «применение нетрадиционных методов диагностики, выходящих за рамки компетенции адепта», «потенциально опасное воздействие на пациентов», «несанкционированное использование неустановленных магических веществ»…

Какие именно «нетрадиционные методы» и «неустановленные практики» — он не уточнял, только внимательно следил за моей реакцией.

Я держался хладнокровно, отвечал спокойно и по существу, отрицая все обвинения. Да, я ставил диагнозы. Да, иногда они были нестандартными. Да, я использовал свою «Искру» для помощи пациентам.

Но все это было в рамках моих адептских полномочий и всегда — на благо больного. Никаких запрещенных практик я не применял. А моя «интуиция» и «глубокие знания, полученные в академии» — это, извините, не преступление.

Мышкин слушал меня, не перебивая, только иногда делал какие-то пометки в своем блокноте. Когда я закончил, он некоторое время молчал, потом поднял на меня свои острые, как иголки, глазки.

— Что ж, адепт Разумовский, — его голос был все таким же тихим, но в нем появились какие-то новые, неприятные нотки. — Ваша версия принята к сведению. Однако у нас есть основания полагать, что вы не до конца откровенны с нами. Поэтому до выяснения всех обстоятельств дела вы будете находиться под стражей. В интересах следствия, так сказать.

Вот тебе и награда за спасенные жизни.

Меня отвели в небольшую, но на удивление комфортабельную камеру. Крашенные стены, решетка на окне, но при этом вполне приличный диван, стол, стул, и даже отдельный санузел. Не тюрьма, конечно, но и не пятизвездочный отель. Так, следственный изолятор для особо провинившихся целителей.

Когда за мной закрылась тяжелая дверь и я остался один, я наконец-то смог немного расслабиться и обдумать произошедшее. Фырк тут же материализовался рядом, взволнованно бегая по камере из угла в угол.

— Ну все, двуногий, приехали! — причитал он. — Заперли нас в этой каменной коробке, как каких-нибудь особо опасных преступников! А если они про меня узнают? А если они решат, что ты — черный маг, а я — твой демонический фамильяр? Нас же на костре сожгут! Или еще чего похуже придумают! Я не хочу на костер! Я еще слишком молод и красив, чтобы так глупо закончить свою жизнь!

— Успокойся, Фырк, панике тут не место, — я постарался его приободрить, хотя у самого на душе было неспокойно. — Никто нас сжигать не собирается. По крайней мере пока. А вот то, что кто-то очень сильно хочет убрать меня с дороги, — это уже очевидно. И этот кто-то, похоже, имеет влияние в Гильдии. Вопрос только — кто? И зачем?

Перспектива провести в стенах Особого Отдела Расследований Гильдии Целителей, в камере, пусть и комфортабельной, но все же камере, неопределенное количество времени меня не слишком радовала.

Но паниковать я не собирался. Нужно было сохранять хладнокровие и попытаться понять, кто и зачем устроил мне эту веселую жизнь. Фырк, который после первоначального приступа паники немного успокоился, теперь сидел у меня на плече и строил самые невероятные теории заговора.

— Слушай, Фырк, — я решил сменить тему, пока он не дошел до версии о том, что меня похитили рептилоиды с Нибиру. — А ты ведь скоро опять исчезнешь, да? Раз уж мы не в больнице.

Фырк недовольно фыркнул.

— Это еще не факт, двуногий! С чего ты взял, что я обязательно должен испариться, как только мы покидаем нашу зловредную больничку? Может, я решил расширить свои горизонты и освоить новые территории! Например, эту гильдейскую тюрьму! Тут, знаешь ли, тоже своя атмосфера! И наверняка полно интересных личностей, чьи тайны можно было бы… э-э-э… изучить.

— Да брось ты, Фырк, — я усмехнулся. — Сколько раз уже было? Как только я ухожу из больницы надолго, ты тут же растворяешься в воздухе. Прикидываешься, что у тебя там срочное и неотложное вселенское совещание главных бурундуков-предсказателей по вопросам урожая шишек на Альдебаране. А как только я возвращаюсь — ты снова тут как тут, свеженький и готовый к новым комментариям. Закономерность, однако.

— Никакой закономерности! — нахохлился Фырк. — Просто совпадение! У меня, может, свои дела появляются именно в тот момент, когда ты решаешь прогуляться! Просто у меня… э-э-э… очень плотный график! И мои важные встречи часто совпадают с твоими длительными отлучками! Это чистое совпадение, говорю тебе! И вообще, какое твое человечье дело до моих перемещений в пространстве и времени?

— Ага, дела, — я скептически хмыкнул. — Наверное, очень важные. Типа пересчета всех пылинок в самом дальнем углу подвала. Слушай, Фырк, а если серьезно? Если ты сейчас исчезнешь, мне тут без тебя будет, мягко говоря, несладко. Ты же мой главный свидетель, консультант и, можно сказать, единственный друг в этом странном мире. Раз уж ты меня выбрал своим компаньоном, значит, должен и заботиться обо мне, не так ли? Или тебе будет проще, если я тут загнусь от ложных обвинений инквизиторов? Кто ж тебя тогда развлекать будет?

Я старался говорить спокойно, но с нажимом, пытаясь достучаться до его пушистой, но, как я надеялся, не совсем бессердечной души.

Фырк некоторое время молчал, задумчиво ковыряя лапкой свой нос. Я видел, что мои слова его задели.

В принципе, и без этого хвостатого фамильяра справлюсь, если понадобится. Опыт и знания у меня были, а уж выкручиваться из сложных ситуаций я умел еще в прошлой жизни. Но с ним, конечно, было бы гораздо проще и веселее.

К тому же, это был прекрасный повод, чтобы попытаться наконец-то вывести его на чистую воду и узнать, кто он такой на самом деле.

— Ладно, двуногий, твоя взяла, — наконец проскрипел Фырк, и в его голосе прозвучали какие-то новые, незнакомые нотки. — Я действительно…

Он не успел договорить. Дверь нашей «уютной» камеры со скрипом открылась, и на пороге появился один из моих конвоиров — Инквизитор третьего ранга, Захар Макарович Пыльнов, с лицом, не выражающим абсолютно никаких эмоций.

— Адепт Разумовский, на выход, — отчеканил он. — Обвинители прибыли. Будет проведена очная ставка.

— Опаньки! А вот это уже действительно интересно! — Фырк тут же забыл о своих откровениях и с любопытством уставился на Пыльнова. — Обвинители! Очная ставка! Прямо как в детективных сериалах! Посмотрим, кто же там так сильно на тебя обиделся, двуногий! Может, это та самая уборщица теть Валя, которую ты своей «порфирией» до икоты напугал? Или, может, Шаповалов решил тебе отомстить за «урок»? Интрига, однако!

Меня снова повели по тем же гулким коридорам и привели в уже знакомый кабинет следователя Мышкина. Сам Мышкин сидел за своим столом, невозмутимо перебирая какие-то бумаги. А вот напротив него, на стуле для посетителей, спиной ко мне, сидела женщина.

Я не мог разглядеть ее лица, но что-то в ее позе, в том, как она нервно теребила в руках сумочку, показалось мне смутно знакомым.

— Проходите, адепт Разумовский, садитесь, — Мышкин кивнул на свободный стул рядом с женщиной. — Сейчас мы проведем очную ставку с главным свидетелем обвинения. Госпожа Ветрова, — он обратился к женщине, — пожалуйста, подтвердите, что перед вами находится тот самый лекарь, который…

Женщина медленно обернулась. И я едва не поперхнулся воздухом от удивления.

Марина Ветрова!

Мать Сеньки Ветрова, того самого мальчишки, которого я вытащил буквально с того света, сначала поставив ему правильный диагноз, а потом еще и ассистируя на сложнейшей операции у Преображенского!

Вот это поворот! Я же жизнь её сына спас! И она — главный свидетель обвинения? Что за чертовщина здесь происходит?

Глава 18

Картина Репина «Не ждали», только вместо революционера — я, а вместо удивленных родственников — инквизитор и женщина, которой я, по идее, должен был сниться в самых радужных снах как ангел-хранитель.

Я быстро взял себя в руки. Удивляться в этом мире я уже почти перестал. Чего можно было ожидать от ситуации, которая с самого начала пахла какой-то грязной подставой? Правильно, еще большей подставы.

Фырк на моем плече негодовал так, что его серебристая шерстка стояла дыбом.

— Ну это уже вообще ни в какие ворота, двуногий! Спасаешь их тут, понимаешь ли, ночей не спишь, Искру свою драгоценную тратишь, а они тебе — нате, получите обвинение! Да я бы эту Ветрову… я бы ей… все ее чакры прочистил! С обратной стороны! И без анестезии!

— Успокойся, Фырк, — мысленно остановил я его. — Истерикой делу не поможешь. Посмотрим, что она скажет.

— Проходите, адепт Разумовский, присаживайтесь, — следователь Мышкин указал мне на стул напротив Марины.

Голос у него был все такой же вкрадчивый и маслянистый, как будто он собирался не допрос вести, а продать мне подержанный пылесос сомнительного качества.

Мне стало даже немного интересно. Я спокойно прошел и сел.

Марина Ветрова тут же вжала голову в плечи и постаралась сделать вид, что разглядывает потрескавшийся линолеум. В глаза мне она упорно не смотрела. Ага, значит, совесть все-таки не совсем чиста. Или боится чего-то.

— Итак, госпожа Ветрова, адепт Разумовский, — Мышкин обвел нас своим пронзительным взглядом. — Я понимаю, что ситуация для вас обоих не из приятных, но, надеюсь, нам удастся сегодня прояснить некоторые моменты. Дело в том, госпожа Ветрова, что ваше заявление на адепта Разумовского оно, скажем так, вызвало определенный резонанс в Гильдии. С одной стороны, мы имеем ваши показания, вызывающие серьезные опасения. С другой — адепт Разумовский, несмотря на свой юный возраст и невысокий ранг, уже успел зарекомендовать себя как весьма ценный специалист.

Он сделал небольшую паузу, давая нам возможность оценить всю глубину его мысли.

— Поэтому, прежде чем передавать это дело в Дисциплинарный Совет, я бы хотел, чтобы вы еще раз обсудили возникшие разногласия. Возможно, они не так уж и непримиримы, и нам удастся все уладить здесь и сейчас, без лишнего шума. В конце концов, обвинение лекаря, тем более подающего надежды, — тут он многозначительно посмотрел на меня, — это очень серьезный шаг. Лекари у нас в Империи на вес золота, особенно сейчас, когда в стране бушует эта проклятая «Стеклянная лихорадка». Так что, если есть хоть малейшая возможность разрешить этот конфликт мирным путем, мы должны ею воспользоваться.

Марина глубоко вздохнула, ее руки, сжимавшие сумочку, заметно дрожали. Она подняла на меня испуганный, но в то же время какой-то упрямый взгляд.

— Я уже говорила ранее… — начала она срывающимся голосом. — Когда мой сын, Сенечка, заболел и адепт Разумовский его осматривал. Я уверена, он что-то сделал! Что-то такое, от чего Сенечке потом стало только хуже! Гораздо хуже! Он начал задыхаться! Если бы не лекари в больнице… я боюсь даже подумать, что могло бы случиться! Я просто знаю, что это из-за него!

Я едва заметно нахмурился. «Что-то сделал»? «Просто знаю»? Это уже не обвинение, а какие-то домыслы и бабские страхи. Но откуда они взялись? И почему она так уверена?

— Двуногий, это правда? — Фырк, сидевший у меня на плече, удивленно пискнул мне в голову. — Ты там что, какие-то тайные ритуалы над ребенком проводил, пока мамка не видела? Или, может, порчу навел? Ай-яй-яй, нехорошо!

— Да, Фырк, я действительно дал ему немного своей мази, чтобы усилить симптомы, когда отвлекал его конфетой, — мысленно ответил я ему. — Но это была совершенно безобидная вещь, и она никак не могла вызвать такого резкого ухудшения. Тут кто-то явно постарался и внушил ей эту чушь.

Я внимательно посмотрел на Марину, стараясь сохранить на лице самое невозмутимое выражение. Вида я не подавал, что ее слова меня хоть как-то задели или удивили.

— Госпожа Ветрова, то, что вы говорите, — это очень серьезные, но, простите, совершенно голословные обвинения, — спокойно произнес я. — Вы утверждаете, что я «что-то сделал», но не можете сказать, что именно. Это больше похоже на домыслы или результат чьих-то недобросовестных внушений. Ухудшение состояния вашего сына никак не связано с моими действиями. Оно было обусловлено прогрессированием его основного заболевания, которое, как вы помните, оказалось гораздо серьезнее, чем мы все предполагали.

— У вас есть какие-то основания полагать, что адепт Разумовский совершил некие скрытые манипуляции с вашим сыном, госпожа Ветрова? — вмешался Мышкин, обращаясь к Марине. — Кроме ваших интуитивных ощущений?

Та на мгновение замялась, ее щеки покрылись предательским румянцем.

— Ну я просто чувствую, что это так! — почти выкрикнула она. — А еще Сенечка потом, когда ему стало получше, рассказал, что «добрый дядя лекарь» дал ему конфетку, а потом у него в носике стало как-то странно пахнуть, и немного щипало. И ему от этого стало трудно дышать! Я уверена, это было какое-то зелье! Опасное!

Я мысленно усмехнулся. Ну вот, хоть какая-то конкретика. «Странно пахнуть и немного щипало» — это, скорее всего, ментол или эвкалипт из моей мази. А «трудно дышать» — это уже, похоже, либо детское преувеличение, либо результат грамотно подведенных к этому выводу вопросов со стороны того, кто ее обрабатывал.

— То есть, вы утверждаете, госпожа Ветрова, — Мышкин задумчиво посмотрел на нее, — что адепт Разумовский сначала засунул в нос вашему сыну некое зелье, после чего ему стало хуже, а потом у него нашли опухоль в легких, верно?

— Н-нет, немного не так, — Марина совсем растерялась. — Адепт Разумовский он сначала сказал, что у Сенечки, возможно, не просто «Стеклянная лихорадка», а какое-то более страшное заболевание, и что его нужно срочно госпитализировать для обследования. А уже потом, когда мы были дома и ждали скорую, Сенечке вдруг резко стало очень плохо, он начал задыхаться. И я подумала, что это из-за того зелья…

— Понятно, — Мышкин кивнул и перевел взгляд на меня. — Адепт Разумовский, как вы можете это объяснить? Откуда вы, будучи всего лишь адептом, могли заподозрить у мальчика Ветрова столь серьезное заболевание, которое не увидели другие, более опытные целители? И почему его состояние так резко ухудшилось именно после вашего визита?

— Да-да, двуногий, мне вот тоже очень интересно послушать твою официальную версию! — тут же встрял Фырк. — А то я-то знаю, как все было на самом деле, но этим инквизиторам правду лучше не говорить. А то они нас обоих на опыты пустят.

Я, естественно, не собирался рассказывать ни про Фырка, ни про свой «Сонар». Пришлось импровизировать.

— При осмотре пациента Ветрова, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно, — я обратил внимание на некоторые атипичные симптомы, не укладывающиеся в картину обычной «Стеклянной лихорадки». В частности, у него были очень сильные, нехарактерные для этого заболевания хрипы в легких, выраженная одышка и общая интоксикация. Я сопоставил все эти данные. У меня возникло подозрение, что у мальчика серьезное поражение легких, возможно, даже опухоль. Поэтому я настоял на немедленной госпитализации для дальнейшей диагностики. О том, что у него именно опухоль я на тот момент не знал. Его состояние позже резко ухудшилось. К сожалению, это было закономерным следствием его основной болезни, а не из-за какого-то зелья. Мои предположения оказались верны.

— Нет! Я точно помню, вы ничего не говорили про хрипы! — тут же возразила Марина. — Вы просто посмотрели на Сенечку, что-то там поделали своими руками и сразу сказали про страшную болезнь! К тому же, с вами был ваш напарник, фельдшер Григорий, он гораздо опытнее вас, и он никаких хрипов не услышал! И ничего страшного не заподозрил!

— А с чего вы взяли, госпожа Ветрова, что фельдшер Григорий Сычев более опытный и квалифицированный специалист, чем я? — я позволил себе легкую усмешку.

— Ну он же старше вас по возрасту! И по рангу он Целитель третьего класса, а вы — всего лишь адепт! — немного растерянно ответила Марина.

— Возраст и ранг, уважаемая, — я развел руками, — далеко не всегда являются показателем истинного профессионализма. Иногда и молодые адепты могут видеть то, чего не замечают убеленные сединами Целители.

— Так, достаточно препирательств! — Мышкин стукнул ладонью по столу. — Госпожа Ветрова, я так понимаю, вы хотите, чтобы мы провели экспертизу и выяснили, действительно ли адепт Разумовский применял к вашему сыну какую-то неизвестную мазь, и могла ли она вызвать ухудшение его состояния?

— Да! — Марина решительно кивнула. — Я хочу, чтобы вы провели полную диагностику моего сына! Взяли у него все необходимые анализы и выявили наличие в его организме каких-либо посторонних веществ! Я читала в интернете, что если этот Разумовский действительно давал ему проклятое зелье, то следы ее еще должны были остаться в организме! Я хочу знать правду!

«Проклятое зелье»? Ну, это уже слишком. Похоже, кто-то действительно очень хорошо обработал бедную женщину, внушив ей всякие глупости.

— «Проклятое зелье», говорите? — Мышкин задумчиво посмотрел на Марину, потом на меня. — Что ж, это очень серьезное обвинение. И мы, безусловно, проведем все необходимые проверки и экспертизы. А пока…

Мышкин тяжело вздохнул и, обведя нас взглядом, произнес:

— Что ж, адепт Разумовский, госпожа Ветрова, я вижу, что к консенсусу мы с вами сегодня так и не придем. Очень жаль. В таком случае, госпожа Ветрова, вы пока можете быть свободны. Благодарю вас за уделенное время и ценные показания. Мы с вами свяжемся дополнительно, если это потребуется.

Марина молча кивнула, быстро поднялась и, не глядя в мою сторону, почти бегом выскользнула из кабинета.

— Иди-иди, змея подколодная! — тут же злобно прошипел Фырк ей вслед. — Надеюсь, тебе твой Сенька потом спасибо скажет за то, что ты его спасителя под монастырь подводишь! Хотя… что-то мне подсказывает, что она не по своей воле это делает. Уж больно у нее вид был испуганный.

Когда за Мариной закрылась дверь, Мышкин снова повернулся ко мне. Его лицо стало еще более серьезным, а в глазах появился какой-то холодный блеск.

— А вот с вами, молодой человек, — он сделал многозначительную паузу, — нам нужно что-то решать. И решать кардинально.

— Вы же и так меня уже, по сути, посадили в камеру, — я усмехнулся. — Куда уж кардинальнее?

— Ну, во-первых, это была не камера, а всего лишь комната для временного ожидания и проведения следственных мероприятий, — Мышкин кашлянул. — А во-вторых…

— То-то я смотрю, слишком уж комфортабельно для обычной камеры! — тут же встрял Фырк. — Ни тебе крыс, ни паутины по углам, ни соседа-уголовника с фингалом под глазом! Скукота!

— То есть, вы хотите сказать, что отпустите меня? — я с надеждой посмотрел на следователя.

— Не совсем, адепт Разумовский, не совсем, — Мышкин загадочно улыбнулся.

— Ну что опять? — простонал Фырк. — Я так и знал, что все не может быть так просто! Сейчас он тебе предложит сделку с дьяволом или потребует, чтобы ты ему пятки почесал!

Я прыснул от смеха.

— Фы-ы-ырк! — с укором сказал я.

Хорошо Мышкин в этот момент поднялся из-за стола и не видел моего смешка. Он подошел к старому шкафу, который занимал почти всю стену, и, порывшись в его недрах, достал оттуда небольшую бархатную коробочку. Он открыл ее и извлек на свет два странных браслета, сделанных из какого-то темного, тускло поблескивающего металла.

— Видите ли, Илья, — он снова сел за стол и положил браслеты перед собой. — Ситуация у нас с вами, прямо скажем, неоднозначная. С одной стороны — серьезные обвинения, которые мы не можем игнорировать. С другой — ваш несомненный талант, о котором мне уже успела доложить сама главврач Кобрук. А лекари, как я уже говорил, нам сейчас очень нужны. Страна на пороге серьезной эпидемии, и каждый целитель на счету. Ваши знания и ваш нестандартный подход к диагностике могли бы очень пригодиться. Особенно в хирургии.

— Да-да, пригодились бы! — тут же поддакнул Фырк. — Он у нас хирург от бога! Первоклассный! Не чета тем вашим коновалам, которые аппендицит от беременности отличить не могут!

— Но, — Мышкин строго посмотрел на меня, — поскольку расследование по вашему делу еще не закончено, и мы не можем рисковать безопасностью потенциальных пациентов, а также свидетеля обвинения, госпожи Ветровой, мы должны принять определенные меры предосторожности. Вот, ознакомьтесь.

Он протянул мне официальный бланк, скрепленный внушительной имперской печатью Гильдии Целителей. Я быстро пробежал глазами по тексту. Суть сводилась к следующему: на время проведения расследования по моему делу мне предлагался выбор — либо добровольное заключение в следственный изолятор Гильдии (и думается мне это не то самое комфортабельное место, где я уже успел побывать), либо… либо я соглашаюсь носить вот эти самые браслеты.

Браслеты эти, как следовало из описания, были специальным артефактом, который полностью блокировал исходящую «Искру» носителя, то есть, лишал меня возможности использовать любую целительскую магию.

Кроме того, мне не позволяли подходить к свидетелю обвинения ближе чем на километр. За нарушение этого условия — немедленный арест и гораздо более суровое наказание. При этом, что самое интересное, формально я оставался на свободе и даже мог продолжать работать в больнице. Но без «Искры».

— Вот это поворот! — присвистнул Фырк. — Магические кандалы! Оригинально! И что ты теперь будешь делать, двуногий? В тюрьму пойдешь или согласишься стать не магическим лекарем? Интересный выбор, ничего не скажешь!

— Так, значит, если я надену эти браслеты, — я внимательно посмотрел на Мышкина, потом на протянутый им лист с имперским гербом, — моей «Искры» у меня больше не будет? Совсем?

Мышкин кивнул, и на его лице появилась едва заметная, но весьма неприятная ухмылка.

— Совершенно верно, адепт Разумовский. Эти артефакты обеспечивают полную блокировку любой исходящей магической активности.

— Тут сказано, что я не могу приближаться к Ветровой. То есть, я не смогу к ней даже случайно подойти, если она окажется, скажем, в той же больнице или на соседней улице? — уточнил я, пытаясь понять все нюансы этого «заманчивого» предложения.

— Браслеты весьма умные устройства, адепт, — Мышкин явно наслаждался ситуацией. — Они учтут и случайность вашего сближения, и, что немаловажно, ваши намерения. Так мы обезопасим и свидетеля, и себя от возможных эксцессов с вашей стороны. Главное — вам будет запрещено любое целенаправленное приближение или контакт.

Я задумался. Ситуация была патовая.

Лишиться «Искры», пусть даже на время, — это было очень неприятно. Мои целительские способности, хоть и невеликие, но все же не раз выручали меня и моих пациентов. А без них я буду как хирург без скальпеля.

С другой стороны, сидеть в четырех стенах, пока идет это расследование, и ждать у моря погоды — это было еще хуже. Это не только замедлит мое продвижение в ранге, но и просто сведет меня с ума от безделья.

— Понятно, — я потер подбородок. — Значит, Искры у меня не будет. Но лечить… лечить я смогу? Мои знания, руки — это останется при мне?

— Разумеется! — Мышкин даже как-то оживился, и в его глазах блеснул хищный огонек исследователя. — Ваши медицинские знания и практические навыки никто у вас не отнимает. Вы сможете продолжать свою работу в больнице, ассистировать на операциях, ставить диагнозы… Все, что не требует прямого применения целительской магии. Как я уже говорил, магия — это всего лишь инструмент. А нам как раз очень интересно посмотреть, как работает мастер без своего привычного инструмента. Настоящий лекарь, если он действительно талантлив, сможет помочь пациенту и без нее. Не так ли, адепт Разумовский?

Теперь его план был мне абсолютно ясен. Все это — не просто наказание или мера предосторожности. Это был следственный эксперимент в чистом виде.

Они подозревали, что мои успехи — это результат какой-то нестандартной, возможно, запрещенной магии. И теперь они хотели посмотреть, что от меня останется, если отобрать мою «волшебную палочку».

Превращусь ли я в обычного, ничем не примечательного адепта, или продолжу ставить свои «чудесные» диагнозы, используя только голову и руки? Ага, хотят проверить, где именно находится моя суперсила — в Искре или в мозгах. Ну что ж, игра обещает быть интересной. Посмотрим, кто кого.

Так у меня хотя бы останется возможность работать, лечить людей, пусть и без магии. Мои знания и мой опыт из прошлой жизни — вот что было моим главным оружием. А руки у меня, слава богу, росли из правильного места.

— Я согласен, — я посмотрел прямо в глаза Мышкину. — Надевайте ваши браслеты.

— Очень рад, что вы выбрали именно этот вариант, адепт Разумовский, — Мышкин заметно повеселел. — Это свидетельствует о вашей зрелости и готовности к сотрудничеству. Вот, подпишите, пожалуйста, этот документ. Это ваше официальное согласие и ознакомление с условиями.

Я взял ручку и быстро поставил свою подпись под казенным текстом.

— А что мне еще оставалось делать, господин следователь? — я криво усмехнулся. — Так я хотя бы смогу продолжать лечить людей. А это для меня самое главное.

— Похвальное рвение, адепт Разумовский, — Мышкин одобрительно кивнул. — Побольше бы нам таких лекарей, преданных своему делу. Может, тогда и эпидемий было бы поменьше, и работы у Инквизиции тоже.

— Ага, и поменьше бы таких неблагодарных мамаш, которые сначала благодарят за спасение сына, а потом бегут в Гильдию с доносами! — не удержался от ехидного комментария Фырк.

Мышкин подошел ко мне и защелкнул на моих запястьях тяжелые, холодные браслеты.

Я почувствовал, как внутри меня что-то изменилось. Привычное теплое ощущение «Искры», всегда присутствовавшее где-то на периферии сознания, вдруг исчезло. Как будто выключили свет.

Стало как-то пусто и неуютно. Но я постарался не подать виду. Ну ничего, прорвемся. Зато Фырк у меня останется, а это уже немало. Да и знания мои никуда не делись. Я и без «Искры» смогу лечить. Верно, Фырк?

Я мысленно обратился к своему пушистому компаньону.

Фырк?

Фырк, ты где?

Ответа не было. Фырк исчез.

Глава 19

Я вышел из мрачного здания полицейского управления на уже темнеющую улицу, потирая запястья. Браслеты сидели на руках туговато и неприятно холодили кожу. Чувство было такое, будто на меня надели настоящие кандалы, только магические.

То, что я больше не ощущал свою «Искру», меня, если честно, не слишком сильно волновало. Я и без нее был вполне себе боевой единицей. А вот то, что Фырк исчез… Вот это ударило под дых.

В голове было тихо. Оглушительно, непривычно, пусто. Я уже успел привыкнуть к его постоянному саркастическому бубнежу у меня над ухом, к его ехидным комментариям и, чего уж греха таить, к его феноменальной способности видеть людей насквозь.

Без него было не просто скучновато. Без него я снова остался один в этом чужом мире. И это было паршиво.

Я еще раз отчаянно мысленно позвал его.

«Фырк! Эй, пушистый засранец, ты где? Отзовись, если не превратился окончательно в тыкву!»

Тщетно. В ответ — только гул собственных мыслей.

Странно все это. Очень странно.

Значит, если я отрезан от своей «Искры», то и связь с ним оборвалась? Или кто он там такой на самом деле?

С одной стороны, все выглядело логично. Нет «Искры» — нет и доступа ко всему сверхъестественному. Я теперь обычный человек. Ну, почти обычный. С очень хорошими медицинскими знаниями и опытом из прошлой жизни. Тоже неплохо, в принципе.

Но что, если дело не во мне? Что, если эти браслеты как-то навредили ему? Или его исчезновение — это не просто обрыв связи, а что-то более серьезное?

Я стиснул зубы.

Нет.

Так дело не пойдет. Я должен разобраться. И как можно скорее. Нужно снять эти гильдейские кандалы не только для того, чтобы вернуть себе магию. Нужно вернуть Фырка. И убедиться, что с этим наглым комком шерсти все в порядке.

А пока… пока придется прорываться в одиночку.

Прорвемся.

На улице уже окончательно стемнело. Город зажег свои вечерние огни, и по тротуарам спешили домой уставшие после рабочего дня горожане. Я сам не заметил, как ноги вынесли меня к автобусной остановке.

Остановился, огляделся.

Так, а куда я, собственно, иду? Для больницы уже поздновато, все нормальные люди оттуда как раз собираются по домам. А мне просто так пойти домой, в свою унылую конуру, было как-то неправильно, что ли. После такого насыщенного дня хотелось продолжения банкета.

Я достал телефон и набрал номер Шаповалова, который предусмотрительно успел забить в телефонную книгу сразу как заступил в отделение. Мало ли, вдруг пригодится. Он же все-таки мой руководитель.

И вот, пригодился.

Игорь Степанович взял трубку почти сразу, что меня немного удивило.

— Алло! Разумовский? Живой? А то я уж думал, тебя там инквизиторы на запчасти для опытов разобрали!

— Пока еще в сборе, Игорь Степанович, — я усмехнулся. — Отпустили.

— Слава богу! — в его голосе послышалось облегчение. — Так в чем дело-то было? За что они тебя прихватили? А то ворвались, как ураган, ничего толком не объяснили.

— Обвиняют в применении «несанкционированных и потенциально опасных методов диагностики», — я процитировал Мышкина почти дословно. — Если вкратце, то считают, что я ставлю диагнозы слишком быстро и точно для простого адепта. Похоже, подозревают в каком-то шарлатанстве или использовании запрещенной магии.

Шаповалов на том конце провода на несколько секунд замолчал, видимо, переваривая услышанное.

— Шарлатанство… — наконец протянул он, и в его голосе послышалась откровенная насмешка. — Ну, эти гильдейские бюрократы дадут! Вместо того чтобы наградить за талант, они его под статью подводят! Ладно, с этим разберемся. Что в итоге? Просто так отпустили?

— Не совсем, — я вздохнул. — С «подарком». Надели браслеты, блокирующие Искру.

— С браслетами, значит… — в его голосе послышалась злая усмешка. — Ну, это они еще легко с тобой обошлись! Могли бы и в камере до конца следствия продержать. Похоже, кто-то из твоих «доброжелателей» очень постарался, чтобы на тебя обратили внимание. Есть догадки, кто бы это мог быть? Ладно, не отвечай. И так все понятно. Ну и черт с ней, с этой Искрой! Ты же у нас не ей думаешь, а головой! Так что ничего, прорвемся! Главное, что не посадили!

— Спасибо за поддержку, Игорь Степанович.

— Да не за что! Мне адепты с мозгами и без магии нужнее, чем маги без мозгов! Все, давай, отдыхай. А завтра жду в ординаторской. Будем думать, как из этого дерьма выбираться. И кто нам его подстроил.

И он положил трубку, не дав мне и слова вставить.

Я усмехнулся про себя. Кажется, с Шаповаловым мне все-таки повезло. Нормальный мужик оказался, хоть и со своими тараканами. И, похоже, он действительно ценит меня как специалиста. Это радовало.

Я подошел к остановке и сел в подошедший автобус. Народу было немного, в основном такие же уставшие, как я, люди, возвращающиеся с работы. Автобус плавно тронулся, унося меня все дальше от мрачного заведения и все ближе… к чему? К дому? Нет, домой мне сейчас совершенно не хотелось.

Тут я вспомнил, что весь день, если не считать утреннего омлета, у меня во рту и маковой росинки не было. Желудок тут же отозвался на эту мысль таким громким и жалобным урчанием, что, казалось, его услышал весь автобус. Да уж, голод не тетка, а я сегодня определенно заслужил хороший ужин.

Я снова достал телефон. Экран снова тут же ожил, извещая о целом шквале непрочитанных сообщений. Все от Вероники. Она явно волновалась. Я быстро пробежал глазами по последним:

Вероника: «Илья, что происходит⁈ Мне только что сказали, тебя какие-то типы в костюмах из Гильдии увели! Это правда⁈ Куда они тебя забрали⁈ Я сейчас с ума сойду!» (Время отправки — примерно час назад)

Вероника: «Разумовский, ответь!!! Я уже обзвонила все известные мне телефоны Гильдии, никто ничего не говорит! Если с тобой что-то случится, я этого не переживу! Ты слышишь⁈» (Время отправки — полчаса назад)

Вероника: «Илюш, ну пожалуйста, дай хоть какой-то знак, что ты жив и с тобой все в порядке! Я очень беспокоюсь! У меня тут ужин стынет… и не только ужин… Я приготовила кое-что вкусное… и себя… Если ты сейчас же не ответишь, я сама пойду штурмовать околоток!» (Время отправки — минут десять назад).

К последнему сообщению была прикреплена фотография. Я открыл ее и едва не присвистнул. Вероника стояла на своей кухне, в одном коротеньком шелковом халатике, который едва прикрывал ее прелести, и с половником в руке изображала примерную домохозяйку.

Взгляд ее при этом был таким томным и обещающим, что у меня сразу все мысли о Гильдии и инквизиторах улетучились.

Я усмехнулся. Ну, Вероника, ну, артистка! Умеет же она поднять настроение даже в такой ситуации.

«Привет, красотка! — быстро набрал я ответ. — Только что вышел на свободу. Не переживай, со мной все в порядке, жив, здоров, почти невредим. Просто небольшое недоразумение с Гильдией, уже все уладили. Еду домой, умираю от голода. Если приглашение еще в силе, буду минут через двадцать»

Отправил. Ответ прилетел почти мгновенно. Новое сообщение и еще одна фотография. На этот раз Вероника уже сняла халатик и была в одном умопомрачительном кружевном белье, кокетливо поправляя бретельку.

«Конечно, в силе, мой герой! Жду с нетерпением! И постарайся не заблудиться по дороге, а то ужин остынет, а я… я могу и перегреться от ожидания!»

Я расплылся в довольной улыбке. Да уж, эта девушка точно знала, как заставить мужское сердце биться чаще. Все проблемы и неприятности сегодняшнего дня как-то сразу отошли на второй план. Сейчас главным было — добраться до Вероники и ее «ужина».

Дверь мне открыла сама Вероника. И, не говоря ни слова, тут же впилась мне в губы таким жарким и страстным поцелуем, что я на мгновение забыл и про Гильдию, и про Мышкина, и даже про свой урчащий от голода желудок. Она буквально втащила меня в квартиру, не разрывая поцелуя, и только на кухне, немного отдышавшись, отстранилась.

— Наконец-то! — выдохнула она, и ее глаза сияли таким счастьем, что я невольно улыбнулся. — Я уж думала, ты до утра там у них просидишь!

Она тут же засуетилась, поставила передо мной глубокую тарелку с дымящимися, ароматными щами, потом — тарелку поменьше с рассыпчатым рисом и аппетитным куском жареной рыбы, а рядом — небольшую пиалу со свежим овощным салатом. Все выглядело невероятно аппетитно, и мой желудок издал такой громкий и благодарный стон, что Вероника рассмеялась.

— Ох, знала бы ты, что я сегодня пережил… — начал было я, собираясь рассказать ей о своих приключениях в Гильдии.

Но она тут же приложила палец к моим губам.

— Тссс! Никаких разговоров, пока не поешь! — строго сказала она, но в глазах ее плясали смешинки. — Главное, что ты жив, здоров и цел. А твой увлекательный рассказ о том, как ты в очередной раз спасал мир от вселенского зла, может и подождать. Сначала — ужин. А потом… потом все остальное.

Я с благодарностью посмотрел на нее. Хорошая Вероника все-таки. Заботливая. И очень красивая. Я с энтузиазмом принялся за еду. Щи были просто божественными, а рыба… рыба таяла во рту. Кажется, я не ел ничего вкуснее за всю свою вторую жизнь.

Уже через пару часов, когда с ужином было покончено, все подробности моего задержания и освобождения были рассказаны Веронике (она, конечно, была в шоке от истории с Мариной Ветровой и очень возмущалась действиями Гильдии), а мы сами лежали в ее кровати. Она пристроилась на моей груди и ласково поглаживала ее. А я погрузился в собственные мысли. Особенно меня беспокоила ситуация с Мариной Ветровой.

Я и в прошлой жизни, чего уж греха таить, не раз сталкивался с неблагодарными пациентами или их слишком уж ретивыми родственниками. Бывало всякое — и жалобы необоснованные писали, и в суды подавали, и грязью в интернете поливали. Но Марина…

Марина была совсем не похожа на таких. Я прекрасно помнил, как она сама, чуть ли не силой, тащила меня к Сеньке, умоляя его осмотреть, как она верила мне, как благодарила потом за спасение сына.

И вдруг — такое! Обвинения, очная ставка… Это никак не укладывалось у меня в голове.

Тут явно что-то было нечисто. Как будто кто-то очень умело разыграл эту карту, подставив и меня, и ее. Только вот кому это могло понадобиться? И для чего?

Завистникам, которые злились из-за моего слишком быстрого карьерного роста и успехов? Вполне возможно. Те же хомяки из команды Шаповалова, или, может, кто-то со скорой, тот же Сычев или даже Волков, который так не хотел меня отпускать.

Но чем они могли так подкупить или запугать Марину, чтобы она пошла на такое? Женщину, которая была мне обязана жизнью своего ребенка? Непонятно.

Жаль, что эти дурацкие браслеты не позволяли мне теперь подойти к ней и просто поговорить, попытаться выяснить, что произошло на самом деле. Телефон, конечно, никто не отменял, можно было бы и позвонить. Но это я решил оставить на самый крайний случай.

Для начала нужно было попробовать зайти с другой стороны. Например, посмотреть, что там сейчас с ее сыном, Сенькой. Как он себя чувствует после операции? Все ли с ним в порядке? Может, ключ к разгадке кроется именно там…

На этих мыслях я и уснул, прижавшись к теплому, пахнущему ванилью и чем-то еще очень уютным телу Вероники. Только сквозь сон я слышал, как она что-то ласково шепчет мне на ухо, гладит по волосам и снова говорит, чтобы я не переживал из-за этих браслетов, что все обязательно наладится, и что она всегда будет рядом.

Утро началось с совместного принятия душа, что было, конечно, очень приятно, но совершенно не способствовало экономии времени.

Поэтому позавтракать я толком не успел. У Вероники сегодня был выходной — она работала по графику два через два — так что она осталась дома, пообещав приготовить к моему возвращению что-нибудь «особенное».

А мне она заботливо сунула в сумку пару внушительных бутербродов с сыром и ветчиной и большой бумажный стакан с горячим, ароматным кофе.

В автобусе, по пути на работу, я с удовольствием умял бутерброды, запивая их обжигающим кофе. Настроение было боевое. Нужно было первым делом узнать у Шаповалова, перевели меня все-таки официально в хирургию или нет.

Если перевели, то сегодняшний день должен был стать моим первым рабочим днем на новой, более высокой зарплате. А это значило, что можно было бы уже начинать присматривать себе квартирку получше.

Я вошел в главный холл больницы. Девочки на стойке регистрации — Леночка и Машенька — привычно замахали мне руками и одарили такими ослепительными улыбками, что я едва не ослеп. Кажется, я становился здесь местной знаменитостью.

Я прислушался к своим внутренним ощущениям. Пусто. Фырка не было. Я мысленно позвал его раз, другой. Тишина. Никакого ехидного хихиканья, никаких саркастических комментариев.

Эх, черт! Похоже, эти браслеты действительно как-то влияют на нашу с ним связь. Плохо. Без него будет гораздо сложнее.

Поднявшись на пятый этаж, я прямиком направился в ординаторскую хирургического отделения. Внутри уже вовсю кипела жизнь, точнее, ее имитация. За столами сидели наши хомяки.

Суслик-Фролов с отсутствующим видом ковырялся в носу, делая вид, что изучает замысловатую схему в медицинском атласе. Пончик-Величко с видом человека, познавшего все тяготы бытия, пил уже третью чашку кофе, судя по грязной посуде, и тяжело вздыхал, глядя в окно. А вот Белочка-Борисова, наоборот, была полна энергии и энтузиазма.

Увидев меня, она тут же подорвалась со своего места и с нескрываемым любопытством уставилась на мои запястья, где красовались гильдейские кандалы.

Шаповалова еще не было. Видимо, его величество соизволят явиться позже, когда все лабораторные животные уже будут в сборе.

— О, Разумовский, привет! — Борисова постаралась, чтобы ее голос звучал как можно более непринужденно, но в ее глазах плясали недобрые огоньки. — А мы уж думали, ты после вчерашнего решил взять отгул. Или, может, тебя там, в Гильдии, надолго упекли? Рассказывай, за что хоть? А то слухи по больнице ходят самые невероятные! Говорят, ты там чуть ли не черной магией баловался!

Я только усмехнулся. Ну да, конечно, черной магией. Нашел бы я чем заняться.

— Это не твое дело, Борисова, — я резко оборвал ее, не собираясь посвящать эту троицу в подробности своих приключений. — И вообще, какая тебе печаль до моих проблем? Своих, что ли, мало?

Белочка тут же ощетинилась, как рассерженная кошка.

— Да я просто поинтересовалась! — надула она губки. — Нельзя уже и спросить?

— А ты чего такой дерзкий, а, Разумовский⁈ — тут же подорвался со своего места Суслик, который решил, что настал его звездный час. — Ты не смей Алину обижать, понял⁈ А то я тебе…

Он угрожающе навис надо мной, пытаясь изобразить из себя крутого мачо. Для меня это было даже смешно. Этот длинный и тощий Суслик с его вечно испуганными глазами и торчащими ушами в роли защитника выглядел так же нелепо, как пингвин на пальме.

Я спокойно смотрел на него, даже не пытаясь скрыть усмешку.

— А то что, Фролов? — я скрестил руки на груди. — Покусаешь? Или пожалуешься Шаповалову, что я твою Алину обижаю?

Да я тебя сейчас!.. — Суслик покраснел, как рак, и замахнулся, чтобы отвесить мне оплеуху.

Но он даже не успел закончить свое героическое движение. Короткая, почти незаметная подсечка — и мой грозный оппонент с громким стуком и удивленным воплем растянулся на полу во всей своей красе.

— Больше так не делай, Фролов, — я покачал головой, глядя на его барахтающуюся на полу фигуру. — Не твой это уровень. Твой уровень как раз полы мыть. На этот раз своим халатом.

Пончик испуганно икнул и вжался в свое кресло, а Белочка смотрела на меня с открытым ртом, не веря своим глазам.

В этот самый момент дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился сам Игорь Степанович Шаповалов. Он обвел нас своим обычным тяжелым взглядом и удивленно приподнял бровь, увидев Фролова, распластавшегося на полу.

— А это что еще за цирк с конями⁈ — прорычал он, и его голос не предвещал ничего хорошего. — Фролов! Какого лешего ты там на полу разлегся, как морской котик на пляже⁈ Решил перед началом рабочего дня акробатические этюды порепетировать? Или, может, просто решил вздремнуть, пока папа не видит⁈ А ну, быстро поднял свою тощую задницу с пола, пока я тебе ее не открутил!

Суслик испуганно подскочил, как ошпаренный, и принялся отряхивать свой халат.

— Я… я это… Игорь Степанович… я просто… подскользнулся! — пролепетал он, густо краснея. — Пол очень скользкий!

— Подскользнулся, значит? — Шаповалов хмыкнул. — Ну-ну. А я уж было подумал, что вы тут совсем охренели и уже прямо в ординаторской на боковую пристраиваетесь! А ведь рабочий день только начался! Ладно, проехали.

Фролов что-то невнятно бубнил себе под нос, пытаясь сохранить остатки достоинства, но получалось у него это, прямо скажем, не очень. Шаповалов же, не обращая на него больше никакого внимания, раздал хомякам их обычные утренние задания — проверить назначения, обойти пациентов, подготовить истории болезни к обходу — и выпроводил их из ординаторской.

Когда за последним хомяком закрылась дверь, он повернулся ко мне.

— Ну, Разумовский, давай рассказывай, что там у тебя вчера в Гильдии приключилось. А то мне Кобрук с утра уже всю плешь проела, требует объяснений. Говорит, что ты там чуть ли не государственный переворот готовил.

Я вкратце, без лишних эмоций и подробностей, рассказал ему о предъявленных мне обвинениях, об очной ставке с Мариной Ветровой и о щедром предложении следователя Мышкина — либо СИЗО, либо браслеты, блокирующие «Искру».

Шаповалов слушал меня молча, только иногда хмурил брови или качал головой.

— М-да, Разумовский, влип ты, конечно, по самое не хочу, — протянул он, когда я закончил свой рассказ. — Бывали у нас, конечно, случаи, когда Гильдия к кому-нибудь из лекарей цеплялась по пустякам, но чтобы вот так, с инквизиторами, с браслетами… Это что-то новенькое. А ты Сеньку-то не трогал случаем? Никаких лекарств лишних не давал

Я не стал юлить и честно признался, что давал Сеньке мазь, но только для облегчения дыхания, когда у него был приступ из-за той самой «Стеклянной лихорадки». И что мазь эта была абсолютно безобидной, на травах, и никаких следов ее применения в анализах найти было бы невозможно.

Шаповалов выслушал меня и с облегчением выдохнул.

— Ну, раз так, то и ладно. Значит, скорее всего, это просто какое-то недоразумение или чья-то глупая месть. Походишь пару дней с этими браслетами, Мышкин там для вида покопается в твоем деле, ничего не найдет, и все обвинения с тебя снимут. Не переживай. А пока… — он достал из стопки историй болезни одну довольно пухлую папку и протянул ее мне, — … вот тебе пациентка. Захарова Антонина Павловна, шестьдесят семь лет. Палата номер пятьсот три. Поступила вчера вечером. Твоя задача — разобраться, что с ней, поставить точный диагноз и назначить лечение. Это тебе вместо посвящения. Посмотрим, как ты справишься без своей «Искры». Вперед!

С этими словами он развернулся и вышел из ординаторской, по своим неотложным делам, оставив меня наедине с папкой и моими мыслями.

Я взял историю болезни Захаровой. Раз Шаповалов так буднично вручил мне ее и спокойно ушел, значит, ничего действительно экстренного или жизнеугрожающего у пациентки, по его мнению, быть не должно.

Я отложил папку с историей болезни Захаровой на ближайший свободный стол. С ней я разберусь чуть позже. А сейчас у меня было дело поважнее.

Я сел за компьютер, вошел в больничную базу данных и начал искать информацию о Сеньке Ветрове. Нужно было узнать, как он себя чувствует после операции, все ли с ним в порядке.

Это могло дать мне ключ к пониманию того, почему его мать так странно себя повела.

Я быстро нашел его историю болезни. Стандартные послеоперационные назначения, анализы в пределах нормы, температура тоже… Но когда я открыл последние записи лечащего лекаря и результаты дополнительных исследований, то у меня натурально отвисла челюсть.

Глава 20

Послеоперационный период у Сеньки, как оказалось, протекал совсем не гладко.

Провели дополнительные, углубленные магические тесты. И выяснилось, что у пацана после операции развилась редкая аллергическая реакция на стандартные восстановительные эликсиры.

Его организм их просто отторгал, вызывая системное воспаление и препятствуя нормальному заживлению. Ему требовалось длительное, очень специфическое восстановление. Но самое главное — для этого восстановления были необходимы особые, индивидуально подобранные магические препараты.

Обычные, которые покрывала базовая страховка, ему категорически не подходили.

Я нервно сглотнул и открыл внутреннюю базу данных больничной аптеки. Нашел нужные препараты. Цены… Мама дорогая! Один крошечный флакончик «Экстракта слезы грифона высшей очистки» стоил больше ста имперских рублей!

А таких флакончиков Сеньке требовалось по две штуки в день! На протяжении как минимум нескольких месяцев! Да это же целое состояние!

Я отодвинулся от компьютера и задумчиво потер подбородок. У семьи Ветровых, обычных работяг, таких денег точно не было и быть не могло. Они и так, наверное, все свои сбережения потратили на предыдущее лечение Сеньки.

И тут у меня в голове все встало на свои места. Их странное поведение, обвинения в мой адрес, очная ставка… Все это могло быть частью одного хитроумного плана. Если бы меня признали виновным в несанкционированных магических практиках или нанесении вреда здоровью пациента, то Ветровы могли бы не только обвинить меня, но и подать иск на всю больницу.

И тогда, в качестве компенсации, истребовать с нее оплату этого дорогостоящего лечения для Сеньки. Интересный ход. Очень интересный. И очень подлый, если это действительно так.

Сами ли они до этого додумались? Или кто-то из моих «доброжелателей» им подсказал такую идейку? А может, это вообще была какая-то многоходовочка от кого-то из Гильдии? Вопросов было больше, чем ответов.

Я тяжело вздохнул и взял со стола папку с историей болезни моей новой пациентки — Захаровой Антонины Павловны. И в задумчивости пошел на обход.

По пути я пробежал глазами историю болезни. Шестьдесят семь лет. Поступила вчера вечером с жалобами на периодические боли в правом подреберье, тошноту, общую слабость.

Госпитализирована для обследования и решения вопроса об оперативном лечении. Ничего конкретного, никаких явных красных флагов. Стандартный набор для пожилой пациентки.

Я зашел в палату номер пятьсот три. Она была, как и большинство палат в нашем хирургическом отделении, переполнена. Из шести коек были заняты все шесть. Женщины разных возрастов, со своими болячками, страхами и надеждами.

— Здравствуйте! Кто из вас Захарова? — Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более бодро и ободряюще.

Женщина, лежавшая у окна, невысокая, полноватая, с добрыми, но немного усталыми глазами, подняла руку.

— Это я, господин лекарь.

Я подошел к ней.

Машинально потер запястья, где холодным металлом ощущались гильдейские браслеты. Они как будто немного давили, напоминая о моей безмагичности. Ну что ж, без «Сонара» и «Искры» придется проводить осмотр по старинке, как в прошлой жизни. Классическими методами, основанными на знаниях, опыте и внимательном наблюдении.

Ничего, мне не привыкать. Иногда это даже интереснее.

— Здравствуйте, Антонина Павловна, — я улыбнулся ей. — Я ваш лечащий лекарь, Илья Разумовский. Рассказывайте, что вас беспокоит?

Она начала свой рассказ. Жалобы были типичными для желчнокаменной болезни. Периодические, довольно сильные боли в правом подреберье, особенно после жирной или жареной пищи. Тошнота, иногда доходящая до рвоты, не приносящей облегчения. Горечь во рту по утрам. Общая слабость, быстрая утомляемость.

Я внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы. Выяснилось, что подобные приступы беспокоят ее уже несколько лет, но в последнее время они стали чаще и интенсивнее. А еще она вспомнила, что пару раз, несколько месяцев назад, у нее была какая-то странная «желтушность» кожи и склер, которая потом сама прошла.

Она тогда не придала этому особого значения, списав на «что-то с печенью». Ага, вот это уже интересно. Похоже на эпизоды механической желтухи.

Закончив расспрос, я приступил к осмотру. Кожные покровы обычной окраски, склеры чистые. Язык обложен беловатым налетом. Живот при пальпации мягкий, но в правом подреберье, в точке проекции желчного пузыря, отмечается выраженная болезненность.

Я проверил «пузырные» симптомы. Симптом Мерфи — положительный: при глубоком вдохе во время пальпации правого подреберья боль резко усиливалась. Симптом Ортнера — тоже положительный: легкое поколачивание по правой реберной дуге вызывало болезненные ощущения. Симптом Кера — аналогично.

В общем, классическая картина хронического калькулезного холецистита с высокой вероятностью наличия камней не только в пузыре, но и в желчных протоках.

— Антонина Павловна, — я закончил осмотр и посмотрел на нее. — У меня есть подозрение, что у вас желчнокаменная болезнь. И, возможно, камни есть не только в желчном пузыре, но и в протоках. Скажите, а почему вы раньше не обращались к лекарям с этой проблемой? Ведь боли, как я понимаю, беспокоят вас уже давно.

Она как-то виновато улыбнулась.

— Да все как-то некогда было, господин лекарь. То одно, то другое. А когда прихватывало, я к знахарю нашему местному ходила, деду Михею. Он мне травки давал, отвары… Вроде легчало немного. А тут уж совсем невмоготу стало, вот дочка и заставила в больницу лечь.

Я только покачал головой. Ох уж эти знахари! Сколько же они жизней загубили своими «травками» да «заговорами»!

— Понятно, Антонина Павловна, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — Значит так. Чтобы подтвердить мой предварительный диагноз, вам обязательно нужно будет сделать ультразвуковое исследование органов брюшной полости. И, возможно, некоторые другие анализы. А потом уже будем решать, что делать дальше. Скорее всего, потребуется плановая операция.

Она испуганно посмотрела на меня, но кивнула.

Я вышел из палаты, задумчиво потирая подбородок. Диагноз, в принципе, был ясен. Но вот как его подтвердить без «Сонара» и без Фырка? С Фырком, конечно, было бы гораздо проще.

Он бы мне за пару секунд всю картину «нарисовал» — и камни в пузыре, и их количество, и размер, и состояние протоков… А так придется полагаться только на УЗИ и другие инструментальные методы. Жаль, что этого пушистого засранца сейчас нет рядом. С ним было как-то надежнее, что ли.

Оставив Захарову Антонину Павловну, я направился на сестринский пост. Нужно было организовать УЗИ, да и анализы крови ей не помешали бы — общий, биохимия, коагулограмма. Стандартный набор для пациентки с подозрением на желчнокаменную болезнь.

На посту, как всегда, сияла своей голливудской улыбкой Кристина Волкова. Увидев меня, она тут же расцвела еще больше, если это вообще было возможно.

— О, Илюша, какие люди! — проворковала она, кокетливо поправляя и так идеально уложенный светлый локон. — Привет! Как дела? Давно не виделись!

— И тебе привет, Кристина! — я постарался улыбнуться ей как можно более дружелюбно, но без излишнего энтузиазма. После ночи с Вероникой флиртовать с другими девушками как-то не очень хотелось, даже с такими сногсшибательными, как эта Волкова. — Да, денек вчера выдался тот еще. Нормально всё, в принципе. Был немного занят общением с инквизиторами из Гильдии.

— Ой, да я слышала! — Кристина сочувственно покачала головой, но в ее глазах плясали любопытные огоньки. — Ужас какой! Говорят, тебя там чуть ли не в государственной измене обвиняли! А за что, если не секрет?

— Да так, из-за одного мальчика, которого я, по их мнению, слишком уж рьяно лечил, — я усмехнулся. — Говорят, я его специально в больницу уложил, чтобы потом героически вылечить и прославиться. Вот ведь какой я нехороший человек, редиска.

— Вот ты даешь! — Кристина рассмеялась. — Не успел к нам в отделение поступить, а уже из-за мальчиков страдаешь! Прямо сердцеед какой-то!

— Да это еще на скорой было, — отмахнулся я. — Тот самый случай с Сенькой Ветровым, о котором ты, наверное, уже слышала. Вся больница тогда на ушах стояла.

— А, Ветров! — она понимающе кивнула. — Ну да, тот случай действительно наделал много шума. Но, говорят, ты там был просто на высоте! Ладно, не будем о грустном. Чем могу помочь нашему герою-диагносту?

— Мне бы для пациентки Захаровой из пятьсот третьей палаты УЗИ органов брюшной полости организовать, — сказал я. — И анализы крови взять — общий, биохимию с печеночными пробами, билирубин, амилазу, ну и коагулограмму на всякий случай. Подозрение на желчнокаменную болезнь, возможно, с закупоркой.

Кристина сочувственно вздохнула и развела руками.

— Ох, Илья, боюсь, с УЗИ сегодня будет туго. У нас сейчас полный аврал, плановых пациентов — тьма-тьмущая, да еще и экстренные постоянно поступают. Очередь на УЗИ расписана до завтрашнего обеда, если не дольше. А анализы… Ну, кровь-то процедурная медсестра возьмет, конечно, но результаты будут готовы не раньше, чем через час, а то и два. Лаборатория тоже зашивается.

Я легонько стукнул кулаком по стойке.

Черт! А мне нужно было как можно скорее подтвердить диагноз и определиться с тактикой. Особенно если там действительно камни в протоках, это могло потребовать более срочного вмешательства.

— Мне бы побыстрее, Кристина, — я посмотрел на нее умоляющим взглядом. — Пациентка пожилая, с сопутствующим диабетом. Не хотелось бы упустить время.

Кристина хитро улыбнулась и как-то по-особенному на меня посмотрела.

— Ну, с анализами я, может, и смогу тебе помочь, — проворковала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — У меня там в лаборатории знакомая девочка работает. Могу сама у Захаровой кровь взять, отнести ей, она сделает все по-быстрому, вне очереди. Но… — она сделала многозначительную паузу и снова сверкнула на меня своими голубыми глазищами, — … ты же понимаешь, Илья, услуга за услугу.

Я прекрасно понимал, на что она намекает. Эта хитрая бестия явно решила воспользоваться ситуацией.

— А вот с УЗИ, извини, помочь не смогу, — продолжала она тем же сладким голоском. — Я в этом деле не специалист, да и аппарат у нас в кабинете УЗИ всего один, и он занят. Но… — она снова сделала паузу, — … у нас в процедурном кабинете есть старенький портативный УЗИ-аппарат. Им почти никто не пользуется. Но если ты сам умеешь на нем работать, может, тебе и его хватит для предварительной диагностики?

Я задумался. Предложение было заманчивым.

Конечно, портативный аппарат — это не стационарный экспертного класса, но для того, чтобы увидеть камни в желчном пузыре и оценить состояние протоков, его вполне могло хватить.

А уж с «услугой» для Кристины что-нибудь придумаю. Не впервой.

— Ладно, Кристина, договорились, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более деловито. — Ты занимаешься анализами, а я пока попробую разобраться с УЗИ. Спасибо за помощь.

— Всегда пожалуйста, Илюша! — она расплылась в такой довольной и какой-то даже хищной улыбке, что у меня мурашки по спине пробежали. — Обращайся, если что!

Я кивнул и поспешил ретироваться, пока она еще что-нибудь не придумала.

Нужно было найти каталку, чтобы отвезти Антонину Павловну в процедурный кабинет. Сама она, с ее болями и слабостью, туда бы точно не дошла. Каталки, как назло, все были заняты. Пришлось немного побегать по отделению, прежде чем я нашел одну свободную, сиротливо стоявшую в дальнем углу коридора.

Я привез каталку к палате Захаровой, помог ей перебраться на нее и, стараясь везти как можно аккуратнее, чтобы не растрясти ее на наших больничных ухабах, направился в сторону процедурного кабинета. Антонина Павловна всю дорогу испуганно охала и крестилась, но в целом держалась молодцом.

Как раз когда я заканчивал ультразвуковое исследование, в процедурную заглянула Кристина Волкова. Она была в полном боевом облачении — стерильный халат, перчатки, маска, а в руках — лоток с пробирками и иглами.

— Антонина Павловна, здравствуйте! — ее голос прозвучал на удивление мягко и заботливо. — Я сейчас у вас кровь на анализ возьму, хорошо? Это совсем не больно, как комарик укусит.

Захарова, которая до этого с напряжением следила за моими манипуляциями с УЗИ-датчиком, немного расслабилась и даже попыталась улыбнуться.

— Ой, деточка, да я уж привыкшая к вашим уколам, — проговорила она. — Берите, колите. Вы такая милая, такая внимательная…

Кристина быстро и профессионально взяла у нее кровь из вены, что-то ласково ей приговаривая, и, пожелав скорейшего выздоровления, упорхнула, оставив после себя легкий шлейф дорогих духов и ощущение почти домашней заботы.

— Хорошая девочка Кристина, — сказала Антонина Павловна, когда за ней закрылась дверь. — Такая внимательная, такая ласковая… Если у тебя, Илюша, невесты еще нет, то ты бы к ней присмотрелся. Она молодец. Из таких хорошие жены получаются.

Я только машинально кивнул в ответ, а сам продолжал хмуро всматриваться в экран УЗИ-аппарата. Картина, которую я там видел, мне категорически не нравилась. Желчный пузырь был деформирован, стенки его утолщены, а полость… Полость была буквально набита мелкими, как бисер, конкрементами.

И, что самое неприятное, общий желчный проток, холедох, был заметно расширен, что косвенно указывало на наличие камней и в нем. Холедохолитиаз. Не самый приятный диагноз, особенно для пожилой пациентки с сахарным диабетом. Но Захаровой я, конечно, ничего этого говорить не стал. Незачем пугать ее раньше времени.

Я закончил исследование, помог Антонине Павловне перебраться обратно на каталку и повез ее в палату. По дороге она несколько раз пыталась выведать у меня, что же я там такого увидел, но я только уклончиво отвечал, что для постановки точного диагноза мне нужны еще результаты анализов крови, и что пока рано о чем-то говорить. Она вздыхала, но больше не расспрашивала.

На сестринском посту меня уже ждали результаты анализов. Кристина, как и обещала, сотворила маленькое чудо — все было готово буквально за полчаса. Я взял распечатки и углубился в изучение цифр.

Так, что у нас тут? Повышенный билирубин, преимущественно за счет прямой фракции. Щелочная фосфатаза и ГГТП — тоже выше нормы. Лейкоцитоз небольшой, но есть. В общем, все признаки холестаза и воспаления. Диагноз подтверждался.

— Ну что, Илья, доволен? — Кристина, которая все это время стояла рядом, кокетливо закусив кончик ручки, и с интересом наблюдала за мной, наконец-то не выдержала. — Я же говорила, что все будет в лучшем виде! Так что, считай, ты теперь мой должник. И должок этот, — она многозначительно посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами, — придется отрабатывать.

В ординаторской, как я и предполагал, Игоря Степановича не оказалось. За столами сидели только наши хомяки и с очень умным видом делали вид, что работают.

Я сел за свободный компьютер, якобы для того, чтобы внести данные в историю болезни. На самом же деле мне нужно было кое-что быстро проверить. Пара кликов мышкой, и я уже был в больничной базе данных. Нашел нужную пациентку, открыл ее карту… Так и есть. Все, что мне нужно было знать, я увидел.

Я свернул окно и повернулся к хомякам.

— Привет, коллеги! — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. — А где наш многоуважаемый шеф? Не видели его случайно?

Троица синхронно подняла на меня свои «невинные» глазки.

— Игоря Степановича? — Белочка удивленно хлопнула ресницами. — Нет, не видели. Он утром ушел на важную конференцию в Гильдию и сказал, что будет только к вечеру. А что, что-то срочное?

Я едва сдержал усмешку. Ну конечно! «На конференцию в Гильдию». Как же.

— Да нет, ничего такого, — я постарался скрыть свое разочарование, делая вид, что верю им. — Просто хотел обсудить с ним одну пациентку. Ну, раз его нет, значит, подождет.

Я вышел из ординаторской, чувствуя, как внутри все закипает от легкого раздражения. Ну что за дети малые, эти хомяки. Пытаются переиграть меня на совершенно не том поле.

Врут так неумело, что даже смешно. Вместо того чтобы учиться и набираться опыта, они тратят время на эти свои мелкие, глупые интриги. Ладно, бог с ними. Сейчас мне предстоял разговор поважнее.

И, судя по тому, что я увидел в компьютере, разговор с Шаповаловым будет очень тяжким. Он наверняка упрется рогом, ссылаясь на правила и инструкции. Но ничего. Если он не захочет понимать по-хорошему, придется давить на него другими способами. У меня всегда найдется пара козырей в рукаве.

Я пошел бродить по отделению в поисках Шаповалова. И, о чудо, нашел его довольно быстро. Он стоял в конце коридора, у окна, и о чем-то оживленно беседовал с незнакомым мне лекарем в белом халате. Увидев меня, он прервал разговор и помахал мне рукой.

— А, Разумовский! Хомяк-переросток! А я уж думал, ты там до вечера будешь с Захаровой возиться! Ну что, разобрался? Или опять болезнь Кастлемана у нее нашел? А то я уже боюсь твоих диагнозов!

Я подошел к нему.

— Игорь Степанович, я закончил обследование пациентки Захаровой, — я протянул ему историю болезни и распечатки с результатами анализов и УЗИ. — Диагноз, к сожалению, не утешительный. Желчнокаменная болезнь, хронический калькулезный холецистит, холедохолитиаз. Учитывая ее возраст, сопутствующий сахарный диабет и частые приступы, ей показано оперативное лечение в плановом порядке.

Шаповалов взял у меня бумаги, быстро пробежал их глазами, потом еще раз внимательно посмотрел на УЗИ-снимки.

— М-да, Разумовский, ты, как всегда, прав, — он покачал головой. — Картина классическая. И диагноз верный. И тактика предложенная — тоже. Молодец. Только вот… — он как-то странно посмотрел на меня, — … только вот операции, скорее всего, не будет. Не положено ей.

Я был готов к этому ответу. Но все равно, слышать это от Мастера-Целителя было дико. Пришлось напрячь все свое актерское мастерство, чтобы ошарашенно уставиться на него.

— Как это «не будет»⁈ Как это «не положено»⁈ — я постарался, чтобы в моем голосе звучало искреннее возмущение, хотя внутри я был холоден как лед. — Игорь Степанович, вы же сами видите, что без операции она может умереть от осложнений! Или будет всю оставшуюся жизнь мучиться!

— Разумовский, ты меня слышишь или нет? — Шаповалов строго посмотрел на меня. — Я сказал — НЕ ПО-ЛО-ЖЕ-НО!

Глава 21

Я был готов к такому ответу, он не стал для меня неожиданностью. Что ж, раз по-хорошему не получается, придется немного поднажать.

— То есть как «не будем»? — сказал я с нажимом, стараясь вложить в свой голос максимум актерского мастерства и праведного возмущения. — Игорь Степанович, это же человек! Живой человек, который страдает! У нее камни в протоках, хроническое воспаление, диабет! Если ей не сделать операцию, она же просто умрет от осложнений! Или будет всю оставшуюся жизнь по больницам мыкаться, глотая обезболивающие горстями!

Шаповалов поморщился, как будто я предложил ему съесть тухлую рыбу. Ага, я бью ему по больной мозоли. Видимо, совесть у него все-таки не до конца атрофировалась.

— Разумовский, ты меня что, не слышишь? — он начал откровенно беситься. — Я тебе русским языком говорю: СТРА-ХОВ-КИ у нее НЕТ! Точнее, есть, но самая базовая, муниципальная, которая покрывает только самые дешевые манипуляции, и даже за экстренные случаи придется платить! А плановая лапароскопическая холецистэктомия с ревизией протоков, да еще и у пациентки с таким букетом сопутствующих заболеваний, — это, извини меня, дорогое удовольствие! Больница не будет работать себе в убыток!

Да, я проверил страховку Захаровой, как раз когда заходил в ординаторскую. Такая страховка была редкостью в этом мире. Не сказать, чтоб прям большой, но все же редкостью. В основном люди умудрялись купить что-то более приличное к пенсии, но получалось не у всех. Увы.

— Да какая, к черту, разница, есть у нее страховка или нет? — я уже вошел в раж, чувствуя себя как минимум Станиславским на сцене МХАТа. — Она же умрет, если ей не помочь! Вы что, этого не понимаете?

— А ты думаешь, я этого не понимаю, Разумовский? — Шаповалов тоже повысил голос. — Ты думаешь, мне приятно отправлять пациентов домой, зная, что им нужна операция, а мы не можем ее сделать? Но что я, по-твоему, должен предпринять? Из своего кармана ей операцию оплатить? Или, может, ты сходишь к ней в палату и спросишь, нет ли у нее случайно под подушкой десяти тысяч имперских рублей на «небольшое хирургическое вмешательство»? Но я, если честно, очень в этом сомневаюсь! Она же простая пенсионерка, откуда у нее такие деньги?

— А как же клятва целителя? — я с вызовом посмотрел ему в глаза, выходя на финишную прямую своего маленького спектакля. — Как же жизни людей? Разве они не дороже всех денег и страховок?

Шаповалов тяжело вздохнул и как-то устало потер переносицу.

— Вот в таком мире мы живем, Разумовский! Денег нет — но вы держитесь! Назначим ей желчегонные, спазмолитики, обезболивающие. Может, на лекарствах и магических зельях еще какое-то время продержится. Походит, помучается.

— Да ваши лекарства и зелья помогут ей ненадолго! — я уже почти кричал, входя в образ наивного и отчаявшегося идеалиста. — Качество жизни у нее все равно будет на нуле! Она же будет постоянно госпитализироваться с этими своими приступами! Это же не жизнь, а сплошное мучение!

— Значит, будем госпитализировать, — пожал плечами Шаповалов. — Прокапаем, снимем обострение, и дальше пойдет.

— Куда пойдет? — я не унимался, чувствуя, что он почти дозрел. — Умирать потихоньку? Что это за порядки такие? Что это за медицина?

— А это, Разумовский, не благотворительная организация! — отрезал Шаповалов, и его голос снова стал жестким и холодным. — Ты разве этого не знаешь? Это государственное медицинское учреждение! И мы работаем по тем правилам, которые нам спускают сверху! А правила таковы: нет соответствующей страховки или денег — нет и дорогостоящего планового лечения! Хочешь, чтобы у тебя все было в порядке, — покупай нормальную страховку! А не можешь — ну, извини, твои проблемы! Все, Разумовский, ты меня уже бесить начинаешь своей наивностью! Вали отсюда! И да, кстати, за твою сегодняшнюю инициативу — дежуришь сегодня ночью! Чтобы было время подумать над несовершенством этого мира! Все, разговор окончен! Пойдем, Слав, у нас еще дел по горло!

Он повернулся к своему молчаливому спутнику, с которым он разговаривал до моего прихода, и они оба вышли из коридора, оставив меня одного. Я еще несколько секунд стоял, для вида сжимая кулаки и имитируя кипящую злость и бессилие. Но как только они скрылись за поворотом, я тут же успокоился и мысленно усмехнулся.

Отлично! Ночное дежурство получено, как я и хотел. Будет время во всем разобраться без лишних глаз и суеты.

Да, конечно, система, где человеческая жизнь ценится меньше, чем строчка в страховом полисе, вызывала у меня искреннее омерзение. В моем прошлом мире такого откровенного цинизма почти не было, хотя и там свои проблемы с финансированием имелись. А здесь приходилось с этим мириться и искать обходные пути.

Нужно было что-то делать. Система. Проклятая система.

Но для начала стоило все-таки поговорить с самой Захаровой. Вдруг у нее действительно есть какие-то сбережения или родственники, которые могли бы помочь? Хотя откуда у простой пенсионерки могут быть такие деньги? Но попытаться стоило. Это был первый и самый очевидный шаг, который нужно было предпринять, прежде чем переходить к более… радикальным методам.

Я глубоко вздохнул, сбрасывая с себя роль возмущенного идеалиста, и с холодной решимостью профессионала направился в палату к Антонине Павловне. Пора было начинать действовать.

* * *

Где-то в коридорах Муромской Центральной Городской Больницы

Игорь Степанович Шаповалов и его коллега, заведующий отделением анестезиологии и реанимации, Мастер-Целитель Вячеслав Игоревич Кравченко, шли по больничному коридору, направляясь в операционную.

Кравченко, высокий, сухой мужчина с умными, немного печальными глазами, всю дорогу молчал, только иногда бросал на Шаповалова вопросительные взгляды.

— Это что еще за фрукт у тебя в отделении завелся, Игорь? — наконец не выдержал он, когда они отошли на безопасное расстояние от ординаторской. — Первый раз такого вижу.

Шаповалов только отмахнулся.

— Да так, Слава, не бери в голову. Вручили мне тут на днях подарочек со скорой помощи. Адепт еще совсем зеленый, а гонору — как у заслуженного Магистра Гильдии. Талантливый, зараза, ничего не скажешь. Диагнозы ставит такие, что я сам иногда диву даюсь. Но уж больно въедливый и сердобольный какой-то. Прямо как ты в молодости.

Кравченко поёжился.

— Но так-то парень прав, Игорь. Меня вот всегда бесили наши порядки со страховками. Как я могу отправить пациента домой, зная, что ему нужна операция, и что без нее он, по сути, обречён? Я же клятву давал… «Не навреди»… А тут получается, что мы своим бездействием как раз и вредим.

Шаповалов тяжело вздохнул.

— Да знаю я всё это, Слава, знаю. И парень прав, тысячу раз прав. И мне самому тошно от всего этого. Но что мы можем сделать? Мы — всего лишь винтики в этой огромной, бездушной машине. В моих силах — только подлатать немножко пациента, снять острое состояние, облегчить страдания. А дальше я бессилен. Такой вот мир вокруг нас, такие правила игры.

Кравченко только покачал головой.

— Отвратительно всё это, Игорь. Просто отвратительно. Иногда мне кажется, что мы не лекари, а счетоводы какие-то. Считаем, сколько стоит человеческая жизнь, и выносим вердикт. И от этого становится по-настоящему страшно.

* * *

Когда все ушли, я остался один в ординаторской. Сел за компьютер и задумался, как решить сложившуюся ситуацию с Захаровой. Вариантов было немного. И все они были не особо рабочими.

Можно было, конечно, попытаться спровоцировать у нее острый приступ и взять ее экстренно в операционную. Но даже в этом случае, ей потом выкатят такой огромный счет, что она трижды пожалеет о своем спасении.

Я слышал истории, как люди здесь квартиры продавали, лишь бы заплатить за экстренную помощь. Нет, это был не выход.

Пациенты в отделении спали. В коридорах было тихо.

Эту больничную идиллию нарушало лишь мерное тиканье настенных часов да мое собственное недовольное урчание в желудке.

Мои мысли снова и снова возвращались к разговору с Шаповаловым и к бедной Антонине Павловне.

Естественно, у нее никаких «десяти тысяч под подушкой» не оказалось. Она слушала меня, своего лечащего лекаря, который с умным видом рассказывал ей про необходимость дорогостоящей операции, и только тихо плакала, вытирая слезы краешком старенького платочка.

Без этой операции ее ждало сплошное мучение. Постоянные боли, строжайшая диета, страх перед каждым приемом пищи. Риск внезапного обострения и экстренной госпитализации. А там, глядишь, и до более серьезных осложнений недалеко — механическая желтуха, острый панкреатит, перитонит… И все это могло закончиться очень печально.

Хотя сама операция по удалению желчного пузыря, даже с ревизией протоков, если ее делать вовремя, не представляла из себя ничего сверхсложного. Обычная, рутинная процедура для любого опытного хирурга.

Провел — и забыл. Непонятно было только, откуда такая заоблачная сумма за нее выросла в прейскуранте здешней «бесплатной» медицины.

Нужно было найти легальный, но, возможно, не самый очевидный способ помочь ей. Раз уж я остался на ночное дежурство, у меня было время и доступ к больничной сети. И я собирался этим воспользоваться.

Я с головой ушел в изучение внутренней документации. Отчеты, приказы, финансовые ведомости, протоколы заседаний Совета больницы… Большая часть информации была либо закрыта для моего адептского уровня доступа, либо представляла собой скучную бюрократическую муть.

Но я упорно, строчка за строчкой, продирался сквозь эти дебри. Я искал зацепку, лазейку, хоть что-то, что могло бы помочь Антонине Павловне.

Если бы Фырк был сейчас рядом, он бы наверняка не упустил шанса съязвить:

«Ну ты прямо хакер, двуногий, а не лекарь! Горе-хакер в белом халате! Пытаешься взломать систему с помощью мышки и клавиатуры! Смотри, не перегрейся от умственного напряжения!»

Что-то в этом духе…

Я мысленно усмехнулся. Да, без его комментариев было как-то непривычно тихо.

Прошел час, другой.

Глаза уже начали слипаться от мерцания монитора и бесконечных столбцов цифр. Я уже почти отчаялся найти что-то путное, как вдруг… вот оно! В одном из старых, заархивированных финансовых отчетов за прошлый год я наткнулся на очень интересную статью расходов.

Ага! Так я и думал!

Все было не так просто, как пытался представить мне Шаповалов.

Я откинулся на спинку кресла и потер уставшие глаза. Чувство удовлетворения от находки боролось с дикой усталостью. Теперь можно было и немного передохнуть.

Я завалился на старый, продавленный диван в ординаторской, теперь уже с новыми, гораздо более оптимистичными мыслями. Закинул руки за голову и с усмешкой уставился в обшарпанный потолок.

На часах было далеко за полночь. Мое почетное ночное дежурство, которым меня так «любезно» наградил Шаповалов, переставало быть томным и приобретало совершенно новый смысл.

В ординаторскую, тихонько притворив за собой дверь, вошла Кристина Волкова. Она сегодня тоже дежурила на посту.

— О чем задумался, герой-спаситель? — она подошла к дивану и с улыбкой посмотрела на меня сверху вниз. Ее светлые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, а несколько выбившихся прядей кокетливо обрамляли ее миловидное личико.

Я отмахнулся.

— Да так, Кристин, о всякой ерунде. О пациентке сегодняшней, Захаровой. Ей операция нужна как воздух, а ее, видишь ли, делать не дают. Страховка не та.

Кристина сочувственно вздохнула и присела на краешек дивана рядом со мной.

— Да, Илья, к сожалению, так часто бывает в нашей больнице. И не только в нашей. Деньги решают все. А если их нет… Ну, ты сам все понимаешь. Но не грусти. Я знаю, как поднять твое настроение.

Не успел я и глазом моргнуть, как она, ловко извернувшись, неожиданно для меня села сверху, прямо мне на бедра, обхватив меня ногами. Ее лицо оказалось в каких-то сантиметрах от моего.

— Эй, ты чего? — я ошарашенно уставился на нее. Мне, конечно, было приятно такое близкое соседство с красивой девушкой, но у меня же вроде как… Ну, не то чтобы серьезные, но все-таки какие-то отношения с Вероникой намечались. И это было как-то неправильно.

— А что «чего»? — Кристина хитро улыбнулась. — Разве я тебе сегодня не помогла? Я же ради тебя отложила всю свою важную работу. Бегала с твоими пробирками. Это, между прочим, была услуга. И я считаю, что за такие услуги полагается… благодарность. Очень личная благодарность. Вот я и пришла ее получить. Прямо здесь и сейчас.

Она медленно наклонилась ко мне, и ее губы почти коснулись моих. От нее пахло цветами и… желанием.

— Кристина, подожди! — я попытался ее немного отстранить, хотя тело мое уже предательски начинало реагировать на ее близость. — А вдруг кто-нибудь зайдет? Неудобно же!

— Не зайдет, — прошептала она мне на ухо, обдавая горячим дыханием. — Все спят. А если и зайдет… Значит, им повезет увидеть интересное шоу.

И она снова потянулась ко мне за поцелуем.

В этот самый неподходящий момент дверь в ординаторскую со скрипом отворилась, и на пороге нарисовался… Пончик.

Он тоже сегодня дежурил вместе со мной по распоряжению Шаповалова. Вид у него был заспанный и крайне удивленный.

— Ой! — только и смог выдохнуть он, уставившись на нас широко раскрытыми глазами.

— Я же говорил! — прошипел я Кристине, пытаясь высвободиться из ее цепких объятий.

Кристина неохотно сползла с меня, наградив Пончика таким испепеляющим взглядом, что тот, кажется, уменьшился в размерах раза в два.

— Чего тебе, Величко? — процедила она сквозь зубы, закатив глаза. — Не видишь, люди заняты?

— А чем это вы тут занимаетесь? — пролепетал Пончик, переводя испуганный взгляд с меня на Кристину и обратно.

— Анатомией, Семен, анатомией! — Кристина немного высокомерно хмыкнула. — Практические занятия проводим. По изучению мужского и женского организма. Не видишь, что ли? Или тебе тоже нужно наглядное пособие?

— Анатомией? — Пончик недоверчиво почесал затылок. — На рабочем месте? Прямо на диване?

Я не выдержал и встал.

— У тебя какие-то проблемы, парень? — я скрестил руки на груди и строго посмотрел на него. — Может, тебе тоже нужно срочно изучить какой-нибудь раздел анатомии? Например, строение кулака и его воздействие на челюстно-лицевой аппарат? Не задавай глупых вопросов, чтобы не получать на них банальные ответы. И вообще, Семен, тебе чего было нужно? Дело есть какое-то?

Пончик тут же сник и испуганно замотал головой.

— Н-нет, ничего, Илья, я просто хотел спросить «как дела». Я, наверное, пойду…

— И правильно сделаешь, — кивнул я. — И дверь за собой прикрой. С той стороны.

— А я ведь могу и доложить Игорю Степановичу! — вдруг осмелел Пончик, уже стоя в дверях. — О том, чем вы тут занимаетесь!

Я только махнул рукой.

— Да делай что хочешь, Величко. Хоть самому Императору жалуйся. Мне, если честно, глубоко фиолетово.

И тут, как по заказу, на стене над столом Шаповалова резко вспыхнул красный огонек сигнального артефакта, а из динамика раздался пронзительный, прерывистый писк. Кому-то из пациентов стало плохо!

Мы с Кристиной переглянулись. На табло высветился номер палаты и койко-место.

— Захарова! — вскрикнула Кристина. — Антонина Павловна! Да что ж такое⁈

Глава 22

Я, не теряя ни секунды, бросился к выходу. Кажется, мое ночное дежурство переставало быть скучным. Пулей влетел в ее палату. Кристина и Пончик за мной.

Картина была, мягко говоря, не из приятных. Антонина Павловна лежала на кровати, скорчившись в позе эмбриона, лицо ее было пепельно-серым, покрытым крупными каплями холодного пота

Она тяжело, прерывисто дышала, издавая тихие стоны, а ее глаза были полны такого страдания, что у меня у самого все внутри сжалось. Соседки испуганно смотрели на нее.

— Кристина, быстро монитор! Давление, пульс, сатурация! — скомандовал я, склоняясь над пациенткой. — Величко, не мешайся под ногами, лучше каталку готовь! И вызывай дежурного хирурга! Живо! Кажется, у Захаровой острый холецистит перешел в стадию перфорации желчного пузыря с развитием желчного перитонита! Если мы сейчас же не возьмем ее на стол, она до утра не доживет!

Я говорил быстро, четко, не допуская возражений. В такие моменты мой мозг переключался в режим «боевой готовности». Все лишние эмоции отходили на второй план. Сейчас главным было — спасти жизнь.

Кристина и Величко, хоть и были явно напуганы, но тут же бросились выполнять мои указания.

Пока они суетились, я быстро пропальпировал живот Захаровой. Твердый, как доска, резко болезненный во всех отделах. Пульс — нитевидный, зашкаливал. Давление — стремительно падало.

Классическая картина разлитого перитонита и начинающегося септического шока. М-да, дела были хуже некуда.

Я постоял несколько секунд, собираясь с мыслями. В голове пронесся вихрь вариантов. Пациентка умирала. Если я, будучи адептом, проведу эту операцию, это будет моя личная, несанкционированная инициатива.

Именно в этот момент у меня и родился план.

— Что… Что с ней, Илья? — Величко, подкатив каталку, испуганно смотрел то на меня, то на пациентку.

— Я же сказал, Семен, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри все кипело. — У нее, скорее всего, лопнул желчный пузырь. Камни, воспаление, плюс возраст и диабет — гремучая смесь. Теперь все содержимое пузыря вылилось в брюшную полость, вызывая перитонит. Если мы не сделаем ей экстренную операцию прямо сейчас, она умрет. Срочно в операционную!

Мы вдвоем быстро переложили Антонину Павловну на каталку и помчались в сторону ближайшей свободной операционной. Каждая минута была на счету.

— Илья, я звонила в операционную! — доложила Кристина, врываясь в операционную следом за нами. — Бригада Зубова стоит на экстренной! Там политравма, привезли полчаса назад, сказали, они там надолго! Больше никого нет, Шаповалов и Киселев недоступны!

— Все понятно, — рыкнул я. — Значит, я сам.

— Ты что, с ума сошел⁈ Ты же всего лишь адепт, Илья! Да и страховка ее операцию не покрывает! — пролепетал Величко, и его круглое лицо стало еще бледнее.

— Знаю, Семен. Это экстренный случай по жизненным показаниям, — я тяжело вздохнул. — Мы должны ее оперировать!

Кристина, которая как раз заканчивала подключать капельницу с раствором, резко отстранилась от пациентки и посмотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. Она, кажется, только сейчас поняла, к чему я клоню.

— Илья, ты что, собираешься ее оперировать⁈ Сам⁈ — ее голос дрогнул. — Ты же адепт! Да что там адепт, даже Подмастерье не имеет права проводить такие операции самостоятельно! Нужно дождаться, пока кто-нибудь освободится! Мы не можем так рисковать!

Я только отмахнулся от нее. Знал, что у них будет такая реакция. Но именно она мне и нужна была.

— Кристина, сейчас не до этого. Человеку нужна помощь. Пока мы будем ждать, она умрет. Давай попробуем ее стабилизировать. Может, продержится до прихода Зубова.

Я тут же принялся за дело, Кристина — за мной. Времени на раздумья не было. Пончик растерянно топтался рядом, не зная, за что ухватиться.

— Кристина, скорость инфузии на максимум! Обе системы! Струйно! — скомандовал я. — Нам нужно восполнить объем любой ценой!

Я проверял проходимость катетеров. Так, объем, нам срочно нужен объем. При перитоните огромное количество плазмы уходит в брюшную полость. Объем циркулирующей крови падает, давление рушится. Если мы сейчас же не начнем вливать растворы, ее сердце просто остановится.

— Кислородная маска плотно прилегает? Отлично. Величко, не стой столбом! Мешок Амбу, быстро! Будь готов помогать дышать, если она остановится!

Но все было тщетно.

Давление на мониторе, немного поднявшись, снова поползло вниз. Семьдесят на сорок… шестьдесят пять на тридцать… Сатурация кислорода опустилась ниже критической отметки.

— Илья, давление падает! Она уходит! — с отчаянием в голосе крикнула Кристина. — Инфузия не помогает!

— Шок слишком глубокий, — я стиснул зубы. — Сосуды расширены из-за токсинов. Кристина, нам нужны вазопрессоры! Норадреналин!

Только бы был. Без поддержки сосудистого тонуса мы ее не удержим. Это наш последний шанс.

— Д-да, есть! — она бросилась к шкафу и тут же протянула мне ампулу.

— Отлично! Кристина, быстро! Разводи одну ампулу на двести миллилитров физраствора и подключай третьей системой! Я начну титровать! И введи ей два кубика промедола внутривенно, нужно снять болевой шок!

Пока Кристина с поразительной скоростью готовила раствор и набирала в шприц обезболивающее, я сам, контролируя ее действия, не отрывал взгляда от монитора. Она быстро ввела промедол в один из катетеров, а систему с норадреналином подала мне.

Я сам открыл зажим и начал очень медленно, буквально по капле, вводить раствор, внимательно следя за реакцией на мониторе. Цифры на мгновение замерли, даже чуть-чуть дернулись вверх, но затем, вопреки всем моим усилиям, снова неумолимо поползли вниз.

Все. Мы сделали все, что могли. Но это была лишь отсрочка. Консервативная терапия исчерпала себя. Мы лишь оттягивали неизбежное. Ждать было равносильно убийству.

Я стиснул зубы. План, родившийся в моей голове еще в палате, теперь был единственным выходом.

— Все, Кристина, это бесполезно, — я посмотрел на нее твердым, решительным взглядом, когда она начала готовить раствор с норадреналином. — Это лишь временная мера. Мы ее теряем. Я буду оперировать. И точка. Величко, — я повернулся к Пончику, который стоял, как вкопанный, и дрожал, как осиновый лист. — Ты будешь мне ассистировать? Или так и будешь столбом стоять?

Величко испуганно замотал головой.

— Н-нет, Илья, я не могу! Я боюсь! А вдруг что-то пойдет не так⁈ Меня же потом…

Кристина предприняла последнюю отчаянную попытку меня вразумить.

— Илья, послушай! У тебя же даже «Искры» нет! Эти дурацкие браслеты! Как ты собираешься оперировать без магии⁈ Это же самоубийство! И для тебя, и для нее!

Я посмотрел ей прямо в глаза. В ее прекрасных голубых глазах сейчас плескался неподдельный страх за меня. И это было приятно.

— Кристина, «Искра» мне сейчас не нужна, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — У меня есть руки, есть знания. И этого вполне достаточно, чтобы спасти ей жизнь. Я и так справлюсь. А вот без ассистента мне будет туго. Так что, Величко, я спрашиваю в последний раз: ты будешь мне ассистировать или нет?

Пончик только еще сильнее затряс головой и что-то невнятно проскулил. Понятно. На этого «героя» рассчитывать не приходится.

Я снова посмотрел на Кристину. Она закусила губу, ее глаза мечутся от меня к пациентке, потом снова ко мне.

— Пойми, Кристина, — я понизил голос, стараясь достучаться до нее. — Если я сейчас этого не сделаю, она умрет. Просто умрет здесь, на наших глазах. А я не смогу с этим жить. Не смогу.

Она несколько секунд молча смотрела на меня, потом ее лицо вдруг стало решительным.

— Черт с тобой, Разумовский! — она выдохнула. — Похоже, ты действительно сумасшедший! Но… я с тобой!

И, не говоря больше ни слова, она быстро натянула на себя операционный халат, маску и перчатки, которые уже были приготовлены на столике.

Операция была сложной, но я справился. Мои руки, казалось, сами вспомнили все то, чему я их учил годами в прошлой жизни. Разрез, ревизия брюшной полости, удаление лопнувшего желчного пузыря, санация, дренирование…

Кристина ассистировала мне как заправская операционная сестра, четко и быстро выполняя все мои команды, подавая инструменты, отсасывая содержимое, протирая пот с моего лба. Она была на удивление спокойна и сосредоточена, и я был ей безмерно благодарен за эту поддержку.

Через пару часов, которые пролетели как одно мгновение, все было кончено. Мы наложили последние швы, когда дверь в операционную резко распахнулась. На пороге стоял дежурный реаниматолог, Мастер-Целитель Вячеслав Игоревич Кравченко.

Видимо, его бригада наконец-то закончила свою экстренную операцию, и до него дошли слухи о нашей самодеятельности. За его спиной маячил и дежурный хирург Зубов, который, судя по всему, и позвал подмогу.

Кравченко с нескрываемым изумлением посмотрел на нас — взмыленных, в окровавленных халатах, — а потом на только что прооперированную Захарову, подключенную к мониторам.

— Разумовский? Волкова? Что здесь происходит⁈ — он нахмурился, быстро подходя к операционному столу. — Зубов мне тут доложил, что вы решили поиграть в великих хирургов, пока все были заняты. Что у вас тут стряслось?

Я вкратце, но четко изложил ему всю ситуацию: отказ Шаповалова в плановой операции из-за высоких рисков, резкое ухудшение состояния пациентки, клиника разлитого перитонита и шока, отсутствие свободных хирургов и мое решение оперировать по жизненным показаниям.

Кравченко слушал молча, его лицо становилось все серьезнее. Потом он взял из рук Кристины историю болезни Захаровой, быстро пробежал ее глазами.

— Так… так это же та самая пенсионерка, которую Шаповалов сегодня велел не трогать! — он удивленно поднял на меня свои умные, печальные глаза. — А вы… адепт… провели ей лапаротомию и холецистэктомию? Сами?

Он тут же склонился над пациенткой, быстро проверяя ее рефлексы, реакцию зрачков, показатели на мониторе. Он приложил свою ладонь к ее груди, пропуская через нее свою мощную «Искру», оценивая работу сердца и легких.

— Ей было очень плохо, Вячеслав Игоревич, — я спокойно посмотрел ему в глаза, пока он проводил свой осмотр. — Острый перитонит, септический шок. Если бы мы не прооперировали ее немедленно, она бы умерла. Что еще оставалось делать?

Кравченко выпрямился, тяжело вздохнул и покачал головой. Он посмотрел на дренажи, выведенные из брюшной полости, на аккуратный шов на животе, на стабильные, хоть и не идеальные, показатели на мониторе.

— Ох, Разумовский, Разумовский… — он устало потер переносицу. — То, что вы ее спасли, — это, конечно, чудо. И то, что вы, будучи адептом без Искры, смогли провести такую операцию, — это вообще за гранью моего понимания. Но боюсь, это все очень плохо для вас закончится. Очень плохо. Шаповалов вас живьем съест, когда узнает.

Он посмотрел на нас с Кристиной.

— Всё, вы оба свободны. Идите, приведите себя в порядок. Здесь дальше мы сами разберемся. Пациентку переводим к нам в реанимацию. А вам, Разумовский, я настоятельно советую хорошо выспаться. Завтра у вас будет очень тяжелый день. Очень. Думаю, Игорь Степанович устроит вам такой разбор полетов, что вы надолго его запомните.

Мы с Кристиной, молча, покинули операционную и дошли до сестринского поста. Сил не было даже на то, чтобы говорить.

— Ну, Илья, — Кристина устало улыбнулась мне. — Похоже, мы с тобой сегодня натворили дел. Я дико устала. И если меня теперь из-за тебя уволят, то тебе придется взять меня на содержание. Ты же честный человек?

Я пожал плечами, чувствуя, как приятная усталость разливается по всему телу.

— Если тебя уволят, Кристин, — я усмехнулся,– будем бомжевать вместе. Под мостом. Некомфортно, зато весело.

Мы устало хихикнули и разошлись по своим рабочим местам. Кристина — заполнять какие-то бумаги, а я — в ординаторскую, немного перевести дух.

В ординаторской я буквально рухнул на старый диван.

Устал, как собака. Но на душе было легко и спокойно. Я сделал то, что должен был. А остальное уже не так важно.

Оказывается, уже наступило утро. Солнечные лучи робко пробивались сквозь пыльные жалюзи. Долго же мы возились с этой операцией.

Тут в ординаторскую заглянул Пончик. Вид у него был испуганный и какой-то виноватый.

— Илья, — он подошел ко мне и нервно переминался с ноги на ногу. — Я все видел. И слышал. Ну, то есть, почти все. Ты… ты это… молодец, конечно. Спас ее. Но теперь же тебе влетит по полной программе! Ты же адепт! А сделал такую сложную операцию! Да еще и пациентке без страховки! Да еще и под следствием от Гильдии! Ты же сам себя в яму закапываешь! Тебе же теперь точно конец!

Я только отмахнулся от него.

— Не каркай, Семен. Прорвемся. Операция была экстренной. Мы спасли пациентку…

— Но ты адепт!! Адептам нельзя! — почти прошептал он.

И тут…

Я услышал это.

Знакомое, до боли родное, ехидное хихиканье у меня в голове.

— Да, двуногий, ну ты и выдал сегодня! Ты, оказывается, еще на что-то способен! Даже без моей гениальной помощи! Удивил, честное слово, удивил!

Я аж подпрыгнул на диване от неожиданности, отчего Пончик испуганно отскочил в сторону и удивленно уставился на меня.

Я быстро осмотрелся. На высоком шкафу с историями болезни, как ни в чем не бывало, свесив свои пушистые лапки, сидел Фырк. И улыбался своей самой наглой и самодовольной улыбкой.

— Ты где был, пушистый засранец⁈ — возмущенно спросил я.

Уважаемые читатели!

Благодарим вас что оставались с нами на страницах нашей книги. Приключения Ильи Разумовского продолжаются!

И по прежнему просим вас если книга понравилась поставить лайк и добавить в библиотеку чтобы не пропустить новые главы.

Книга вторая https://author.today/reader/462763

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Империи

Content

Лекарь Империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene