Столичный доктор. Том VIII

Глава 1

Тишина в небольшой, отделанной темным дубом комнате офицерского собрания звенела так, что, казалось, ее можно потрогать. За массивной дверью еще слышался гул голосов, звон бокалов и обрывки споров — там, в большом зале, продолжался вечер, уже подернутый легким скандалом моего демарша с мобилизационным предписанием. Но здесь, наедине с графом Воронцовым-Дашковым, воздух был другим — плотным от невысказанных мыслей и тяжести еще не принятых решений.

Илларион Иванович, доверенное лицо вдовствующей императрицы и глава исполнительной комиссии Красного Креста на Дальнем Востоке, смотрел на меня внимательно, без тени осуждения, но с явным ожиданием. Предложение возглавить новый госпиталь под Мукденом… О да, это был элегантный ход конем на раскаленной харбинской шахматной доске. Несомненно, ловушка. Почетная ссылка, способ убрать меня с глаз долой из эпицентра интриг, связать руки благородным делом под эгидой самой Марии Федоровны. И одновременно не пустить в Питер. А ну как Баталов там найдет себе нового «Сергея Александровича» и царя качнет в другую сторону…

Но одновременно — это был и шанс для меня. Шанс не доводить до прямого столкновения с Алексеевым и его камарильей, получить хоть какую-то автономию под флагом Красного Креста и, что немаловажно, инструмент для торга. Ну и разумеется, спасти Жигана.

Я сделал мысленный вдох. Выбор, по сути, был невелик. Отказаться — значило бросить открытый вызов не только Алексееву, но и Куропаткину с Воронцовым-Дашковым, подписав себе приговор. Согласиться — означало добровольно шагнуть в золоченую клетку, в которую будут стрелять из пушек. Глупо думать, что японские снаряды опознают красный крест и свернут куда-нибудь на другую траекторию. А я отвечал не только за себя, но за супругу, своих людей…

Да, клетка. Но такая, где еще можно было дышать и действовать. К тому же, работа врача — это то, что я делать умел и любил. Спасать жизни, штопать разорванную плоть, бороться с невидимыми убийцами вроде разных инфекций — в этом была своя мрачная поэзия войны.

— Ваше сиятельство, — произнес я ровно, глядя графу прямо в глаза. — Я ценю доверие Главного управления Красного Креста и лично ваше. Организация помощи раненым — святой долг каждого русского человека, особенно в такое время. Я принимаю ваше предложение.

На лице графа ничего не дрогнуло. Но в глазах мелькнуло то, ради чего всё и затевалось: он добился своего. Граф слегка кивнул:

— Весьма рад это слышать, князь. Уверен, ваш опыт и энергия будут неоценимы. Генерал Куропаткин также будет доволен вашим решением. Это снимает… некоторую напряженность момента.

«Еще бы», — подумал я про себя. Куропаткину сейчас скандалы в собственном тылу были нужны как прошлогодний снег. Он и так на «ножах» с Алексеевым. Воронцов-Дашков кивнул, будто прочитав мои мысли.

— Вы получите самые широкие полномочия от Красного Креста, князь. И, разумеется, всяческое содействие со стороны штаба армии в рамках возможного. Госпиталь под Мукденом — дело первостепенной важности. Санитарных потерь с каждым днем все больше… Надо что-то делать.

— Благодарю, граф, — прервал я его мягко, но настойчиво. Момент для торга настал. — Однако для успешного и, главное, быстрого развертывания госпиталя в условиях здешнего хаоса и, не будем скрывать, специфических методов снабжения, мне потребуется человек с особыми талантами. Человек, способный достать невозможное, договориться с кем угодно и решить любую хозяйственную проблему на месте.

Воронцов-Дашков чуть приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Речь идет о моем помощнике Тите Данилове, которого сегодня утром арестовали по весьма сомнительному, на мой взгляд, обвинению. Его знание местных реалий, его связи и, скажем так, неортодоксальные методы работы сделали бы его идеальным управляющим хозяйственной частью госпиталя. Без него на организацию уйдут месяцы драгоценного времени, которое измеряется жизнями солдат.

Граф помолчал секунду, постукивая пальцами по столу. Он был опытным царедворцем и прекрасно понял подоплеку моей просьбы. Речь шла не только об эффективности госпиталя, но и о моем условии. Он усмехнулся одними глазами.

— Практичность прежде всего, князь? Что ж, в этом есть своя логика. Война — дело грязное, и чистыми руками тут не всегда справишься. Полагаю, недоразумение с господином Даниловым можно уладить. Считайте вопрос решенным. Он будет в вашем распоряжении.

— Весьма признателен, ваше сиятельство, — кивнул я, чувствуя, как первый узел харбинской удавки ослаб. И еще у меня был козырь. Который поможет развязать узел до конца. Учитель Ли. Новый фаворит при царской семье.

— А теперь, если позволите, я сообщу генералу Куропаткину о вашем согласии. И думаю, нам всем стоит вернуться в общий зал, дабы продемонстрировать полное единение перед лицом врага… и некоторых внутренних обстоятельств, — добавил он с легкой иронией. — И отпраздновать победу русского оружия, как и обещали.

Я улыбнулся. Представляю себе лицо Алексеева. Только ради этого стоило согласиться возглавить госпиталь.

* * *

Вроде и недолго отсутствовали, но за это время градус праздника успел подняться весьма и весьма. Алексеев не дождался, уехал. Наверное, запрется в туалете и будет плакать. И вообще, что он здесь делает? Место наместника — на острие атаки, в Порт-Артуре, а не здесь устраивать интриги на ровном месте.

Воронцов-Дашков, как и обещал, к общему ликованию присоединился. Сказал несколько вдохновляющих слов, выпил до дна, пожал руки офицерам и вежливо удалился — «дабы не мешать присутствием». На прощание пригласил меня утром зайти обсудить детали. И, как выяснилось, мы соседи по гостинице — только этажи разные. Мир, как всегда, тесен.

Я тоже хотел уйти, но меня крепко прихватили акулы пера. В первую очередь Гиляровский. Очень уж ему хотелось узнать, чем кончилось противостояние, а если нет, то что будет дальше. В отместку я рассказал журналистам об организации медицинской помощи в современных армейских условиях. Профессионалы, никто не сбежал, даже не зевнул ни один. Знай себе, строчат в блокноты. И слушают!

— Я правильно понял, мы увидим вас в каком-то месте этой цепочки? — спросил Гиляровский.

— Да, я согласился возглавить госпиталь Красного Креста под патронажем императрицы Марии Федоровны. Если проводить аналогии с описанной структурой, то это обычный эвакогоспиталь, максимально приближенный к местам сражений. Думаю, если вы напишете об этом, то мы получим добровольцев, желающих помочь раненым и получить при этом бесценный опыт.

Не добавишь ведь, что опыт там нарабатывается по методике «выжил — молодец», а ошибок никто не успевает фиксировать. Такие вещи вытаскивают наружу лет через двадцать, в уютных мемуарах, под соусом «мы были молоды и безумны». Но это не значит, что добровольцы не нужны. Нужны. Все: врачи, фельдшеры, повара, конюхи, санитарки. Хочешь помочь — найду, куда поставить.

Чтобы не тянуть одеяло на себя, рассказал о беспримерном подвиге великой княгини Елизаветы Федотовны, которая после личной трагедии решила посвятить себя служению людям, и на свои средства организовала санитарный поезд.

Пожал руки, закончил, и, наконец, поехал в гостиницу. Там меня ждали — жена, мысли о завтрашнем дне и, надеюсь, Жиган, которого должны были освободить с минуты на минуту.

А я всё ещё сижу тут, с бокалом подозрительного вина, читая по губам пьяных офицеров и отвечая на вопросы журналистов, как будто ничего не случилось.

* * *

Жигана доставили в гостиницу ближе к полуночи. Не «перевязанного праздничной ленточкой», как я мысленно предвкушал, но вполне целого, хотя и изрядно помятого, злого и пахнущего полицейским участком. Его сопровождал унылый околоточный надзиратель, который, передав «арестанта» Тройеру, пробормотал что-то невнятное про «высшее распоряжение» и поспешил ретироваться.

Тит Кузьмич прошел в кабинет, огляделся цепким взглядом, будто проверяя, все ли на месте, потом застыл рядом с креслом.

— Садись, варнак, не маячь, — сказал я, дописывая текст телеграммы в Питер. Я очень сомневался, что медицинское управление маньчжурской армии хоть пальцем пошевелит ради нового госпиталя. А значит, пора было задействовать Склифосовского. Пусть потрудится для меня в столице. Минимум, мне нужна была двухмесячная партия панацеума, готовый кабинет икс-лучей, всякое разное для операционных…

— Вытащили все-таки, ваше сиятельство… — прохрипел Жиган, усаживаясь и проводя рукой по взлохмаченной бороде. — А я уж думал, придется в харбинской кутузке кантоваться, пока этап на Нерчинск формируют. Век буду Бога за вас молить.

— Повремени пока с молитвами. Мне нужен начальник хозяйственной части для нового госпиталя Красного Креста под Мукденом. Пора твою новорожденную предприимчивость направить в нужное русло.

Я подвинул к Жигану фляжку с коньяком, вторую рюмку. Хитрованец недоверчиво покосился на меня, но взял. Выпил залпом, крякнул.

— На войну, стало быть, едем? И когда?

— Как только удастся получить транспорт и оформить бумаги, — ответил я. — И что-то мне подсказывает, это будет непросто.

В этот момент дверь открылась. Без стука. Агнесс. Бледная, напряжённая, но спокойная.

— Я помешала?

— Нет, мы уже закончили, — я кивнул Жигану. — Иди, помойся после тюрьмы и начинай собирать вещи.

Хитрованец ушел, а я продолжил писать телеграммы. Одним Склифосовским решил не ограничится — пусть для меня поработают и Бобров с Романовским и даже столичные скоропомощники.

Агнесс стояла за плечом, читала, что я пишу.

— Может, сообщить в базельскую больницу?

Я задумался. У меня не было предубеждений нарушить швейцарский «нейтралитет» коллег. Для начала там можно было бы «разграбить» больничную аптеку.

— Оставим на крайний случай. Пусть сначала наша медицина потрудится, — я повернулся к жене. — Не боишься ехать со мной на войну?

— С тобой? Хоть в штыковую на японские траншеи!

Вот правильный ответ правильной фрау!

* * *

Мои предчувствия оправдались с лихвой. Следующие несколько дней превратились в сплошную борьбу с невидимой, но весьма эффективной бюрократической машиной. Казалось, весь аппарат управления маньчжурской армии и тыловых служб Манчжурской железной дороги задался целью не выпустить меня из города.

Заявка на отдельный вагон для меня, Агнесс, Жигана и нескольких слуг «потерялась» где-то между управлениями. Выделенные Воронцовым-Дашковым через Красный Крест первоначальные средства застряли в местном отделении Госбанка под предлогом «проверки полномочий». Проездные документы для Агнесс, как для «частного лица, следующего в зону военных действий», требовали теперь личной визы коменданта гарнизона, который внезапно оказался «в инспекционной поездке на линии». Даже попытка нанять частным порядком несколько больших фур для перевозки первоначального багажа и оборудования наткнулась на глухую стену — все извозчики вдруг оказались «заняты на военных перевозках».

Авареску, с которым я вынужден был столкнуться в управлении полиции по поводу документов Агнесс, разводил руками с фальшивым сочувствием:

— Война, князь, война… Приоритеты… Потерпите немного, все уладится.

Я скрипел зубами, но понимал, что прямой конфликт сейчас бесполезен. А снова подкупать кого-нибудь — денег не напасешься. Пришлось действовать иначе. Резкая, но предельно корректная телеграмма Воронцову-Дашкову в Порт-Артур с описанием «непредвиденных логистических трудностей, ставящих под угрозу своевременное открытие стратегически важного госпиталя». Звонок по единственному работающему телефону напрямую в штаб Куропаткина с просьбой «оказать содействие представителю Красного Креста». Ответ был вежлив, но расплывчат. У всех свои заботы.

Тут вступил в игру Жиган. На свободе он действовал как ураган. За два дня — через кого-то из старых знакомых, с коктейлем из лести, угроз и обещаний — он нашёл и зафрахтовал теплушку в составе военного эшелона с инженерным оборудованием. Под каким предлогом и с чьего одобрения — знать я не хотел. Главное, результат.

Агнесс, видя мои мытарства, сначала переживала, но потом собралась и решительно взяла на себя все сборы, упаковку вещей и организацию нашего маленького «табора».

— Ничего, Женя, — сказала она мне вечером, когда я вернулся после очередного бесплодного визита к какому-то тыловому полковнику. — Не в первый раз. Главное, мы вместе. Я поеду с тобой, куда бы ты ни отправился.

Я обнял ее. Ее решимость придавала сил. Но и тревога не отпускала.

Заглянул Тройер, как всегда невозмутимый и загадочный. Он уже был в курсе всех событий.

— Ваше сиятельство, — тихо, почти на ухо произнес он в кабинете. — Трюк с фальшивой «Желтороссией» для француза, похоже, сработал. По городу уже ползут слухи о «секретных планах Петербурга», Буше носится как угорелый, что-то вынюхивает. Алексеев вне себя, говорят.

— Рад это слышать, — буркнул я. — Хоть какая-то польза. Вы как, с нами? Или…

Тройер покачал головой.

— Пока останусь здесь. Нужно проследить за развитием событий после вашего отъезда. Догоню в Мукдене.

* * *

Наконец, поздним вечером десятого марта все было готово. Старая теплушка, наскоро приспособленная для жилья, была прицеплена к длинному составу с платформами, груженными каким-то военным скарбом и рельсами. Жиган лично проследил за погрузкой нашего багажа и минимального запаса медикаментов, который я настоял взять с собой. Агнесс, укутанная в свою соболью шубку, сидела внутри у маленького окошка, глядя на суету заснеженной станции Харбин-Пристань.

Я уже собирался подняться в вагон, когда Жиган тронул меня за рукав. Лицо у него было серьезным, даже мрачным.

— Ваше сиятельство… Тут такое дело… Мои люди шепнули… Этот самый Прохоров, конкурент мой… и тот полковник интендантский, Рымский… они не просто подряды в Мукдене держат. Они там целую сеть по хищению казенного имущества наладили. Медикаменты, продовольствие, обмундирование — все идет налево, на продажу китайцам или даже… — он понизил голос, — говорят, и японцам через посредников уходит. И они знают, что вы меня вытащили. Знают, что вы едете в Мукден госпиталь открывать. И им это очень не нравится. Очень.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Они будут ждать вас там, князь. Не сомневайтесь. И встретят не с хлебом-солью. Там фронт рядом, и человеческая жизнь стоит совсем дешево.

— Будем начеку, — пожал плечами я.

Паровоз в голове состава дал протяжный, тоскливый гудок. Вагоны дернулись, заскрежетали буфера. Наш эшелон медленно тронулся на юг, унося нас из Харбина — навстречу Мукдену, навстречу войне, навстречу новым врагам, которые уже ждали нас там.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 8-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ!

Глава 2

ВОЙНА. Горцы — партизаны

Проникшее въ газеты извѣстіе о сформированіи отряда горцевъ для партизанской войны на театрѣ военныхъ дѣйствій, получило осуществленіе: на дняхъ, по словамъ газетъ, изъ Петербурга выѣхали полковникъ л.-г. коннаго полка князь Ханъ-Нахичаванскій и полковникъ л.-гв. гусарскаго Ея Величества полка Плаутинъ непосредственно на Кавказъ, для сформированія бригады изъ горцевъ Кавказа. Часть расходовъ они берутъ на себя.

ЛОНДОНЪ. Газеты полны вымышленныхъ враждебныхъ Россіи извѣстій. «Daily Express» передаетъ на основаніи телеграммы изъ Чифу совершенно невѣроятное извѣстіе, что русскіе покинули Портъ-Артуръ уже 27-го февраля. Газета добавляетъ, что подобное сообщеніе уже получено изъ Токіо и Шанхая.

Наш «экспресс», как его тут же окрестил неунывающий Жиган, тащился на юг со скоростью ленивой черепахи. Состав был сборным — платформы с рельсами, бревнами, какими-то ящиками под брезентом, несколько вагонов с углем и наша теплушка, сиротливо приткнувшаяся в хвосте. Паровоз был старый, чадил безбожно и на каждой горке, казалось, испускал дух, останавливаясь для долгой, мучительной передышки.

Дни сливались в однообразную череду тряски, холода и паровозных гудков. За крохотным, заиндевевшим окошком нашей теплушки тянулся унылый маньчжурский пейзаж — голые, продуваемые всеми ветрами сопки, редкие рощицы кривых деревьев, замерзшие русла рек и поля, покрытые грязным, слежавшимся снегом. Но главным элементом этого пейзажа была война.

Бесконечной вереницей тянулись на юг, к Мукдену, воинские эшелоны — с пехотой, набившейся в товарные вагоны так плотно, что, казалось, там нечем дышать; с артиллерией, грозно торчащей из-под чехлов; с кавалерией, где лошади беспокойно били копытами в своих стойлах. По разбитым проселочным дорогам, идущим параллельно железке, ползли обозы, тащились маршевые роты, утопая в грязи и снежной каше. А навстречу, на север, тек другой поток — вереницы беженцев, опасающихся японцев.

На станциях, где мы подолгу стояли, пропуская встречные составы или ожидая заправки паровоза водой и углем, царил неописуемый хаос. Солдаты высыпали из вагонов, разминая затекшие ноги, бежали за кипятком, обменивались последними новостями и слухами. Воздух был пропитан смесью запахов махорки, дешевой водки, немытых тел, конского пота и едкого дыма солдатских кухонь. Я видел перевязочные пункты прямо на перронах, где фельдшеры и сестры милосердия, часто без элементарных условий, пытались оказать помощь больным и обмороженным. Санитарное состояние войск, даже здесь, в относительном тылу, было удручающим. Глядя на эту скученность, грязь, недостаток чистой воды, я с тоской думал о том, какой урожай соберут тиф и дизентерия еще до того, как солдаты доберутся до передовой. Единственное светлое пятно во всем этом была мысль о том, что хотя бы сифилис удалось победить за то время, что прошло с момента «изобретения» серного укола. Медикам — меньше забот.

Агнесс переносила тяготы пути стоически. Она устроила в нашем утлом жилище подобие уюта: варила чай на маленькой чугунной печке, которую раздобыл Жиган, читала мне вслух или просто сидела рядом, молча давая понять, что она здесь, со мной. Иногда на станциях она помогала сестрам милосердия — подавала бинты, поила раненых водой, и делала это с такой естественной грацией и состраданием, что даже самые загрубевшие солдаты смотрели на нее с благодарностью.

Жиган же был в своей стихии. Он метался по перронам, исчезал в толпе, возвращаясь с добычей — то связкой сушеной рыбы, то мешком угля, то банкой сгущенного молока. Умудрялся доставать сведения о продвижении нашего эшелона, «ускорял» сцепку вагонов после стоянок, находил общий язык и с железнодорожниками, и с военными комендантами, и с местными китайскими торговцами. Как ему это удавалось — оставалось загадкой, но без его энергии и пронырливости наше путешествие затянулось бы на недели.

Наконец, на исходе пятого дня пути, вдали показались массивные, зубчатые стены древнего города. Въезжали мы медленно, состав долго маневрировал на забитых путях сортировочной станции и вот наконец паровоз издал финальный свист.

* * *

Мукден. Говорят, самый старый город в мире. Кто-то называл даже возраст семь тысяч лет. Надо бы поспрашивать старожилов, они точно помнят те времена. Сердце Маньчжурии, бывшая столица империи Цин, а теперь — главная база русской армии и арена для грядущей решающей битвы. Огромный, раскинувшийся на многие версты город, обнесенный толстенной каменной стеной с высокими сторожевыми башнями. За ней виднелись изогнутые крыши храмов и дворцов, теснились бесчисленные фанзы старого китайского города. А вокруг — целый новый мир, построенный русскими. Широкие, хоть и немощеные улицы Нового города, административные здания из красного кирпича, казармы, бескрайние ряды складов и пакгаузов, военные лагеря, раскинувшиеся на многие мили вокруг.

Станция Мукден-Главный представляла собой бурлящий котел. Здание вокзала — длинное и приземистое, больше напоминало лабаз какого-нибудь купца второй гильдии. Зато вокруг бурлило человеческое море. Солдаты, офицеры, чиновники, китайские кули, торговцы, редкие европейские женщины, сестры милосердия, военные врачи — все смешалось в одну шумную, многоязыкую толпу. Пахло угольным дымом, лошадьми, порохом, какой-то кислой китайской едой. Город жил лихорадочной, напряженной жизнью в ожидании большой крови.

Нас встретил запыленный прапорщик из комендантского управления, который, проверив мои бумаги с печатью Красного Креста и подписью Воронцова-Дашкова, выделил пару подвод для багажа и указал адрес здания, отведенного под госпиталь.

Ехали через город, в так называемый поселок, где был дом наместника, офицерское собрание, и разная административная мелочевка.

Экзотика вокруг так и пёрла. И не только зрительно — все эти лавочки-близнецы, заполонившие фасады всех без исключения зданий на Большой улице, быстро примелькались. И не воплями китайцев, которые, казалось, тихо разговаривать совсем не умеют. А запахами. Французы придумали славное слово «амбре», но оно слишком слабо подходит для этой вони. С трудом представляю, какую дрянь здесь варят и жарят, но местные едят ее с огромным удовольствием. И грязь… Пожалуй, таких грязных людей у нас ни на Сенном рынке, ни на Хитровке не встретишь. Подозреваю, что за этими прилавками спокойно ползают сальмонеллы и шигеллы размером с небольшого щенка.

Здание оказалось… одним разочарованием. Небольшой двухэтажный дом из серого кирпича, затиснутый между огромным интендантским складом и какой-то артиллерийской мастерской. Раньше здесь, по словам прапорщика, помещалась китайская почтовая станция, но теперь большая часть комнат была занята «канцелярией по учету конского состава и фуража Третьей Восточно-Сибирской стрелковой дивизии». Оставшиеся помещения были темными, сырыми, с выбитыми стеклами и требовали капитального ремонта. Разместить здесь полноценный госпиталь, даже небольшой, было немыслимо.

Жиган, оглядев предоставленные «хоромы», лишь хмыкнул.

— Жулье интендантское… Лучшее место под свою контору захапали. Ничего, ваше сиятельство, пока вы тут с начальством любезничаете, я посмотрю, что есть вокруг. Должны же быть пустующие дома купцов или храмы какие… Договоримся!

И он исчез в лабиринте улиц Нового города.

— Это недоразумение, — сказал я холодно прапорщику, который уже собирался откланяться. — Это помещение совершенно не подходит. Мне выделен мандат на организацию госпиталя Красного Креста на сто пятьдесят коек. Прошу немедленно предоставить мне другое, соответствующее масштабу задачи здание. Оповестите коменданта гарнизона, что я буду ждать его решения здесь.

— В городе нет мест! — прапорщик испуганно на меня посмотрел. Понятно, этот юнец ничего не решает. Я решил не ставить все на одну «лошадь» — Жигана и задействовать админресурс.

Поехали тащиться в штаб. Там я нашел коменданта гарнизона и повел себя с ним, как настоящий барин. Начал козырять связями в Питере и маньчжурской армии, как говорится, «колотить понты». Меня уже немного знали в войсках благодаря наместничеству, так что удалось выбить разрешение занять под госпиталь любое пустующее здание. А тут и Жиган подоспел.

— Есть тут… на окраине… бывший буддийский монастырь, — нашептал он мне. — Его хотели под склад реквизировать, да монахи шум подняли, жалобу наместнику писали… Пока стоит полупустой. Места там много, но… состояние, боюсь, плачевное. И от города далековато.

— Показывай, — распорядился я. На безрыбье и рак рыба.

* * *

Монастырь оказался внушительным, но, увы, сильно потрёпанным. Несколько массивных каменных корпусов, соединённых крытыми переходами, просторный двор, обнесённый высокой стеной. Пыль, копоть, выбитые стёкла, обрывки солдатских шинелей, следы недавнего военного постоя… Но главное — место. Много места. Стены прочные, крыши целы. Печи! Даже дрова в старом сарае нашлось — не всё растащили. В этих краях, где всё топят кизяком, это равносильно кладовой с золотом.

— Берем, — сказал я прапорщику. — Выписывайте ордер на немедленное занятие. И распорядитесь о выделении хотя бы десятка солдат для первоначальной расчистки.

Повернулся к Жигану:

— Работы — непочатый край. Вся надежда на тебя.

Хитрованец не расстроился.

— Стены толстые, опять же, место святое — авось, поможет! Рабочих найдем, материал подвезем! Через неделю тут будет не госпиталь, а картинка!

И работа закипела. Жиган с неукротимой энергией взялся за дело. На следующий день во дворе монастыря уже гудела толпа нанятых китайских рабочих, которые выносили мусор, вставляли стекла, чинили крыши. Откуда-то появились доски, печки-буржуйки, котлы для кухни. Солдаты, выделенные комендантом, не столько работали, сколько мешали, но создавали видимость военного присутствия. Агнесс с нашими немногочисленными слугами занялась уборкой тех помещений, что предназначались для жилья персонала и для первых палат.

Через пару дней начали прибывать первые сотрудники, направленные распоряжением Красного Креста. Первая — сестра Надежда Волконская. Высокая, строгая, лет сорока пяти, в сером платье и безукоризненно белом апостольнике, с проницательным взглядом и царской осанкой. В сопроводительных бумагах мелькали формулировки вроде «с согласия Её Императорского Величества», «уполномочена Главным управлением…». Сразу было ясно — дама не из простых. Волконская, но из какой ветви — не стал спрашивать. Показывать любопытство перед такими — себе дороже. Стало даже интересно, как она попала на фронт.

Волконская сразу оценила масштаб разрухи и объем предстоящей работы.

— Да поможет нам Господь, — сказала она, перекрестившись и глядя на меня. — Будем трудиться, князь. Порядок и чистота — прежде всего. Без этого и медицина бессильна.

Затем появился вольноопределяющийся медик Борис Лихницкий — румяный юноша с горящими глазами, только что со студенческой скамьи, полный энтузиазма и желания «служить Родине и науке». Он смотрел на меня с таким благоговением, что мне стало неловко.

— За честь почту работать под вашим руководством, ваше сиятельство! Я читал ваши статьи… Нас в университете учили по учебникам Баталова!

— К делу, Лихницкий, к делу, — прервал я его. — Работы хватит на всех. Принимайте аптечное имущество, если его привезут. В чем у меня есть серьезные сомнения.

Поставки шли через пень-колоду, мешали все кому не лень. Я вёл список всех «вредителей», с обещанием доложить Марии Федоровне. Помогало, но вяло — до Петербурга далеко, а местное начальство сидит в соседнем кабинете.

После Лихницского прибыло еще несколько фельдшеров, переведенных из армейских лазаретов — угрюмых, неразговорчивых мужчин, привыкших к военной службе. Среди них был и некто Петр Зубов, рекомендованный как толковый и опытный. Агнесс взяла под свое крыло двух санитарок, приехавших из России, — молоденькую институтку Варвару и вдову лейтенанта средних лет, решивших посвятить себя уходу за ранеными.

Я распределял обязанности, пытался навести хоть какой-то порядок в этом хаосе, осматривал помещения, планировал размещение операционной, перевязочных, палат для тяжело- и легкораненых, инфекционного отделения… Голова шла кругом.

Вечером второго дня, когда я, совершенно измотанный, стоял посреди будущего операционного зала — большой комнаты с высоким потолком, где рабочие как раз заканчивали белить стены, — я услышал за спиной знакомый хрипловатый голос:

— Эк вас угораздило, Евгений Александрович! Монастырь под госпиталь… Оригинально!

Я резко обернулся. Передо мной стоял кряжистый, невысокий человек лет пятидесяти, в шинели, с обветренным, но хитрым лицом и знакомыми смеющимися искорками в глазах. Бритый подбородок, густые усы… Сомнений быть не могло. Михеев. Доктор из питерской скорой!

— Александр Васильевич! Ты⁈ Какими судьбами?

Михеев расплылся в улыбке. Мы обнялись.

— Да вот, за длинной деньгой погнался. Позвонили из столичного Красного креста, предложили послужить. Думал, думал, потом решился. Семьи у меня нет, никто не всплакнет если что. Добрался до Харбина, а тут слух прошел — сам князь Баталов, светило наше, госпиталь Красного Креста открывает! Радость какая. Так что вот, принимайте пополнение! Опыт имеется, руки помнят!

Я искренне обрадовался. Михеев был специалистом от Бога. Такую практику прошел в скорой…

— Рад тебя видеть, Александр Васильевич! Очень рад! Ты мне здесь как воздух нужен будешь! Назначу тебя Помощником начальника госпиталя по медицинской части. Под твоим руководством будет штат старших докторов — коллежские и статские советники. Числом трое. Два хирурга плюс терапевт.

— А младшие врачи?

— Тоже трое ординаторов.

— Уже приехали?

— Пока нет, сам жду.

— А кто начальником по хозяйственной части?

— Ты его знаешь, Жиган.

— Ого! Помню, лично зашивал после покушения. Этот справится.

— Супруга моя будет отвечать за медицинских сестер и санитарок, пожалуй, это все — я развел руками — Дальше квадратное катай, круглое носи.

— Ну это завсегда так было в медицине. А в военной и подавно. Ладно, справимся.

* * *

Не прошло и нескольких дней, как территория у ворот нашего госпиталя-монастыря превратилась в подобие пристанционной площади. Видимо, слух о появлении большого количества «фангуй» (как нас тут называли) с деньгами, пусть и больничных, быстро разнесся по окрестным китайским деревушкам. Едва рассветало, как у входа уже располагались неизменные торговцы в синих ватных куртках и штанах.

Они сидели на корточках перед своими корзинами, разложив товар: все те же семечки и орехи, каменные печенья, сушеные фрукты сомнительного вида, иногда даже какие-то коренья, которые они на ломаном русском пытались выдать за чудодейственное лекарство. Гигиена, разумеется, была понятием относительным — все это пересыпалось грязными руками, лежало на земле. Но спрос был — и среди нашего младшего персонала — хотя я приказом по госпиталю прямо запретил что-либо покупать — и среди солдат из соседних частей, заглядывавших проведать товарищей или просто поглазеть.

Торговля сопровождалась привычным гвалтом:

— Э, доктол! Кусай семка! Халосая!

— Липьёска! Чисая-чисая! Пьят копэк! Твоя мадама кусай нада!

Особенно выделялся один типаж, здоровенный мужик с наглым взглядом, торговавший какими-то подозрительно желтыми лепешками.

— Подходи, князя! Шибко саладка! — ревел он, вращая глазами. Наблюдая за ним, я невольно подумал, что с такой глоткой и жизненной силой ему бы окопы рыть, а не лепешками тут торговать.

Неизменно появлялась и стайка вездесущих ребятишек. Завидев русского в форме, они подбегали, облепляли его и наперебой лопотали: «Копэка дай! Кусай хосю!». Жалкое зрелище, но ставшее уже привычным фоном. Интересно, сколько из них переживет эту войну?

Нередко у ворот собирались и просто зеваки — местные китайцы, привлеченные необычным зрелищем госпиталя «белых дьяволов». Они стояли чуть поодаль, молчаливые, внимательные, с непроницаемыми лицами. Однажды я заметил, как несколько таких наблюдателей буквально вперились взглядами в первую госпитальную красавицу, сестру милосердия Варвару Михайловну Трубину. Она очень подружилась с Агнесс, а вот отношения с Волконской у нее не сложились.

Варвара, молодая блондинка с тонкой, почти прозрачной кожей, голубыми глазами была крайне непривычная к такому бесцеремонному вниманию. Тут же заметно смутилась.

Пара фельдшеров из новых, куривших у входа — Зубов и Гришин — решили это по-своему «обыграть».

— Эй, соседи! Шанго? — крикнул Зубов одному из китайцев, кивая на покрасневшую Варвару. — Барышня наша, красивая?

Китайцы, как по команде, заулыбались, обнажая кривые зубы, и закивали:

— Эге! Шанго! Шибко карсиво! Халосая!

Сейчас они выдадут ее «замуж» — подумал я, выходя следом на крыльцо. Фельдшеры люди грубые, имеющие дело со смертью каждый день. Надо помочь.

— Зубов, вам заняться нечем⁈ — цыкнул я на заводилу — Сейчас же идите на госпитальный склад, там завхоз сортирует постельное белье. Поможете ему носить тюки.

Пока я разгонял фельдшеров, Варвара поспешно скрылась внутри. Разочарованные китайцы начали расходится. Я уже тоже собрался было вернуться в кабинет, как раздался скрип полозьев и взволнованные голоса. У ворот остановились сани, на которых лежало несколько тел в военной форме.

— Ваше сиятельство — знакомый кучер поклонился мне — Вот, доставил солдат. Без сознания. Говорят, тиф…

Госпиталь ещё не был готов. Белили стены, пилили доски, варили чай на походной кухне. Но война ждать не будет. Она не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит. Вот как сейчас — в санях, на промёрзшей подстилке.

— В приёмное! — скомандовал я. — Зубов, Гришин! Вернулись — и в перевязочную! Волконскую ко мне! И чай, к чёрту, в сторону — начинаем работать!

Начало положено. Только это было не начало. Это была середина. Война вошла в наши двери. И теперь — она останется с нами надолго.

Глава 3

ВОЙНА.

По заявленію людей, близко знающихъ климатическія условія Манчжуріи, необходимо на лѣто запастись для войскъ дождевыми пропитанными парусиновыми плащами морского образца. Резиновые плащи въ жару невыгодны. Равно необходимы теплые набрюшники. Желательно получить легкую кожаную обувь и сколько возможно экстрактовъ и лѣпешекъ, подкисляющихъ и сдабривающихъ воду.

ПОРТЪ-АРТУРЪ, 16 марта. Ночь прошла спокойно. Въ теченіе дня наблюдались непріятельскіе суда въ виду береговъ. Согласно ходящимъ среди китайскаго населенія толкамъ, со стороны японцевъ слѣдуетъ ожидать въ ближайшемъ будущемъ попытокъ высадить одновременно большой десантъ въ различныхъ пунктахъ Квантуна.

Всё спокойно. Извѣстія Агентства Рейтера съ Дальняго Востока тенденціозны и лживы, имъ нельзя довѣрять.

Прошло чуть больше недели с момента нашего прибытия в Мукден. Госпиталь, устроенный в стенах запущенного буддийского монастыря, начал понемногу обретать форму. Хаос уступал место подобию порядка, хотя работы оставалось — невпроворот. Мы уже принимали первых пациентов: в основном — тифозных, с дизентерией, с обморожениями, с бытовыми травмами из близлежащих лагерей. Настоящее пекло, поток раненых с передовой, еще был впереди, но вся наша разношерстная команда, от меня до последнего санитара, ощущала: гром близко. Вот-вот грянет.

И именно в этот момент пришло известие, заставившее госпиталь замереть, а затем забегать втройне. К нам едет с инспекцией сам генерал Трепов.

Не какой-нибудь корпусной доктор и не штабной чин, а Фёдор Фёдорович Трепов — генерал-адъютант, Главный начальник санитарной части при Верховном главнокомандующем. Фигура петербургского масштаба, уполномоченная принимать решения, от которых зависела не только судьба госпиталя, но и моя собственная. Одна его строчка в телеграмме, и меня либо поднимут, либо сотрут в пыль.

Я почему-то ждал худшего. Да и чего ждать от высокой проверки на самом старте? Фамилия Трепов в Петербурге — не последняя. Клан влиятельный, близкий к царскому двору, к консервативным кругам. Отец нынешнего генерала получил свою пулю от Веры Засулич — так что уроков сочувствия там не преподавали. Сын, судя по отзывам, был человек жесткий, прямой, сторонник «твердой руки». Не исключено, что ему уже нашептали нужные слова Алексеев и его харбинская братия.

На два дня госпиталь превратился в подобие разворошенного улья перед приходом пасечника. Главная сестра Волконская была неумолима: драилось, скоблилось, мылось все, что можно было отмыть. Младшие сестры и санитары валились с ног, перестилая белье (которого катастрофически не хватало), расставляя койки по струнке, натирая полы мастикой. Михеев ворчал, но гонял своих врачей, проверять аккуратность записей в больничных картах и наличие медикаментов на полках в аптеке. Даже Жиган, обычно презиравший всякую показуху, проникся моментом и распорядился вымести двор и разогнать вечно толпившихся у ворот китайских торговцев. Агнесс и Варвара Михайловна пытались придать хоть какой-то уют палатам, раскладывая по тумбочкам принесенные из города журналы и расставляя скромные букетики из сухих веток — единственное подобие цветов в этой зимней пустыне.

Я же инспектировал операционную, перевязочные, инструктировал врачей, особенно молодого Лихницкого, который от волнения стал заикаться. Главное — продемонстрировать порядок, знание дела и готовность к работе. Пусть ищут недостатки, но в профессиональной части прицепиться будет сложно.

Особый страх у меня вызывала возможность скорого прибытия аппарата икс-лучей, обещанного мне в ответной телеграмме самим Склифосовским. Подарок опасный: не дай бог, не вовремя привезут, да ещё с дефектами. Тогда держись.

В назначенный час к воротам монастыря подкатили несколько крытых повозок, запряженных ухоженными лошадьми. Из первых саней, легко, несмотря на грузную фигуру, выпрыгнул сам генерал Трепов. За ним последовали адъютанты, несколько военных врачей в высоких чинах, видимо, из его штаба. А вместе с ними, к моему удивлению, представитель Красного Креста, которого я мельком видел с Воронцовым-Дашковым в Харбине.

Трепов оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, коренастым, в короткой генеральской шинели с каракулевым воротником. Его лицо было властным, но не злым. Скорее выточенным годами командования, с серыми глазами, умеющими видеть всё с первого взгляда. Он кивнул мне, коротко, без любезностей:

— Князь Баталов? Генерал Трепов. Прибыл ознакомиться с состоянием вверенного вам госпиталя. Показывайте.

* * *

Инспекция началась. Мы двинулись по прибранным в тысячный раз перед инспекцией коридорам и палатам. Трепов шел быстро, задавал короткие, но точные вопросы. Его не интересовали тщательно расставленные ночники, до одури натертые таблички, даже идеально ровные простыни. Он шел за сутью. Смотрел на состояние больных, спрашивал диагнозы, интересовался наличием лекарств, качеством питания, системой дезинфекции.

Остановился у койки молодого солдатика с тяжелой пневмонией. Сам пролистал карту, проверил назначения, приложил руку к лбу и ободряюще сказал:

— Терпи, братец. Это пройдет. Главное: не кашляй сильно, берегись крови. И спи. Сон — первое лекарство.

В аптеке наш фармацевт едва не рухнул в обморок, так тряслись у него руки. На кухне Трепов вынул ложку, понюхал бульон, бросил короткое «съедобно». В импровизированной прачечной только кивнул:

— Главное, чтобы кипело. А то вшей отварите, но не убьете.

В хирургическом отделении задержался дольше. Осмотрел операционную, поинтересовался стерилизацией инструментов, потом задал несколько вопросов Михееву о проведенных операциях. Ничего сложного у нас пока не было — вскрытие абсцессов, пара аппендицитов, ампутации.

Персонал, на взводе с самого утра, понемногу начал облегченно выдыхать. Начальственного разноса не последовало. Наоборот, всё выглядело почти… уважительно. Без лести, но по делу.

Наконец, осмотр приблизился к финалу. Трепов повернулся ко мне.

— Благодарю, князь, я весьма доволен. Теперь, если позволите, пару слов наедине.

Мы прошли в мой кабинет — келью с голыми стенами, столом, двумя стульями и железным шкафом, который я условно считал «архивом». Трепов снял фуражку, потер седеющий висок, сел, поманил меня жестом.

— Что ж, князь, — начал он неожиданно мягко. — Должен признать, я впечатлен. За такой короткий срок, практически на пустом месте, вы сумели создать работающее учреждение. Да, не хватает многого. Да, условия спартанские. Но виден порядок, видна система, видна рука опытного организатора и врача. Я читал рапорт графа Воронцова-Дашкова о вашем назначении и, признаться, имел некоторые сомнения, зная вашу… репутацию человека независимого. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания.

Я кивнул, выжидая. Хвала без «но» — редкая птица.

— Я получаю разные донесения из Маньчжурии, князь, — продолжил Трепов, посмотрев мне прямо в глаза. — В том числе и о ваших разногласиях с Наместником. — он усмехнулся. — Генерал Алексеев — способный, но большой интриган и временщик. Его попытки дискредитировать вас, человека, сделавшего так много для отечественной медицины и науки, известны в Петербурге. Можете быть спокойны: вы будете иметь всю необходимую поддержку. В том числе и от меня. Ваше дело здесь — лечить солдат, и вы этим уже занимаетесь. И продолжите. Я распоряжусь об увеличении поставок медикаментов и перевязочных средств в ваш госпиталь. Постараемся помочь и с оборудованием. Что вам нужно в первую очередь?

Я, все еще не веря своим ушам, коротко перечислил самое необходимое: наркозные аппараты, запас хирургических инструментов, хинин, морфий…

Трепов кивал, делая пометки в блокноте.

— Хорошо. Постараемся. И еще… — он запнулся, подбирая слова. — Насчет вашего… чудо-средства. «Панацеума». Я читал доклад комиссии. Мнения восторженные. Но, как вы знаете, есть дефицит лекарства. Госпитальные начальники каждый тянут одеяло на себя, но и тут я готов поспособствовать.

Вот это был поворот! Поддержка на таком уровне! И даже «Панацеум»… Будет нужда, я из собственных запасов брать буду, но дело ведь государственное…

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я искренне. — Это действительно неоценимая помощь. Средство показало свою эффективность, и здесь оно может спасти много жизней.

— Вот и договорились, — Трепов удовлетворенно кивнул. Он уже собрался вставать, но вдруг снова сел. — Есть еще один вопрос, князь. Деликатного свойства.

Я открыл дверь, крикнул в коридор, чтобы принесли чаю. Деликатные вопросы лучше обсуждать прихлебывая Цяньлян или Фу. Ну и закусывая баранками, запас которых у меня был.

Чай принесли быстро, Трепов налил его в блюдце, шумно подул, остужая, начал пить, прихлебывая.

— Требуется ваша помощь, как человека… скажем так, широких взглядов.

— Слушаю вас, генерал.

— В Маньчжурию прибыла княжна Вера Игнатьевна Гедройц, — начал Трепов несколько смущенно. — Вы, вероятно, слышали это имя. Одна из первых в России женщин-хирургов, ученица профессора Кохера. Человек незаурядных способностей и энергии. Она добилась отправки на фронт во главе санитарного отряда Дворянского общества. Прибыла сюда, в Мукден, с оборудованием, персоналом… Но… — генерал поморщился, — ни один начальник госпиталя здесь не хочет брать ее под свое крыло. Предрассудки, знаете ли. Женщина-хирург… Да еще княжна, вхожая в Царское село… Боятся скандала, насмешек, не знают, как с ней обращаться. А держать ее без дела — преступно, специалист она первоклассный. Вот я и подумал… ваш госпиталь под эгидой Красного Креста, вы сами человек не чуждый новому. Не могли бы вы принять ее к себе? Хотя бы на время, пока не улягутся страсти? Дать ей возможность работать по специальности? Я честно сказать, просто боюсь отпускать ее одну на передовую.

Женщина-хирург? Почему бы и нет… Я припомнил это имя — Вера Гедройц, действительно одна из пионерок женского медицинского образования и хирургии в России, личность легендарная.

Я задумался. С одной стороны — ценнейший специалист. С другой — это неизбежно вызовет трения с персоналом, особенно с мужчинами-врачами и фельдшерами, да и с Волконской тоже. Та явно, привыкла к традиционным ролям. Но отказать Трепову после его поддержки было бы глупо. Да и я, как сказал генерал, человек широких взглядов. Мне в этом госпитале никто не указ. Будет княжна хорошо работать — и наплевать, что она в юбке. А не покажет себя — так тут и титул не поможет, попрощаемся.

— Я не против познакомиться с княжной Гедройц, генерал, — осторожно ответил я. — Если ее квалификация действительно так высока, как вы говорите, и она готова работать в наших непростых условиях, не требуя особых привилегий, то место для хорошего хирурга всегда найдется. Потом, я слышал, что она пишет стихи? Поэтические вечера были бы очень кстати.

— Вот и отлично! — Трепов явно обрадовался. — Я так и думал! Она сама к вам зайдет в ближайшие дни. Благодарю вас, князь! Вы избавили меня от большой головной боли.

Когда он ушёл, в госпитале повисла тишина, как после грозы. Кто-то прошептал:

— Ну, теперь заживём…

Михеев крякнул:

— Не съел. Пряников обещал. Видать, нужны вы ему, Евгений Александрович… или, может, кое-кому повыше.

Я только пожал плечами. Но внутри что-то потеплело. Сегодня мы устояли. И даже сделали шаг вперёд.

* * *

Вечером того же дня, немного оправившись от визита высокого начальства, я решился на вылазку в Мукденское офицерское собрание. Зазывали туда давно, а теперь и повод был: нужно было собрать информацию — не из донесений штаба и донкихотских рапортов, а живую, настоящую, пропущенную сквозь окопную грязь, через кровь, через запах пота и махорки. Да и просто сменить обстановку, вдохнуть иной воздух. Если, конечно, в этом прокуренном месте вообще можно было говорить о воздухе.

Собрание оказалось как раз тем, что я и ожидал: шумное, густо затянутое дымом, разномастное. Меньше парадности, чем в Харбине, но гораздо больше армейской удали, беспокойства, невысказанного напряжения. Здесь офицеры всех мастей пили: кто водку, кто шампанское, кто сразу и то и другое, резались в вист и штосс, громко спорили, кто-то пытался изнасиловать местное расстроенное пианино, а кто-то, судя по взгляду, уже мысленно возвращался в траншеи.

Я заказал коньяку, выбрал относительно тихий угол и стал слушать. Разговоры шли вразнобой, но лейтмотив один — тревога. Обсуждали рейд Мищенко, ругали Куропаткина за нерешительность, передавали друг другу слухи о японском наступлении. Поверх всего — та самая фронтовая бравада, где под каждым громким тостом пряталась усталость. И страх.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру за соседним столом. Пехотный капитан — судя по погонам с шифровкой полка, из сибирских стрелков. Молодой, но с лицом уставшего старика: впалые щеки, блестящие глаза, обострившиеся скулы. Фуражка лежала на столе, рядом пустая рюмка. Он пил медленно, задумчиво, как будто надеялся не напиться, а забыться.

— Разрешите присоединиться, капитан? Князь Баталов.

Он поднял на меня усталые глаза, кивнул.

— Волков. Капитан Волков, Третья Восточно-Сибирская стрелковая дивизия. Садитесь, князь. Это вы получили премию Нобеля за лечение сифилиса?

— Я.

— Слышал об этом. Но кажется, вас назначили Наместником на Дальний Восток?

— Уже и снять успели, — усмехнулся я.

— Вы, князь, опять вернулись к медицине?

— Именно так, капитан, занимаюсь госпиталем здесь. Вы с передовой?

— Третий день как. На пополнение прислали. Завтра снова туда, — он махнул рукой куда-то в южную сторону. — Мукден скоро заговорит по-японски, если всё так пойдет.

Капитан махнул рукой в сторону бара, где, по-видимому, находился юг.

— И как там? — спросил я, подзывая буфетчика и заказывая бутылку «Шустовского». — Что японцы?

Волков поморщился.

— Японцы… Звери, князь. Упорные и хитрые. Мы их поначалу шапками закидать хотели… Макаки косоглазые… А они… Они воюют не так, как мы привыкли. И стреляют метко и разведка у них на уровне. Маскируются — не увидишь, пока в упор не подойдешь. У каждого второго — оптика, артиллерия бьет кучно, точно. Даже с закрытых позиций. И не боятся ничего. Прут на пулеметы со своим «Банзай», с винтовками наперевес… Ночью лезут постоянно, режут часовых… Дерутся до последнего, в плен почти не сдаются. Фанатики.

Он помолчал, закуривая папиросу дрожащими руками.

— Наши тоже дерутся храбро, князь, ох, храбро! Солдаты у нас — золото! Но… организация хромает. Связи нет толком. Соседние части друг другу не помогают. Снарядов часто не хватает. А главное — не понимаем мы их до конца, этих японцев. Думали, война будет легкой прогулкой… А тут… тут мясорубка настоящая.

Принесли коньяк, капитан сразу выпил.

— Это правда, что после войны солдатам тут будут раздавать землю? — внезапно спросил Волков.

— Откуда сведения?

— Да по окопам слух идет. Чуть ли не на ротных кричат: «Сколько десятин дадут, а? Где земля будет? А с женой можно?» С ума уже сходят от неизвестности.

Я усмехнулся — получилось горько. Работает вброс, работает! И скорость распространения чрезвычайно высокая, а это может произойти только если слушатели очень неравнодушны к известию. Даже интересно, как именно прилетит по Алексееву.

— Ничего об этом не знаю, — пожал плечами я. — Вам бы в штаб обратиться.

— Да эти штабные… — Волков махнул рукой. — Готовьтесь! Работы врачам тут хватит… Ох, хватит…

Он замолчал. И я тоже. Эти слова не были риторикой. Это была та самая правда войны, которую не напишут в газетах. Она сидела сейчас напротив, пила, чтобы уснуть, а не веселиться, и завтра снова уйдет туда, где стреляют.

Я смотрел на его лицо, на потертый китель, на потемневшие от грязи погоны — и понимал: битва скоро начнётся. И будет страшной. И наш монастырь-госпиталь, несмотря на помощь Трепова, несмотря на панацеум, несмотря на чудо, скоро станет местом, где смерть будет заходить слишком часто.

Глава 4

ТРЕВОЖНЫЯ ИЗВѢСТІЯ СЪ ДАЛЬНЯГО ВОСТОКА

ЛОНДОНЪ, [23 марта]. (Отъ нашего корреспондента). — Въ здѣшніе политическіе и газетные круги поступили крайне тревожныя свѣдѣнія, источникомъ коихъ называютъ высшія административныя сферы Россіи на Дальнемъ Востокѣ. Свѣдѣнія эти указываютъ на существованіе обширныхъ и доселѣ хранившихся въ тайнѣ плановъ С.-Петербургскаго кабинета, касающихся фактическаго присоединенія и планомѣрной колонизаціи Маньчжуріи по окончаніи нынѣшней войны съ Японіей. Редакціи «Times» удалось получить доступъ къ документамъ, тайно полученнымъ изъ секретаріата Намѣстника Его Императорскаго Величества на Дальнемъ Востокѣ, адмирала Алексѣева. Означенный планъ обрисовываетъ стратегическія намѣренія, способныя кореннымъ образомъ нарушить суверенитетъ Китая и общепризнанные принципы политики «открытыхъ дверей», на коихъ зиждется международное согласіе въ семъ регионѣ.

Причемъ осуществленіе сего плана ставится въ зависимость лишь отъ избѣжанія полнаго военнаго разгрома, но не отъ конкретныхъ условій мира. И хотя официальныя заявленія Россіи неизмѣнно подчеркивали уваженіе къ территоріальной цѣлостности Китая, попавшіе въ Лондонъ документы рисуютъ совершенно иную картину прямыхъ имперскихъ притязаній.

Согласно источникамъ, знакомымъ съ содержаніемъ просочившихся бумагъ, сердцевина плана заключается въ широкомасштабномъ водвореніи въ Маньчжуріи русскихъ крестьянъ и отставныхъ солдатъ, особливо казаковъ и ветерановъ текущей кампаніи. Предполагается щедрое надѣленіе переселенцевъ землею, въ особенности вдоль стратегическихъ линій Китайско-Восточной желѣзной дороги и въ плодородныхъ долинахъ близъ Харбина и Мукдена. Замыселъ сей, очевидно, направленъ не просто на усиленіе военнаго присутствія, но на коренное измѣненіе демографическаго облика края и созданіе обширной русской провинціи, управляемой непосредственно изъ С.-Петербурга.

Насколько здѣсь извѣстно, Правительство Его Величества относится къ сему вопросу съ чрезвычайной серьезностью. Сегодня послѣ полудня Посолъ Россіи при Дворѣ Сентъ-Джемсъскомъ, Его Превосходительство графъ Бенкендорфъ, былъ вызванъ въ Форейнъ-Офисъ. Какъ сообщаютъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, постоянный товарищъ министра иностранныхъ дѣлъ, сэръ Томасъ Сандерсонъ, дѣйствуя по инструкціи статсъ-секретаря по иностраннымъ дѣламъ маркиза Лэнсдауна, передалъ графу глубокую озабоченность британскаго правительства касательно полученныхъ извѣстій и запросилъ немедленныхъ разъясненій отъ С.-Петербурга.

Дни сливались в одну бесконечную череду неотложных дел. С рассвета до заката в госпитале кипела работа: прибывали подводы с припасами, которые Жиган выцарапывал у интендантов с упорством оголодавшего волка; китайские рабочие продолжали что-то чинить, белить и приколачивать; Михеев с фельдшерами разворачивали новые койки и сортировали поступающих больных, которых становилось все больше. Тиф и дизентерия косили солдат не хуже японских пуль еще до передовой.

Операционная потихоньку обретала вид цивилизованного места, хотя до петербургских, а уж тем более до швейцарских стандартов было как до луны.

Агнесс, мой ангел-хранитель среди этого хаоса, взяла на себя заботу о сестрах милосердия и санитарках, а также о быте тех немногих из нас, кто жил прямо здесь, в бывших монашеских кельях. Она оказалась прирожденным организатором, умея найти подход и к аристократичной Волконской, и к молоденьким девушкам вроде Варвары Трубиной.

Именно Варвара и стала невольной причиной едва заметного, но ощутимого холодка, пробежавшего между мной и Агнесс. Девушка, действительно, была хороша собой — хрупкая блондинка, с высоким бюстом и огромными голубыми глазами, в которых еще не успел поселиться ужас войны. Старательна, исполнительна и, что немаловажно в наших условиях, не брезговала никакой работой. Я несколько раз отмечал ее расторопность, давал ей отдельные поручения, требующие точности и внимания — например, вести учет поступающих медикаментов или ассистировать при перевязках сложных случаев. Делал я это исключительно из профессиональных соображений, ценя ее аккуратность. Но разумеется, с улыбкой, шуточками.

Однажды вечером, обсуждая с Варварой необходимость строжайшего контроля за кипячением воды для питья (дизентерия расползалась по лагерям с пугающей скоростью), я поймал на себе взгляд Агнесс. Она стояла в дверях нашего импровизированного кабинета, который раньше, видимо, служил настоятелю, и в ее глазах мне почудилось что-то новое — не то упрек, не то затаенная обида. Внимания я последнее время, ей уделял, действительно мало. После обходов, совещаний, ругани с интендантами сил оставалось совсем немного. Да и супруга тоже валилась в кровать и почти мгновенно засыпала.

— Женя, ты скоро закончишь? Ужин стынет, — голос ее прозвучал ровно, но чуть более напряженно, чем обычно.

— Да, дорогая, почти все, — ответил я, немного удивленный этим внезапным вторжением. — Варвара Михайловна, спасибо, вы свободны. Помните про инструкции по воде — это критически важно.

Варвара, слегка покраснев под пристальным взглядом Агнесс, сделал книксен и поспешно вышла.

— Что-то случилось? — спросил я жену, когда мы остались одни.

— Нет, ничего, — Агнесс отвернулась к окну, за которым уже сгущались синие маньчжурские сумерки. — Просто… ты очень много работаешь. И эта юная сестра… она так на тебя смотрит. С обожанием.

Я подошел и обнял ее за плечи.

— Глупости, милая. Она смотрит на начальника госпиталя, от которого зависит ее служба здесь. И, возможно, на известного профессора, чье имя она слышала. Никакого «обожания» там нет, уверяю тебя. Да и не до того мне сейчас, сама видишь.

Агнесс вздохнула, но не отстранилась.

— Я понимаю. Вижу, как ты устаешь. Вижу, какая ответственность на тебе лежит. Просто… береги себя. И… будь осторожен. Здесь не Петербург. Люди злые, языки острые. А девушки… девушки бывают разные.

Я поцеловал ее в макушку.

— Обещаю быть осторожным. И мое сердце принадлежит только тебе, ты же знаешь.

Она слабо улыбнулась, но тень тревоги в ее глазах осталась. Я списал это на общую нервозность обстановки, на тяготы пути и неустроенность жизни здесь. Но где-то в глубине души шевельнулось неприятное чувство — ревность, пусть и необоснованная, была плохим спутником в нашем положении. Нужно быть внимательнее, чтобы не давать поводов для таких мыслей. Атмосфера в госпитале и без того наэлектризована.

* * *

На следующий день, ближе к полудню, я пытался по телефону втолковать интендантскому чиновнику, что бинты нам нужны не «когда-нибудь», а «вчера». В этот момент двор монастыря наполнился грохотом, пылью и нервным ржанием коней: сквозь ворота вкатился обветшалый наемный экипаж, запряженный парой изможденных лошадей.

Из повозки с грацией бронепоезда выбралась женщина, которая тут же приковала к себе всеобщее внимание. Высокая, крепко сбитая, с коротко подстриженными тёмными волосами, она была в строгом черном платье и походной шляпке. Черты лица — резкие, почти мужские: четкий подбородок, прямой нос, высокий лоб. Но глаза… большие, темно-карие, смотрели умно, внимательно и с какой-то затаенной печалью. В руке она держала дымящуюся папиросу, зажав ее между указательным и средним пальцами совсем не по-дамски. Женщина оглядела двор, наш госпиталь, снующих людей с нескрываемым скепсисом, выпустила клуб дыма и зычным, низким голосом окликнула возницу:

— Эй, любезный! Выгружай скарб! Да поживее!

После этого повернулась ко мне. Я стоял на крыльце, наблюдая эту сцену с интересом. Дама направилась прямо ко мне, ступая твердо, по-солдатски.

— Князь Баталов? — спросила она без обиняков, протягивая крепкую, совсем не женскую руку. — Княжна Гедройц. Вера Игнатьевна. Генерал Трепов изволил сообщить, что вы не возражаете принять меня в свой… эээ… монастырь.

Я заулыбался нехитрой шутке и это сняло первое напряжение.

— Уведомил, и с большим пиететом, — ответил я, пожимая крупную, сильную, совсем не женскую руку. — Добро пожаловать, княжна. Дорога тяжела?

— Видала и хуже, — отмахнулась она. — В Польше по просёлку зимой застревала в сугробах на двое суток. А тут — комфорт. Хотя… — она бросила взгляд на стены госпиталя, на горы досок, воняющих кизяком, и полузасыпанный снегом двор, — условия у вас, прямо скажем, походные. Ну да ничего. Лишь бы руки по назначению приложить можно было.

В этот момент из повозки, кряхтя, выбралась еще одна женщина — полная, краснощекая девица лет двадцати пяти в простом платье и платке, явно служанка. Она испуганно озиралась по сторонам, прижимая к себе узел.

— А это моя Пелагея, — кивнула Гедройц. — Непутевая, но исполнительная. Где нам можно разместиться?

— Сейчас проведут. Сегодня отдыхаем, завтра я покажу вам операционную и перевязочные. Больные — каждый день новые, как театр без занавеса.

— Только чтоб не как в Малый, — хмыкнула она. — Я не ради фрака сюда ехала.

Она махнула рукой и пошла за Жиганом, ступая по утоптанному снегу твёрдо и совершенно по-мужски. Я смотрел ей вслед и думал: теперь интересно, как эту амазонку воспримет остальной персонал. Особенно — Волконская.

Да, Трепов подкинул задачку. Хотя… в хирургах главное — руки. А титул можно оставить в прихожей вместе со шляпкой.

* * *

Не прошло и часа, как тишину нашего относительного порядка снова нарушил шум. На этот раз — из хозяйственного двора, где Жиган оборудовал склад и небольшую мастерскую. Оттуда слышались какие-то визги, мужские окрики и отборная ругань Гедройц. Я поспешил туда.

Картина маслом: посреди двора стояла раскрасневшаяся княжна, держа за шиворот упирающуюся и хнычущую Пелагею. Рядом мялся хмурый Жиган. Сама Пелагея была растрепана, платок съехал набок, на щеке алел свежий кровоподтек — видимо, от падения или затрещины.

— Ваше сиятельство! — воззвала ко мне Гедройц, едва завидев меня. Праведный гнев боролся в ней с вежливостью. — Вы поглядите на этих… сатиров!

Вера Игнатьевна встряхнула служанку.

— Только прибыла, а уже шашни крутит с вашим завхозом! Застукала ее в сарае с углем… непотребство! Бесстыдники У нас тут госпиталь или бордель?

— Разберусь! — я зло посмотрел на Жигана — Тит Кузьмич! Извольте проследовать в мой кабинет.

— Да я ее пальцем не успел тронуть, ваше сиятельство! — оправдывался Жиган уже внутри госпиталя. — Она мне подмигнула, позвала в сарай. Сказала, что приголубит за два рубля.

Ну вот… У нас появилась собственная больничная шлюха. Сейчас между пациентов пойдут слухи! Как не вовремя.

— А почему именно тебя позвала⁈ — я плюхнулся в кресло, потер глаза.

— Ну я с Хитровки, ее мамаша там тоже жила. Слово за слово… Я как раз деньги пересчитывал в портмоне, надо расплатиться за поставки. Она как увидела, у нее глаза загорелись.

— Но в сарай ты с ней все-таки пошел!

Жиган повесил голову:

— Бес попутал… Она сама… такая… ласковая…

— С тебя штраф. Семь рублей. Следующий поход в сарай с кем-нибудь из персонала — десять!

— Ясно, ваше сиятельство… Виноват… — буркнул Жиган, глядя в пол. — Больше ни-ни… Честное слово!

— Я надеюсь на это, — сказал я уже мягче. — Идите работать. И чтобы эта Пелагея на глаза мне не попадалась без дела.

Жиган пулей вылетел из кабинета. Я же остался размышлять. Инцидент был исчерпан, но он лишний раз показал, насколько хрупок наш мирок и как легко страсти могут взять верх над разумом в этой гнетущей атмосфере. А еще предстоял разговор с княжной Гедройц… Как она отреагирует на «приключения» своей служанки?

Впрочем, долго размышлять не пришлось. Не успел я разобраться с бумагами, как в кабинет ворвался запыхавшийся Лихницкий.

— Ваше сиятельство! Срочно! Привезли солдата из Третьего Сибирского корпуса! Без сознания почти! Похоже на перитонит!

Я вскочил. Вот и первая серьезная проверка для нашего госпиталя. И… для княжны.

— Немедленно в операционную! Михеева ко мне! Срочно И… позовите госпожу Гедройц. Скажите, пусть моется. Посмотрим ее в деле.

* * *

В операционной уже царила суета. Солдата — молодого парня лет двадцати, с землистым лицом и запавшими глазами — уложили на стол. Он стонал сквозь стиснутые зубы, живот был вздут и тверд, как доска, при малейшем прикосновении парень вскрикивал от боли. Пульс частый, нитевидный, дыхание поверхностное. Классическая картина перфоративного аппендицита с разлитым перитонитом. Промедление — смерть.

— Пульс сто двадцать, слабый. Температура под сорок, — доложил Михеев, измеряя давление. — Картина ясная. Гнойный аппендицит, возможно прободение. Шансов мало, Евгений Александрович.

— Шанс есть всегда, пока человек дышит, — отрезал я. — Готовьте наркоз. Эфир. Срочно брить живот! Я — мыться! Быстро!

В этот момент в операционную вошла княжна Гедройц. Она тоже была уже в белом халате, волосы убраны под косынку. Папироса, разумеется, отсутствовала. Лицо ее было сосредоточенным и деловым. Она бросила короткий взгляд на больного, на показатели, которые ей сообщил Михеев.

— Тут и правда, перитонит, — констатировала она спокойным, ровным голосом. — Давно началось?

— Говорит, третий день живот болел, терпел. Сегодня утром сознание потерял в строю, — ответил Лихницкий.

— Классика, — кивнула Гедройц. — Время дорого. Что стоим? Оперировать надо.

Ее спокойствие и профессиональная оценка ситуации произвели на меня впечатление. Никакой паники и суеты.

— Вера Игнатьевна, — обратился я к ней. — Не откажетесь ассистировать? Ваш опыт был бы неоценим.

Она чуть приподняла бровь. Возможно, ожидала другого предложения — наблюдать со стороны или заниматься чем-то менее ответственным. Но ответила без паузы:

— Почту за честь, князь. Готова. Вы тоже идете мыться?

— Хочу сразу предупредить — у нас в операционной князей нет. По титулу обращаться запрещено.

— Я поняла, — кивнула Гедройц. — Вы правы, Евгений Александрович, здесь только хирурги.

В операционную мы вернулись вместе, встали по обе стороны стола. Солдат уже был под наркозом, его дыхание выровнялось под действием эфира.

— Начнём, помолясь, — сказал я, глянув на Веру Игнатьевну.

Иконы в углу не было, так что просто постояли молча, и я поднял скальпель. Гедройц на ритуал никак не реагировала, наверное, успела привыкнуть, что у каждого врача свои предрассудки, и в это лучше не лезть.

— Тотальная срединная лапаротомия, — проговорил я скорее для Лихницкого, который стоял напротив с крючками. — Кожу, подкожную клетчатку… Апоневроз…

Руки работали привычно, уверенно. Но я чувствовал на себе внимательный взгляд Гедройц. Она стояла напротив, держа зажим и тампон, готовая в любой момент осушить рану или подать инструмент.

Я сделал надрез по белой линии живота, от мечевидного отростка до лона. Кожа плотная, режется с усилием. Брюшина вздута, гиперемирована. Я осторожно вскрыл её, и всплеск гноя, тугой, едкий, брызнул прямо на пеленки, которыми обложили операционное поле.

— Ну вот и получите, — пробормотала Вера Игнатьевна. — Вся правая подвздошная затоплена.

Запах ударил в нос. Гной был повсюду. Перитонит в самом разгаре.

Я молча кивнул. Работа началась. Вскрыли сальниковую сумку, оттянули петли кишечника. Гедройц действовала быстро и точно. Ее пальцы, несмотря на кажущуюся массивность, двигались с удивительной ловкостью и деликатностью. Она осторожно, но уверенно исследовала рану.

Я заглянул в рану. Да уж, приятного мало. Аппендикс гангренозный, изъязвленный, с прорвавшейся вершиной. Основание отёчное, сосудистое, рыхлое.

— Запустили солдатика, — пробормотал я. — Ну что ж, будем спасать. Вера Игнатьевна, держите петли кишечника салфетками. Лихницкий, шире крючки! Будем выделять отросток. Осторожно, не порвать!

Работа предстояла ювелирная. Нужно было аккуратно отделить отросток от спаек, не повредив соседние органы и не разлив еще больше гноя по брюшной полости. Гедройц ассистировала безупречно. Она предугадывала мои движения, вовремя подавала тампоны, придерживала ткани, ее замечания были краткими и по делу.

— Осторожнее слева, князь. Там подпаяна петля подвздошной кишки.

— Вижу. Пинцет… Ножницы Купера… Лигатуру на брыжейку…

Мы работали молча, сосредоточенно. Слышно было только звяканье инструментов, сопение Лихницкого и ровное дыхание больного под наркозом. Напряжение росло

Вокруг нас столпились старшие врачи и Михеев. Последний не удержался и позвал ординаторов посмотреть на сложную операцию. И правильно сделал. Будет докторам наука.

— Брыжейка перевязана, отсечена, — доложил я несколько минут спустя. — Теперь основание отростка… Кисетный шов… Перевязываем… Отсекаем… Есть!

Я извлек черный, зловонный кусок ткани и бросил его в таз. Самая опасная часть операции была позади. Теперь предстояла муторная рутина — санация брюшной полости. Вскрыли слепой карман в малом тазу — ещё гной. Снова промывание. Кишечник вялый, петли сереют.

— Промывать! Обильно! Теплым соленым физраствором! — скомандовал я. — Все карманы! Под печень! В малый таз! Да, да, вон туда, Вера Игнатьевна! Эй, кто там на наркозе? Больной шевелится!

Мы долго и тщательно промывали брюшную полость, удаляя гной и фибрин.

— Дренажи, — сказал я.

Гедройц уже держала резиновые трубки. Одну в таз, другую в латеральный канал. Вывел наружу, зафиксировал шелком.

— Вы прекрасно работаете, Вера Игнатьевна, — не удержался я от комментария, когда мы наконец закончили санацию и убедились, что брюшная полость относительно чиста — Хочу извиниться за нашего завхоза. Больше подобное не повторится.

— Это все пустое — отмахнулась Гедройц — Я воспитательную беседу с Пелагеей тоже провела. Будет ниже травы, тише воды.

Княжна работала не покладая рук, ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горел огонь профессионального азарта.

— Замечательно. Просто отлично! — я еще раз похвалил Веру Игнатьевну — С такими навыками, наши хирурги останутся без дел.

Я обернулся к старшим врачам, подмигнул им. Ординаторы стояли насупленные и видимо прикидывали на себя — смогут ли они также ловко управляться с раной.

— Вы тоже неплохо держите скальпель, князь, — ответила Гейдроц мне, не прерывая работы. — Где учились так деликатно обращаться с тканями?

— Я начинал в московской университетской клинике.

— А я закончила хирургическую школу профессора Цезаря Ру в Лозанне.

— Почему вы здесь, Вера Игнатьевна? — спросил я прямо, когда я распустил ординаторов и мы устанавливать дренажи — С вашими связями, с вашим образованием… вы могли бы работать в лучших клиниках Петербурга.

Она на мгновение замолчала, ее взгляд стал жестче.

— В Петербурге, Евгений Александрович, дамам из общества положено заниматься благотворительностью, а не резать животы мужикам. Даже если у них диплом Лозанны. Меня не принимали всерьез. Смотрели как на диковинку, как на блажь богатой аристократки. А здесь… здесь война. Тут нужны руки, а не титулы. В этом месте я могу делать то, что умею и люблю — спасать жизни. И доказать всем этим… — она не договорила, но я понял, кому предназначался неоконченный выпад.

Она принялась ушивать рану.

— Рад, что вы здесь, — сказал я искренне. — Руки нам действительно нужны. И такие, как ваши — особенно. Операция прошла успешно, насколько возможно в столь запущенном случае. Прогноз осторожный, но шанс у солдата есть. И это во многом ваша заслуга.

Я посмотрел на часы. Операция длилась более двух часов — внутри было чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы.

— Предлагаю вам должность старшего ординатора хирургического отделения нашего госпиталя, — сказал я, когда мы снимали перчатки и халаты. — На тех же условиях, что и остальные врачи. Работы будет много, обстановка скромная, никаких привилегий. Согласны?

Она посмотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде читалась и усталость, и удивление, и какая-то робкая надежда.

— Согласна, Евгений Александрович. Спасибо за доверие.

— Не за что. Это не доверие, это профессиональная оценка, — поправил я. — Добро пожаловать в команду. И еще одно… Вера Игнатьевна. У нас тут есть… скажем так, экспериментальное средство. Панацеум. Слышали?

Гедройц покачала головой. А ну да, панацеум у нас секретный до невозможности. Хотя слухи уже пошли.

— Лекарство показало высокую эффективность при лечении многих инфекций, вам, как хирургу, возможно, будет интересно ознакомиться с его действием. Оно может пригодиться при лечении послеоперационных осложнений, сепсиса… Не уверен, что справится с перитонитом, но посмотрим. Впрочем, я знаю случай внутрибрюшинного абсцесса, излеченного именно этим препаратом.

Я внимательно смотрел на реакцию княжны. Она слушала серьезно, без тени скепсиса.

— Экспериментальное средство? На войне? Звучит интригующе, князь. И рискованно. Но если оно действительно работает… Готова ознакомиться — ваши научные заслуги широко известны. Подождите! Абсцесс… Это ведь вы, тогда, в Милане?

— Вот и договорились, — сказал я. — Отдыхайте. Завтрашний день будет не легче.

Княжна коротко кивнула и вышла из операционной своей твердой походкой. Я проводил ее взглядом. Да, эта женщина — кремень. Только вот война — это жернова. Сломают ли они этот кремень?

Глава 5

МОСКВА. Въ Первопрестльной печатается партія лубочныхъ картинъ (съ эпизодами изъ настоящей войны) съ китайскими надписями. Картины эти будутъ посланы въ Китай для раздачи населенію въ противовѣсъ подобнымъ же картинкамъ, раздаваемымъ японцами.

Бахмутское происшествіе.

Въ Бахмуте проявилось сильное броженіе умовъ, когда разнесся нелепый слухъ, будто еврейская фирма «Абрамовичъ» послала въ помощь японской арміи три вагона теплыхъ полушубковъ. Оказалось это, понятно, сущимъ вздоромъ. Виновные въ дальнѣйшемъ распространеніи означенныхъ слуховъ будутъ привлекаться къ отвѣтственности.

Еще неделя пролетела как один сумасшедший день. Койки заполнялись, но уже не только тифозными и дизентерийными — стали поступать раненые после стычек разведывательных разъездов к югу от Мукдена. Осколочные, пулевые… Пока не тяжелые, но это были первые ласточки грядущей бури. Операционная работала почти без перерыва.

Михеев оказался бесценным сотрудником, его опыт «скоропомощника» позволял мгновенно оценивать ситуацию и действовать решительно. Гедройц влилась в коллектив на удивление органично — всего один конфликт с Волконской, который я мигом загасил совместным чаепитем. Резковатые манеры княжны и папироска сначала вызывали перешептывания, но хирургическое мастерство быстро заставило умолкнуть скептиков. Она оперировала смело, точно, не боясь сложных случаев, и даже Михеев, старый волк, порой с уважением кивал, наблюдая за ее работой. Они составили отличный тандем, дополняя друг друга.

Я даже начал думать, что худшее позади. Дело ведь не в снабжении и прочем. Я на личные средства могу таких госпиталей не один организовать. Но кто же даст без воли людей в погонах хоть что-то делать? Визит Трепова прошел успешно, поддержка обещана, работа налаживается, команда собирается. Да, война, но мы во «всеоружии». Как же я ошибался…

Все началось с нарочного. Запыленный казак въехал во двор госпиталя в седле полумертвой лошади. В руках — пакет с сургучной печатью и лаконичной надписью: «Срочно. Лично в руки князю Баталову. От генерала Трепова».

Я еще не вскрыл конверт, а уже почувствовал — беда. Сердце неприятно екнуло. Срочный вызов от Трепова? Что могло случиться? Я мигом вскрыл пакет. Внутри был короткий приказ явиться немедленно в штаб Маньчжурской армии к генерал-адъютанту Трепову по делу чрезвычайной важности.

— Жиган! — крикнул я, выходя на крыльцо. — Запрягай что-нибудь приличное! Срочно в штаб!

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — Тит Кузьмич, всегда чувствовавший мое настроение, мигом организовал пролетку.

По дороге в штаб я перебирал в уме возможные причины вызова. Новости с фронта? Вряд ли Трепов стал бы вызывать меня для этого. Проблемы со снабжением? Вероятно, но почему так срочно и официально? Интриги? Самое вероятное. Мое назначение под эгидой Красного Креста и поддержка Воронцова-Дашкова явно не устраивали Наместника и его клику.

В штабе армии было суетно — повсюду сновали адъютанты, курьеры, офицеры с картами и бумагами. Воздух наэлектризован ожиданием. Японцы, по слухам, концентрировали силы у реки Ялу, и все понимали, что первое большое сражение войны уже не за горами.

Меня провели в кабинет Трепова без задержек. Генерал выглядел уставшим и чем-то раздосадованным. Он сидел за массивным столом, заваленным картами и телеграфными лентами. Рядом стоял его адъютант, бледный и напряженный.

— Проходите, князь, садитесь, — Трепов указал на стул напротив себя, не вставая. Голос его был сухим, официальным, без той теплоты, что проскальзывала во время визита в госпиталь. — Разговор будет коротким и, боюсь, не слишком приятным для вас.

Я сел, внутренне сжавшись. Предчувствия были нехорошими.

— Слушаю вас, ваше превосходительство.

— Получено распоряжение из Главного Штаба. Подписанное лично военным министром, — Трепов постучал пальцем по лежащей перед ним бумаге с гербовой печатью. — Ваш госпиталь, сим предписывается передать в оперативное подчинение Третьей Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Вам надлежит немедленно, повторяю, немедленно, свернуться и в полном составе с имуществом и персоналом выдвинуться в район реки Ялу, в распоряжение командира дивизии, генерал-майора Кашталинского Николая Александровича. С Красным крестом директива согласована. Все ясно?

Я смотрел на него, не веря услышанному. На Ялу? На передний край? Под начало Кашталинского, известного своей прямолинейностью и неуживчивостью?

— Ваше превосходительство… это… это какое-то недоразумение! — мне захотелось выругаться — Мы не полевой госпиталь! У нас нет ни палаток, ни подвижных операционных, ни достаточного количества транспорта! Мы только начали принимать раненых здесь, наладили работу… Почему нас? Почему именно сейчас? Почему на Ялу⁈ Вы понимаете, что это не по совести? Несправедливо?

На мгновение Трепов замер. Будто эти слова попали в самую точку. В струнку, на которой он давно не давал играть. Взгляд стал жестче, но не на меня — куда-то в сторону, вглубь себя.

— Сам понимаю, князь… — выдохнул он наконец. — Лучше бы вы этого не сказали. Это не мое решение. Это приказ. Мне он так же противен, как и вам.

Трепов развел руками. На его лице отразилась смесь досады и бессилия.

— Сам не понимаю, князь. Вы, действительно, самый укомплектованный госпиталь из всех. Я отчитывался наверх. Но честное слово, не укладывается в голове. Я пытался возражать, доказывал Куропаткину абсурдность этого решения… Но приказ пришел не от него. Из Петербурга. Мне весьма жаль, Евгений Александрович, я рассчитывал на вашу работу здесь, в тылу… Но сделать ничего не могу.

Я молчал, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Все наши усилия, все планы — прахом. Монастырь, который мы с таким трудом привели в порядок. Оборудование, отвоеванное Жиганом у интендантов… Все коту под хвост. И главное — люди. Мои люди, которых я теперь должен был вести под огонь. Агнесса, Михеев, Гедройц, Лихницкий, сестры…

— Но это еще не все, князь, — добавил Трепов, и я понял, что сейчас прозвучит второй удар. — Чтобы вы долго не раздумывали и не искали причин для задержки… Завтра утром в Мукден прибывает еще один госпиталь Красного Креста. Из Петербурга. С большим штатом, отличным оборудованием и… весьма влиятельной патронессой. — Он сделал паузу, внимательно глядя на меня. — Этому госпиталю предписано разместиться именно в вашем монастыре. Так что вам надлежит освободить помещение к завтрашнему полудню.

Вот так. Просто и цинично. Нас не только выгоняли на убой, но еще и лишали крыши над головой, вышвыривали на улицу, чтобы освободить место для «более достойных». Гнев и обида захлестнули меня.

— Кто… кто патронесса этого нового госпиталя? — спросил я глухо, хотя уже догадывался. Слишком много совпадений.

— Великая княгиня, — тихо ответил Трепов, не сводя с меня глаз.

Сердце сделало остановку. Потом еще одну. Я глубоко вдохнул, потом выдохнул. Да… В этом есть даже своеобразная забавная логика Рока. Какая ирония судьбы! Или… чей-то дьявольски тонкий расчет? Убрать меня с дороги, унизить, а заодно и продемонстрировать свое влияние.

Я резко встал.

— Все ясно, ваше превосходительство. Приказ будет выполнен. Разрешите идти?

— Идите, князь. Берегите себя. И людей. Кашталинский — рубака, но генерал толковый. Надеюсь, он оценит вашу помощь. Транспорт… Постараюсь распорядиться, чтобы вам выделили подводы, но сами понимаете — весна, распутица, все на учете. Боюсь, большей частью придется рассчитывать на себя.

Я кивнул и вышел из кабинета, не чуя под собой ног. Мир рухнул. Нужно было ехать назад и сообщать сотрудникам крайне неприятную новость. И… готовиться к встрече с Лизой на мукденском вокзале.

* * *

Возвращение в монастырь стало одним из самых тяжёлых моментов моей жизни. Ветер срывал пепел из печных труб, над двором гудели провода, и всё это казалось каким-то зловещим предзнаменованием. Я собрал в кабинете всех старших — Михеева, Агнесс, Жигана, Веру Игнатьевну, сестру Волконскую.

Когда я спокойно, почти отстранённо изложил суть приказа Трепова, на комнату опустилась тишина — вязкая, тяжелая, как перед взрывом. Первым её прорезал Михеев:

— На Ялу? К Кашталинскому⁈ Да там же фронт впритык! Они с ума посходили, что ли⁈ — он грохнул кулаком по столу, лицо налилось кровью. — Мы только-только встали на ноги. А теперь — в чистое поле, под снаряды? Это не госпиталь будет, а братская могила!

— И монастырь отдать? Завтра⁈ — выкрикнула сестра Волконская, всегда такая сдержанная. — Но мы же только все наладили! Это… это возмутительно! Против любых правил Красного Креста! Я пожалуюсь! В Петербург.

Вера Гедройц не сказала ни слова. Она закурила с деловитым спокойствием, как будто услышала о перебоях с мылом, а не о приказе, который мог стоить нам жизней. У неё, пожалуй, были все рычаги, чтобы вмешаться — она ведь могла написать туда, куда никто из нас не достучится. Но промолчала. Холодно, осознанно. И это молчание было громче криков.

Агнесс встала, подошла ко мне и взяла за руку, ее пальцы были ледяными. В ее глазах стояли страх и тревога, но и решимость.

— Я поеду, Женя, — тихо сказала она. — Куда ты, туда и я.

Только Жиган выглядел не таким уж потрясённым. Он почесал висок, прищурился:

— На Ялу, значит… Ну что ж, ваше сиятельство, не впервой нам из огня да в полымя. Дайте срок до утра, что-нибудь придумаю. А монастырь жалко, конечно. Столько сил вбухали. Но раз приказ… Устроимся и на новом месте.

Его деловитость немного отрезвила остальных. Началась лихорадочная, злая суета. Нужно было упаковать все — медикаменты, инструменты, перевязочные материалы, белье, кухонную утварь, личные вещи. То немногое, что мы успели накопить. Больные, те, кто мог ходить, с тревогой спрашивали, куда их теперь.

Я распорядился передать самых тяжёлых пациентов — нетранспортабельных, на вверенное лечение новому госпиталю. Остальных, по возможности, эвакуировать в тыл, к северу, пока не перекрыли дороги. Солдаты из охраны бегали между палатами, кто-то таскал ящики, кто-то путался под ногами, какой-то больной навзрыд плакал.

Пациенты, которые могли ходить, выходили на крыльцо, ловили нас за рукава: «Что с нами будет?» — и в глазах каждого я видел одно и то же: страх. Я не знал, что им сказать.

Вечером, когда на Мукден опустились первые холодные сумерки, я вышел во двор. Нужно было ехать на вокзал. Не только для встречи с Лизой. Мне ещё предстояло уговорить начальника станции выделить хотя бы пару теплушек для транспортировки больных.

Я постоял пару мгновений под серым небом. А потом крикнул:

— Жиган! Запрягай. Поедем.

* * *

Вокзал Мукден-Главный жил своей обычной лихорадочной жизнью. Гудки паровозов, крики носильщиков, гомон толпы, запах угля и махорки. Я прошел в кабинет начальника станции, но его не оказалось на месте. «Будет с утренним поездом из Харбина», — буркнул дежурный. Облом.

Я вышел на перрон. Ветер трепал полы шинели. В воздухе уже чувствовался влажный запах весны, смешанный с гарью и тревогой. Я смотрел на рельсы, уходящие на север, в сторону Харбина, и думал о Лизе. Сколько лет прошло? Неужели уже десять? Визиты к Агнесс перед отъездом не в счет — так, мельком практически виделись, толком даже не поговорили. Сергей Александрович погиб, дети оставлены неизвестно на кого… Какая сейчас Лиза? Ожесточилась? Или наоборот… Но ведь именно мне она прислала телеграмму о санитарном поезде! Кто же ее надоумил изменить решение в пользу госпиталя? Узнать бы имя этого «доброжелателя». Более чем уверен, всё это этапы одной интриги, а Трепов и Лиза и не ведали ничего.

Поезд из Харбина прибыл с опозданием, окутанный клубами пара. Из вагона первого класса, в сопровождении какого-то важного чиновника в шинели и фуражке, сошла она. Великая княгиня. Годы почти не изменили ее. Та же точеная фигура, гордая посадка головы, темно-карие глаза под вуалью дорогой шляпки. Лиза была одета в элегантное дорожное платье темного сукна, на плечах — соболья горжетка, в руках маленькая дамская сумочка. На голове элегантная зеленая шляпка с поднятой наверх вуалеткой. Выглядела она здесь, на грязном перроне маньчжурского вокзала, как экзотическая птица, случайно залетевшая в курятник.

Я посмотрел прямо в глаза. Увидел новые морщинки, усталость. Но нет. Мать моих детей не ожесточилась. Она в каком-то смысле расцвела!

Княгиня огляделась, и ее взгляд остановился на мне. Я стоял неподвижно, метрах в десяти. В ее глазах мелькнуло удивление, потом — узнавание. Легкий румянец тронул ее щеки, появилась робкая, нежная улыбка. Лиза сделала шаг в мою сторону, потом остановилась, словно в нерешительности. Чиновник что-то говорил ей, но она, казалось, не слышала.

Я не мог больше стоять столбом. Это было бы глупо. Медленно подошел, поцеловал руку.

— Ваше императорское высочество, рад видеть вас, здесь в Маньчжурии. И примите мои соболезнования!

Улыбка на губах Лизы сошла на «нет».

— Евгений Александрович… Князь! Я тоже не ожидала. Хотя… генерал Трепов писал, что вы здесь командуете госпиталем.

— Командовал, ваше императорское высочество, — поправил я с горькой иронией. — До этого утра. Теперь этот госпиталь, вернее, здание, которое он занимал, переходит в ваше распоряжение. А мы… мы получили новый приказ. Нас отправляют на передовую.

На ее лице отразилось искреннее изумление:

— Я слышала, ваш госпиталь только начал работать…

— Распоряжение свыше, Елизавета Федотовна, — я пожал плечами. — Военная необходимость. Или что-то еще. Не нам судить. Так что… добро пожаловать в наш скромный монастырь. Надеюсь, вам там будет удобно. Мы постарались привести его в относительный порядок. Мой помощник, Михеев, и главная сестра Волконская введут вас в курс дела. Я, к сожалению, должен заниматься сборами. Нам предписано освободить помещение к полудню.

— Нет, нет! Я вас не отпущу! Андрей Никанорович, — Лиза повернулась к чиновнику. — Мне нужно обсудить с князем все вопросы, займитесь сами выгрузкой.

Мы пошли по перрону в сторону вокзала.

— Женя, — начала она тихо, почти шепотом, перейдя на «ты», как в былые времена. — Мне очень жаль… Я не знала… Вернее, я знала, что здесь есть госпиталь, который нужно будет… заменить. Но даже не подозревала, что это твой… И что вас отправляют на передовую. Я сейчас же пошлю телеграмму в Царское. Пойдем к начальнику вокзала.

Лиза опустила вуалетку на лицо, подхватила меня под руку и буквально потянула в конец перрона. Мы ускорили шаг.

— Как дети? — нейтрально спросил я.

Княгиня тут же остановилась, начала рассказывать о сыне, как его берегут от любых травм, комната обита войлоком, вся мебель без углов… Не дай бог расшибет коленку, внутреннее кровотечение в синяке, знаем, проходили…

— Женя, умоляю! Придумай лекарство от этой ужасной болезни! — Лиза даже остановилась, вцепилась мне в руку. — Это совершенно невозможная жизнь. Особенно для мальчика. Он же хочет бегать, прыгать…

На самом деле помимо тех рекомендаций, что я уже дал княжескому семейству несколько лет назад насчет диеты, которая сгущает кровь и избегать всего, что ее разжижает — например, аспирина, порекомендовать было особо нечего. И в двадцать первом веке гемофилия еще не побеждена.

— Постараюсь! — пообещал я. — Ужасная болезнь, коварная и пока без особых перспектив насчет лечения. Но работа идет. Как дочь?

Лиза тут же достала из сумочки фотокарточки детей. Начала мне их показывать. Как же время быстро летит! Дети растут, а я даже их повидать не могу.

Наконец, мы дошли до кабинета начальника вокзала, и оказалось, что на месте есть его заместитель. Он долго раскланивался и заверял Великую княгиню в своих самых искренних верноподданнических чувствах. Телеграмма тут же была составлена и мигом отправлена. Нам предложили чай.

— Пока ничего не надо! — я показал хозяину кабинета глазами на дверь.

И тот мигом нас оставил вдвоем. Ты бы с таким же рвением теплушки искал, когда я тут час назад лбом двери пробивал. Жигана на тебя нет.

И тут Лиза бросилась мне на грудь.

— Ты не представляешь… каково это — хоронить. И стоять. Смотреть на гроб. А потом… в тюрьме. Я была у них. Каляев… он гордился. Он считал, что стал выше. Сказал, что дал миру знак. А я… я ничего не могла ему сказать. Только молилась. Только молчала.

Я неловко обнял княгиню, погладил ее по спине. Какая же тяжелая судьба! И как мне ей помочь? Все, что я мог — это просто гладить, шепча на ухо какие-то успокаивающие глупости.

— Не уезжай никуда, прошу тебя! — Лиза наконец, успокоилась, достала платок из сумочки, промокнула глаза. — Останься со мной, я всё улажу! Ты даже не представляешь, как мне нужна поддержка!

Я тяжело вздохнул, произнес:

— Ты, наверное, не в курсе… Но я в Мукден не один приехал. Со мной жена.

Боже… Зачем я это сказал? Лиза меня оттолкнула, прошла к окну. Молча достала пудреницу, зеркальце и начала приводить себя в порядок.

— Агнесс… Она, как и ты, тоже решила поехать на войну. Никого не спросив, — по-глупому начал оправдываться я.

— Никогда! Слышишь? Никогда она не будет как я!

Да что ей за вожжа под хвост попала⁈

Глава 6

ВОЙНА. Французскій почтовый пароходъ, везущій въ Японію нѣсколько пушечныхъ лафетовъ, зашелъ въ Шанхай, а тамошній французскій консулъ настоялъ на томъ, чтобы они были выгружены и задержаны до заключенія мира.

ТОКІО. Морской министръ графъ Ямамото говорилъ въ палатѣ депутатовъ о послѣднемъ сраженіи и указывалъ на то, какъ трудно осуществить попытки закрытія входа въ Портъ-Артуръ при наличіи у императорскаго флота подводныхъ лодокъ; въ близкомъ будущемъ нельзя ожидать успѣха. Ямамото утверждалъ, что воинскій духъ возродился у русскихъ со времени пріѣзда адмирала Макарова и утопленія Микасы. Онъ выразилъ предположеніе, что русская эскадра послѣ ремонта выйдетъ изъ порта для новаго боя.

Вернулся я в госпиталь уже в темноте, ближе к полуночи. Двор монастыря, ещё днём гудевший, как муравейник, теперь казался опустевшим — только возле инфекционного отделения двое солдат молча курили, приглушённо переговариваясь, затаптывая окурки в грязь. Сборы почти завершили: под навесом стояли аккуратно уложенные ящики с перевязочными материалами, буржуйки остывали, а на крыльце кто-то оставил флягу. Казалось, весь наш маленький мир затаился в ожидании.

Но тишина обманчива: стоило кучеру осадить лошадь, как из дверного проёма жилого корпуса показалась женская фигура с фонарем. Агнесс. Один только силуэт — и в груди что-то отпустило. Вся злость, нервозность после встречи с Лизой — словно ветром сдуло.

— Как там? — спросила она негромко, подойдя ко мне.

— Две теплушки выбил, — ответил я, разминая плечи. — Завтра с утра можно грузить пациентов. С боем, конечно, пришлось, но главное — результат.

— А… Елизавета Федотовна?

Пауза была крошечная, доля секунды, но я уловил. За вопросом скрывался не просто интерес. Всё ещё думает и переживает? Старые чувства, старая ревность. Старая боль.

— Приехала, — коротко сказал я. — Я её встретил. Клялась, что не знала, что именно наш госпиталь займёт. Послала кому-то телеграмму в Петербург… Ну, теперь-то уже какая разница? Всё решено. А на передовую, уж поверь, её никто не отправит.

Агнесс кивнула и опустила глаза.

— Пойдём, — сказала наконец. — Пока еда не остыла. Покормлю тебя.

— Вот это кстати, — усмехнулся я. — На войне главное правило — никогда не упускать возможности поспать, поесть…

— … и сделать наоборот, — тихо закончила она, улыбнувшись печально.

В трапезной было тепло и тихо. Горела лампа под жестяным абажуром, отбрасывая мягкий свет на грубый, исцарапанный стол. Агнесс налила мне суп — густой, с кусками картошки и говядины. На деревянной доске лежал нарезанный хлеб. Простая еда, но пахла она родным и живым. Я опустился на табурет, вытянул ноги, с наслаждением обхватил руками миску.

— Всё ещё считаешь, что война — это романтика? — спросил я с набитым ртом, кивнув на окна, за которыми снова воцарилась маньчжурская темень.

— Я вообще не знаю, что я думаю, — ответила она спокойно. — Иногда кажется, что мы все тут во сне. Только проснуться невозможно.

Я кивнул.

— Зато во сне, в отличие от Мукдена, теплушки дают сразу.

Агнесс фыркнула и села напротив, подперев голову ладонью. Некоторое время мы молчали. Я ел, она смотрела на меня.

— Я почти не сплю по ночам, — тихо проговорила жена.

Я отложил ложку.

— Агнесс…

— Подожди. Я не из-за этого. Я просто… боюсь. Не за себя. За тебя. За нас. — Она понизила голос. — Ты не слышал, как орут ночью раненые? Я слышу. Через стену. Один из тифозных… он, кажется, во сне зовёт маму. Ему, наверное, лет сорок. Или больше.

— Слышу, — кивнул я. — Потому тоже плохо сплю.

— Может, ещё можно что-то изменить? Вдруг эта телеграмма…

— Дорогая. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы уже в пути. Просто ещё стоим на перроне. Но состав готов тронуться.

Она помолчала, подперев щёку кулаком.

— Завтра утром я поеду сопровождать раненых, как ты просил. Ты останешься?

— Жду Лизу. То есть — великую княгиню. Надо передать дела, документы, ключи, фармсписок, отчёты… хотя вряд ли она этим сама заниматься будет.

— Ты так говоришь, — сухо заметила Агнесс, — словно боишься снова с ней остаться наедине.

— Я боюсь остаться без тебя.

Она не ответила, но в глазах мелькнули искорки.

Я доел суп, откинулся на спинку стула, вздохнул.

— Спасибо. Жить стало значительно легче.

Агнесс едва заметно усмехнулась, поднялась, подошла ко мне и поправила воротник кителя.

— Отдохни пока. Я соберу твои вещи.

— Вместе соберём. Потом поспим. А утром… как пойдёт.

* * *

Я встал ещё до рассвета. Восточный ветер нёс запах сырости и близкой распутицы. Над двором монастыря висел холодный туман, из которого падали крупные капли. Агнесс стояла у крыльца, закутанная в плащ, и давала последние указания сестре Волконской и Варваре. Несколько повозок с пациентами уже ждали у ворот. Два санитара подносили кипяток в бачке.

— Поезжай с ними, — сказал я Агнесс, подходя вплотную. — Проследи за размещением, договорись с дежурным на вокзале. Я позже присоединюсь.

— А ты? — спросила она с тревогой.

— Остаюсь, — я отвёл взгляд. — Должен дождаться… делегацию из нового госпиталя. Всё передать. И, возможно… увидеться с Лизой.

Агнесс ничего не сказала. Только кивнула. Мы не прощались — не было нужды. Она забралась в сани рядом с санитарами, укуталась в платок, и через минуту конный обоз с больными выехал за ворота монастыря.

Я остался один посреди двора, полномасштабно разоренного сборами и спешкой. Где-то сломанный ящик, где-то порванная коробка. В воздухе ещё стоял запах карболки и дыма кухни. И ощущение, что это место теперь принадлежит другим.

Я ждал Лизу. Наивно — да. Но всё утро тешил себя мыслью, что она приедет. Что придёт, скажет хоть слово. Попрощается. Но из экипажа вышел молодой человек, щеголеватый, подтянутый, с усиками — один в один, как я носил лет пять назад. При его виде у меня неприятно екнуло в животе.

— Простите, госпиталь князя Баталова? — осведомился он без особого пиетета. — Я доктор Горин. Новый заведующий. Назначен по распоряжению покровительницы, великой княгини Елизаветы Федотовны. Её императорское высочество передает свои сожаления, что не может сама присутствовать. Срочный визит к генералу Куропаткину.

Эх, наивный юноша. Думает, наверное, что поймал судьбу за хвост. Вон, с какой легкостью упоминает высших должностных лиц, будто и сам входит в их круг. Дерзай, только не ушибись.

Я кивнул, потом молча пожал протянутую руку. Лиза, Лиза. Насколько же это по-женски: оставить всё сложное мужчине, а самой — к Куропаткину, «решать вопросы» по-старому. Меньше драмы, больше интриг.

— Вам передать что-нибудь? — спросил я.

— Только список. — Он протянул мне бумаги, не встретившись взглядом. — И указание: принять госпиталь по описи. Ваша команда, насколько мне известно, сегодня выезжает?

— Уже, — коротко ответил.

Горин, немного смутившись, кивнул.

— Благодарю. Давайте начнем.

Я позвал Жигана, тот повел Горина показывать хозяйство. А во двор, пробуксовывая в грязи, заехали новые пролетки. Военные, судя по ездовому на облучке и конвою из казаков. Я увидел сначала адъютанта Трепова, а потом и самого Фёдора Фёдоровича.

Трепов, мрачный, с виду уставший, шагнул на землю раньше, чем я успел выйти навстречу.

— Здравствуйте, господин генерал.

— Здравствуйте князь, — он остановился в паре шагов от меня. — Может, объясните, что это за телеграммы, которые вы вне моего ведома отправляете в столицу? Мне уже успели выразить недовольство отсутствием дисциплины. Я ведь объяснял вам…

— Телеграмму послала Великая княгиня, — спокойно ответил я. — По собственной инициативе. Да, я помог ее отправить, но с содержанием незнаком. И с адресатом тоже.

Трепов смерил меня тяжёлым взглядом. На мгновение я увидел в нём усталость — не гнев, а именно разочарование.

— И всё же… это создаёт прецедент. В Петербурге недовольны. Прошу в дальнейшем всю официальную корреспонденцию вести только через меня.

Он махнул адъютанту. Тот протянул мне несколько телеграмм.

— Пришли на ваше имя, — уже спокойнее сказал Трепов.

— Благодарю. Вы позволите?

— Да, конечно.

Первая была от Дмитрия Леонидовича Романовского. Простая, прямая, как и должна быть от старого товарища:

«Собрал за свой счёт группу врачей и фельдшеров. Все добровольцы. Готовы выдвинуться в любой момент. Верю в твоё дело. Жму руку. Д. Л. Р.»

Я глубоко вздохнул. Вот это — поддержка.

Вторая телеграмма — более длинная, от Склифосовского:

«Аппарат для икс-лучей направлен с оказией. Отправка одобрена Императорским медицинским советом. Будьте осторожны. Витте выражает открытое неудовольствие вашей деятельностью в бытность Наместником. Возможно противодействие. Держитесь».

— Противодействие уже началось, — буркнул я.

— Давайте отойдем, — Трепов кивнул мне в сторону ворот, мы вышли за территорию госпиталя.

— Ходят слухи… Дни Алексеева в должности Наместника сочтены. Им очень недовольны за историю с проектом Желтороссии. Возможно, все очень скоро поменяется.

Я пожал плечами:

— Слабо понимаю, как нам это все может помочь.

— А еще ходят слухи, — генерал понизил голос. — Его величество собирается прибыть в Харбин. И возможно, посетит Порт-Артур. Дан приказ вести подготовительную работу к высочайшему визиту.

Это уже было интереснее.

— Как скоро ожидается визит? — поинтересовался я.

— Не ранее начала лета.

— Что же… Благодарю за сведения, ваше превосходительство. Я могу идти?

— Ступайте, князь. Берегите людей. Если что — пишите мне лично. И вот что… Забирайте моих казачков — они проводят вас до Ялу.

Я вышел на дорогу, где уже стояли повозки. Михеев, угрюмый и невыспавшийся, командовал погрузкой. Вера Гедройц проверяла, как уложены коробки с хирургическими инструментами. Фельдшеры суетились, переговаривались коротко и нервно.

Мы выдвигались.

* * *

Тронулись мы под серым, низким небом. Грязь всосала в себя все цвета, и только редкие заплаты оставшегося снега поблёскивали на обочинах. Подвод было немного — Жиган, как всегда, выкрутился, «договорился» с обозным начальством, где-то выклянчил, где-то, подозреваю, пригрозил. Зато всё наше имущество закрепил на совесть. Наверняка нашелся кто-то, занимавшийся перевозками, видна рука профессионала — ни одна коробка не шелохнется, сверху всё прикрыто холстом.

Фельдшеры шли пешком, потягивая из фляг и ругаясь под нос. Скоро устанут и замолчат, чтобы силы не терять. Сестричек посадили на повозки, пусть поберегут пока ноги.

Я подошел познакомиться с казаками. Главным у них был лысый, с бородой лопатой подъесаул Андрей Степанов

— Дорогу знаете? — поинтересовался я у казаков, после взаимных представлений.

— Карта есть, — похлопал по седельной сумке Степанов. — Доберемся. Ежели что — проводника найдем.

К полудню пошёл дождь. Мелкий, вязкий, нудный. Дорога превращалась в кашу. Колёса вязли, лошади фыркали и рвались. Один из фельдшеров поскользнулся, растянулся в грязи, и поднялся с лицом, полностью перемазанным илом. Под смех Жигана он ругнулся так, что у Варвары Михайловны покраснели уши. Нет большего веселья, чем смотреть на чужие неприятности. Чаплин на этом наблюдении построил карьеру величайшего комика.

После привала на обед, казаки не выдержали, съездили в соседнюю деревню, «добыли языка». За небольшую мзду у нас появился тощий, низенький проводник, который что-то лепетал по-китайски, размахивая руками.

Уверенно он нас вел… первые два часа. А потом начал всё чаще чесать в затылке, оглядываться и пожимая плечами.

— Евгений Александрович, — Михеев заговорил после очередной остановки. — Вы уверены, что мы вообще движемся в сторону Ялу?

— Уверен. С той же вероятностью, как и в том, что утром будет рассвет.

— То есть, нет, — буркнул он. — Отлично. Давайте хотя бы китайца свяжем. Чтоб не убежал ночью.

— Направление правильное, а вот с воплощением, похоже, трудности, — согласился я. — Жулик, а не проводник. Надо будет менять.

Под вечер, после череды бесплодных поворотов между холмов, мы добрались до брошенной деревушки. Несколько полуразрушенных мазанок, и один относительно сохранившийся сарай. По крайней мере крыша в нем была самая пристойная из имеющихся.

Палатки ставить не стали — земля раскисла. Костров тоже не разжигали, ничего не готовили, все были слишком уставшими. Обошлись сухпаем и чаем из термосов.

* * *

Утром неожиданно выглянуло солнце, и мы двинулись куда-то в нужном направлении. За ночь земля чуть подмерзла, и отдохнувшие лошадки потащили обоз бодрее. Оказалось, что до нормального человеческого жилья мы не дошли совсем немного. Всего в паре километров была деревня, которую мы не увидели вечером из-за того, что ее прикрывал холм.

Там мы сварили кашу, нашли толкового проводника, заменившего предыдущего. Жиган с удовольствием изъял аванс у жулика, который, как выяснилось, вывел нас немного в сторону. Каких-то жалких пол дня пути, не больше.

Новый провожатый был молод и явно в детстве недоедал. Потому что выглядел он еще более худым, чем предыдущий «Сусанин». Назвался хлопчик Ваном. Мне, в принципе, было всё равно, лишь бы до места довёл.

Ваня шел уверенно, не сомневаясь ни на секунду. Глядя на него, все взбодрились, даже лошадки оживились.

К сожалению, во второй половине дня тучи снова затянули небо, и опять пошел противный холодный дождь. Так что скоро мы остановились на ночевку. На этот раз в хвойном лесочке. Поставили палатки, чтобы хоть на голову не капало, с трудом разожгли костер — дрова горели плохо, больше дымили. Но зато у нас появился в термосах горячий чай.

* * *

К полудню третьего дня что-то изменилось в воздухе. Дождь окончательно прекратился, ветер принес с юга отдаленный, глухой рокот, похожий на раскаты далекой грозы. Сначала редкие, потом все чаще и отчетливее. Это была не гроза. Это говорила артиллерия.

Мы приближались к фронту.

Наш новый проводник, тощий Ван, которого Жиган отыскал в последней деревне, оказался на удивление толковым. Он уверенно вел наш маленький караван по едва заметным тропам, огибая совсем уж непролазные участки. Теперь он указал на гряду невысоких, поросших жухлой травой и редким кустарником сопок, темневших впереди.

Грохот нарастал. Теперь можно было различить не только мощные выстрелы тяжелых орудий, но и более частые, сухие хлопки полевой артиллерии, а временами доносился треск, похожий на рвущуюся ткань — это работали пулеметы. Значит, бой шел где-то недалеко.

Мы начали встречать повозки, которые везли боеприпасы, по еще заметной дороге брели в тыл раненые. Наконец, на нас выскочил разъезд казаков.

— Пашка ты? — Степанов узнал хорунжего, которые скакал впереди.

— Андрей, здоровеньки булы! — казаки обнялись, похлопали друг другу по плечам. — Ты откуда здеся?

— Да вот, сопровождаю госпиталь Красного креста до позиций Восточно-Сибирской дивизии.

— Считай сопроводил. Они вон там, за грядой.

Хорунжий подъехал ко мне, козырнул.

— Павел Волин. Начальник охраны штаба.

— Князь Баталов, — в ответ представился я. — Как мне найти генерала Кашталинского?

Казак объяснил, я дал команду рассчитаться с проводником, попрощался со Степановым и его людьми.

Наш маленький отряд проехал немного вперед, остановился в неглубокой лощине, укрытой от случайного взгляда и, хотелось верить, от случайного снаряда. Лошади жадно пили мутную воду из луж. Люди валились с ног от усталости. Казаки Воли ускакали, я окликнул Жигана:

— Доеду, узнаю обстановку. Располагайтесь пока здесь. Костров не разжигать, не шуметь, лошадей не распрягать. Михеев, вы за старшего. Тит, найди мне коня посвежее, если это возможно.

Жиган, как всегда, нашел. Не рысака, конечно, но крепкую казачью лошадку, которая еще держалась на ногах. Я подтянул подпругу, проверил револьвер в кобуре — не столько для защиты, сколько для уверенности — и начал подниматься по размытому склону сопки.

С каждым метром подъема панорама боя становилась шире, а звуки — оглушительнее. Впереди, у реки, которую я пока не видел, но чувствовал по влажному ветру, шла настоящая битва. Земля под ногами слегка подрагивала от близких разрывов.

На вершине сопки действительно располагался командный пункт. Несколько офицеров сгрудились у треноги с длинным биноклем. Рядом стоял генерал — высокий, сутулый мужчина с седыми усами и усталым лицом. Это, без сомнения, и был генерал-майор Кашталинский. Он напряженно слушал доклады подбегавших адъютантов и вестовых, делая пометки на карте и отдавая короткие, отрывистые приказания.

— Передать Седьмому полку… Держаться! Ни шагу назад! Где резервы⁈ Почему батарея молчит⁈ — его голос срывался от напряжения.

Вестовые, задыхаясь, выслушивали приказы и тут же срывались вниз по склону, чтобы передать их дальше, в огонь. Телефонной связи, видимо, не было, все управление шло по старинке, через живых людей, которые могли и не добежать.

Я спешился, передал поводья подскочившему ординарцу и, стараясь не мешать, подошел к группе офицеров. Дождавшись короткой паузы, когда очередной вестовой умчался вниз, я шагнул вперед и представился, стараясь перекричать грохот:

— Ваше превосходительство! Князь Баталов, начальник госпиталя Красного Креста. Прибыл в ваше распоряжение со всем персоналом и имуществом.

Кашталинский резко обернулся. Его глаза, воспаленные от бессонницы и дыма, уставились на меня с недоумением, словно я был привидением.

— Госпиталь? Какой еще госпиталь? — он нахмурился, явно пытаясь вспомнить. — Ах да… Красный Крест… Сообщали… Не до вас сейчас, князь! Видите, что творится⁈

Он махнул рукой в сторону реки, где бой разгорался с новой силой. Японцы, похоже, предпринимали очередную атаку.

— Где прикажете развернуться, ваше превосходительство? — настойчиво повторил я. — По уставу — не ближе пяти верст от передовой. Нам нужно место, вода, подъездные пути…

Генерал заглянул в карту, уже открыл рот что-то мне ответить и вдруг воздух пронзил резкий, нарастающий свист. Он приближался с ужасающей скоростью. Кто-то крикнул: «Ложись!».

Инстинктивно я пригнулся, пытаясь закрыть голову руками. Свист оборвался оглушительным, разрывающим уши грохотом где-то совсем рядом. Земля вздыбилась. Меня ослепила яркая вспышка, обдало жаром и запахом горелой земли и чего-то еще, отвратительно-сладкого.

Удар чудовищной силы, невидимый, но плотный, как стена, подхватил меня и швырнул в сторону.

Глава 7

ПОРТЪ-АРТУРЪ (Рейтеръ). Японцы ночью 25 апрѣля пытались вновь блокировать Портъ-Артуръ, пустивъ по направленію къ крѣпости коммерческіе пароходы, дабы затопить ихъ въ проходѣ въ портъ. Электрическими прожекторами русскихъ они были своевременно замѣчены. Одна японская канонерка и два контръ-миноносца были потоплены огнемъ батарей. Послѣ чего брандеры удалились.

БЕРЛИНЪ По сведеніямъ агентства Лаффана изъ Нью-Йорка, японское правительство заключило съ изобрѣтателемъ подводной лодки Лэкомъ контрактъ, по которому Лэкъ обязуется доставить въ Японію извѣстное число опытныхъ рабочихъ для постройки подводныхъ лодокъ.

Звон в ушах был таким, будто кто-то держал раскалённый колокол прямо у головы и методично бил в него кувалдой. Густой, давящий, он перекрывал все звуки, оставляя только мутный гул внутри черепа.

Я очнулся лицом в грязи. Земля была тёплой, липкой, с металлическим, кислым привкусом — кровь и взрывчатка. Мир качался, как палуба в шторм. Голова гудела, зрение плавало. Первая мысль — жив. Вторая — ничего не слышу. Третья… где остальные?

С трудом перевернулся на спину, вытер лицо рукавом. Надо мной пролетали клочья дыма и серых облаков. Воронка рядом ещё дымилась. Снаряд лёг совсем близко — будь чуть правее, и меня бы просто не осталось. В воздухе висел тяжёлый, липкий запах горелого мяса.

Я сел, ошалело оглядываясь. В нескольких метрах кто-то шевелился. Генерал Кашталинский! Он сидел на земле, мотая головой, как боксер после нокдауна. Рядом — офицеры штаба, бледные, серые от грязи, все с вытаращенными глазами. Кто-то держался за ухо, кто-то шатался в попытке подняться. Их оглушило, как и меня. Повезло. Снаряд лег чуть дальше, чем мог бы. Все живы.

Я ощупал себя. Руки, ноги целы. Контузия, конечно, но кости не переломаны. Дышать? Да не больно вроде. Значит, ребра целы. Кажется. Встал. Ноги держат. Похоже, не ранен, только гул в ушах и дрожь в пальцах. Словно током трясёт.

Кашталинский тоже поднялся, отряхивая землю с изорванной в нескольких местах шинели. Фуражка куда-то пропала, седые волосы слиплись в комок от грязи. Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалое узнавание и досаду.

— Вот так… знакомство, — прохрипел он, сплевывая землю. — Японская точность… Почти уважение выказывают.

— Дайте вас осмотрю, — я вспомнил про свои врачебные обязанности, приподнял шинель в месте разрыва. Крови нет. Потом глянул голову. Шишка и больше ничего.

Офицеры тоже приходили в себя, перебрасывались короткими, нервными репликами. Кто-то ощупывал голову, кто-то просто смотрел на место разрыва с пустыми глазами. Воздух был плотным от пережитого шока.

И в этот момент тишину, нарушаемую лишь отдаленным грохотом боя и стонами раненых где-то внизу, прорезал крик:

— Дорогу! Вестовой! Срочно!

По склону сопки, спотыкаясь и едва не падая, бежал молодой солдат. Запыхавшийся, с перекошенным от ужаса и спешки лицом, он подскочил к Кашталинскому, отдавая честь дрожащей рукой.

— Ваше превосходительство! Срочный приказ! От генерала Засулича!

Вестовой протянул мятый, заляпанный грязью пакет. Кашталинский торопливо вскрыл, пробежал глазами. Лицо его стало каменным. Он поднял голову, обвел взглядом своих офицеров, потом снова посмотрел на меня.

— Отступление, — произнес он глухо, но так, чтобы слышали все. — Общее отступление Восточного отряда. К Фынхуанчену. Немедленно. Японцы форсировали Ялу. Наши позиции прорваны.

Наступила мертвая тишина. Только ветер свистел над сопкой, да продолжала ухать артиллерия где-то за рекой, теперь уже звучавшая как похоронный марш нашим надеждам. Отступление… Значит, все. Первый бой — и сразу поражение. Катастрофа.

— Всем частям передать! — рявкнул Кашталинский, стряхивая оцепенение. — Оставить заслоны, отходить организованно! Штабу — немедленно сворачиваться! Вы, — он ткнул пальцем в вестового, — найдите начальника артиллерии! Пусть прикрывают отход! Живо!

Офицеры бросились выполнять приказ, расталкивая друг друга, крича ординарцам. Началась суматоха, еще более нервная и хаотичная, чем прежде. Командный пункт, минуту назад казавшийся островком порядка среди боя, превратился в разворошенный муравейник.

А я? Что делать мне? Мой госпиталь… Он там, в лощине. Люди, имущество. Что теперь? Формально — мы подчинены дивизии. Значит, и нас касается приказ. Но куда? С повозками? По грязи, на выбившихся лошадях? Это не отступление, а эвакуация через ад.

Я бросился туда, где оставил лошадь. Вернее, туда, где она должна была стоять. Лошади не было. Вместо нее на земле лежала груда окровавленного мяса и обломков костей. Прямое попадание осколков. Моя казачья лошадка, мой единственный транспорт… Мертва.

— Чёрт… — прошептал я. И только потом понял, что дрожу. Не от страха — от бессилия.

Внизу, у подножия сопки, мелькнул силуэт казака. Ординарец держал поводья. Не мои. Генеральские кони уже были под седлом. Просить? Поздно. На войне, когда всё рушится, лошадей никому не одалживают.

* * *

Я сорвался с места и, не разбирая дороги, скользя по раскисшей глине, цепляясь за кусты и воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Опоздать нельзя. Нужно разворачивать всех обратно. Немедленно! К Фынхуанчену? Это где? Или попытаться пробиться к Мукдену? Куда? Хаос…

В лощине уже царила тревога. Люди смотрели вверх, в сторону сопки, где разорвался снаряд. Они ждали сигнала, ждали плохих вестей — и получили. Михеев, Жиган, Гедройц стояли у повозок, как фигуры на шахматной доске перед рокировкой. Увидели меня — грязного, бегущего, растрепанного, с искажённым лицом. Все сразу поняли.

— Отступление! — выкрикнул я, подбегая к ним, задыхаясь. — Общий приказ! Японцы прорвались! Немедленно сворачиваемся!

— Обратно? Куда обратно? — Михеев подбежал ко мне. — Мы же только достали котлы варить ужин!

Мир снова поплыл. Земля заходила под ногами, тошнота подступила к горлу. Всё внутри качалось и шумело. Михеев придержал меня:

— Евгений Александрович! Вас ранило? Что с вами?

— Контузия… — пробормотал я. — Снаряд рядом лег… но живой. Всё потом. Сейчас — эвакуация. К Фынхуанчену — на север. Тем путём, каким пришли. Разворот немедленно!

Жиган, как всегда, среагировал первым. Не задавая лишних вопросов, он уже рявкал:

— По коням, сукины дети! Живо! — он уже дёргал за поводья ближайших лошадей. — Разворачиваемся! Грузимся, туда его, быстро, как на пожаре!

Началась лихорадочная суета. Нервы были на пределе. Сестры бледные, санитары растерянные. Кто-то что-то уронил, кто-то наступил на чью-то руку. Никто не просил прощения. Не до того.

Гедройц командовала коротко и чётко, укладывая коробки с инструментами так, будто каждая минута стоила жизни. Сестра Волконская звала поимённо санитарок, но её голос тонул в гуле шагов, всхлипов, скрипа упряжи.

Михеев подвёл меня к ближайшей повозке и практически втиснул внутрь:

— Ложитесь, поедете лежа. Вы с лица на покойника похожи.

Я не стал спорить. Навалилась слабость, с какой не справиться даже усилием воли. Лежал, слушал, как они бегают, кричат, грузят. Где-то снаружи рычал Жиган:

— Ставь поперёк! Не влезет — пни, чтоб влезло! Мы не на парад едем…

Кто-то матерился от страха, кто-то — от усталости. Лошади тяжело сопели, срывались с места и тут же увязали. Они были не меньше нас на грани.

— Не разбиваться! Колонной, друг за другом! Кто отстанет — считай, остался здесь! — командовал Михеев.

Наконец обоз сдвинулся. Медленно, неуверенно. Подгоняя измученных лошадей криками и кнутами, мы поползли по раскисшей дороге на север, прочь от грохота боя, который теперь звучал за спиной, как дыхание неотвратимой беды.

Путь назад был сущим адом. Дорога, и без того плохая, после прошедшего дождя и движения войск превратилась в вязкое месиво. Колеса глубоко увязали в грязи, лошади выбивались из сил, скользили, падали. Мы толкали повозки, подкладывали под колеса ветки, ругались, обливались потом и грязью. Скорость была черепашьей.

Я не выдержал, вылез из повозки, тоже начал помогать ездовым. То и дело накатывала тошнота, но спасал пустой желудок — я уже давно ничего не ел.

Дорога продолжала оставаться адской. Вязкая жижа засасывала колёса, тянула за сапоги, не отпускала. Повозки срывались с курса, лошади спотыкались, вырывались, падали на колени. Мы толкали, тянули, проклинали, срывали голоса. Усталость уже не ощущалась — была только тупая необходимость двигаться.

* * *

К полудню одна из наших самых тяжелых подвод, груженая медикаментами и бельем, окончательно застряла. Огромное колесо глубоко ушло в топкую глину, ось накренилась. Мы бились около получаса, пытаясь ее вытащить. Выгрузили всю поклажу. Лошади рвали постромки, люди надрывались, подсовывая ветки, но все было тщетно. Подвода сидела намертво.

— Бросаем! — решил я, видя, что мы теряем время. Отставать было нельзя. — Перегрузить самое ценное на другие повозки! Живо!

Жиган с санитарами метались между телегами, как угорелые. Переносили ящики с медикаментами, инструменты, бинты. Что-то пришлось оставить — постельное белье, часть кухонной утвари, какие-то хозяйственные мелочи, даже кое-что из личных вещей. Увы, выбора не было. Мы оставили разбитую подводу на обочине, как памятник нашему бегству, и двинулись дальше.

К вечеру мы снова заблудились. Проводника у нас теперь не было, казаков тоже. А дороги расходились и петляли между сопками. Мы остались одни — усталые, до предела измождённые люди в чужой, равнодушной земле, под низким, гнилым небом.

Начал накрапывать дождь — мелкий, злой. Грохот артиллерии то отдалялся, то вдруг приближался, напоминая: фронт рядом, вот он, за складкой местности. Тревога стояла в воздухе как туман.

Ночевать пришлось прямо в поле. Без палаток, без костров — нельзя было светить и обозначать себя. Люди сбились в кучу у подвод, ели холодную солонину и сухари, запивая студёной водой. Туда я приказал бахнуть спирта. Не дай бог дизентерию подхватим, ну и для психики полезно. Хоть так чуть-чуть расслабиться получится. Лошади стояли с опущенными головами. Ни ржания, ни взмахов хвостами — только тихое, вымученное дыхание. Они тоже всё понимали.

Люди молчали, подавленные усталостью, страхом и неопределенностью. Рядом со мной сидела Варвара, совсем поникшая, кутаясь в плащ. Гедройц курила молча, не отрывая взгляда от темноты. Михеев тихо матерился себе под нос, перевязывая ногу какому-то солдату, подобранному по дороге.

Я подошёл к Жигану. Он стоял на отшибе, глядел в темноту, вытянув шею, словно хотел учуять опасность раньше, чем она придёт.

— Выберемся? — спросил я.

Он хмыкнул, не оборачиваясь:

— А куда мы денемся, ваше сиятельство? Выберемся. Главное — чтоб эти… косоглазые… на хвост не сели.

И в ту же секунду где-то за сопкой раздался короткий треск винтовочной стрельбы. Потом тишина. Но не мертвая — выжидательная.

Все напряглись, начали испуганно озираться. Надо было как-то отвлечь сотрудников.

— Вера Игнатьевна, не почитаете нам свои стихи? Я слышал, вы поэтесса.

Княжна сначала поотнекивалась, но потом все-таки прочитала пару стихотворений в стиле:

Глушь неведомых лесов,

Становище у кургана,

Звук гортанных голосов.

Кровь, оружия бряцанье,

Зверя хищнический вой

И полярное сиянье

Озаряет нас с тобой?…

Стихи, честно сказать, были так себе. Рифма хромала, тематика была мрачная. Это было совсем не то, на что я рассчитывал. Поэтому дал команду укладываться. Распределили дежурства, я назначил два поста из нижних чинов. И стоило лечь на конскую попону, как почти тут же провалился в сон.

* * *

Утром двинулись дальше, наугад выбирая направление на север по компасу. Дождь прекратился, но дорога не стала лучше. Мы шли медленно, измученные, голодные, злые. Каждый шаг — как сквозь вязкую вату. И с каждой верстой встречных становилось всё больше.

Солдаты брели толпами, многие без оружия, без командиров.

По дороге караван увеличился за счет двух подвод с ранеными, которых нам «подарили» на марше.

Где-то после полудня, когда мы ползли мимо полуразрушенной деревеньки и рощицы у дороги, Жиган, ехавший впереди, вдруг взметнул руку.

— Тихо. Глядите!

Он показал в сторону. Между деревьев, у обочины, толпилась группа казаков. Их лошади фыркали, переступали ногами. Что-то случилось.

— Что там? — я остановился рядом.

— Похоже, шпиона взяли, ваше сиятельство, — прищурился Жиган. — Китайца какого-то…

Мы подъехали почти вплотную. Действительно, в центре группы стоял человек в синей китайской куртке и штанах, руки связаны за спиной. Но что-то в его облике было не так. Слишком прямая для китайца осанка, довольно осмысленный, хотя и испуганный взгляд. Рядом на земле валялась европейского вида шляпа, явно не китайская, и моток чего-то черного, похожего на фальшивую косу.

— Шпион? — спросил я у дюжего урядника с суровым, обветренным лицом, который, видимо, был старшим.

— Так точно, ваше благородие, — буркнул урядник, козырнув. — Подозрительный тип.

К нам подошел молодой хорунжий, видимо, командир разъезда.

— Едем, ваше благородие, — доложил он мне, — глядь — этот хмырь из кустов выныривает. Один. Куды один китаец попрется в такой суматохе? Да еще и зыркает по сторонам, будто высматривает чего. Мы к нему — он деру. Догнали. Говорит — «моя не понимай». А у самого… гляньте…

Хорунжий рывком распахнул куртку пленного. Под ней оказалась серая японская военная гимнастерка. Сомнений не оставалось.

Пленный стоял неподвижно, опустив голову. Напротив него сидел на поваленном дереве хорунжий, а рядом топтался маленький, шустрый казачок, которого, видимо, использовали как переводчика из-за знания пары десятков китайских слов.

— Спроси его еще раз по-китайски, куда шел и что высматривал? — устало приказал казак.

Переводчик залопотал что-то высоким голосом, активно жестикулируя. Пленный молчал, глядя в землю.

— Не понимай его говори, вашбродь, — вздохнул казачок. — Упирается.

— А ну-ка, я его спрошу! — Урядник шагнул вперед, замахиваясь нагайкой. Он явно не отличался терпением. — Сейчас он у меня запоет!

Он уже собирался ударить, но я остановил его жестом.

— Постойте, урядник. Не надо.

Я подошел к пленному вплотную. Заглянул ему в лицо. Глаза умные, внимательные, сейчас полные плохо скрываемой ненависти и страха.

— Послушайте, — сказал я спокойно, но твердо, глядя ему прямо в глаза. — Сопротивление бесполезно. Мы знаем, кто вы. Скажите ваше имя и звание. Возможно, это облегчит вашу участь. Говорите по-русски. Я знаю, что вы понимаете.

Пленный вздрогнул. Он несколько секунд смотрел на меня, борясь с собой. Потом его губы шевельнулись, и он тихо, но отчетливо произнес на чистейшем русском языке, почти без акцента:

— Я отказываюсь отвечать на вопросы. Я — офицер императорской японской армии. Требую соответствующего обращения согласно международным конвенциям.

Казаки замерли. Урядник опустил нагайку, недоуменно глядя то на меня, то на пленного. Хорунжий присвистнул. Казачок-переводчик от удивления открыл рот.

— Вот те на… — пробормотал урядник. — А мы ему по-китайски… Ишь ты, басурманин…

— Что с ним делать будете? — спросил я хорунжего.

— Да сейчас вон на той березе и вздёрнем, — равнодушно кивнул урядник на дерево неподалеку. — Какие ещё конвенции? — презрительно сплюнул он в сторону японца. — Без формы, в гражданском. Не с чем тут возиться. Спасибо за помощь.

Как-то японский разведчик отреагировал на это заявление несколько вразрез с кодексом бусидо. Побледнел, глазки забегали. Осталось только заплакать и в ноги броситься с рассказом о малых деточках и маме-старушке, прикованной к постели.

— Может, в штаб для начала? — спросил я. — Офицер всё же. Наверняка он может дать честное слово, что поделится сведениями о противнике.

Вместо подготовки к сеппуку японец выпрямился и согласно кивнул.

— Я готов, — с пафосом произнес он, — дать слово офицера, что не буду скрывать сведения.

— Ишь, полные штаны наложил, а гонор девать некуда, — засмеялся урядник. — Ладно, шпион, повесить мы тебя всегда успеем. Пока с нами побудешь. Скажи спасибо его благородию, спас тебя.

Мы тронулись дальше, оставив казаков с их неожиданной добычей. Этот эпизод еще раз напомнил, насколько серьезна и опасна эта война. Японцы были не просто «макаками», как их пренебрежительно называли в тылу. Это был умный, хитрый и решительный враг, который действовал даже здесь, в нашем тылу, во время беспорядочного отступления.

Остаток дня прошел в тягостном движении на север. Мы пересекли вброд небольшую, но быструю речку, чуть не потеряв одну из повозок с ранеными — ее едва не снесло течением. Замученные лошади срывались, спотыкались. Люди шли молча, механически переставляя ноги в грязи.

К вечеру мы вышли к какой-то более широкой дороге, где движение отступающих войск было еще плотнее. Здесь царил полный хаос. Брошенные повозки, орудия, бредущие вперемешку солдаты разных частей, раненые, обозники, какие-то чиновники… Все стремились на север, к спасительному Фынхуанчену, который, по слухам, был уже где-то недалеко.

И мы сразу пристроились к этому потоку, стараясь не потерять друг друга в общей сумятице. Нам оставался последний рывок.

Глава 8

СЦЕНА

Въ Михайловскомъ манежѣ на второй день Пасхи была впервые поставлена новая пьеса «Портъ-Артуръ». Ни на афишахъ, ни на программахъ не былъ обозначенъ авторъ малограмотной окрошки, названной «пьесы изъ послѣднихъ событій на Дальнемъ Востокѣ».

Передать содержаніе «пьесы» довольно мудрено.

ЛОНДОНЪ, Возстаніе въ Піонъ-Янской провинціи уже началось. Возсталъ низшій классъ; къ нему присоединились бѣглые солдаты. Положеніе — серьезное. Начальникъ провинціи проситъ присылки войскъ на помощь. Южнѣе Сеула безчинствуютъ шайки хорошо вооруженныхъ разбойниковъ.

ИНЬКОУ. Генералъ Куропаткинъ прибылъ вчера въ Нью-Чжуангъ и произвелъ смотръ гарнизону. Прибытіе генерала Куропаткина произвело удивительную перемѣну настроенія, внушивъ всёмъ русскимъ безграничную вѣру въ свои силы и увѣренность въ побѣдѣ.

Четыре долгих дня мы добирались до Фэнхуанчэна. Я потом посмотрел по карте — неполных пятьдесят километров напрямую. Но не по дороге. Мы, наверное, намотали раза в полтора больше. Зато времени подумать было — вагон.

Вот зачем я снялся с насиженного места и поперся на Ялу? Трепов своей властью продавил? Ведь я ему практически не подчиняюсь. Красный Крест? Не смешите мои тапки, авторитета достаточно, чтобы бодаться с любой международной организацией. Одного панацеума хватит, чтобы списать любые грехи. Мог ведь сказать Лизе, что в домике всё занято. Хотите — присоединяйтесь. А нет — ищите другой. Нет же, как пацан, взял под козырек, и помчался. Еще и девчонок с собой прихватил. Слава богу, никто из них не пострадал. Разбитые в кровь ноги, множественные ссадины и ушибы — не в счет.

И ведь никто не жаловался! Видел же — на пределе, слезы на привалах утирают, но никто не закатил истерику, не начал требовать срочно отправить домой к маме. Когда я заикнулся, что из Фэнхуанчэна можно кого-то эвакуировать в тыл, Волконская глянула так, что я почувствовал себя школьником перед строгими родителями.

— Простите, чем вызвали ваше недоверие? — спросила она ледяным тоном.

И ведь странные люди. Армию нашу ругают с чувством, с толком, с расстановкой, начальство обзывают метко и зло, но в бой — хоть сейчас. Только свистни. Все как один — вперед, помогать, вытаскивать, спасать.

Выберемся, напишу на всех представление к награде. Формулировку придумаю. Не «за доблесть в бою», так «за стойкость духа в экстремальных санитарных условиях». Или просто: «За то, что не сошли с ума».

Глядя на них, наверное, и мужская часть коллектива дружно терпела. Эти начальство ругали куда более крепкими словами, но мне никаких претензий не высказывали. Посчитали таким же подневольным, как и они.

После демарша Волконской ко мне подсела Гедройц, всё так же привычно попыхивая папиросой.

— Евгений Александрович, а почему вы вообще решили начать этот разговор?

И я объяснил, казалось бы, очевидное. Что не стоило ввязываться в авантюру и тащить за собой людей, подвергая их смертельному риску.

— Но ведь вы всех предупредили. Все знали, куда идут. Сами выбрали. Так что, ваше сиятельство, нечего терзаться. Это уже случилось. Как говорится, фарш назад не провернешь, — она затянулась, выпустила дым. — И не хочу сейчас про врачебный долг и прочий пафос. Но вы же сами видите: тут есть раненые, больные, отчаявшиеся. И если не мы, то кто? Так что бросьте эти свои сомнения. И ведите нас дальше.

* * *

Фэнхуанчэн появился на горизонте неожиданно. Пройдя какой-то очередной поворот, я понял, что пришли. Перед нами на дороге образовалась пробка — дозор производил фильтрацию прибывающих. Додумался же кто-то с самого начала распихать подразделения куда надо. Я, признаться, ожидал такого же бардака, как и по дороге сюда — брошенные обозы, деморализованные солдаты, штаб без связи и командиров, уехавших «на позиции» и не вернувшихся. А тут — окопы. Настоящие. Свежие. Глубокие. В несколько линий. Брустверы, ящики с песком, пулемётные гнёзда, обустроенные с толком и знанием дела. Видно — не просто драпали куда глаза глядят, а готовят оборону.

Мы дождались очереди, и нас тоже посчитали. Куда ехать, не сказали, да я этого и не ждал на этом этапе. Осмотрели повозки, проверили документы. Пропустили. Без улыбок, но и без лишних слов. Люди здесь уже видели слишком многое, чтобы удивляться очередной забрызганной грязью колонне.

Я оставил наших в сторонке, а сам в сопровождении Михеева поехал искать штаб. Встречные с энтузиазмом направляли нас в разные стороны. В итоге мы прибыли на место, где штаб был в самом начале, и только оттуда нас направили к зданию бывшей уездной управы. О прежних обитателях говорили пустой флагшток и оставшаяся висеть табличка у входа. Перед крыльцом стояли двое часовых. Я спешился, критически посмотрел на сапоги, решил, что никто от моего внешнего вида в обморок упасть не должен, и зашел внутрь.

В штабе царила традиционная для подобных мест кипучая имитация бурной деятельности. Все свято блюли главную заповедь офисного работника и перемещались быстро, с озабоченным видом и непременным атрибутом занятости — бумагами в руках. Поймать кого-то, способного ответить на вопросы, удалось не сразу.

Меня проводили к дежурному офицеру. Им оказался худой штабс-капитан с нездоровым румянцем и следами хронического недосыпа в виде красных глаз, которые он время от времени начинал потирать. Услышав, кто я, он тяжело вздохнул.

— Только вас мне и не хватало… Не в смысле, что госпиталь не нужен. Очень нужен! Просто некогда вами заниматься.

— Так выделите место и не мешайте, остальное мы сами.

— И что же вам надо? — штабс посмотрел на меня с любопытством. Удивился, наверное, что я ничего не требую.

— Место не ближе пяти вёрст от передовой. Хорошие пути подвоза. Источник воды.

— И ресторан рядом, — саркастически добавил дежурный.

Капитан уткнулся в карту, начал водить карандашом по бумаге, потом ткнул куда-то, не поднимая глаз.

— Вот тут. У деревни Шицзяпу. Тут как бы и не фронт, но и не тыл. И вода есть. Видите, ручей обозначен.

— Нет. Так не пойдёт, — я заглянул в карту. — Здесь низина, от вашего ручья заболотилось всё. Дайте мне кого-то, кто знает местность.

Капитан выдохнул, как будто собирался послать меня, но потом махнул рукой в сторону двери.

— Направо вторая дверь. Там старший квартирмейстер. Штабс-капитан Розов. Он отвечает за размещение. Вот с него и требуйте.

Розов нашелся не сразу, и помогать мне не желал. Обычная защитная реакция уставшего человека. Маленький, рыжий, с отёкшим лицом и осипшим голосом. В бедно обставленной каморке стоял запах дешевого табака, испорченных зубов и самого популярного в России антистрессового средства.

— Красный Крест… Госпиталь… Ага. Слушайте, у меня люди на земле ночуют, орудия прикрыты брезентом, лошадей по очереди поят, а вы — госпиталь!

— А если за меня попросит Екатерина Великая? — я показал военному купюру. От расположения госпиталя зависело слишком много, чтобы пускать дело на самотек.

Розов оживился:

— Ладно, выберем.

После десяти минут препирательств и разглядывания карты (я чуть не вцепился ему в горло и не забрал деньги обратно, когда он предложил бывшую скотобойню — «а там крыша есть!»), мы сошлись на участке к северу от деревни Гаолинцзы. Там было всё, что надо: небольшая возвышенность, рощица неподалеку, ручей, и довольно сносная дорога. В виде бонуса прилагалось здание заброшенного постоялого двора.

* * *

Буду считать, что деньги свои интендант отработал полностью. Место оказалось почти идеальным. По меркам всего, что мы пережили за последние дни — просто рай. Под сухой, плотной землёй не хлюпала жижа, ручей давал чистую, ледяную воду. Может, и не вторая в мире по вкусу, но в первую десятку точно входит. Надо только следить, чтобы пили кипяченую.

Сам постоялый двор представлял собой маложивописные развалины. Придется убрать этот хлам и разровнять площадку. Зато бывшая конюшня оказалась крепкой, с толстым бревенчатым каркасом. Крышу подлатать, и можно пользоваться. Стены, конечно, проверим, а то вдруг они могут сложиться от ветра. Сараи — не тёплые, но сухие, главное — с крышей. Там мы разместим склад и аптеку. Площадку под палатки расчистили рядом, чуть в стороне от дороги, но с удобным подъездом для подвод. Пора устанавливать и начинать работать. Сначала, конечно, организовать баньку, постирочную и дать людям немного отдохнуть. А потом, с новыми силами…

Проблемы начались, как только мы приступили к распаковке палаток.

— Евгений Александрович, — подошел встревоженный Михеев. — У нас беда.

— Что случилось?

— Операционная палатка. Ремонту не подлежит. Не так, чтобы латкой обойтись — гниль по всей крыше. Полотно мокрое, тяжёлое, и пахнет так, будто в нем кого-то уже хоронили.

Мы пошли смотреть. Картина была удручающая. Верх палатки изнутри покрыт тёмными пятнами, швы разошлись, по центру — прореха в полтора аршина.

— Когда успела сгнить? — пробормотал я.

— Может, на складе давно лежала. Мы же её не проверяли перед погрузкой — просто взяли по описи. Тогда ведь всё на бегу…

— Есть запасная?

— Если только взять вместо перевязочной, но она меньше, вы же знаете.

Я посмотрел по сторонам. Без операционной у нас будет не госпиталь, а перевалочная база. Нужен крытый, защищённый от ветра и дождя корпус. Если требовать у интендантов новую… Да, фантастика, причем ненаучная. Красный Крест пришлет, никуда они не денутся, но будет это не скоро. Вопрос не дней — недель.

— Где Жиган?

— Здесь я, — отозвался он прямо за мной.

— Видишь, что творится?

— Ага, — кивнул он, даже не удивившись. — Я, ее когда еще на Ялу перегружал, сразу заподозрил, что не в порядке она.

— Почему не сказал⁈

— А зачем говорить? Что изменилось бы? Распаковывать на дороге? Пол дня терять. Решил дождаться, пока до места приедем. А так вы все переживать начали только здесь, а не пять дней назад.

— Что же делать?

— Ждать. Скоро вернусь.

И правда, часа через два Жиган пришел, и не один. С ним было еще четверо солдат, которые тащили два новеньких чехла, близнецы тех, в которых хранилась наша операционная палатка.

— Вот сюда сгружайте, — командовал Жиган. — Всё, служивые, спасибо за помощь. Пойдем со мной, расплачусь.

И солдаты потянулись за ним, как дети города Гаммельна за дудочкой крысолова.

Михеев вскрыл один чехол. Палатка, с виду новая. Сейчас распакуем и посмотрим.

А вот и виновник торжества.

— И где ты это нашел?

— Там уже нет. Знаете, ваше сиятельство, за флягу спирта у нас в армии можно купить не только палатку. Думаю, при нужде, и пушку сюда притащат, да только зачем она нам?

— Зарядить, поставить на въезде и навести на дорогу, — буркнул я. — Чтобы проверяющие не шлялись!

Коллеги засмеялись, атмосфера разрядилась.

— А искать не будут? — вдруг обеспокоился Михеев.

— То не ваша забота.

Я усмехнулся. Вообще очень даже наша. Отмазывать по второму кругу хитрованца? Удовольствия мало. Но, разумеется, говорить об этом вслух не стал.

— Жиган, ты не человек, а… палочка-выручалочка.

— Я стараюсь, ваше сиятельство, — скромно ответил он. — Мы же тут как одна семья.

К вечеру палатка стояла. Новая, тёмно-зелёная, с ровными швами и крепкой оснасткой. Пол устелили брезентом, натянули верёвки, поставили операционный стол и стеллажи. Вера Гедройц с Волконской всё проверили, потыкали пальцем в стыки, и кивнули: пойдёт.

Жиган подошёл ко мне, поправляя пояс.

— Вторую я припрятал, пусть лежит про запас. Сейчас с прочим разберемся, что надо будет, постараюсь найти. Но спирт…

— Спирта пока хватает. Благодарность тебе от меня. И от остальных тоже.

На закате госпиталь был развёрнут. Все двенадцать палаток стояли в нужных местах. Мокрые повозки парили на склоне, лошади жевали овёс. Медики расстилали простыни, кто-то пел тихо под нос. Из печной трубы шёл дым — готовилась каша на ужин. Ну, вроде устроились.

* * *

Людей не хватает, вот что главное. Нужно еще как минимум двух фельдшеров, хотя бы трёх сестер. Санитаров человек пять. И только для того, чтобы работать впритык, не расслабляясь. Это я считал в уме, пока утром ехал в штаб. Жиган выделил мне самую резвую лошадку из нашего «табуна», я угостил ее морковкой и мы мигом подружились.

До штаба я добрался во первой половине дня — уставший, но всё-таки в более бодром виде, чем три дня назад, когда нас мотало по грязи как лист по осенней луже. На этот раз меня уже знали. Пропустили без вопросов, козырнули — не то чтобы с уважением, но и не с раздражением. Признали. Привыкли.

Начальник штаба — полковник, с жесткими усами и редкими волосами, зачесанными назад, будто намеренно пытаясь сразить противника своим лбом. Бумаги перед ним были разложены веером, как карты у шулера, но глаза он поднял сразу.

— Князь Баталов. Успели обустроиться?

— Обустроились, спасибо. Пункт у деревни Гаолинцзы. Госпиталь развёрнут. Вода есть, дорога пригодна. Палатки стоят, операционная оборудована.

Он слегка кивнул, будто и не сомневался.

— Отлично. Раненые уже идут. Серьезные поступления ожидаются к завтрашнему вечеру. Японцы наступают, есть потери в заслонах. Вы… готовы?

— Готовы. Но с оговоркой. Людей не хватает. Особенно фельдшеров и сестёр милосердия. По санитарской части мы выкрутимся — из легкораненых и выздоравливающих наберём. А вот обученный персонал… Вы сами понимаете.

Полковник потёр лоб и выдохнул, как человек, который уже слышал подобную речь двадцать раз за день.

— Будут. Скоро придёт обоз из тыла. Добровольцы. В том числе — команда Красного Креста. Сказано, что среди них медики. Сёстры. Пара фельдшеров тоже числится. Обещают, что не новички.

— Обещают… — я усмехнулся. — Ладно. Тогда прошу приписать их к нам, как прибудут.

— Уведомим. Ваш пункт — приоритетный. Ближе всего к линии. Вы и так уже, считай, на передке.

Я коротко поклонился и развернулся, но полковник остановил:

— Князь… Спасибо, что держитесь. Немногие бы не развалились после Ялу. Там… ну, вы сами знаете, видели собственными глазами.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

* * *

Ближе к вечеру японцы начали обстреливать из артиллерии передовые позиции. А я, чтобы не слушать это бесконечное ухание, решил проверить шкаф с медикаментами. Тот самый, что мы кое-как собрали из трех разных ящиков, поставили у входа в палатку-хранилище и поклялись не открывать без крайней нужды. В нем под двумя замками хранилось самое ценное, что у нас было — запас панацеума. Трясся я над ним, конечно… Прилично так.

Только открыл дверцу — и, как в дешёвом анекдоте, сверху на меня с глухим звуком упал флакон. Больно ударил по лбу, и, естественно, открылся. Потекла пахнущая спиртом жидкость. Еле глаза успел зажмурить. Только отошел от шума в ушах, легкой «яловской» контузии, и вот на тебе. Опять голова страдает.

Я нецензурно выругался, начал вытираться рукавом. В первую очередь глаза. Не дай бог, роговицу сожгу…

Вышел из палатки, как чудовище из бани — лицо мокрое, кожа горит, один глаз не открывается. Сразу же наткнулся на кого-то.

— А-а-а! — короткий визг. Варвара. Побледнела, отшатнулась. — О, господи… кто вы?

— Варвара Михайловна, — прохрипел я. — Не пугайтесь. Это я. Зеленка.

— Батюшки… — Она схватила меня за локоть. — Так испугалась! Думаю, чудовище какое китайское к нам заползло… Пойдемте, сейчас всё отмоем.

Отмывали всем сестринским консилиумом. Спирт, вата, щетка, слава богу, не обувная. Гедройц пришла посмотреть, пожала плечами:

— Хуже не будет. Лоб — как у молодого пулемётчика. Волосы… ну, теперь вы у нас травяной князь.

Я хотел отшутиться, но во рту ощущался нехороший привкус, и голова гудела. На том и закончилась вечерняя инспекция. Я забрался в палатку, где был отведен мне целый угол, закутался в шинель и вырубился мгновенно.

* * *

Утро было холодным, как вчерашний чай. Только встали — прибежал ординарец:

— Князь, вас к воротам просят. Везут раненых. И добровольцы прибыли.

Я вылез из палатки, потянулся — и тут заметил, как одна из санитарок, проходившая мимо, быстро отвернулась, прижав рот к плечу, чтобы не рассмеяться. Ещё одна — сдержанно поклонилась, глядя куда-то в район моей груди.

Потрогал лицо. Отвратительно липкое после вчерашних экзерсисов с мылом и постным маслом. Поднес руку к глазам. Прекрасно. Зеленое. И волосы, судя по всему, не отмылись полностью. Особенно на висках. Ужас. И какой теперь авторитет у подчиненных? Правильно, никакого. Князь-посмешище. Еще и прозовут как-нибудь обидно. «Зеленкой». «Ну что там было сегодня на утреннем обходе? Да, Зеленка кровавое побоище устроил». Отлично. Просто замечательно.

Через ворота уже затаскивали раненых на носилках, а во дворе стояли новенькие: пара женщин в белых косынках, юноши в шинелях попроще, один — в совершенно нетипичной одежде, больше студенческой, чем военной. Он смотрел с любопытством, не зевая, но и не тушуясь.

— Госпиталь Красного Креста. Начальник — князь Баталов. Рад вас видеть, — сказал я, проходя вдоль.

Они заулыбались, поздоровались. Я стал по очереди знакомиться. и узнавать, кто откуда. Один — из Казани, другая — бывшая сестра милосердия из Омска. Потом подошел тот юноша, с прямой осанкой и живыми глазами.

— Студент медицинского факультета Юрьевского университета Бурденко.

Тут я обалдел.

— Имя⁈

— Николай. Николай Нилович, — отчеканил он.

Глава 9

ЛОНДОНЪ, Въ настоящее время только одинъ русскій остается въ Японіи: это — епископъ Николай, основатель и глава православной миссіи. Среди японцевъ онъ прожилъ сорокъ летъ и рѣшилъ остаться въ Японіи до самой смерти. Японскіе власти приняли мѣры къ охранѣ его личности. Къ сожалѣнію, въ послѣднее время объ епископѣ Николаѣ не получается никакихъ извѣстій.

ТОКІО. Изъ Пхіонъ-Яна телеграфируютъ, что тамъ теперь вполнѣ спокойно, корейцы относятся вполнѣ доброжелательно къ японскимъ войскамъ, большая часть которыхъ покинула уже городъ и двинулась на сѣверъ. Нѣсколько корейцевъ, обращенныхъ въ православіе, уличаются въ сношеніяхъ съ русскими; они преданы суду, но упорно отрицаютъ свою виновность.

Брилліанты японской императрицы

Японская императрица, подавая примѣръ другимъ, отдала на нужды войны большую часть своихъ драгоцѣнностей. Но оказывается, что ея патріотическая жертва не дастъ ожидаемыхъ результатовъ: вмѣсто милліоновъ, которые надѣялись выручить отъ продажи вещей императрицы, получено только нѣсколько сотъ тысячъ франковъ. Эксперты, которымъ предъявили вещи для оцѣнки, нашли, что брилліанты роскошной нитки и большинство брилліантовъ императорской короны — французской поддѣлки.

Я смотрел на Бурденко и глазам не верил. Так просто? Один из величайших в будущем хирургов — вот этот вежливый юноша с жидкими усиками и пушком вместо бородки? Может, однофамилец? Ага, прямо всё совпадает, даже довольно редкое отчество.

— Сколько курсов закончили? — продолжил я допрос.

— В конце года планирую сдавать врачебный экзамен.

— А в каких направлениях специализируетесь?

Бурденко перечислил.

— Доктор Гедройц?

— Да, ваше сиятельство?

— Оформить Николая Ниловича помощником врача. С этого момента. Остальных распределить согласно штатным нуждам.

— Будет исполнено, — коротко ответила Вера Игнатьевна.

Интонация у неё была такая, что я рефлекторно оглянулся, будто проверяя, не стоит ли за моей спиной сержант Хартман из «Цельнометаллической оболочки». Но нет. Вера смотрела на добровольцев неожиданно мягко, с каким-то почти материнским участием. Вот уж от кого не ждал нежности. Хотя… пожалуй, это было даже не сочувствие, а своего рода уважение. Впрочем, вряд ли она станет их донимать выше требуемого. Как и потакать слабостям. Я вдруг вспомнил старинную шутку Микулича, что по национальности он хирург. Нет ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного — одни медики. Большое дружное братство.

Новую порцию раненых привезли примерно через час, наше пополнение едва успело сложить пожитки и переодеться. Поступление внезапное и большое. Как врачи и любят. Повозки одна за другой выкатывались к нашему приёмному пункту, наспех оборудованному перед палатками. Кони фыркали, упряжные орали, санитарки сновали меж носилок, фельдшеры и сестры принимали первых раненых.

— На сортировку, — сказал я Бурденко и кивнул в сторону площадки. — Пошли, Николай Нилович. Сейчас начнётся.

Он шёл рядом, доставая на ходу блокнотик. Собирается писать записочки, чтобы прикреплять их к одежде осмотренных.

— Так дело не пойдет, — показал я на блокнот. — У нас новая система.

— Какая же? — Бурденко встал столбом.

— Доктор Михеев! — позвал я коллегу. — Александр Васильевич, поделитесь цветовыми маркерами, пожалуйста.

Николай получил четыре мешочка, открыл один из них, и удивленно вытащил кусочек желтого ситца.

— И как это?

— Просто. Зеленый — легкораненые. Желтый — могут подождать. Красный — срочно на стол. Чёрный…

— Понял, кому помощь не оказываем, агонирующие и умершие.

— Быстрее, чем записочки, не слетят — на заколках и понятнее персоналу. Вперед!

Сортировочная площадка уже гудела. Носилки стояли в три ряда, и их продолжали разгружать. Кто-то ворочался, чтобы лечь поудобнее. Стоны, крики. Возбужденный раненый, которого перестали удерживать на секунду, вскочил, пытаясь куда-то пойти, и тут же упал. Некоторые лежали неподвижно.

— Ну, давайте, — я чуть подтолкнул Бурденко вперёд. — Фельдшера уже измеряют давление, не отставайте.

Он замер, не решаясь пойти. Куда делся весь энтузиазм?

— Евгений Александрович… я…

— Нет времени! — прикрикнул я. — Сортируйте! Я рядом, контролирую. Вам решать их судьбу сейчас. И помните — гипердиагностика здесь разрешена.

Он постоял еще несколько секунд, прямо-таки завис. Потом кивнул. Вдохнул. И начал.

— Красный. Артериальное кровотечение. Наложите пока жгут получше, кровит. Зеленый, в сторону. Еще зеленый. Желтый, в перевязочную. А этот… — доктор запнулся. Парень лет двадцати, лицо серое, еле дышит, изо рта — кровавая пена. — Черный. Морфий один миллилитр в мышцу.

Я почти не вмешивался. Так, пару раз подсказал, после чего поменяли цвет с зеленого на желтый. Но главное не это, ошибки у всех случаются. Учится ведь еще. Зато сразу понял, что такое ответственность, не побоялся. Не оглядывался поминутно на меня, чтобы получить одобрение своих действий.

Минут через десять я сказал:

— Здесь не красный, черный. Высокая ампутация в наших условиях — скорее, жест отчаяния. Тратим много времени, а шансов у пациента мало.

Я осмотрел раненого. Мои представления о его шансах не совпало с мнением Нилыча.

— Случай спорный, — вдруг заупрямился Бурденко.

— Раз вы настаиваете, то давайте проведем ампутацию. Санитары, срочно в операционную, не спим!

Я кивнул Гедройц, и она заняла наше место на сортировочной площадке. Мы пошли мыться. Когда зашли в операционную, раненый уже лежал на столе. Да, правую ногу не спасти. Как он жив еще с такой травмой? Бедро размозжено почти до паха. Бледный, дышит часто. Весь мокрый — так вспотел. Что же тут будет летом⁇

— Кто нам доложит состояние? Группу крови определили? Венозный доступ получили? Где капельница? Чего ждем? — поторапливал я сотрудников. — Травматический шок лечить надо, а не смотреть на него!

— Сто на шестьдесят, пульс сто двадцать, температура тридцать шесть и две.

— Начнем, помолясь, — перекрестился я. — Скальпель!

Работал Бурденко хорошо. Спокойно. Видно, что практиковался много, ассистирует не впервые. Не позволял себе лишнего, приказы выполнял четко. Техника хромает еще, но сейчас он опыта наберется быстро — особенно если такие поступления раненых будут регулярными. И очень внимательно смотрел, что делаю я.

Через час мы закончили. И пациент пока оставался живым. И даже давление слегка поднялось — помогло переливание.

Я снял перчатки, вытер лоб. Посмотрел на Бурденко.

— Поздравляю. Но. За это время доктор Михеев провел уже две ампутации. То есть мы своим благородным поступком кому-то одному операцию не дали сделать. Возможно, за это время состояние раненого ухудшилось. Теперь понятно, зачем на сортировке черные метки? Мы должны спасти как можно больше людей, извините за пафос. И кем-то приходится жертвовать. Ну что, Николай Нилович. Если выживем — приглашаю к себе в клинику на стажировку. Под моё руководство.

Он застыл. Потом слегка покраснел. И улыбнулся — тихо, сдержанно, но искренне. Как человек, которому вдруг подали руку из будущего.

— Спасибо, Евгений Александрович. Для меня… это честь. Приложу все усилия… Я про «Русскую больницу» даже не думал…

— Помечтали, и хватит. У нас отдых, пока мы перемываемся.

* * *

К вечеру поток раненых потихоньку начал убывать. Привозили, конечно, но не так бешено — хватило времени даже пообедать. Почти бездельничали, получается. Мы с Михеевым сидели на солнце и грелись, как два кота. Я мечтал о постели — мягкой, обволакивающей. Можно и Агнесс под бочок, чисто для пущего уюта.

Александр Васильевич травил душу воспоминаниями о гражданской жизни:

— Публика, Евгений Александрович, совсем, простите за грубость, зажралась. «Всё болит» среди ночи — это уже классика. А перед отъездом, — он поднял палец, — диспетчер рассказывал, звонили и требовали врача, потому что младенец, видите ли, «невкусно пукнул». Телефон — это зло! Он из средства связи в повод поболтать превратился. Даже боюсь представить, что дальше будет…

— Только хуже. Сначала телефон сделают портативным, размером… ну вот с ваш портсигар.

Михеев удивленно на меня уставился.

— Можно будет звонить из любого места. Хоть с улицы бригаду сразу вызвать.

— Да ладно!

— А потом и вовсе его в мозг встроят.

— В черепную коробку⁉

— Именно. Три раза мигнули — набрали «ноль три»!

Футуристические фантазии прервала повозка в сопровождении конного штабс-ротмистра.

— Где князь Баталов?

А я видел его раньше. Ну точно, адъютант Кашталинского. Встал, подошел.

— Слушаю вас.

Штабс спешился, приблизился ко мне почти вплотную.

— Ваше сиятельство, личная просьба генерала Кашталинского… Поручик Волков… Тяжело ранен час назад, вот, доставили. Николай Александрович очень… Если можно…

— Выгружайте, я сейчас посмотрю.

Не повезло Волкову. Осколочное ранение живота, скорее всего, кровит там неслабо. И лицо. Месиво просто, переломы нижней челюсти плюс раны. Если останется жив, вряд ли сможет улыбаться. И есть нормально тоже. Ага, а вот и знакомое скобяное изделие — шлем, один из тех, что взял у меня «для эксперимента» Куропаткин. Дырочка свежая явно еще от одного осколка, не долетевшего до головы поручика.

Штабс-ротмистр не уезжал, ждал вердикта, или еще чего-то. Я повернулся к фельдшеру:

— В операционную. Немедленно. Готовьте к операции. Пригласите Гедройц и Бурденко. Я скоро буду.

— Что скажете? — офицер подошел чуть ближе.

— Ничего. Сейчас будем оперировать. Чем это закончится, не могу сказать. Будете ждать?

— Если можно.

Я пошел переодеваться. Надо сказать Жигану, пусть прачек еще найдет, а то с такими темпами мы скоро голыми оперировать будем.

Бригада уже мыла руки в предоперационной.

— Как наркоз давать? — тихо спросила Гедройц. — Там маску не наложить. Под местной анестезией?

— Невозможно, — покачал я головой. — Ревизия брюшной полости… Умрет от шока.

— Может, трахеостомию? Но ведь есть решение, вы что-то придумали? — спросила княжна. — Вижу, у вас на лице написано, что авантюру какую-то готовите.

Я замолчал, глядя в пространство. В памяти всплыл доклад, услышанный на одном конгрессе в конце девяностых. Как же его звали? Август Бир. Спинномозговая анестезия. Полное обезболивание нижней половины тела без потери сознания.

— Подготовить длинную иглу, стерильный кокаин. Положение на боку, колени к животу. Мы сделаем это по методу Бира.

— Никогда не слышала, — призналась Гедройц.

— Сейчас увидите. Немец делал это в клинике. А у нас будет первый случай применения в военно-полевой хирургии. Сможете статью написать.

— Мне только и осталось, что подобной ерундой заниматься. Вот, господин Бурденко напишет, — кивнула она на спину моего протеже. — Ему надо авторитет зарабатывать.

— Подождите минутку, сообразить надо, — остановил я академические споры. — Кокаин быстро сгорит… Где там эта японская аптечка?

Принесли коробочку, подарок от благодарных пациентов. Ампулы в ней, конечно, с иероглифами, но и латиница тоже присутствовала. Экстракт надпочечников мы общими усилиями распознали. А вот и не знал я, кто и когда адреналин выделил. Моя вина, нашему эндокринному производству такое под силу, и очистка наверняка получше была бы. Но имеем что имеем.

— Ампулу в шприц, все сто микрограмм!

— Зачем? — спросила Вера.

— Продлить действие кокаина, конечно. Приступаем! И дай бог, чтобы давление падать не начало!

Поручик не кричал. Даже не стонал. Чуть дернулся только, когда игла со скрипом прошла между третьим и четвёртым поясничными позвонками.

— Господа, мы на месте, — сказал я, когда из иглы закапал ликвор. — Шприц!

Операция шла почти два часа. Провели ревизию, удалили селезенку, кусок подвздошной кишки. Гедройц была безукоризненна. Думаю, Трепову можно простить всё за то, что привел ее к нам. Профессионал высочайшего уровня. Имея такого зама, можно спокойно уходить в загул. Бурденко ассистировал, подавая инструменты молча, почти не мигая. Всё прошло как по нотам. Лихницкий, пока мы возились с животом, подлатал лицо.

Давление, конечно, падало. Как и сказала Гедройц, авантюра. Так только шок усугубить можно. Капали тот же кокаин в вену, атропином сердце разгоняли. Господь миловал, обошлось.

Когда всё закончилось, и я снял перчатки, в операционной повисла тишина.

— Поздравляю всех участников и пациента, — сказал я и вышел.

На выходе ждал адъютант. Бежал, не шел.

— Ваше сиятельство? — с надеждой спросил он.

— Жить будет, — устало ответил я. — Но пусть готовится к дополнительным операциям на лице — его восстанавливать придется долго.

— Благодарю, — он выдохнул с облегчением. — Разрешите откланяться?

— Езжайте с богом.

Адъютант замялся.

— Ваша светлость, позвольте забрать шлем поручика? Очень мало их, берегут прямо… Просили вернуть.

— Да, конечно. Не претендую.

Гедройц вышла, встала рядом со мной, и закурила.

— Не люблю громких слов, но это было… почти гениально.

— Придумал не я, только вспомнил. Да и вы сами понимаете, метод не для потока. Слишком велик риск осложнений, высокие требования к стерильности, точности укола. Короче, для избранных. Так что попробовали, запомнили, и продолжаем работать менее экзотическими способами.

* * *

Письма, что передали из Мукдена с новыми врачами, я отложил до вечера. После операционной — руки слегка потряхивало, мозги варились в собственном соку, будто каша в котелке. Изучать чужие мысли в таком состоянии — всё равно что пить портвейн после голодания: быстро в голову и надолго.

Сел у палатки, закутался в шинель, на коленях — кожаная папка. Вокруг тишина. Фельдшеры, отмыв операционную, разошлись, даже Гедройц куда-то пропала. Ладно, немножко отошел, можно приступить к корреспонденции.

Первое письмо — в тонком конверте. Почерк ровный и уверенный, женский.

Лиза.

Я сразу всё понял. По запаху. Какие-то духи, которые она постоянно использует.

'Евгений Александрович…

Я сожалею, что не успела проститься в Мукдене. Всё было слишком… запутанно. Я не хотела, чтобы между нами осталась неловкость. Я понимаю, что теперь всё иначе. Но если я могу чем-то помочь — пожалуйста, скажи. Я искренне…'

Я отложил письмо, глядя в темноту.

«Чем помочь?» — хмыкнул я про себя. — «Не мешать, Лиза. Один раз уже помогла — спасибо.»

И пусть звучит грубо, но так оно и есть. Хотел бы быть добрее, но после ада эвакуации по раскисшей грязи, после сортировки и двенадцати часов у стола — доброта во мне спит покрепче чем Белоснежка. Впрочем, завуалированные извинения засчитаны, беру следующий конверт.

Он без изысков, казенный, таких тут сотни. Почерк размашистый, лихой, с неожиданно выскакивающими вверх буквами. Макаров.

Улыбнулся. Жив-здоров, выписывается из госпиталя. Правая рука почти работает — спасибо мне и всей команде. Всякие разные новости, даже сплетни. Макаров подтверждает, что Алексеев висит на волоске, военные и флотские ждут высочайшего визита, в ходе которого все решится. Заодно и Безобразов тоже под раздачу попадет. Пустячок, а приятно.

* * *

Утро выдалось ясное, как по заказу. Сухая дорога, бодрый ветерок, солнце сквозь легкую дымку. Казалось бы — живи да радуйся. Только радоваться не тянуло.

Повозка скрипела терпеливо, как старый врач, которому опять велели выйти в ночное дежурство. Жиган, сидевший рядом, жевал что-то невнятное и смотрел на мир глазами человека, давно потерявшего интерес к его красоте.

Мы направлялись в тот самый полк, откуда прибыл поручик Волков. Проснувшись с утра, я вдруг понял — мне нужны были цифры. Иногда бумага говорит громче всех сирен. Как выяснилось, этот полк был единственным, в котором раздали каски. Вот мне и стало интересно, каковы же результаты испытаний.

Встретили меня на дальних подступах, но универсальный пароль «Князь Баталов из госпиталя Красного Креста» сработал и здесь. Потому что уже знали. Зарекомендовались уже. А с докторами ссориться — себя не жалеть. Провели сразу к командиру. С утра он был не в штабе, не в подразделениях, а в личном блиндаже. Может, молился за успех русского оружия, не знаю. Меня, кстати, внутрь пригласили. А что, уютненько, комфортно даже.

— Князь Баталов, заведую госпиталем Красного Креста. К нам вчера доставили вашего офицера, поручика Волкова.

— Подполковник Данилов, Вадим Георгиевич, — прохрипел басом высокий и тучный вояка лет сорока. — Про Волкова помню, вот, собирался отправить нарочного, узнать, как он там. Отличный ведь офицер растет! Рос, конечно, — грустно исправился он. — Вот, писал представление на него, анненское оружие…

— Вчера прооперировали. Опасности для жизни сейчас нет, хотя поручику предстоит длительное восстановление после ранения лица.

— Да уж, видел, не приведи Господь, — широко перекрестился Данилов. — Чаю, ваше сиятельство? У меня отличный, китайский. Духовитый, вкусный… Из трофеев.

Ого, уже трофеи пошли. Может, не так плохо дела у русской армии?

— С удовольствием.

И только после чая я изложил свою просьбу. Мне требуется небольшая справка, список потерь. С акцентом на ранения головы. Если можно получить подобную бумагу от соседних подразделений — моя благодарность не будет знать границ.

Я даже намекнул, что несколько причастен к появлению касок.

— Хорошая штука, нужная. Жаль, что интенданты не заказали на всех, — сразу заявил подполковник. — А справку сейчас подготовят. Вестового к соседям тоже пошлю.

Мы расстались почти друзьями.

Глава 10

ПЕТЕРБУРГЪ, 7 мая. Изъ всеподданнѣйшего отчета министра путей сообщенія видно, что пропускная способность Сибирской дороги, доведенная съ 20 апреля до пяти паръ сквозныхъ поѣздовъ, въ началѣ лета будетъ равна одиннадцати, а въ концѣ — тринадцати.

БЕРЛИНЪ, 8 мая. Изъ Харбина телеграфируютъ въ «Berliner Tageblatt»: 'здѣшнимъ военнымъ судомъ только что приговоренъ къ смертной казни одинъ японскій полковникъ и одинъ японскій капитанъ, пытавшіеся, переодѣтыми въ китайское платье, разрушить желѣзнодорожное полотно.

ПАРИЖЪ. Король Эдуардъ склоненъ къ вмѣшательству въ русско-японскій конфликтъ. Ходятъ слухи, что во время пребыванія своего въ Копенгагенѣ онъ предпринялъ въ этомъ направленіи нѣкоторые шаги. Въ высшихъ дипломатическихъ сферахъ полагаютъ, что вмѣшательство произойдетъ послѣ побѣды русскихъ войскъ на суше, причемъ Манчжурія отойдетъ окончательно къ Россіи, а Корея будетъ находиться подъ японскимъ протекторатомъ. Симпатіи англійскаго народа по отношеніи къ Россіи увеличиваются подъ вліяніемъ желанія скорѣйшаго достиженія мира.

Совещание в штабе проходило в здании бывшей миссии. Два балла из пяти по пригодности и комфорту. Стены облупленные, столы разномастные. Генералы сидели по кругу, некоторые пили чай, звякая подстаканниками. Ну и курили как паровозы. Открытые форточки с табачным дымом не справлялись. И ведь не скажешь ничего — я не председатель, приглашенный докладчик.

Только вошел, начал высматривать место, Кашталинский поднялся и подошел ко мне.

— Князь, — сказал он сдержанно. — От всей души благодарю. Поручик Волков… я очень дружен с его отцом… Спасибо.

Пожали руки и разошлись.

Совещание как совещание. Как обычно — про свои нужды и так знаю, а чужие мне неинтересны. Первая колонна марширует, и так далее.

Дошла очередь и до санитарных потерь. Сначала строевики отчитались, превращая на лету убитых в статистику. Потом пригласили и меня.

— Господа, — начал я. — Постараюсь ваше время не отнимать. У всех забот много. Вы здесь все заинтересованы в сбережении жизни солдат и офицеров. Недавно генерал Куропаткин разрешил использование металлических шлемов в зоне боевых действий. Накануне я увидел раненого, рядом с которым такой шлем лежал. И в нем застрял осколок. Не долетел до головы. Сегодня я получил справку о потерях из этого полка, — я помахал в воздухе листочками, что выбил из подполковника. — В два раза отличаются данные о потерях от ранений головы. Повторяю — вдвое. Какие еще нужны аргументы? Стоимость стальной каски, производство которых можно наладить в любом сарае — совершенно мизерная, рубля два, наверное. Обучить солдата, а тем паче офицера, стоит намного больше. Подумайте.

Я прошелся глазами по лицам. Кто-то заерзал. Кто-то насупился.

— Это не теория. Не мнение. Факт. И он говорит нам вот о чём: когда вы экономите на стальной каске, вы убиваете солдата. Не метафорой — по-настоящему. Разрушенный череп, быстрая смерть, или тяжелые увечия в лучшем случае. А каска…

Повисла тишина. Кашталинский тяжело вздохнул, отставил чай:

— Продолжайте князь. Вижу это еще не все.

— Не все. Позвольте напомнить о белых гимнастерках. Прекрасно смотрится на строевых смотрах, согласен. Но на позициях… Господа, солдаты уже начали мазать форму грязью, красят ее какими-то самодельными красителями. Потому что понимают, какую удобную цель представляют. Как говорят, жить захочешь, еще и не так раскорячишься. Так может наше интендантство озаботится этим вопросом? Оставить белую форму для нахождения вне полосы соприкосновения с противником, а полевой вариант сделать более незаметным? Уверен, это существенно снизит потери личного состава.

Где-то в углу закашлялся кто-то из интендантов. Один из молодых штабистов опустил глаза. Они что там, уже начали подсчитывать, сколько будет стоить окраска гимнастерки и какая сумма после этого мероприятия двинется в направлении их карманов?

Кашталинский сидел спокойно, почти равнодушно, будто речь шла не о спасении тысяч людей, а о выборе вина для пикника. Потом тихо сказал:

— Ваша позиция принята, князь. Я донесу её до командования.

До Куропаткина? А почему его нет тут с нами? Так-то мне и в Мукден не тяжело скататься. После того как побывал под артиллерийским обстрелом, невысокий уровень чинопочитания у меня еще больше упал. Так и дно пробью — аккурат к высочайшему визиту. Но Кашталинскому хамить не стал, коротко поблагодарил за внимание, сел.

* * *

Возвращаясь с совещания, я поймал себя на странном ощущении: злость ушла, а усталость осталась. В голове лениво крутились обрывки мыслей. Я вспоминал грустный доклад подполковника Данилова — мы с ним пересеклись уже за чаем.

Говорил командир полка об атаках японцев. «Как заведённые, князь, — сокрушённо качал он головой. — Без воплей, без размахивания флагами. Просто молча идут. Иногда кричат „Банзай“. И ведь не остановишь. Пока половину не выбьют, не повернут. Переступают через своих, и дальше прут. И ведь если взять каждого отдельно — соплей перешибить можно. Крестьяне в основном, всю жизнь на рисе и водорослях каких-то. А вместе соберутся, хоть караул кричи».

Я тогда спросил, наивно:

— Что, и пулемета не боятся?

Подполковник горько усмехнулся:

— Невозможно проверить. В нашем полку нет ни одного. У нас и артиллерия — две старых трёхдюймовки, от переплавки спасли, наверное. Зато у японцев по штату семнадцать пулеметов! — тут Данилов поднял палец вверх, призывая меня оценить степень огневой мощи противника. — На дивизию. Что остается? Только надеяться на трофеи.

Вот вам и «великая армия». Вот вам и подготовка к войне. Пролюбили все полимеры. А я ведь в «колокол начал бить» уже давно, пилил мозг Сергею Александровичу. И все без толку. «Да с кем там воевать-то, дикари». А ничего, что первый японский император сильно подревнее наших всех помазанников будет?

Наверное, я очень уж глубоко погрузился в медитацию, чуть не сполз с седла, меня успел толкнуть Жиган.

— Вот, Евгений Александрович, говорю, железку строят. Вот те на! Вот думаю, это же от Мукдена тянут?

— Какую железку?

В голове у меня, видать, из-за дремы, возникла сцена из фильма про Павку Корчагина, где комсомольцы, вместо того, чтобы тянуть узкоколейку в Боярку и спасать киевлян от неожиданно наступившей зимы, начали собирать митинги по поводу первой шпалы. Позже какой-то злопыхатель стройку века раскритиковал, мол, вредители и дураки, зачем-то насыпь делали, времянку можно просто на землю бросить.

Я огляделся. И действительно, рельсы тащат, шпалы кладут, рабочие энтузиазм проявляют…

— Говорят, только по секрету, — Жиган наклонился ко мне, понизил голос, хотя рядом никого и не было, — это для того бронепоезда, что вы с генералом Чичаговым в Харбине смотрели.

— Тит, тебе в шпионы надо, все тайны узнаешь за секунду.

— Не, лучше я возле вас, всяко интереснее.

* * *

В госпиталь кто-то приехал. И это не раненых привезли — повозка на четверых. Гости какие-то. Я начальства не боюсь, пусть молятся, чтобы им не пришлось меня бояться. Так что встретимся, поговорим, может даже и поругаемся. Дальше передка не пошлют, а я уже здесь.

А вот и тот парень, что хуже татарина, стоит, ведет светские беседы с Гедройц. Княжна с ним, наверное, знакома раньше была, потому что с чужаками обычно только здрасьте-прощайте. А тут жестикулирует, машет во все стороны папиросой, будто сигналит кому-то. Увидев меня, сказала об этом незваному гостю, и они пошли мне навстречу.

Среднего роста, плечистый, лысоватый. Лицо смутно знакомое, может, просто похож на кого-то. Очки, профессорская бородка. Даже если на мундир не смотреть, понятно — наш человек.

Я стоять столбом не стал, двинулся навстречу. Раз уж Гедройц с ним накоротке, вряд ли он гад какой-то, перед которым надо князя отыгрывать.

Незнакомец улыбнулся и протянул руку:

— Позвольте представиться, Евгений Сергеевич Боткин. Заведующий медицинской частью Российского общества Красного Креста в Маньчжурской армии. Я здесь, собственно, почти неофициально. Считайте, мимо проезжал и решил познакомиться. Официальный визит тоже состоится, но позже.

И я сразу понял, почему так мучительно вспоминал, где я его видел. Просто обычно в ходу были фотографии, на которых он почти на пятнадцать лет старше, и лицо чуть похудее. Врач, который добровольно принял смерть со своим августейшим пациентом и его семьей. Блин, вот это встреча!

— Князь Баталов Евгений Александрович, заведующий вот этим вот недоразумением, — улыбнувшись, я показал на палатки вокруг нас.

— Ну вы в представлении не нуждаетесь, — улыбнулся в ответ Боткин. — Наверное, нет в России врача, который бы вас не знал.

— Бросьте! У меня от таких комплиментов крылья прорезаться начинают, — пошутил я. — Оперировать потом неудобно будет.

Все вежливо посмеялись.

— Впрочем, что мы стоим? Прошу вас в мою палатку, сейчас чай сообразим. А потом и поговорим.

Почему-то Боткин меня сразу очаровал. Бывает, что встретишь человека, и моментально понимаешь, что ничего плохого в нем нет, улыбка искренняя, и смех настоящий. Даже не зная его судьбы, всё равно бы считал его своим. У меня появился еще один сильный аргумент попробовать остановить тот революционный ужас, который надвигается на Россию. Просто, чтобы труп вот этого конкретного доброго доктора не растворили кислотой в Ганиной яме.

— Признаться, думал, что встречу вас в Мукдене, — сказал Евгений Сергеевич за столом. — Каково же было моё удивление, когда я обнаружил вместо вас ее императорское высочество Елизавету Федотовну. Странно, что врача такого уровня отправили практически на передовую.

— Так мы еще и в отступлении с Ялу поучаствовали. Всем коллективом.

— Какой ужас! — вздохнул Боткин. — Были погибшие в госпитале? Раненые?

— Нет, Бог миловал. Пара фельдшеров дизентерию подхватили. Борюсь с ними, борюсь, чтобы только кипяченую воду пили, все без толку. «У нас в деревне колодезная вода завсегда чистая была…». Представляете? Теперь штрафовать буду.

— Это правильно, — согласился Боткин. — Но раз были под обстрелом, да и тут, как я слышал, геройски себя проявили…

Гедройц молча кивнула, подтверждая сказанное.

— Хочу написать на всех представление к наградам. Люди такое пережили…

— Я поддержу, — закивал Евгений Сергеевич. — Мне также необходим список ваших нужд, постараюсь удовлетворить.

— Ну и как там, в нашем монастыре? — вдруг спросила Вера Игнатьевна.

— Жизнь кипит, — совсем грустным голосом сказал Боткин. — Сами понимаете, рядом с великой княгиней многие хотят оказаться, погреться в лучах ее славы. Вот и занимаются благотворительными вечерами. Ну и лечебной работой тоже, — быстро добавил он, наверное, чтобы мы не подумали, что у Лизы там только балы устраивают.

— А у меня есть бутылка коньяку. Давайте выпьем, — внезапно предложила княжна. — Сидим тут как гимназисты, чай пьем. Начальство привечаем, называется.

— Оставьте на потом. Что я за главный врач, если своей выпивки нет. Вот, извольте, — я полез в ящик и достал спрятанную среди вещей бутылку «Хеннесси». — Пожалуйста. Жаль, конечно, всего четыре звезды, не пять, но тоже неплох.

— Если честно, если мне глаза завязать, то я три звезды от пяти отличить не смогу, — признался Боткин. — Главное, чтобы компания хорошая. А сегодня здесь, посмотрел он на нас, — на все десять звезд, не меньше.

* * *

Боткин уехал, а я пошел проводить Гедройц.

— Подождите, мне надо срочно закурить, — остановилась Вера и похлопала по карманам в поисках спичек. — Давайте посидим, отдохнем немного от этого сумасшедшего дома.

— Ваше желание, княжна, — шутливо поклонился я.

— Ой, бросьте, — махнула она рукой. — Если честно, никакая я не княжна. Чтобы выехать за границу, пришлось фиктивно замуж выйти. Теперь это всё висит надо мной… Боже, Евгений Александрович, простите меня! Чего только спьяну… Пожалуйста, прошу вас, никому…

Не так уж мы много выпили. Гедройц интересничает и о боже, кокетничает? Женщины — всегда женщины. Даже такие страшненькие…

— Тут не Петербург, даже моя Пелагея может одеться побогаче и представиться графиней, — продолжала княжна. — Знакомые помогли, попросили Трепова, устроили. Евгений Сергеевич принимал участие тоже. Так что, если быть точной, то я не Гедройц, а Белозерова.

— Бросьте, не стоит этот разговор времени, на него потраченного. Вы же знаете, что княжеское достоинство мне было возвращено всего лет десять назад, перед моей вынужденной эмиграцией. А до этого я был обычным дворянином Тамбовской губернии. Тем более, что здесь, как вы успели заметить, мне в нашем госпитале нужны специалисты, а не обладатели титулов. А вас я не обменяю даже на троих великих князей.

— Тем более, что их свита здесь не уместится, — хихикнула Вера.

* * *

Стою, оперирую, никому не мешаю. Ответственный этап — наложение кишечного шва. Это в анатомическом театре студентам когда показываешь, то всё просто, а в жизни почему-то наоборот. Так что надо сосредоточиться и сделать всё правильно, без ошибок. Настроение умеренно поганое — перед этим два подряд пациента из красной группы умерли на столе. Вдруг из предоперационной голос санитара:

— Ваше сиятельство, к вам генерал…

— Вон отсюда со всеми генералами! — рявкнул я. — Не лезьте ко мне со всякой ерундой! Оперирую! Генерала напоить чаем, пусть ждет, если надо! А не станет ждать, так невелика печаль!

Последнее дело — переносить свое плохое настроение на подчиненных. Но сказано уже столько раз, что святой Пантелей на иконе в углу палатки запомнить должен был: во время операции никого из врачей не беспокоить, в случае пожара аккуратно оттаскивать в сторону вместе со столом. Эка невидаль, генерал. Да их хватит тут, чтобы роту сформировать, еще и в резерве останется. Перед каждым спину гнуть — работать некогда. Тем более, что я и сам тайный советник, хоть и в отставке.

Закончили примерно через час и я вышел из палатки. Хорошо как! Весна, тепло, солнышко! Сейчас бы на природу, чтобы возле реки где-нибудь — занырнуть в воду, потом пикничок, шашлыки, винца красного, зеленухи… И тишина кругом, а не стрельба.

— Ваше сиятельство, генерал Чичагов… — тихо сказал санитар.

— Как Чичагов? Откуда? Что ж ты мне сразу не сообщил?

— Так вы же меня и прогнали, ваше сиятельство…

— Да. Извините. Где ждёт?

Мне вдруг стало стыдно. За барское «тыканье», за перекладывание вины. Сам не дослушал доклад, дал волю эмоциям.

— Как вы и велели, в вашей палатке, пьет чай. Её сиятельство, они там тоже…

— Что за «её сиятельство»? Гедройц? Она же в операционной…

— Нет, ваше сиятельство… Агнесса Григорьевна. Приехала. Только что.

Что за бараны меня окружают? Неужели нельзя было сразу сказать, что Агнесс вернулась? Генералы, чай… А главное на потом оставили.

Слушать дальше я, естественно, не стал. Где моя палатка, и сам знаю. Тут недалеко, метров сто. Бежать не стал, дабы не поднимать панику, но шел очень быстро.

Полог палатки был откинут — и по причине теплой погоды, и чтобы приличия не нарушались. Неподалеку от входа стоял чичаговский адъютант — мало ли что понадобится, а он уже рядом. Увидев меня, он улыбнулся и отдал честь. Я в ответ кивнул. В палатке громко и по-актерски, с интонациями, вещал Николай Михайлович:

— А ведь матушка моя, царство ей небесное, тоже была писательница. Когда взяли в плен Шамиля, это был знаменитый глава инсургентов на Кавказе, то его определили жить в Калугу. А отца моего приставили к нему. И вот наша семья с семьей Шамиля очень дружны были, помню его у нас дома. Так вот, году в восемьдесят девятом для книги о Шамиле мама написала его биографию…

Дальше ждать не стал. Чичагов — рассказчик замечательный, и в другой ситуации я бы и про Шамиля послушал, но не сейчас. Вошел в палатку и просто сказал:

— Здравствуйте.

Агнесс резко отодвинула чашку, так что чай выплеснулся на стол, вскочила, и бросилась ко мне.

— Здравствуй, Женя. Вот я и вернулась.

Я обнял её, крепко, будто проверяя, настоящая ли. Тепло её губ, такой знакомый запах от волос и немного аромата чая — всё это было куда убедительнее слов.

Чичагов, как настоящий джентльмен, сразу поднялся и вежливо отвернулся.

— Николай Михайлович, очень рад нашей встрече. Какими судьбами?

— Так вот, жену вам доставил. И бронепоезд будет здесь… если ничего не помешает, то послезавтра.

Глава 11

Японскіе шпіоны въ Сибири

КРОНШТАДТЪ, 3 мая. Вчера, на прибывшемъ изъ Кардифа англійскомъ пароходѣ «Саmross» задержанъ машинистъ и два каютныхъ лакея. Всѣ задержанные — восточнаго происхожденія и именуютъ себя индо-китайцами; по-видимому, есть межъ ними и японцы. Задержанные содержатся полиціей и ведутъ себя дерзко.

«Daily News» разсказываетъ, что около Омска на рѣкѣ послѣ ледохода рыбаки нашли утопленника похожего на японца. Въ его карманѣ были найдены бумаги, изъ которыхъ оказалось, что онъ японскій шпіонъ, имѣвшій порученіе отъ своего правительства. Между прочимъ, среди бумагъ нашли письмо отъ его жены изъ Кіото, въ которомъ она совѣтовала ему соблюдать осторожность при исполненіи имъ своего опаснаго порученія. Полагаютъ, что японецъ хотѣлъ взорвать на рѣкѣ мостъ, но, попавъ въ прорубь, утонулъ.

Телеграмма отъ штаба манчжурской арміи

Войскамъ манчжурской арміи приказано перейти при ношеніи лѣтней одежды на сѣрый цвѣтъ, причемъ разрѣшается офицерамъ вмѣсто кителей носить сѣрые рубашки. Командующій арміей поручилъ просить Экономическіе общества офицеровъ имѣть на складахъ запасъ матеріи сѣраго цвѣта преимущественно полутемныхъ оттѣнковъ.

Душа моя ликовала. Впрочем, эмоциональный подъем испытывала не только нематериальная составляющая. Так и хотелось хотя бы прикоснуться к Агнесс, потрогать ее руку. Наверное, я скрывал это состояние не очень тщательно, или Чичагов хорошо понимал, что после длительной разлуки, сопряженной со стрессом, интерес к застольным беседам у нас не на первом месте. Так что дальнейшее общение длилось не очень долго, исключительно для соблюдения приличий. Генерал допил чай, коротенько изложил последние новости вместе с планами на ближайшее будущее. Оказалось, что отцы-командиры и самолет Яковлева на генерала повесили, так что у нас тут скоро будет центр цивилизации с аэродромом. Короче, минут через пять Николай Михайлович вспомнил, что его ждут дела в иных местах, улыбнулся нам ободряюще, раскланялся и отбыл. Вот тут мы и дали волю чувствам. Потому что я очень соскучился. Агнесс — тоже. И вроде место неудобное — палатка. И люди вокруг шляются. Но все отошло на второй план. Растворилось в любви и страсти.

Уже после того, как мы отдышались, я начал расспрашивать о поездке.

— Ну, рассказывай, как съездила? Как там, в «глубоком тылу»? Поезда ходят по расписанию? Раненых встречают с оркестром?

— Женя, там такой хаос… — начала жена тихо, приводя в порядок одежду. — Харбин забит до отказа. Вокзал — это сущий ад. Тысячи людей — солдаты, беженцы, чиновники, какие-то дельцы… Все мечутся, кричат, ругаются. Эвакуационные поезда задерживаются на двое-трое суток, некоторые на неделю. Составы формируют кое-как, вагонов не хватает катастрофически. Наших легкораненых, которых мы привезли, просто сгрузили на открытую платформу и оставили ждать. Никто толком не знает, когда их отправят.

Она помолчала, потерла виски.

— Я провела там почти двое суток, пытаясь хоть что-то устроить, добиться отправки. Ходила к коменданту, к начальнику станции, к представителям Красного Креста… Все разводят руками, кивают на начальство, на «военную необходимость». А люди лежат на голом полу, в грязи, без нормальной еды и воды. Я сама видела, как у двоих из «легких» началась горячка. Пока ждали, пока эта неразбериха… Их состояние резко ухудшилось. Фельдшер, которого я с ними оставила, просто разрывался на части. Медикаментов нет, перевязка заканчивается…

Я слушал ее и чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Та самая, знакомая по Харбину, по Мукдену, по бесконечной борьбе с тупостью, воровством и безразличием тыловых крыс. Мы здесь, на передке, вытаскиваем людей с того света, штопаем их, тратим драгоценные ресурсы, силы, нервы… А там, где, казалось бы, налажена система, где должны быть порядок и забота, — там царит равнодушие, которое сводит на нет все наши усилия.

— Понятно, — сказал я сквозь зубы. — Ничего нового. Система работает, как всегда — через одно место. Спасибо, что рассказала. И спасибо, что вернулась. Отдыхай. Тебе нужно прийти в себя.

Агнесс кивнула, поднялась и, прежде чем выйти, коснулась моей руки.

— Береги себя, Женя. Пожалуйста.

Ее рассказ стал еще одним штрихом к общей картине. Война шла не только на передовой, с японцами. В тылу окопались гады похуже.

И госпиталь наш, несмотря на все усилия, был частью этой же войны. Прорыв японцев от Ялу мы, вернее, армия, остановили. Зарылись в землю, перешли к позиционной обороне. Но затишье на фронте означало лишь начало новой битвы здесь, в палатках и землянках. Пошли не столько пулевые и осколочные, сколько иные, куда более коварные враги. Газовая гангрена, пузырящаяся, с тошнотворным гнилостным запахом. Траншейная стопа — опухшие, багрово-синие, потерявшие чувствительность ноги солдат, сутками стоявших в воде и грязи окопов. Эти болезни лечились крайне плохо. Ампутации шли одна за другой, но часто и они не спасали от сепсиса. Морфий уходил литрами, но он лишь глушил боль, не останавливая распад. Панацеум… хорошее название, как обычно, с реальностью мало что имеющее. Клостридии, вызывающие гангрену, пенициллин вообще не замечали. А приказ о запрете ушивания ран благополучно игнорировался почти повсеместно. Надо уже взять для поддержки армейское начальство и начать ездить по медсанбатам, применять меры физического воздействия. Другие способы на наших людей, похоже, не действуют никак.

* * *

Капитан Эдвард Мёрфи говорил, что если дела идут хорошо, значит, вы чего-то не замечаете. Я бы уточнил: не чего-то, а вообще ни хрена. Всё это мы уже проходили в Базеле, когда на пару с Микуличем работали в нашей больнице палачами-садистами. Заставляли докторов переписывать истории болезней и протоколы операций, медсестры по сто раз тренировались делать одно и то же действие, санитарки достигали высот в искусстве перестилания лежачих. Вдобавок внезапные проверки, мелкие экзамены, предельная строгость. Через полгода стало ясно: проще делать всё сразу правильно, чем надеяться на «прокатит». Ещё пару месяцев спустя выстроилась та самая знаменитая «Русская больница». Жесткая, требовательная, но лучшая. Именно в это время среди ординаторов родились страшилки про моего заместителя. Потом процесс уже надо было просто поддерживать. Зато те, кто остался, ни на что уже «Русскую больницу» не променяют. В том числе и потому, что в остальных местах платят меньше.

А здесь… я не расслабился. Просто мы всё время работали в цейтноте. Как у того же Мёрфи: стоишь, делаешь одно — внезапно выясняется, что срочнее было другое. Вот я и выпустил из внимания вопросы дисциплины. Решил где-то в глубине головы, что можно всем этим заняться потом, когда хоть что-то наладится. Но если всё пустить на самотек, то оно и начнёт движение от плохого к худшему.

Утро двадцатого мая началось с рутины — обхода. Первым делом — самые тяжелые, в реанимационной палатке, которую мы спешно оборудовали в бывшей конюшне, благо стены там были крепкие. Запах стоял плотный, как кисель — карболка, гной и ещё что-то сладко-тленное. Михеев, хмурый и невыспавшийся, уже был здесь, проверял назначения.

— Как ночь прошла, Александр Васильевич?

— Да как обычно, — буркнул он, не отрываясь от карты больного. — Двое ушли. Один с газовой гангреной, не успели… Второй — сепсис после ампутации. Кстати, помните поручика Волкова, которого вы оперировали… держится пока. Лихорадка ушла, давление стабильное. Помог панацеум.

Я кивнул, подошел к койке Волкова. Лицо его было скрыто повязками, но дыхание ровное. Жив. Уже хорошо. Проверил остальных. Состояние стабильно тяжелое. Обычная госпитальная жизнь на войне.

После конюшни свежий утренний воздух воспринимался как лекарство. Надо бы проветривать здесь почаще. Пошел в сторону перевязочной. Там как раз вновь прибывшему солдату сняли импровизированную повязку с кисти. Молодой, лет двадцать, белый как мел, зубы стиснуты, на лице грязные разводы от слёз. Руку держит как сокровище.

— Ваше сиятельство, производим обработку пулевого ранения левой кисти поступившего рядового Николаева из Третьего стрелкового! — доложил фельдшер Зубов.

— Занимайтесь, — кивнул я. — Хотя… покажите рану.

Солдат застонал, когда Зубов развернул раненую руку. Пулевое отверстие на ладонной поверхности кисти, выходное — на тыльной. Края раны звездообразные, вокруг отпечаток ствола. Классика.

— Как же тебя ранило? — спросил я солдата спокойно.

— При обстреле, ваше бла… простите, сиятельство. Неловко как-то вышло.

Я молча развернул его ладонь к свету. Там, у основания большого пальца, чернел ожог. Небольшой, но четкий. Такой остается, когда рука плотно обхватывает ствол в момент выстрела. Чтобы наверняка.

— Поверните кисть, — распорядился я.

Когда тряпки убрали, картина стала еще яснее. Выходное отверстие было значительно больше входного, кости раздроблены. Стрелял почти в упор, прижав ствол к тыльной стороне кисти и обхватив его пальцами другой руки. Или кто-то помог. Но след на ладони…

Я посмотрел раненому в глаза. Он отвел взгляд, губы задрожали.

— В госпитале врать не надо, солдат, — сказал я тихо, но твердо. — Здесь лечат, а не судят. Но и покрывать членовредительство я не стану. Знаешь, что такое штанцмарка? Вижу, слово непонятное. Так называется отпечаток ствола вокруг раны, когда стреляют в упор. Вот как у тебя, — показал я пальцем на ладонь.

Солдат молчал, потом плечи его затряслись, и он тихо заплакал, как ребенок, — беззвучно, горько, уткнувшись лицом в здоровую руку.

— Не могу больше… Ваше… сиятельство… Простите… Не могу… Каждый день обстрел, все ждешь и ждешь, когда снаряд в тебя угодит.

Я отвернулся. Жалко его? Да. Страшно ему было? Несомненно. Но жалость и страх не оправдывают предательства по отношению к товарищам, которые сейчас там, в грязных окопах, под пулями и снарядами.

— Зубов, обработайте рану, наложите повязку. Позже займемся. Но сначала… — я повернулся к санитару у двери. — Пошлите вестового за дежурным жандармом из штаба. Пусть разберутся.

Через час прибыли двое, с повязками, строгие и немногословные. Я коротко изложил суть дела, указал на ожог. Жандармы переглянулись, один из них подошел к грустному рядовому.

— А ну, встать! Пойдешь с нами.

Солдата подняли, он шел, пошатываясь, опустив голову. Я смотрел им вслед с тяжелым сердцем. Еще одна сломанная жизнь. Еще одна жертва войны, пусть и не от японской пули.

* * *

— Лихницкий! — позвал я молодого врача, столкнувшись с ним рядом с палаткой импровизированного «административного корпуса», где стоял мой стол и хранились основные документы. — Зайдите ко мне на минуту.

Борис, наш энтузиаст-вольноопределяющийся, только что довольно бодрый, теперь выглядел растерянным и подавленным. Он вошел, потупив взор. Начальство крайне редко вызывает, чтобы сказать нечто хорошее. А если знаешь, что виноват…

— Ваше сиятельство… я…

— Не только вы, Лихницкий, — прервал я его. — Я тоже устал, тоже не высыпаюсь, тоже вижу весь этот ужас каждый день. Но это не дает нам права на ошибку. Вы понимаете, что могло случиться?

Накануне вечером произошел инцидент. Сестра милосердия Варвара Трубина, самая внимательная из наших сестер, заметила, что больному, которому был назначен морфий для обезбаливания, ввели что-то другое. Пациент стал возбужденным, у него появились судороги, повысилась температура. Варя подняла тревогу, позвала Михеева. Оказалось, Лихницкий перепутал флаконы — вместо морфия вколол стрихнин. Стрихнин! Флаконы действительно были похожи, стояли рядом на полке в процедурной, освещение у нас, прямо скажем, не как в Зимнем дворце. Но ошибка могла стоить больному жизни, особенно ослабленному лихорадкой. Для купирования судорог пришлось давать хлороформ. К счастью, всё обошлось.

— Я понимаю, ваше сиятельство, — прошептал Лихницкий, бледнея еще больше. — Я не знаю, как это вышло… Я проверял… Наверное, отвлекся… Простите меня. Я готов понести любое наказание.

— Наказание, Лихницкий, это когда больной умирает по твоей вине. Считайте, что вам повезло. И всем повезло, что у нас есть такие сестры, как Варвара Михайловна. Выводы сделали?

— Да, ваше сиятельство. Проверять трижды. Не отвлекаться. Лучше переспросить…

— Вот именно. Идите, работайте. И чтобы это было в последний раз. Мне нужны врачи, на которых можно положиться.

Лихницкий кивнул и почти бегом вышел из палатки. Молодой еще, горячий. Опыт — сын ошибок трудных, как говаривал классик. Главное, чтобы эти ошибки не становились фатальными.

Следующей на очереди была Вера Игнатьевна Гедройц. Я застал ее курящей у входа в операционную палатку. Она только что закончила очередную ампутацию. Лицо усталое, но сосредоточенное.

— Вера Игнатьевна, минутку вашего времени, — подозвал я ее.

Она докурила, бросила папиросу под ноги, растерла сапогом.

— Слушаю, Евгений Александрович. Что-то срочное?

— Не срочное, но важное. Я просматривал истории болезни за последние дни. Вернее, пытался просматривать. У половины ваших пациентов записи либо отсутствуют, либо сделаны так кратко, что ничего не понять. «Амп-я на ур-не н/3 б». Всё. Когда, почему, какое состояние было до, какое после — догадайся сам. Запись я расшифровал, ампутация на уровне нижней трети бедра. Но ведь невозможно понять, правая или левая конечность в итоге укоротилась.

Гедройц поморщилась, как от зубной боли.

— Евгений Александрович, ну вы же знаете… Не люблю я эти бумажки. Руки делом заняты. Пока я тут буду каллиграфией заниматься, кто-то на столе умрет.

— Я понимаю, что вы блестящий хирург, Вера Игнатьевна, — сказал я твердо. — Вероятно, лучший из тех, с кем мне доводилось работать. И я ценю каждую минуту вашего времени у операционного стола. Но госпиталь — это не только операции. Это система. Истории болезни — это не просто бумажки. Это документ. Это информация для других врачей, которые будут вести больного после вас. Например, в эвакуации. Это отчетность перед Красным Крестом и военным начальством, а значит наше финансирование, жалование врачам и сестричкам.

— Вы сейчас про деньги⁉

Фу ты, ну ты… Голубая кровь «Белозерова»! Про деньги ей скучно, никакой романтики.

— Вера Игнатьевна! Я требую, чтобы все истории болезни были приведены в порядок. Немедленно. Я понимаю вашу загруженность. Попросите Бурденко, он толковый парень, пусть поможет вам с записями после операций. Но контроль — за вами. И подпись — ваша. Это приказ.

Гедройц посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Я видел, что она злится, что считает это бюрократической придиркой. Но в глазах ее не было неповиновения. Она была человеком долга, хоть и своеобразным.

— Хорошо, Евгений Александрович, — сказала она глухо. — Будет исполнено. Раз приказ. Но не ждите от меня литературных эссе. Краткость — сестра таланта. Особенно в полевых условиях.

— Достаточно будет медицинской точности и полноты информации, — смягчился я. — Спасибо за понимание.

Оставался Михеев. С ним разговор предстоял самый неприятный. Я вызвал его к себе в палатку ближе к вечеру, когда основной поток операций спал. Александр Васильевич вошел, как всегда, немного сутулясь, в глазах — застарелая усталость.

— Садитесь, Александр Васильевич.

Он сел, вопросительно глядя на меня.

— Поступила жалоба, — начал я без обиняков. — Вернее, не жалоба, а… сообщение от персонала. Что вчера во время операции от вас исходил запах спиртного. Это правда?

Михеев вспыхнул, даже привстал. Потом потупился.

— Евгений Александрович… Да я только… рюмку одну для бодрости… Нервы ни к черту… Руки тряслись после ночи… Не спал.

— Рюмку? Александр Васильевич, вы оперировали тяжелых больных! Одно неверное движение — и все! Вы же опытнейший врач, вы понимаете риски! Как вы могли⁈

— Виноват, — тихо сказал он, глядя в пол. — Бес попутал… Больше ни-ни… Честное слово…

— Я вам верю, Александр Васильевич. Верю, что вы осознали. Но оставить это без последствий я не могу. Вы — мой заместитель по медицинской части, пример для остальных. Поэтому… штраф. Десять рублей из вашего жалования. И официальный выговор с занесением. Если подобное повторится — отстранение от операций и отправка в тыл. Без разговоров. Вам все ясно?

Михеев поднял на меня глаза. В них была не обида, а скорее… стыд и горькое понимание.

— Ясно, Евгений Александрович. Справедливо. Спасибо… что так.

Он встал и вышел, не сказав больше ни слова. Мне было тяжело. Михеев — прекрасный специалист, работяга, человек, на которого я во многом опирался. Но дисциплина есть дисциплина. Сегодня одна рюмка, завтра две, пошло-поехало. Потом кокаин для бодрости. И финиш всё ближе.

Я остался один в своей палатке. За ее тонкими стенами продолжалась госпитальная жизнь — тихие разговоры, шаги санитаров, стоны больных, редкий смех. День был тяжелым. Но дальше будет только хуже. Это я знал точно.

Глава 12

Отъ редакціи «Новостей Дня»

Нашъ извѣстный писатель Н. Гаринъ, авторъ ярко-талантливыхъ произведеній — «Дѣтство Темы», «Гимназисты», «Студенты» и др. отправляется на Дальній Востокъ, въ главный центръ военныхъ дѣйствій. На столбцахъ нашей газеты Н. Гаринъ будетъ помѣщать свой «Дневникъ войны», въ которомъ будетъ постоянно дѣлиться съ читателями «Новостей Дня» своими впечатлѣніями и наблюденіями на театрѣ войны, отраженіемъ всѣхъ перипетій, которыя пройдутъ передъ его глазами.

Генералъ Куроки

«Daily Telegraph» приводитъ извѣстную въ общихъ чертахъ біографію ген. Куроки и замѣчаетъ: «довольно любопытно, что ген. Куроки получилъ свое военное образованіе въ Россіи». Сколько извѣстно, японцевъ въ нашихъ военныхъ заведеніяхъ никогда не было.

Когда устаешь, кажется, стоит только прикоснуться к подушке, и вырубишься мгновенно. Как бы не так. Голова гудит, очищая любые мысли за ненадобностью, а сна нет. Ворочался, пытаясь найти такое положение, в котором будет удобно, но успеха не достиг. Согнешь ноги — не то, выпрямишь — через десяток секунд колени сами начинают подтягиваться к животу. Еще и пытаешься при этом не побеспокоить Агнесс, сопящую рядом. Когда нашел ту самую позу, в которой было наименее неудобно, начал считать. Не баранов, прыгающих через кустик, а швы. А что, знакомое дело: вот она, культя бедра конечности, уровень ампутации — нижняя треть, рутинная процедура. Формируем культю, и… один, два, три, укол, выкол, узелок, второй, повтор через пару сантиметров… Что-то умное мелькнуло в голове, но мозг быстро уничтожил чужеродное явление, и я уснул. Вернее, выключил сознание.

И почти сразу мягкий толчок в плечо вырвал меня из забытья. Перед глазами плясали мутные пятна, в ушах еще стоял тихий гул лампы, тщетно пытающейся разогнать темноту в операционной.

— Ваше сиятельство! Срочно! Поднимайтесь!

Голос Михеева, хриплый и тревожный, резал слух. Я сел, автоматически нашаривая одежду.

— Что стряслось? — Агнесс тоже проснулась.

— Опять прорыв? — поинтересовался я. — Везут раненых?

— Хуже, Евгений Александрович. Поручика привезли. Из Седьмого Сибирского. Разведка напоролась на засаду. Тяжелое ранение в голову. Без сознания. Капитан, что его доставил, говорит — почти не дышит. Нужна трепанация, я княжну тоже поднял.

Ясно. Все, что связано со вскрытием черепа — это тушите свет. Нейрохирургия — самая сложная сфера в медицине. А сейчас и вовсе в зачаточном состоянии.

Я потер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна. Голова гудела. Поручик… Волков номер два.

— Ждите, сейчас буду! Дорогая, спи, — я повернулся к привставшей Агнесс. — Это надолго.

Через пять минут, наскоро умывшись ледяной водой и натянув чистый, хоть и неглаженый халат, я уже стоял в смотровой. На носилках лежал молодой парень, лет двадцати двух, не больше. Бледный, с шумным и неритмичным дыханием. Не удивительно, что сопровождающие решили, будто он уже умирает. Остатки окровавленной повязки лежали в тазу. В правой теменной области овальная рана, с сантиметр диаметром, из которой сочилась темная кровь. Зрачки разного размера, правый расширен, реакции на свет почти нет. А левый ничего, без изменений. Классика внутричерепной гематомы с компрессией мозга. Ну, погнали.

— Докладывайте — обратился я княжне, которая сама держала тонометр.

— Пульс нитевидный, сто тридцать. Давление шестьдесят на сорок. Падает, — доложила Гедройц. — Шансов… Стоит ли его мучить, Евгений Александрович?

Ну да, трепанации нынешние хирурги не любят. Слишком малы шансы у больных. Вот бы включить машину времени, перенестись лет на тридцать пять вперед, и пригласить оттуда Николая Ниловича, только повзрослевшего и с опытом. Я бы при таком раскладе спокойно ушел спать. Но чего нет, того нет.

Интересно, где санитары? Врач Лихницкий бреет голову поручика, будто ему заняться больше нечем.

— Шансы будем создавать сами, Вера Игнатьевна, — оборвал я. — Наркоз не давать, бесполезно. Местная анестезия кокаином по линии разреза. Готовьте стол. Срочно! Мыться, раненого на стол! Будем проводить декомпрессионную трепанацию! Гедройц, Бурденко — ассистенты, оперирую я. Что с инструментами?

— Трепан, распатор Фарабефа, костные щипцы, все стерилизуется, — доложил Михеев. — Через пять минут, пока вы помоетесь, будет готово.

Трепан… даже название тяжеловесное. Массивная ручная коловоротная дрель с набором фрез. Неудобная штука, громоздкая. Пока просверлишь отверстие, можно состариться. Тем более, что у нас для него всего две фрезы, одна из которых наверняка тупая. Распатор я взял с собой по наитию, его сейчас редко применяют в полевых условиях. Но вот так бывает, где подручными материалами обходимся, а где по высшему классу работаем. И тут я вспомнил, какая умная мысль мелькнула в голове перед засыпанием. Проволочная пила Джильи! Они ведь лежат где-то в коробках, я сам туда положил сверток с ними! Ампутации можно проводить в два раза быстрее!

— Александр Васильевич, пока не забыл, запишите: пила Джильи, найти в грузе, заказать ручки, ввести в практику. Большими буквами и подчеркнуть трижды! Готовы инструменты? Начинаем!

Обработали поле, теперь крестообразный разрез. Быстро накладываем лигатуры — на волосистой части головы сосуды не спадаются при кровотечении, будет кровить, пока не закроешь. Распатором отделил надкостницу, быстро, будто масло на хлеб намазал. Аккуратно сверлим отверстие в области теменного бугра справа от раны. Скрипнула фреза, врезаясь в кость. Пошла белая костная пыль. Осторожно, чтобы не повредить твердую мозговую оболочку. Тем более, что кость в области ранения истончена, явный признак перелома. Еще немного… Есть! Отверстие готово… Расширяем его кусачками.

— Горячий воск! — скомандовал я.

Этого добра хоть вполне достаточно. С помощью воска будем останавливать кровотечение из кости. Теперь убираем костные отломки, пытаясь не повредить сосуды. Это вам не армейские развлечения с мытьем полов зубной щеткой, тут уровень повыше. Ну вот и очистили твердую мозговую оболочку — напряженную, синюшную. Гематома там, сомнений нет.

— Скальпель! Осторожно крестообразным разрезом вскрываем твердую мозговую…

Из-под разреза хлынула темная, густая кровь со сгустками. Гематома. Большая. Субдуральная, скорее всего.

— Отсос! Быстро! Убирайте сгустки! Ищите источник кровотечения! Еще отсос! Физраствор!

— Николай Нилович, с отсосом осторожнее, — предупредила Гедройц. — Одно неловкое движение, и половина мозга у вас в банке.

Я выругался про себя, промакивая операционное поле салфетками. Осушить до конца рану не получается. Пулю придется искать наощупь зажимом. Костный отломок, еще один… И ведь не оставишь на потом, надо вытаскивать сразу. Ага, вот она, в глубине теменной доли… цепляем… блин, соскользнул зажим! Сердце дернулось, будто меня по лбу стукнули. Еще попытка, и еще.

— Лоб мне вытрите! Физраствор еще, и отсос сразу! Сейчас достану!

Ну вот, готова, летит в таз. Некогда рассматривать.

— Вера Игнатьевна, ревизия раны. Лампу поправьте!

— Зажим! Тонкий! Осторожно… Дайте больше света! Лигатуру готовим!

Щелкнул зажим Пеана, перекрывая артерию. Кровотечение остановилось. Теперь — лигирование. Шелк… Игла… Аккуратно прошиваем… Затягиваем узел… Еще один, контрольный.

— Убирайте отсос. Смотрим. Сухо?

— Сухо, Евгений Александрович, — подтвердил Бурденко.

— Отлично. Промываем рану. Дренаж… Оболочку оставляем, шить не надо… Скобки на кожу… Все!

Операция закончилась. Поручик задышал ровнее, пульс стал пореже, давление начало расти. Наблюдать теперь. Если за сутки зрачки вернутся в норму, жить будет. Если не случится осложнений. А они будут: отек мозга как минимум. Именно поэтому мы оболочку не ушивали, и костный дефект не закрывали. Я снял перчатки, почувствовав, как по спине струится пот. Руки мелко дрожали от усталости и напряжения. Захотелось прямо по-михеевски накатить рюмашку. Но вдруг привезут еще одного такого поручика?

Сон был испорчен окончательно.

* * *

Вернулся в палатку, что служила мне «кабинетом». Зажёг керосиновую лампу. Спать расхотелось. Перед глазами всё ещё стояло бледное лицо поручика. Значит, снова днём придётся глушить недосып крепким чаем. И чем это отличается от михеевской «рюмки для бодрости»? Те же яйца, только в профиль. Он — по спирту, я — по кофеину. Оба держимся на стимуляторах, пока организм не сдаст. А конца этому безумию всё не видно…

Может, правда, придумать чередование? По неделе отпусков — в тот же Харбин. Там, наверное, уже почти курорт по сравнению с нашей клоакой.

Достал бланки Красного Креста — отчеты, заявки, списки раненых… Бумажная рутина, неизбежная даже здесь, на краю света, среди крови и смерти. Надо было отправлять очередную депешу в Харбин, просить медикаменты, бинты, персонал. И, наверное, самое главное — панацеум… С последним была засада. Запасы не то чтобы на исходе, но надолго не хватит. А отвечали, что из Питера поставки не идут. Надо было дергать опять за ниточки высоких персон в министерстве. Господи, как же мне это все надоело!

Скрипело перо, плясали цифры, названия препаратов, и вдруг тишину разорвал какой-то странный звук снаружи. Неясный всхлип, короткая возня, потом — глухой удар, будто мешок с песком упал на землю. Я замер, прислушиваясь. Сердце тревожно екнуло. Что это?

Я осторожно отложил перо, взял со стола тяжелое пресс-папье — единственное подобие оружия под рукой — и тихонько вышел из палатки. Предрассветный туман окутывал лагерь, делая очертания предметов расплывчатыми. Возле поста охраны, стоявшей у входа на территорию госпиталя, виднелись какие-то неясные тени.

Подойдя ближе, я разглядел распростертое на земле тело. Солдат из комендантского взвода… Наш часовой. Он лежал лицом вниз, в неестественной позе. Я наклонился, перевернул его. Горло было перерезано одним точным, глубоким ударом. Глаза стеклянные, широко открытые. Убит. Только что — из сонной артерии вроде продолжается кровотечение.

Холод пробежал по спине. Враг здесь. Внутри лагеря.

— Тревога!!! — заорал я что было сил, мой голос сорвался на хрип. — Тревога! Убит часовой!

Крики разбудили лагерь. Забегали люди, со всех сторон раздался шум. Кто-то кричал: «Что случилось⁈». Но я уже не обращал на это внимания. Мой взгляд был прикован к аптечной палатке, где хранились самые ценные медикаменты, включая стратегический запас панацеума. Там, сквозь щель в пологе, метался слабый луч света от фонарика. Кто-то шурует внутри!

Не раздумывая, я бросился туда. Ярость и адреналин заглушили страх. На бегу я споткнулся обо что-то, чуть не упал, но удержался на ногах. Подбежав к палатке, рывком отдернул полог.

Внутри, у железного ящика, где мы хранили наркотики и панацеум, стоял невысокий человек, одетый как китайский крестьянин. Лицо он то ли чем-то замотал, то ли просто тень так падала. В руке у него был фонарик. В другой руке блеснул короткий нож.

Я мысленно произнес «Чок», и блокировал сразу ставший медленным удар с помощью пресс-папье. Нож отскочил со звоном, но незнакомец тут же сделал выпад ногой мне в грудь. Опять слишком медленно, я уклонился, кинул под ноги диверсанту стоявший рядом табурет, отскочил назад.

А он быстр! Ускорился, даже боевой транс оказался недостаточно хорош. Завязалась яростная схватка в тесном пространстве палатки, среди ящиков. Мы кружили, обмениваясь быстрыми ударами и блоками. Откуда появился еще один нож, даже не заметил. Вот только что японец пытался достать меня ногами, а через мгновение пробует пырнуть ножом. Я отбивался пресс-папье, ногами. Звякнули склянки, упавшие со стеллажа, разбилось стекло.

В который раз я мысленно поблагодарил Ли за его уроки. Если бы не занятия ушу, диверсант уже давно бы зарезал меня и растворился в ночи.

В палатку вбежал Михеев с револьвером, сходу выстрелил два раза в сторону незнакомца. Попал только один — куда-то в ногу. Японец упал, но тут же перекатился, быстро отползая к брезентовой стенке.

— Стреляй! — крикнул я доктору, бросая пресс-папье и хватая нападавшего за ногу, не давая тому уползти прочь.

Разумеется, Михеев выстрелил и попал сразу в голову. Вот такое везение! Японец дернулся раз, другой, и затих. Все было кончено.

Я стоял над трупом, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь в руках. Адреналин отступал, оставляя после себя тошноту и пустоту. В палатку ворвался Жиган, тоже с револьвером, за ним толпились вооруженные санитары. Один я, как дурак, с пресс-папьем этим.

— Евгений Александрович! Вы целы⁈ Что здесь…

Они замерли, увидев труп японца, Михеева с Наганом.

— Шпион… диверсант… — прохрипел я. — Убил часового… Лез за панацеумом…

* * *

Всё стояло на ушах. Люди бегали, кричали, кто-то требовал немедленно организовать оборону, будто мы не госпиталь, а крепость. В этот момент примчался бледный Бурденко.

— Ваше сиятельство! Беда! Лихницкий… Борис… он…

Мы бросились туда. С обратной стороны аптечной палатки, на земле лежал Лихницкий. Мертв. Зарезан точно таким же профессиональным ударом, как и часовой. Видимо, он проснулся от шума, пошел проверить и наткнулся на убийцу.

Меня охватило чувство вины и бессильной ярости. Только вчера я отчитывал мальчишку за ошибку, а сегодня… Его нет. Из-за проклятой войны, из-за халатности охраны…

И тут — свист. Растущий, злобный. Через секунду — оглушительный грохот где-то недалеко. Земля содрогнулась, с деревьев посыпались листья. Артиллерийский обстрел. Только этого нам и не хватало. Японцы? Прикрывают своего? Или просто совпало? Второй разрыв — ближе. Третий — совсем рядом.

— Всем в укрытия! — заорал я, перекрывая гул.

Кто успел, тот нырнул в ямы, кто не успел — прижался к земле. Тишина, пронзённая редкими криками и лаем собак. Обстрел длился недолго — минута, может, две, но ощущение, будто полжизни. Разрывы сместились в сторону, потом затихли вовсе. Похоже, пристрелка. Или промахнулись.

Потихоньку все начали успокаиваться, разошлись по местам. Тело Лихницкого мы отнесли в палатку для умерших. И всё. Он теперь статистика. Цифра в отчёте. Один из миллионов, убитых задешево. Я снова пошел в «канцелярию». Сейчас я точно собирался выпить коньяку.

— Поспал бы лучше лишний час, — сказала Агнесс, заглядывая в палатку. Бледная, волосы чуть растрёпаны, взгляд тревожный. — Опять будешь пугать всех красными глазами. Как ты, Женя?

— Отвратительно. Сколько перенесли, и вот… Глупая смерть. Совсем ведь молодой, не жил еще… За что хоть?

— За то, что война. За то, что мы всё ещё здесь. Но ты не виноват. Сам же говорил: от горя лекарства нет. Не убивайся. Ты нужен. На тебя смотрят.

— Знаю. Но легче не становится. Скажи, пожалуйста, пусть сделают чай. Чёрный, покрепче.

От спиртного отказался. Следующий артналёт может быть точнее. Не хочется встречать его в состоянии михеевского «бодряка».

Снаружи поскреблись о полог. Только один человек может столь деликатно напоминать о себе в месте с отсутствующей звукоизоляцией.

— Заходи, Тит.

— Евгений Александрович, — тихо доложил Жиган. — Приехал полковник Мусабаев, из штаба. Был уже у вас, по охране.

— Помню. Проси. Он почти вовремя.

Полковник, маленький, с комплекцией жокея, обладатель выдающихся усов императорского фасона, на татарина, вопреки фамилии, совсем не походил. Скорее его можно было принять за потомка запорожцев. Именно он отвечал за охрану нашего госпиталя. На ловца, как говорится…

— Проходите, полковник, присаживайтесь, — встал я ему навстречу.

— Были здесь с отрядом неподалеку, решил заехать к вам, узнать, не пострадали ли от недавнего обстрела. А тут такое докладывают…

— Да уж, не справились ваши бойцы. Не только часовой погиб, и молодой врач тоже… Диверсант пытался похитить панацеум, думаю, не надо рассказывать о важности этого лекарства.

— Мои соболезнования, ваше сиятельство. Скорблю с вами.

— Взамен сочувствия давайте подумаем о достойной охране. И, вероятно, о лучшем месте. Мне не хотелось бы спасать раненых под артобстрелом.

— Я доложу по команде. Думаю, вопрос с передислокацией решим в ближайшее время. Что касаемо охраны… Ситуация тяжелая. Пожалуй, смогу выделить еще взвод. Людей катастрофически не хватает. И проведем облаву сразу после рассвета.

Толку с той облавы. Если у ночного гостя и были спутники, то они давно уже испарились. Но за дополнительную охрану спасибо. Пусть хоть колючей проволокой всё обнесут, если она есть, но терять людей я не хочу.

* * *

Шли и шли, и пели «Вечную память». Люди тянулись цепочкой за самодельным гробом, обитым холстом, с крестом из берёзовых дощечек, сколоченным Жиганом из добытых откуда-то досок. На крышке аккуратно гвоздями выбито: «Борисъ Лихницкій, вольноопредѣляющійся. †»

Священник, отец Аркадий, служил чин отпевания на удивление просто, без лишних церемоний и традиционной скороговорки, привычной для оптовых смертей. Простая молитва, будто обращённая не только к небу, но и к каждому из нас.

Стояли молча. Никто не рыдал, но лица у всех были серыми. Я стоял впереди, рядом Михеев, Бурденко и Гедройц. Жиган держал шапку в руке, глаза опущены. Даже у него, всегда невозмутимого, пальцы подрагивали.

Когда все бросили в могилу по горсти манчжурской земли, а бригада китайцев быстро соорудила холмик, мы вернулись в госпиталь.

В обед собрались на поминки в палатке-столовой. Налили по стопке водки, помянули Бориса. Говорили мало. Я попытался произнести речь, но как-то скомкано получилось. Только и утешения, что другие ораторы были не лучше.

— Будете писать письмо родным? — спросила Гедройц после поминок.

— Могу уступить эту честь вам.

— Покорно благодарю. Но откажусь. Ваш крест, вам и нести. Просто уточнить некоторые детали. Есть адрес?

— Только тот, что указывал по приезде.

— Его маму зовут Мария Алексеевна. Вдова. Чтобы не пришлось писать что-то безликое.

— Спасибо, Вера Игнатьевна.

Она резко развернулась и пошла, доставая на ходу портсигар.

В палатке зажег лампу, положил перед собой лист бумаги. Посидел, подумал. Чего ждать? Голубого вертолета на горизонте не видно, волшебник не прилетит. Я взялся за перо. Оно слегка царапало, чернила ложились неровно.

«Многоуважаемая Мария Алексеевна…»

Я остановился. Посмотрел в окошко на темнеющее небо.

«С глубоким прискорбием извещаю Вас о трагической гибели Вашего сына, вольноопределяющегося Бориса Лихницкого…»

Дальше пошло легче. Слова, вымученные, правильные, но — суть не в них. Суть в том, чтобы она, когда получит это письмо, знала: её сын не был один. Его помнят и уважают. За него молятся. Вроде получилось, без тупой казенщины из серии «его смерть была не напрасной» и прочего шлака.

Я закончил, сложил лист, аккуратно подписал конверт. Запечатал сургучом.

Вот и прошел еще день.

Глава 13

ЛОНДОНЪ. Корейскій императоръ издалъ приказъ, изгоняющій изъ дворцовой службы всѣхъ колдуновъ, обвиняя ихъ въ томъ, что они были единственной причиной всѣхъ раздоровъ послѣдняго времени. Шагъ этотъ, какъ думаютъ, предпринятъ по совѣту японцевъ.

Военный корреспондентъ «Daily Mail», описывая сраженіе на Ялу, сообщаетъ о печальномъ событіи, происшедшемъ послѣ боя. Послѣ битвы на полѣ сраженія появилось много китайцевъ, которые стали снимать съ убитыхъ и раненыхъ платье, сапоги, отбирать у нихъ оружіе, фляжки съ водой и пр. Японскій генералъ выразилъ глубокое сожалѣніе по поводу этого событія и учредилъ новую систему патрулей для предупрежденія новыхъ грабежей.

Извѣстный знатокъ военнаго и морского дѣла сэръ Джорджъ Кларкъ заявилъ въ среду на собраніи морской лиги въ Лондонѣ, что нѣтъ болѣе храбрыхъ солдатъ и моряковъ, чѣмъ русскіе. Это подтверждается и настоящей войной, хотя для Россіи война и началась неудачей.

МУКДЕНЪ. По полученнымъ сведеніямъ, японскій отрядъ, около дивизіи, наступаетъ на Сюянъ вдоль Даняхе. Къ сѣверу отъ Дагушана сосредоточены также значительные силы. 29-го числа японская колонна выступила изъ Фынъ-Хуанъ-чена на Ляоянъ. Въ перестрѣлкѣ нашей конницы съ передовыми отрядами японцевъ раненъ сотникъ фонъ-Валь и убиты два казака. Готовится генеральное сраженіе.

А мы становимся знаменитыми. Вслед за Боткиным к нам потянулись корреспонденты, жаждущие свежих и здоровых сенсаций. Ладно, с журналистами мы знакомы давно, со времен спасательной операции на Москве-реке, так что дядя Гиляй приехал к нам практически целенаправленно. Иностранной прессы с ним не было, зато имелись наши отечественные репортеры, которых Владимир Алексеевич просто подавлял своим авторитетом — я даже не запомнил их имена.

Госпиталь наш был признан если не лучшим, то одним из. Единственный по обе стороны фронта, в котором работает нобелевский лауреат, кстати. Это я от себя подарил звучную фразу. Соответственно, стали местной «витриной».

Приехали ближе к полудню, с одним из транспортов из медсанбата. Спрыгнул первым Гиляровский — плотный, усатый, в пыльном пиджаке и неизменной шляпе. Трудно не узнать. За ним, как тени, вышли трое других: тонкий в очках, круглолицый молодой с блокнотом и долговязый со штативом. Видно было, что они подчиняются невидимому закону: стоять рядом, не мешать, записывать, что скажет Владимир Алексеевич.

Я только поздоровался, извинился и сразу пошел на сортировку. Лясы точить можно и после, а сейчас лишняя пара рук может значить очень многое. Журналисты тут же принялись устанавливать фотоаппарат и снимать всё подряд. Пусть щёлкают, мне не жалко. О конфиденциальности сейчас никто не говорит, многие раненые даже пытались попасть в объектив и получить таким образом свои пятнадцать минут славы. Впрочем, в это время для подавляющего большинства населения фотография бывает единственной за всю жизнь. Вот поэтому их берегут, вставляют в рамочки и вешают в красном углу, рядом с иконами.

Оперировать кого-то из этой партии мне не пришлось — в основном здесь была зеленая и желтая группы, а немногочисленных красных разобрала дежурная смена. А я занялся гораздо более приятным делом — пусканием пыли в глаза и развешиванием макаронных изделий на уши. Тут, конечно, не Базель, где уже после приемного отделения многие выходили с челюстью, отвисшей до середины голени, но тоже удалось поразить гостей.

Удивились чистоте и порядку. Не знаю, как так получается, но связывать санитарное состояние со стенаниями легкораненых по ночам не стану. Хотя бы потому, что плакать — плачут, ворчат под нос, что непонятно кто хуже: Баталов или Тит Кузьмич Данилов, но назад на передовую не просятся.

Естественно, показывал и недостатки, сетовал, что вот было бы то и это, удалось бы спасать гораздо больше наших воинов, но Красный Крест тянет резину, и у нас наблюдается дефицит почти всего. Доходит до повторного использования бинтов и прочих несуразиц.

Кивали, строчили в блокнотики откровения, фотограф менял пластины и пыхал магнием. Короче, встреча с представителями прессы шла плодотворно и в запланированном русле.

После собрались для финальной общей фотографии. Люблю это дело, потом можно показывать и говорить: «Видите, во втором ряду восьмое пятнышко слева? Это я». Мы оставили фотографа, и пошли пить чай. Ввиду хорошей погоды накрыли прямо на улице. Акулам пера я предложил чего покрепче, но сам не стал. Оно понятно, если с утра не выпил, то день пропал, но некоторым подчиненным, фамилия которых начинается на «Ми», а заканчивается на «хеев», надо показывать пример. Так что журналисты выпили по соточке-другой из моих запасов, а медики в составе Михеева и Агнессы Григорьевны обошлись чаем и компотом из сухофруктов.

Погода, как говорится, способствовала. День стоял нежаркий, ласковый, и один из журналистов, круглолицый, выпив и закусив, скинул пиджак и плюхнулся прямо на траву.

— Даже не верится, что совсем рядом идут бои, — сказал он мечтательно, глядя в небо. — Ни тебе выстрелов, ни разрывов…

Он не успел договорить. В следующую секунду подскочил, как ужаленный — в прямом смысле. Завизжал. Закрутился на месте, хлопая себя по бедрам и ягодицам.

— Шмели! Мамочка! Бьют! АААААААА!

Танец и вокальное сопровождение оценили мгновенно. Смеялись все. Не только участники застолья, но и продолжающие сбиваться в разные группки у фотоаппарата сотрудники.

— Будет вам, Аркадий, — погасил танцевальный порыв Гиляровский. — Можно подумать вас крокодил укусил. Сядьте за стол, выпейте рюмочку, боль беспокоить меньше будет.

Но выпить журналист не успел. Он даже протянул руку, но вдруг одернул ее и начал ощупывать лицо.

— Ой, что-то не так… — испуганно пробормотал он. — Распирает…

Ого. Таких молниеносных реакций я в этом времени не видел. Впрочем, и в ином — тоже. Аркадий буквально на глазах начал превращаться в человечка-шину «Мишлен» — лицо раздулось, сначала несимметрично, а потом полностью, глаза превратились в узенькие щелочки, язык вывалился из-за опухших губ, и он схватился за разбухающее горло, а потом и начал его царапать, одновременно синея. Сиплое дыхание, напоминающее звук накачиваемого мяча, сообщило, что и гортань тоже вовлеклась в процесс.

— Трахеостому? — вскочил Михеев. — Санитары, быстро в смотровую!

— Там в ящике, слева от входа, есть интубационный набор, — крикнул я. — Агнесс, за мной, будешь ассистировать!

Вот знал, что пригодится, далеко не прятал. Даже в наших краях, свободных от электричества. Да, вспомнил поздно, после эпизода со спинальной анестезией. Кто мешал тогда проводить наркоз через интубационную трубку? Баталов, больше некому. Именно этот бездельник благополучно забыл о таком ценном грузе.

Я достал из обтянутого брезентом набора сверкающий клинок, авторства в этом мире не имеющий, но повторяющий Макинтош, вставил батарейку от карманного фонарика. Свет едва теплится — но и этого достаточно. Пациента уложили, санитар начал держать его за плечи. Шутке про хорошо зафиксированного больного много лет, но сейчас она актуальна как никогда. Хотя можно было и без этого обойтись — Аркадий уже ни на что не реагировал. Он синел. Агнесс подала шпатель, я сунул его между разбухшими губами, продвинул клинок ларингоскопа. Ага, вот и надгортанник. Теперь всё просто — быстро ввожу интубационную трубку, надуваю манжету поданным шприцем. Готово. Повезло, что не случилось спазма голосовых связок, а то процедура прошла бы не так просто.

— Есть самостоятельное дыхание! — сообщил Михеев.

— Вижу. Рано радоваться. Надо всё это добро купировать побыстрее. Что там с показателями?

— Давление сто пятьдесят на сто, пульс сто двадцать, одышка тридцать, — доложила Агнесс.

— Срочно адреналин подкожно. В вену хлористого кальция десять. Быстрее!

Вену искали всем миром — так далеко они попрятались у журналиста. «На память» он еще и получил кучу дырок и гематом на обеих руках.

Но спустя минут пять напряжение шейных мышц начало уходить. Через десять можно бы и экстубировать, но я решил подстраховаться, подождал еще немного, пока отек с шеи не ушел совсем.

За всей этой свистопляской я даже не спросил у Гиляровского, в какой газете ждать репортаж. Ничего, кто-нибудь пришлет нам номер. Надеюсь, сильно ругать не будут.

* * *

Когда находишься в стороне от основных событий, то о новостях только догадываешься. Или судишь по косвенным признакам. Таким, к примеру, как возросшее количество раненых. Раза в два поначалу. А потом и в три. Японцы начали давить. И хоть потери у них были куда больше, что и неудивительно при наступлении, меня это не радовало, с нашей стороны тоже не слава богу.

Рассказы раненых ясности не вносили, они знали даже меньше нас. А что — держали оборону, отбили атаку, вторую, ранило, в медсанбат, а потом сюда. Конец истории. Повторяющейся в разных вариациях. А из штаба, как назло, никто к нам больше не ездил. То ли боялись наших шмелей, то ли времени не было. Раненые офицеры — не старше штабс-капитана, тоже мало что знали. Да и какие тут беседы о положении на поле боя, если все еле ноги переставляют и спят по три часа в сутки? Едим, когда получится, меняем одежду тоже по случаю. А уж в туалет сходить… Лучше не будем о грустном. Потому что когда рассказывают анекдот про кайф, испытанный после распития пяти литров пива, это смешно, а когда у самого глаза на лоб лезут, то не очень.

Вера Игнатьевна даже разговаривать перестала, наверное, для экономии сил. Только во время операций можно было услышать, как она хрипло отдает распоряжения. Она даже перестала считать операции, хотя в самом начале очень хотела отпраздновать сотую. Бурденко превратился в бледную тень истощенной панды, так резко выделялись темные круги под глазами.

Первой ласточкой был Михеев, во время операции он просто начал падать на пациента. Его успел поддержать санитар, который как раз подошел, чтобы забрать ампутированную голень. Александр Васильевич, вдохнув бодрящий аромат нюхательной соли, попытался встать, но я отправил его полежать. Ненадолго, на пару часов. Ушивать рану на культе закончила операционная сестра.

Я как раз вышел из операционной и посмотрел вокруг. Дурдом не снижает обороты, персонал продолжает сновать в разных направлениях. Раненые стонут и ругаются. Вечер уже, смеркаться начинает. А зашел я утром, часов в десять. Хотелось какой-то определенности, пока все медики не легли тут от нервного истощения. Я не думал о стратегических задачах. Просто осталось желание, чтобы всё это закончилось. А ведь по нам тут не стреляют, мы даже не медсанбат, который ближе к линии фронта, хотя те, кто сидит в окопах, уже их считают тыловыми крысами. Каково им там, рядом с передовой, в процессе бесконечной сортировки, я даже не пытался думать.

Вспомни чёрта, он и появится. Я видел этого фельдшера, он уже не раз сопровождал раненых. И он меня узнал, выпрыгнул из повозки, бросился ко мне.

— Ваше сиятельство, у нас штабс-капитан с бронепоезда, пулевое живота. Тяжелый, извели на него весь запас второй группы. В пути трижды пришлось непрямой массаж сердца проводить.

— Зачем везли? Черная метка, умирает. Время только тратили напрасно, — раздраженно ответил я. — У нас и без него очередь на тот свет большая.

— Там, ваше сиятельство, прорыв чуть не случился. Очень уж давили японцы. Мы уже думали — всё, эвакуироваться не успеваем, раненых тьма тьмущая. И тут — бронепоезд. Они нас всех спасли. Что же мы, ваше сиятельство? Вы же…

Где-то внутри меня отчаянно начала выбираться из-под завалов усталости и рутины совесть. Блин, если не мы, то кто? Хотя бы попытаться надо.

— Санитары! Срочно в операционную! — крикнул я. — Готовить кровь!

Офицер лежал как восковая кукла — бледный, с запавшими щеками. Со слов фельдшера-анестезиста пульс — нитевидный, давление измерить не удалось. На животе повязка, пропитанная кровью. Отвели руки в стороны, начали обкладывать пеленками будущий разрез. Операционная сестра громко считает большие тампоны.

— Срочно моемся! Срединная лапаротомия, — сказал я, надевая халат. — Вера Игнатьевна, ассистируете. Александр Васильевич, давайте еще кровь, вторую группу. Только быстро! Венозный доступ?

— Есть, на правом локтевом…

— Срочно еще! Этого мало!

Сделали разрез, и оттуда сразу хлынула кровь. Всё, что ему лили, и своя вдобавок. Да уж, шансов маловато. Ладно, поборемся еще.

— Собираем кровь, процеживаем! Быстрее! Ножницы!

— Кровит… не видно, откуда, — пробормотала Гедройц.

— Значит, найдем.

Я продолжил рассекать ткани по белой линии. Ну вот, есть разрез.

— Начинаем мобилизовать тонкий кишечник влево. Готовим тампоны. Приступаем, Вера Игнатьевна, время дорого!

— Хватит мне под руку тут! — выдала самую длинную за последние несколько дней тираду Гедройц. — Вижу и так!

После мобилизации кишечника кровотечение не остановилось. Так и продолжалось, теперь уже с нашей кровью.

— Правая почка, — вдруг сказала княжна. — Артерия. И аорта, похоже. Да.

Наши взгляды встретились — тут достаточно только глаза чуть поднять, и так лоб ко лбу стоим. И я ответил на немой вопрос.

— Продолжаем. Я сейчас прижму брюшную аорту, а вы начинайте накладывать шов. Оттяну желудок вниз, а вы рассекайте малый сальник. Начали!

Я сунул руку глубже и прижал аорту к позвоночнику.

— Кровотечение прекратилось, — сказала Вера.

— Продолжаем лить кровь! Начинайте ушивать аорту!

Рука начала затекать уже через пять минут. Но оторвать ее я не мог. Отпущу — и все наши старания насмарку. Я даже пошевелиться боялся, только считал про себя секунды, пытаясь отвлечься.

— Показатели? — прохрипел я.

— Весемьдесят на сорок, пульс сто десять. Температура тридцать пять и восемь… — сказал фельдшер.

— Флаконы с кровью в теплую воду ставили? Почему у нас больной на столе мерзнет?

Вот нам для полного счастья только гипотермии не хватает. А где я вам возьму операционную с тридцатью градусами, если на улице хорошо если пятнадцать. Последние дни выдались довольно прохладными, несмотря на май.

— Евгений Александрович, давайте, я помоюсь, держать буду, — влез в разговор Бурденко.

— Вам, Николай Нилович, заняться больше нечем? Я сейчас руку поменяю.

Время, казалось, остановилось. Прижимать аорту было всё тяжелее, а Гедройц всё возилась и возилась со швами. Говорить под руку не стал, хотя и хотелось. Вера и сама должна понимать, что действовать надо максимально быстро. Интересно, а почему никто не придумал до сих пор зажим на крупные артерии? Может, потому, что кто-то обленился вкрай и возомнил себя гением хирургии?

— Аорта ушита, — сказала Гедройц. — Перевязываю почечную артерию

— Отпускаю, — с облегчением ответил я.

Рано радоваться, швы могут оказаться несостоятельными, и кровь хлынет в малейшее отверстие с новой силой.

— Сухо, — прозвучал через пару секунд долгожданный вердикт.

— Слава богу и вам, Вера Игнатьевна. Давайте дальше.

Мы продолжили ревизию. Тут еще работы — непочатый край.

— Ого, да вы у нас певец, — оборвала мою полумедитацию Гедройц.

— Что? — встрепенулся я.

— Ну вы сейчас напевали на английском, такую грустную песню.

И она вдруг повторила довольно мелодично: «Нобады новз ю вэн юр даун эн аут». Вот это прокол! Давненько я так не косячил с культурным наследием будущего. Хорошо, что только припев спел, куплет про подпольное бухлишко мог вызвать у владеющей английским Веры Игнатьевны ненужные вопросы.

— Извините. Виноват, исправлюсь. Обычно только Агнесс Григорьевна страдает от моих вокальных упражнений.

— Не стоит, мне понравилось. Впрочем, продолжаем.

— Давление? — решил я сменить тему разговора.

— Сто на шестьдесят. Пульс сто. Температура тридцать шесть и одна.

— Везунчик, — выдохнул я. — Господь решил его оставить здесь еще для чего-то.

А вот и наступил тот сладостный момент, когда я скомандовал:

— Ушиваем кожу.

Я шагнул назад. Ноги слегка дрожали. Меня даже пошатнуло, когда подошел к умывальнику. Рядом опустилась на табурет бледная Гедройц.

— Остается ждать, — прохрипел я, вытирая лицо полотенцем. — Если инфекция не доберется… Будет жить.

— У вас на лбу кровь осталась, — показала на себе Вера. — Будто вы в индуизм перешли.

Мы переглянулись, и вдруг начали смеяться.

* * *

А на следующее утро нам скомандовали срочную эвакуацию. Бронепоезд оказался не всесильным. Японцы прорвали позиции с севера, Было принято решение отступать на подготовленные рубежи. И слава богу, ночью разрывы снарядов были слышны совсем рядом. По крайней мере, так показалось Михееву, который счел нужным немедленно меня разбудить. Человеколюбие высшей пробы — дергать начальника после смены ради такой фигни! Не на госпиталь ведь летят.

Но в этот раз нас не бросили. Выделили сопровождение, пригнали сразу десяток телег. Это уже не паника, а планомерное отступление. Мы тоже были не новички. Тяжелых и лежачих начали грузить первыми, легких и ходячих — мобилизовали помогать собирать имущество. Время на митинги я не тратил, но все же собрал персонал, толкнул короткую речь: если быстро отойдем, то не попадем под удар японцев. Вдохновляющая мотивация, ничего не скажешь.

Слаженность работы в такие минуты — лучшее из чудес. Никто не спорил, не жаловался. Раненых перекладывали на носилки, перевязочные наборы летели в ящики. Кто-то укладывал инструменты, кто-то собирал палатки. Дело нашлось всем.

Когда стало ясно, что через пару часов мы будем готовы к отходу, я вдруг решил попрощаться с Борей Липницким. Почему-то не мог уехать, не зайдя туда. Могила нашего коллеги стояла в тени деревьев, еще свежая, с наспех установленным крестом.

И тут я понял, что иду не один. За мной внезапно потянулись все врачи. Не сговариваясь.

Постояли молча. А что говорить? Слова уже сказаны, помощи от них мало.

В конце концов, я махнул рукой:

— Ну что ж. Пора.

Уже спустя два часа я скомандовал начало марша. Мы уходили под Мукден.

Глава 14

ПЕТЕРБУРГЪ. Арестованные въ Кронштадтѣ на англійскомъ пароходѣ три лица освобождены, такъ какъ оказались не японцами, и сегодня отправляются съ тѣмъ же пароходомъ обратно. Одинъ изъ нихъ оказался малайцемъ, другой — корейцемъ, третій — китайцемъ.

ВЪ МОСКВѢ. Идея именныхъ коекъ при городскихъ лазаретахъ на Дальнемъ Востокѣ пріобрѣтаетъ всё большій успѣхъ. Вчера поступили деньги на двѣ койки имени служащихъ въ ресторанѣ «Эрмитажъ» и на двѣ койки отъ Д. Ф. Бѣляева.

Обратный путь под Мукден, как ни странно это прозвучит после пережитого на Ялу, походил скорее на планомерную войсковую операцию, нежели на паническое бегство. Видимо, кто-то наверху, получив наконец по шапке за предыдущий бардак, решил продемонстрировать, что русская армия способна на организованные действия, даже отступая.

Дороги, конечно, лучше не стали: ухабы и грязь никуда не делись. Но теперь на каждом перекрестке маячили фигуры регулировщиков. По большей части это были казаки, хмурые, обветренные, но дело свое знавшие туго: взмах флажком — и наша повозка с ранеными втискивалась в общую колонну, другой взмах — и артиллерийский передок, чертыхаясь, уступал дорогу санитарному транспорту.

Даже я, циник со стажем, невольно испытал что-то вроде удивления, смешанного с робкой надеждой. «Неужели научились? — думал я, глядя, как четко, без обычной сумятицы и матерщины, расходятся встречные обозы. — Или это просто показательное выступление для какой-нибудь очередной инспекции из Петербурга?».

Больше всего я беспокоился за жену. Это для перенесших поход Ялу — Фэнхуанчэн сейчас у нас практически выезд на пикник. А для впервые переживающей подобное мероприятие? Мои попытки облегчить ее путешествие недолго оставались незамеченными. Когда я в очередной раз поддержал Агнесс под локоток, она тихо, почти шёпотом, сказала:

— Женя, хватит вокруг меня бегать, будто я стеклянная. Мне всё это приятно, но сотрудники уже начинают посмеиваться.

— Я просто переживаю, удобно ли тебе.

— Если ты рядом, то остальное значения не имеет.

Апофеозом этого упорядоченного отступления стал аэроплан. Знакомая по Порт-Артуру этажерка пролетела над нами довольно низко, так что можно было разглядеть пилота в кожаном шлеме и очках, и даже сваренные из тонких труб стойки шасси. Машина эта, детище неугомонного Яковлева, сделала круг над дорогой, где как раз двигался штаб какой-то дивизии, и сбросила вниз небольшой вымпел. Офицеры на лошадях, задрав головы, с неподдельным интересом следили за этим небесным курьером.

— Глядите-ка, Евгений Александрович, — ткнул в небо пальцем Жиган, ехавший рядом со мной на облучке нашей импровизированной «кареты скорой помощи» — скрипучей телеги, накрытой брезентом. — Летают ведь, черти! Может, они и бомбу на японских генералов сбросят? Это же какая подмога, а?

— Обсуждали с Яковлевым, — буркнул я. — Хотя бы начали с гранат. Да и бросать лучше на пушки, генерала еще найти надо.

Осмысленное отступление, да с «авиаподдержкой» вселяло некоторую уверенность, что мы не просто бежим, а отходим на заранее подготовленные позиции. Да и люди мои, измученные последними днями, кажется, немного воспряли духом. Даже Михеев перестал ворчать и мрачно предрекать нам всем скорую гибель от инфекций или японской шрапнели. Хотя останавливаться для захоронения умерших в дороге пациентов пришлось, и не раз.

Под Мукден мы прибыли на исходе десятого дня пути. Отлично справились, учитывая передвижение в колонне. Пригород встретил нас той же суетой, что и в прошлый раз, но теперь к ней примешивалась отчетливая нотка тревоги. Слышны были отдаленные раскаты артиллерии, по улицам сновали патрули, а у каждого казенного здания стояли усиленные караулы. Нас направили прямиком в штаб армии, где меня уже ждал запыленный, но на удивление бодрый адъютант Трепова. Он вручил мне пакет с предписанием. Сделал это торжественно, будто держал в руках высочайший рескрипт. Ну надо же, какая оперативность! Ждать не пришлось, все продумано и распланировано. И не пришлось заглядывать в глаза квартирмейстерам.

Я вскрыл его, ожидая чего угодно — отправки в глубокий тыл, назначения на какую-нибудь богом забытую станцию для организации очередного перевязочного пункта… Но то, что я прочел, заставило меня удивленно поднять брови. Нашему госпиталю предписывалось развернуться… в старом буддийском монастыре. На том самом месте, откуда нас так бесцеремонно выставили пару месяцев назад.

— Это что, шутка? — не сдержался я, обращаясь к адъютанту.

Тот лишь пожал плечами:

— Приказ, ваше сиятельство. Мне велено препроводить вас на место и оказать всяческое содействие.

— А как же госпиталь Ее Императорского Высочества? — спросил я, чувствуя, как во мне начинает закипать знакомая злая ирония. — Великой княгине уже разонравился наш скромный приют?

— Госпиталь Великой княгини Елизаветы Федотовны эвакуирован в Харбин, ваше сиятельство, — с каменным лицом сообщил адъютант. — Как только японцы прорвались под Фэнхуанчэном и возникла угроза Мукдену, их немедленно отправили в тыл. В первую очередь.

Ну разумеется. Первым делом, первым делом самолеты… то есть, августейшие особы. Где уютные вечера, где светские беседы и благотворительные приемы — там и госпиталь. А нам, сиволапым, и монастырские стены хороши. Особенно если их кто-то уже успел привести в относительный порядок. Как там называлось закольцованное путешествие солдата Швейка? Будейовицкий анабасис? А у нас мукденский. Вплоть до совпадения отправной точки с финишем. Мы начали в монастыре — и снова в него возвращаемся. Может в этом есть даже какой-то религиозный смысл?

* * *

Размещались мы быстро, со знанием дела. Монастырь после госпиталя Лизы выглядел даже несколько… облагороженным. Видимо, ее связи и средства позволили сделать то, на что у нас не хватило бы ни времени, ни ресурсов. Стены здесь были подбелены, кое-где появились новые дощатые настилы, а в бывшей трапезной, где мы планировали устроить большую перевязочную, пахло не только карболкой, но и чем-то тонким, почти неуловимо приятным. Легкий шлейф дорогих духов? Пожалуй. Даже занавески развесили — бледно-зеленые, с аккуратными складками.

Жиган, как всегда, взял на себя всю хозяйственную часть, и во дворе сразу закипела работа. Даже отдохнуть с дороги людям не дал. Я всё же скомандовал медицинскому персоналу два часа на приведение себя в порядок. Хотя бы наскоро обмыться и переодеться в чистое — уже облегчение. Агнесс с сестрами занялись обустройством палат, Михеев с Гедройц — сортировкой оставшихся медикаментов и подготовкой операционной. Я же, едва успев отдать первые распоряжения, получил срочное извещение — явиться на товарную станцию Мукден-Сортировочная для получения некоего «специального груза, прибывшего из Петербурга».

«Что еще за специальный груз? — гадал я, трясясь в пролетке по мукденским ухабам. — Неужели Склифосовский выбил партию панацеума?»

На станции царил привычный хаос, но начальник товарного двора, маленький, юркий чиновник с бегающими глазками, узнав, кто я, засуетился и лично проводил меня к отдельно стоящему крытому вагону, возле которого топтались двое вооруженных железнодорожных жандармов.

— Вот, ваше сиятельство, — подобострастно произнес он, указывая на вагон. — Груз особой важности. Из самой столицы. Пожалуйста, сопровождающие документы, сверяйтесь.

Вагон вскрыли. Справа от двери, среди соломы и деревянных стружек, отдельно от других, стояли массивные, окованные железом ящики. На одном из них рядом с надписью «Осторожно. Стекло» я увидел листик с аккуратно выведенными словами «Профессору Баталову».

Сердце мое екнуло. Неужели⁈

Когда ящики вскрыли уже во дворе монастыря, мои догадки подтвердились. Это был он. Рентгеновский аппарат. Новейшая модель, с динамо-машиной для выработки электричества и полным комплектом запасных трубок и экранов. Подарок от Склифосовского и питерских коллег. Николай Васильевич не забыл мою просьбу. Теперь мы сможем не вслепую искать осколки и пули в телах раненых, а видеть их перед началом операции! Это была настоящая революция для нашего полевого госпиталя.

— Ну, Николай Васильевич, ну, удружил! — пробормотал я, с нежностью поглаживая холодный металл аппарата. — Будет чем заняться Бурденко и прочим любознательным юношам.

* * *

Вечером, когда первая суета по обустройству улеглась, Агнесс принесла мне целую пачку писем и телеграмм, прибывших из штаба. Я устроился в своей келье-кабинете, зажег лампу и принялся разбирать корреспонденцию.

Первое письмо было из Швейцарии, писал директор моей клиники. Отчет о делах, пациентах… и между прочим я узнал, что на специальный счет, открытый на мое имя в Bank Lombard Odier, поступило несколько крупных денежных переводов от меценатов «пожелавших остаться неизвестными». Когда я глянул банковскую выписку — обалдел. Полтора миллиона швейцарских франков! Это кто же у нас такой богатый буратино, что готов столько жертвовать на медицину?

К началу русско-японской войны мое состояние перевалило за двадцать миллионов золотых рублей. Основные деньги принес, разумеется, инсулин и аспирин — два столпа, на которых стояла моя с Келером и немцами фармацевтическая империя. Но даже на фоне общего состояния, переводы жертвователей выглядели запредельными. Я набросал директору срочную телеграмму, выяснить кто отвалил столько денег и с какими целями? Могу ли я, например, их потратить на дооснащение полевых госпиталей маньчжурской армии?

Мыслей закупать оружие не возникло. Во-первых, вряд ли жертвователи обрадуются, что давали на медицину, а получилось наоборот. Да и доверять деньги генералам… Проще уж костер из них развести, и то больше пользы будет. Украдут всё, а после спросят, почему так мало.

Потом вскрыл письма из Питера. Склифосовский, в свойственной ему ироничной манере, сообщал подробности отправки рентгеновского аппарата, сетовал на бюрократию Военно-медицинской академии и передавал приветы от общих знакомых. Насчет панацеума обещал помочь, производство увеличивается, новая партия ожидается вот-вот. Бобров и Романовский писали о ситуации в столичных клиниках, о нехватке врачей, многие из которых уехали на фронт добровольцами. Были и вырезки из газет. «Русский врач», «Врачебная газета», даже «Новое время» — все они наперебой рассказывали о подвигах медиков на Русско-японской войне, о самоотверженной работе сестер милосердия, о госпиталях, развернутых в тяжелейших условиях. В нескольких статьях, к моему удивлению, упоминалось и мое имя — в основном в связи с организацией медицинской помощи. И ни слова о достижениях на посту Наместника. Цензура убрала? Или забыли так быстро?

Агнесс, читавшая мне некоторые вырезки вслух, с гордостью смотрела на меня.

— Вот видишь, Женя, тебя помнят, тебя в пример ставят!

Я только отмахнулся:

— Газетная шумиха. Сегодня пишут одно, завтра — другое. Забудут послезавтра. Самое главное — чтобы работать не мешали.

Официальные известия я отложил на потом. Что там может быть такого выдающегося, чтобы читать их перед письмами от близких? Но оказалось, бывает. От стопки осталась одна-единственная телеграмма. Из штаба армии. Я сломал печать и вскрыл конверт. Коротенький текст, всего несколько слов, но от них у меня перехватило дыхание.

«ТРЕПОВЪ. СРОЧНО. АЛЕКСѢЕВЪ СНЯТЪ ТЧК ПОСТЪ НАМѢСТНИКА ЛИКВИДИРОВАНЪ ТЧК ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРѢЧѢ ТЧК».

Я перечитал раз пять, не веря глазам. Алексеев снят! Не то чтобы он в последнее время активно мешал, но знать, что этот самодур больше не руководит нами, — как сорвать тяжёлый камень с шеи. Не могу сказать, что я испытал злорадство, нет. Скорее — огромное, всепоглощающее облегчение. Разумное начало в государственном аппарате восторжествовало, гип-гип ура! Понятно, что произошла банальная битва жабы с гадюкой, но результат положительный.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и заложил руки за голову. Свершилось. Долго же они раскачивались в Петербурге. Но лучше поздно, чем никогда. Может, теперь мы будем воевать не только упрямо и героически, но и разумно?

Агнесс вопросительно взглянула на меня, видя, как изменилось мое лицо.

— Что там, Женя? Что-то важное?

Я протянул ей телеграмму.

— Очень важное, дорогая. Чрезвычайно. Кажется, у нас появился шанс, что эта война перестанет быть чередой сплошных глупостей и предательств. По крайней мере, на самом верху.

* * *

Подробности об отставке Алексеева узнать хотелось, но работа важнее. Никуда сплетни не денутся, а раненые уже начали поступать. Да и управление в ручном режиме неизбежно на новом месте: постоянно надо решать вопросы, что и куда деть, где кому и когда работать. Звукоизоляцию я оценил в прошедшую ночь. Когда не надо представлять, что все твои действия моментально становятся достоянием окружающих, это сразу приносит в жизнь нотку комфорта.

Мы с Михеевым как раз обсуждали размещение рентгеновского кабинета, пришел Бурденко.

— Извините, там двух раненых в психозе привезли, один очень возбужденный. Просят посмотреть.

— Идем.

На войне психические расстройства, можно сказать, норма жизни. Постоянный страх, грязь, кровь, смерть… Кто угодно сорвется. Психиатра у нас нет, но лекарства кое-какие держим: для временного облегчения хватает. Вошли в смотровую.

Ранения у обоих солдат были ерундовые, медсанбатского уровня. У одного — поверхностная рана от шрапнели на бедре, у другого — сквозное пулевое на предплечье. Но дело было не в ранах, а в их состоянии. Первый, по словам сопровождавшего их фельдшера, сидел на обочине дороги и монотонно раскачивался, что-то бормоча. Второй — лежал рядом с повозкой и отбивался от всех, кто к нему приближался, так что для его же пользы пришлось раненого связать.

Мы с Михеевым осмотрели их. Первый — невысокий, худощавый, с грязным лицом и воспаленными глазами, всё время монотонно твердил:

— Они идут… Они идут… Снова идут… Нас всех перебьют… Всех… Всех…

— Развязывайте, — кивнул я на второго, молодого чернявого парня.

Тяжело вздохнув, фельдшер наклонился над раненым, и тот сразу начал закатывать глаза, рычать и корчиться на полу. Его движения были резкими, порывистыми. Ко всему, он пару раз ударился лбом об деревянный пол.

— Пожалуй, пусть пока так лежит, — распорядился я. — Я займусь первым.

Подошел к сидящему.

— Солдат, слышишь меня? — спросил я, склонившись к нему. Тот раскачивался, не отрывая взгляда от пола.

— Как тебя зовут? Где ранили? — продолжил я.

— Они идут… снова идут… — шептал он, никак не реагируя на мои слова.

Легкое прикосновение пальцами к его зрачкам подтвердило: реакция замедлена, взгляд невидящий. В груди — учащенное дыхание. Влажные ладони. Гипергидроз. Сердцебиение неровное. Такие к нам попадали если не каждый день, то раз пять в неделю — точно.

А вот второй… Стоило нам подойти к нему, активность сразу усилилась: он начал извиваться и снова ударился лбом о пол.

— Дай ему нюхательную соль, — сказал я.

Фельдшер принес флакон, открыл, и поднес к лицу бьющегося солдата.

Тот мгновенно затих, поморщился, и тут же, как по команде, снова заорал и забился.

Я подошел ближе.

— Как-то не очень убедительно, — сказал я спокойно. — Любительский уровень. Так что попытка не засчитана. Жандармерия точно не поверит.

Солдат замер, плотнее зажмурив глаза.

— Продолжай, конечно, — сказал я, обойдя его сбоку. — Но учти, притворяться долго, особенно когда под постоянным наблюдением, не получится. Так что последний шанс у тебя признаться.

Он замер, дернулся, и открыл глаза.

— Простите, ваше сиятельство… — пробормотал солдат, теперь уже нормальным голосом. — Я… не могу больше… Страшно… Я думал, если… если с ума сойду, отправят домой… На всё согласен, только не туда! Христом-богом молю!

Ну вот куда его? Я после самострельщика, сданного жандармам, долго успокоиться не мог. Теперь этот. Маменькин сынок, совсем еще мальчишка. Смотрю на Михеева — тот изображает пристальный интерес к пятну на потолке. Правильно: я начальник, мне и решать.

— Ладно, — сказал я. — Могу взять санитаром. На испытательный срок. Одно нарушение — и марш обратно, на передовую. Ясно?

Он опустил голову и молча кивнул.

— Развязать, рану обработать, и в распоряжение главной медсестры Волконской. Я с Надеждой Андреевной позже поговорю. А этого, — я указал на первого, всё ещё безучастно качающегося, — в изолятор. Хлоралгидрат, полграмма внутрь три раза в день, наблюдение. Ну что, Александр Васильевич, займемся более привычными делами? Собирайте врачей, пойдем на обход.

Глава 15

ЛОНДОНЪ, 27 мая (9 іюня). ВЪ «Daily Mail» появилась сегодня спеціальная статья, подъ заглавіемъ «Набѣгъ Японіи на русскія владѣнія»; въ этой статьѣ разсказывается о тайной экспедиціи, отправляемой Японіей въ Камчатку и Беринговы острова, причемъ говорится, что Россія понесетъ вслѣдствіе этой экспедиціи убытокъ въ 15 милліоновъ рублей, лишившись богатыхъ тюленьихъ промысловъ.

Дикая расправа

26 мая мещ. Марія Васильева Баберкина вмѣстѣ съ двумя малолѣтними дѣтьми проходила по Уланскому переулку, гдѣ её встрѣтила цеховая Вѣра Алексѣева Шамшенкова. Послѣдняя неожиданно набросилась на Баберкину, сорвала съ нея шляпу и, съ крикомъ: «японка, японка», стала изъ-за какихъ-то старыхъ счетовъ таскать её за волосы. Дикую расправу прекратилъ городовой. Полиція обо всёмъ этомъ составила протоколъ.

Вошли мы в ритм довольно быстро. Наверное, за неделю. Да и работали теперь примерно как эвакогоспиталь, то есть база фронта. Наличие рентгеновского аппарата вознесло нас на высший уровень. До госпиталя доходили большей частью сложные ранения, рутина застревала по дороге. Впрочем, этому обстоятельству я был только рад: врачи займутся серьезной работой и опыт будут набирать не в потогонке у стола, производя одну ампутацию за другой, а оперируя трудные случаи.

Сумасшедшие и самострельщики вместе с легкоранеными в госпиталь теперь попадали крайне редко. В разы меньше. Впрочем, команду для помощи по хозяйству Жиган сформировал давно, если надо будет, найдем возможность пополнить ряды желающих послужить отечеству чуть поодаль от переднего края.

Но попадался и самотек, как без этого. Даже лейб-медикам иногда приходится волею случая лечить людей простых и нетитулованных, что про нас говорить?

Сижу спокойно, пишу умное письмо профессору Оппелю. Владимира Александровича я знал давно, он был одним из слушателей Военно-Медицинской академии, отозвавшихся на призыв поехать на периферию бороться с сифилисом и прочей напастью. С тех пор он успел защитить докторскую и заматереть. И стажировку в Базеле пройти смог. А теперь он заинтересовался предложенной мною системой медицинской эвакуации и вступил в переписку по этому поводу.

И тут мысли о спасении жизней десятков тысяч солдат нагло прерывает аккуратный стук в дверь.

— Да! Входите! — крикнул я, откладывая ручку в сторону.

Ага, нашли самого молодого — Бурденко, и послали под танки. Знают, что когда я работаю в кабинете, лучше не беспокоить.

— Евгений Александрович, там полковника привезли, пулевое ранение живота. Просят в приемное.

— Николай Нилович, меня звание волнует мало. Можете в следующий раз не утруждать себя.

Но это так, ворчу просто. Моя очередь сегодня, никуда не денешься.

Даже на первый взгляд понятно — явно не рядовой. Их пачками отправляют, в сопровождение дают в лучшем случае фельдшера. А тут целых два поручика при участии штабс-капитана в группе поддержки. Впрочем, разговаривать я предпочел именно с медиком. От офицеров толку в этой ситуации нет.

— Что случилось?

— Полковник Михайлов был ранен сегодня утром при отражении атаки. На полковом пункте наложена повязка… — он взглянул на ходики, висящие напротив входа, — четыре часа назад.

Блин, надо было просто доставить раненого в медсанбат. Вместо этого наверняка устроили совещание, послали нарочного к старшим товарищам, ждали ценное указание, потом трясли его сюда, чтобы содержимое пробитого кишечника поувереннее заполнило брюшную полость. Зато доставили в элитный госпиталь. Молодцы.

— Показывайте.

Полковник лежал на носилках, лицо бледное, но решительное. Здоровый дядька. Наверняка любит поесть, подумал я, глядя на живот. Заметный такой, месяцев на семь тянет. Хотя сам раненый — не толстяк. Чтобы надуло от перитонита за столь короткое время — вряд ли. Ладно, вот фельдшер снимает грязноватые бинты. Отверстие чуть выше и левее пупка.

— Зовут вас как? — решил я наконец-то познакомиться поближе.

— Михайлов Илларион Кириллович.

— Живот болит?

— Конечно, — пробормотал полковник.

— Сейчас будет еще больнее, — пообещал я. — Но не надолго.

Введение зонда вызвало у пациента чувство радости, а врач получил информацию, что ранение проникающее. Симптомы раздражения брюшины — слабоположительные. Крови не так много, но плотное образование внутри не дает покоя. Полковник, видимо, прочитал мои мысли.

— Живот у меня… растет уже год. Пиво люблю. Думал — пора заканчивать…

— Показатели? — спросил я, не поворачивая головы.

— Сто десять на шестьдесят пять, пульс девяносто, температура тридцать шесть и девять.

Ага, давление держит. Уже легче.

— Готовить к операции. Пригласите доктора Гедройц.

— На перевязках, — ответил Бурденко. — Можно, я ассистировать буду?

— Почему нет?

Дальше всё по классике: пациенту наркоз, срединная лапаротомия, поиски повреждения. К счастью, пулю нашли в сальнике. Вроде и хорошо, но никто не отменял отдаленных последствий ударного воздействия.

— Ну что, Николай Нилович, глянем, что там? — спросил я Бурденко. — Подозрительный живот.

Ассистент только кивнул. Понятное дело, что вопрос риторический — оперирующий хирург все решает.

Ну что же… Этого следовало ожидать. Опухоль. Огромная, округлая, светло-желтая, с гладкой поверхностью, словно обтянутая тонкой плёнкой. На ощупь — мягкая, эластичная. Колышется. Никакой жесткой инфильтрации, никаких узловатых образований.

— Доброкачественная, — пробормотал я вслух. — Смотрите внимательно.

— Доброкачественная? — переспросил Бурденко, сдвинув брови.

— Обратите внимание на края, — я провел пальцем по краю опухоли. — Она четко отграничена, не прорастает в соседние ткани. Видите, как легко её отслоить тупым путем?

Я осторожно поддел её пинцетом. Опухоль отодвинулась, но осталась связана сосудистой ножкой, уходящей куда-то вглубь.

— Нет метастазов, — добавил я. — Лимфатические узлы не увеличены, брюшина чистая. Типичный случай доброкачественного процесса. Вероятнее всего, липома.

— Липома таких размеров? — удивился ассистент.

— В брюшной полости всё возможно. Могла расти годами, а его «пивной живот» был всего лишь её маскировкой. — Я глянул на Бурденко. — Николай Нилович, прошу зажать питающие сосуды. Будем её удалять.

— Прямо сейчас⁈

— Нет, пациент подождет до Москвы. Или куда его там эвакуируют. Прямо сейчас! Запомните Николай Нилович. Нет «наших» и «ненаших» болезней. Отвечаем за все, включая близорукость.

Бурденко заулыбался. Под маской не видно — это у него такие лучики вокруг глаз появляются. Милота. С большой буквы М.

Операция затянулась. Разделить опухоль без повреждения окружающих сосудов оказалось непросто. Вырезать пришлось по миллиметру, отслаивать тупым путем, пересекать ножку. Зато, когда я наконец вытянул её наружу и бросил в лоток, в операционной повисла тишина.

— Взвесим потом, — буркнул я, чувствуя, как от напряжения свело плечи. — Может рекорд получится. Похоже килограмм тут, а то и побольше. Николай, проверяем еще раз всю полость. Никаких признаков прорастания?

— Чисто.

— Прекрасно. Наложить дренаж и зашиваем. Если инфекция не доберется, наш полковник ещё поживёт. И включите его в список на панацеум. Как только придет новая партия — ему первому.

* * *

Красный Крест всё чаще вспоминал про нас. Прислали еще персонал: трех врачей, шесть сестер милосердия, четверых фельдшеров. Красота, да и только. Сейчас введем в курс дела, я и выходные смогу организовать. Отдыхать надо людям. Всем, кроме начальства.

Но с пополнением приехал Боткин. Я сразу понял, что это знак нехороший. Слишком уж щедрый подарок он подогнал. Поэтому, когда мы пошли в мой кабинет выпить чаю, я ждал любой пакости. А что, Трепов тоже хорошо ко мне относился, а приказали, и выгнал нас на улицу. Мало ли какие пожелания начальство Боткину высказало, вот он и решил подстелить соломки.

— Присаживайтесь, Евгений Сергеевич, рассказывайте, какая плата будет за все эти подарки, — сказал я, показывая на диванчик у стола с самоваром.

— Версия о моем хорошем расположении не рассматривается? — Боткин улыбнулся, но я сразу понял — это для отвода глаз.

— Разве что как из области фантастики, — вернул я ему усмешку. — Наливайте себе чай, уже должен завариться.

Он не спешил, отрезал ломтик лимона, осторожно выжал в чашку. Не торопится говорить, держит паузу.

— Хочу просить вас помочь провести совещание главных врачей наших полевых госпиталей. У вас и опыт организации таких мероприятий есть, да и что там, вы — самый титулованный доктор на этой войне. К вашим словам прислушаются. Ведь ваши приказы об организации эвакуации показали, что вы владеете вопросом лучше остальных.

— Хватит петь дифирамбы, — я не сдержал улыбки и внутренне расслабился. — Обмен опытом — дело нужное, чтобы люди не варились в собственном соку. Но у меня нет места. Это же примерно полсотни человек — их надо расселить, накормить. Да что там, собрать такое количество гостей можно только под открытым небом. Нет даже завалящего зала. Мы планерки с врачами вот в этой комнатушке проводим, на ногах, потому что стулья поставить некуда.

— Организационные моменты Красный Крест берет на себя. От вас — только выступления и желательно, выпустить по итогам учебную брошюру.

— Как говорит мой завхоз, трындеть — не мешки ворочать, — улыбнулся я. — Брошюру тоже выпустим. Давайте подумаем над темами выступлений. Могу взять на себя основной доклад, модерацию…

— Простите, что⁇ — не догнал Боткин

Опять из меня вылезает из будущего.

— Ведение конференции главных врачей. Мы так в швецарской больнице выражаемся.

— Ясно, продолжайте.

— Врачи наши могут выступить. Допустим, пять докладов. Вот вам и мероприятие на один день. Утром начнем, после обеда закончим. Успеем пообщаться кулуарно.

— Вы даже не спросите, когда?

— Да хоть завтра. Просто сегодня день расписан, у меня две операции запланировано.

— Значит, готовьтесь. Совещание — через десять дней. Красный Крест займется рассылкой приглашений и размещением гостей. Место — зал крытого рынка у Мукденского вокзала. Условия, конечно, не как в Зимнем дворце, но места хватит.

Мнда… На рынке я еще не выступал. Впрочем, война, все ясно.

— Ну вот, — протянул я. — Говорю же, не просто так вы появились. Впрочем, вам удалось меня успокоить. Выступать — не впахивать. Если ещё и обед предусмотрен, вообще будет сказка.

— Обед и фуршет, — уточнил Боткин, подливая себе чаю. — На средства Красного Креста.

— Да вы меня балуете, Евгений Сергеевич, — сказал я, теперь уже откровенно улыбаясь. — Только просьба одна: никаких политических речей. Медицина — это главное. Пусть война идет своим чередом, а мы займемся спасением её жертв.

— На это и рассчитываю, — согласился Боткин. — Тем более, что совещание под эгидой Красного Креста. Ваши идеи ценят не за риторику, а за практическую пользу.

Я кивнул, сделал глоток горячего чая и на мгновение задумался. Вряд ли Боткин ограничится одной просьбой. Но если вторая будет такой же разумной, как первая — это редкая удача в здешних местах.

* * *

Совещание главных врачей госпиталей началось с типичного хаоса. Люди собирались, обменивались рукопожатиями, переговаривались, а кто-то пытался найти место поближе к кафедре, чтобы лучше слышать выступающих. Поначалу всё напоминало скорее шумную ярмарку, чем собрание опытных медиков, но постепенно в зале воцарился порядок. Красный Крест постарался: помещение на Мукденском вокзале было просторным, на столах — чай, бутерброды, а в углу — корзина с фруктами.

Я был заявлен первым выступающим, что меня полностью устраивало. «Доложиться» и потом слушать остальных — куда приятнее, чем сидеть в напряжении, ожидая очереди. Мой доклад был посвящен организации эвакуации и принципам сортировки раненых — в духе моего письма профессору Оппелю. Я говорил спокойно, уверенно, подчеркивал важность чёткого распределения потоков пациентов, упоминал необходимость сортировочных постов и полевых госпиталей. Медики слушали, кто-то записывал.

— Однако, — продолжил я, — при всей важности эвакуации ключевым остаётся качество первичной обработки ран. В частности, хочу отдельно упомянуть запрет на ушивание огнестрельных ран при транспортировке. Это необходимо для предотвращения газовой гангрены…

И тут кто-то выкрикнул из зала:

— Преступление это! — голос был резкий, молодой. — Оставлять солдат с открытыми ранами — прямой путь к смерти от инфекции!

Шум поднялся мгновенно. Кто-то поддержал крикнувшего, другие возмущённо зашикали. Я поднял руку, призывая к тишине.

— Коллеги, прошу спокойствия, — уверенно ответил я. — Не надо путать первичную хирургическую обработку раны с ушиванием. Последнее закрывает рану и создаёт идеальные условия для анаэробной инфекции, а именно — газовой гангрены. Это не теория, а практика, основанная на статистике. Примерно половина всех случаев газовой инфекции, приводящей к гибели пациентов, связана именно с преждевременным ушиванием. Поэтому мы должны обрабатывать раны антисептиками, оставлять их открытыми для дренирования и проводить повторные перевязки. Только так можно спасти жизни.

Гул затих. Я видел лица коллег — кто-то соглашался, кто-то продолжал недовольно хмуриться, но большинство, судя по всему, понимали эту позицию.

После моего выступления слово взяли другие. Говорили о ранении суставов, о применении панацеума — новинки, только-только начавшей своё триумфальное шествие по госпиталям. Прозвучал даже доклад по использованию рентгеновского аппарата в полевых условиях — поделились опытом применения присланного из Питера оборудования.

К трибуне вышел и Бурденко. Пора человеку набирать опыт публичных выступлений, в будущем ой как пригодится. Он рассказал о случае интубации в полевых условиях. Это я ему подкинул тему. Он долго расспрашивал меня, как оказалось, не зря. Даже трудности с манжетой на первых порах осветил. И о необходимости поиска миорелаксантов тоже поведал. Слушали его, будто речь шла о полете на Луну, хотя демонстрировался и ларингоскоп, и трубки.

Но самое интересное началось уже в кулуарах. Некоторых главврачей я знал лично — приходилось пересекаться раньше в штабе. Кругом жужжали разговоры, обсуждали услышанное, спорили, кое-кто переходил на повышенные тона. И вдруг я услышал знакомое слово.

— … панацеум… Что за панацеум такой? Нам даже не говорили, что его должны поставлять.

— Как это? — я тут же подошел к группе врачей. — Панацеум вам не поступал?

— Нет, — нахмурился худощавый доктор с небольшими усами. — Слышали, что есть какой-то препарат, но никто его не видел.

Я выругался про себя.

— Мы тоже не получали, — подал голос другой, лысый как биллиардный шар, но с шикарными бакенбардами. — Все разговоры идут, а нам — ничего. Говорят, что в больших госпиталях он есть. У вас ведь есть, профессор?

Медленно кивнул, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.

— Поступал. Но партия небольшая. Обещали ещё, но…

Значит, где-то на пути сюда панацеум исчезает. Возможно, расхищают. Причем в таких количествах, что препарат доходит только до крупных госпиталей, вроде моего. Кто-то быстро понял, что это — золотая жила. Вот и устроили себе сладкую жизнь. А теперь я им кое-что устрою!

И лучше всего отдать это профессионалам. Есть жандармерия, есть пограничная стража под началом генерала Чичагова. Вот им и карты в руки, они знают, где копать и что искать.

— Евгений Александрович? — прозвучал голос за спиной. Я обернулся и увидел знакомое лицо. Доктор Горбунов, из первого набора московской скорой. Ну вот, мир тесен, лишний раз в этом убедился.

— Михаил Александрович! — я пожал его руку. — Очень рад вас видеть! Какими судьбами?

— В медсанбате тружусь, недалеко отсюда, — усмехнулся он новому термину, который с моей подачи начал быстро распространяться. — Вот решили прислать меня сюда за опытом и свежими знаниями. А вы, как всегда, в центре событий.

— Давно я не видел лица, на которое можно положиться. Как у вас там дела?

— По-всякому. Да что рассказывать, вы и сами в такой же ситуации работаете. Приезжайте, Евгений Александрович. Показал бы вам, как мы обосновались. Может, что полезное подскажете.

Горбунов грустно на меня смотрел. Понятно. Приехать мне надо не просто так. А с медицинскими инструментами и лекарствами. Помочь коллеге.

— Да куда я денусь? — я улыбнулся. — Для ветерана «Русского медика»… Но, коль скоро вы здесь, приглашаю к нам.

Глава 16

Японская самонадѣянность

Японскій посланникъ въ Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатахъ, спрошенный американскими журналистами на дняхъ на выставкѣ въ Сенъ-Луи о томъ, на какихъ условіяхъ Японія согласилась бы выступить въ переговоры съ Россіей, чтобы покончить войну, отвѣтилъ: «Японія можетъ допустить переговоры только при условіи, что Россія согласится очистить всю Манчжурію и изъявитъ готовность принять условія, которые Японія заявляла до началъ войны».

ЛОНДОНЪ Виконтъ Гаяши опубликовалъ нижеслѣдующія телеграммы изъ Токіо:

Утромъ 2 іюня владивостокская эскадра, состоявшая изъ крейсеровъ «Россія», «Громобой» и «Рюрикъ» появилась въ Японскомъ море и напала на нѣсколько японскихъ транспортовъ. «Хиташимару» затонулъ, при чёмъ спаслось лишь немного людей; «Садомару» получилъ ударъ миной, но не затонулъ, и полагаютъ, что большинство экипажа спаслось. Участь «Изумимару» пока неизвѣстна. Русская эскадра 3 іюня видна была въ сторонѣ острова Оки.

Горбунов пробыл у нас два дня — как и полагается нормальному человеку в отпуске: с восторгом ходил по палатам, хвалил всё подряд, но к концу пребывания заметно потух. Оно и понятно. У нас всё-таки монастырь, пусть и переделанный, а у них — палатки, грязь, и канонада в придачу. Против такого фона даже казенная занавеска в приемном покое смотрится предметом роскоши.

Уезжал он почти в унынии. Я пообещал помочь. Давать посулы — простое дело. Особенно если потом о них забыть. Только вот я не забыл.

Несколько дней я был в полной запарке, крутился с утра до ночи. Рентгеновский аппарат, подарок Склифосовского, работал почти круглосуточно, позволяя врачам творить чудеса диагностики, пришла новая партия панацеума. Но как только выдалась передышка, я решил всё-таки выполнить обещания, данные Горбунову. Доктора там скоро исключительно молитвой и добрым словом лечить смогут. Не хватает элементарного: перевязки, дезинфекции, одежды персонала. Да что там, даже стрептоцида и зеленки, которой у нас просто завались, нет. Катаемся, словно сыр в масле.

— Завтра еду к Михаилу Александровичу, — сказал я вечером Агнесс, когда мы сидели в моей келье-кабинете, наслаждаясь элитным китайским чаем. — Думаю, пробуду там пару дней. Посмотреть, помочь, отвезти им самое необходимое. А то обещал, а выполнять вроде и не собираюсь.

— Я с тобой, — ответила она. — Что нужно собрать?

— Уже ничего. Всё готово. Может, останешься? Со мной Бурденко хочет ехать. Поможем там, и назад. Передовая рядом, как бы чего не вышло.

— Знаю я вас, только дай волю, сразу вечеринки с дамами устраивать начнете. Я слышала, там сестрой милосердия тоже какая-то княжна служит, — Агнесс внимательно и со значением на меня посмотрела. Я поперхнулся чаем, закашлялся. — А мне здесь сиди и думай, где там муж развлекается.

Супруга постучала мне по спине, кашель прошел.

— Княжна⁈ На передовой? Да быть не может. Тебя ввели в заблуждение!

— Но тем не менее… Я настаиваю.

Если женщина чего решила, то лучше не сопротивляться. Пусть едет, будет кому помочь, если что.

В штабе я узнал, что медсанбат Горбунова никуда не делся, стоит там же, где и был. Выпросил провожатого. И с утра, первого июля, погрузив все на двуколку, мы отправились на передовую.

Дорога, конечно… Наше традиционное секретное оружие, верный союзник всех защитников отечества. Ямы, колея, из которой не выехать, разбитые обочины, и прочие радости, делающие даже короткое путешествие полным незабываемых впечатлений. И все эти «первая колонна марширует», встречающиеся то тут, то там. Звуковая дорожка: рёв команд вперемешку с матерком, ржание лошадей, и канонада, по которой можно сверять расстояние до фронта.

Медсанбат Горбунова располагался в нескольких довольно ветхих больших брезентовых палатках, растянутых прямо на земле, укрытых за небольшим холмом. Ни о каких шести километрах от передовой, похоже, речи не было. Даже мы на прошлом месте и то дальше от линии соприкосновения находились. Пора эвакуироваться отсюда, от греха подальше. Об этом я и сказал Горбунову, сразу же после как мы встретились.

— Знаю всё, — вздохнул он. — Сколько уже пытался… Нет подвод, не нашли еще место, подождите, не до вас. А тут…

Да уж, трудно не заметить. Сортировочная площадка забита, очередь возле нее напоминает толпу у винного магазина во времена борьбы с пьянством: санитаров не хватает, фельдшеры мечутся, как тараканы при включенном свете.

Война войной, а подарки — по расписанию. Мы сгрузили гостинцы прямо у аптечной палатки, чтобы далеко не носить. И пошли инспектировать жилище начальника. А как же, ведь от того, какой чай пьет командир и чем его закусывает, многое зависит. Результат был признан удовлетворительным.

— Евгений Александрович, а не согласитесь ли провести показательную операцию? — закинул удочку Горбунов, когда я окончательно расслабился после демонстрации гостеприимства. — Многим нашим коллегам было бы полезно, так сказать…

— Не знаю, что новое я смогу показать, но с удовольствием поучаствую.

А что, накормили — пора отрабатывать. Мне выдали почти новый хирургический костюм из личных запасов главного врача, и мы пошли к палатке-операционной. Здесь работа кипела. Ампутации фигачили как в донаркозные времена, когда скорость являлась главным критерием.

Мне же доверили осколочное ранение живота, да еще и дали двух ассистентов, чтобы опыта набирались. Звали коллег Андреем Викторовичем и Олегом Ивановичем. Впрочем, я быстро забыл, кто из них кто. Всё равно акция разовая, вряд ли мы еще встретимся. Признаваться в этом не стал, но быстро перешел на обезличенное «доктор», чтобы не путаться.

А канонада знатно мешает. Отвык я от такого звукового сопровождения. Зато ассистенты вообще внимания не обращали. Тем более, что в нашу сторону и не стреляли.

Уж не знаю, что там коллеги хотели нового увидеть. Кишечный шов один на всех, лигатуры на сосуды накладывают во всех странах примерно одинаково. Так что отстоял операцию, поговорил по ходу действия с докторами. Пригласил к нам на стажировку. На самом деле это ни фига не награда, практически любой может подать заявку и приехать в Базель. Просто уже все заинтересованные лица знают, что многие как приезжают, так и уезжают. Жопоруки вылетают мгновенно. А так, есть знания и желание учиться — милости просим. Поэтому я с барского плеча и зову всех встречных. Думаю, после здешнего ада «Русская больница» им курортом покажется.

* * *

Мы уже заканчивали, как кто-то истошно завопил прямо под палаткой: «Японцы!!!».

Вот тут мои коллеги, что называется, оживились. Один даже дернулся к выходу.

— А ну стоять! — сказал я, не повышая голоса, но таким тоном, что все замерли. — Как говорил наш гимназический учитель: «Звонок не для вас». Мы заканчиваем операцию в любом случае. Единственная уважительная причина, чтобы хирург отошел от стола до завершения — это его смерть или внезапное тяжелое заболевание. Ни того, ни другого, насколько я вижу, не случилось. Продолжаем!

Если честно — спина взмокла в ту же секунду. В ногах появилась слабость. Одно дело рассуждать о врачебном долге, находясь в относительной безопасности. И совсем другое — когда неизвестно, сколько у тебя осталось секунд до встречи с ротой восточных товарищей. Но, черт подери, отступать от своих же правил — значит, потом самому себе в глаза не посмотреть.

Мы закончили шить почти бегом. Не рекорд, но близко к тому.

Больше всего меня интересовало, где Агнесс. Их вместе с Бурденко отправили на перевязки. Так что я размылся и сразу бросился к ним.

Но не добежал. Прямо на меня выскочили два японца с «арисаками». Штыки примкнуты, всё как положено. Похоже, ребята и сами не поняли, куда они попали. Глаза у них были по пять копеек, почти круглые. Но на нашего солдата с окладистой бородой налетели грамотно, сразу с двух сторон.

И, как назло, вокруг одни некомбатанты, люди без оружия. А эти гаврики сейчас на адреналине покрошат в мелкую капусту всех встречных, потом в свое оправдание скажут, что не заметили. Незначительный эксцесс, на войне таких в день — десятки. Ну, погиб князь, невелика беда. У государя и этого добра в достатке, не обеднеет. Напишут некрологи, и забудут через три дня.

Наш парень одного нападавшего ранил, да так, что тот винтовку из рук выронил. Но это был единственный успех. Второй японец пырнул его в правый бок, и я сразу представил, как штык проколол кожу, проткнул печень, и движется к почке, задевая нижнюю полую вену.

И что я стою болваном? Был бы у меня пулемет, да умей я из него стрелять… А так — только голые руки.

В боевой транс я вошел мгновенно, стоило произнести «чок». О, как я люблю это чувство. Будто всё вокруг погружается в густой мед. Японец напротив меня вытягивает руку, толкает штык — медленно, очень медленно. Я вижу, как он моргает. Как напрягается кисть. Как у него на виске дрожит жилка.

До них — метров пять. Преодолеваю в полшага.

Первый удар — в солнечное сплетение. Тот, что со штыком, выгибается назад, винтовка летит вбок. Второй — в челюсть. Японец глохнет на лету, падает.

Из-за деревьев неспешно, как в замедленной съемке, выбежали еще трое японцев. Один даже успел выстрелить на ходу, пока я бежал к ним. Солдат с винтовкой наперевес мчался прямо на меня. Удар рукой — короткий, точный, в солнечное сплетение. Японец согнулся пополам, выронив винтовку. Еще один — сбоку, с занесенным штыком. Уклонение, захват руки, резкий рывок — и штык врага входит в его же товарища.

Я стоял, дыша, как сломанный мех. Руки дрожали. Мутило. Сейчас бы миску мяса, горячего, жирного — или в крайнем случае литр сладкого чая. Боевой транс отнимает силы без остатка.

— Евгений Александрович! — подбежал ко мне запыхавшийся Горбунов. — Вы в порядке? Не ранены? Сейчас казаки сюда придут, прочешут всё. Чёрт знает что творится! На нас уже заблудившиеся японцы выбегают!

— Вроде нет, — прохрипел я. — Где Агнесс?

— Вот же она! — показал он. — Ничего с ней не случилось.

И правда, идёт. Спокойная, сосредоточенная, как будто просто вышла прогуляться после обеда.

— Вроде да, — махнул я рукой. — Солдата этого в смотровую давайте, пока кровью не истек. Готовьте срочно к операции, сейчас подойду.

— Кто хоть будет это делать? — печально вздохнув, спросил Горбунов.

— Я останусь, помогу.

* * *

Агнесс уже подбежала ко мне.

— Ты опять дрался, — сказала она на ухо, обняв. — Я переживала.

— Всё закончилось, — ответил я, но чувствовал, как пульс еще пляшет где-то в висках. — Немедленно собирайся, бери Бурденко, и езжайте назад. Нечего вам тут делать.

— А ты?

— Здесь нужна моя помощь. Ты же видишь, они не справляются.

— Я с тобой, — голосом, не терпящим возражений, ответила Агнесс, разорвав объятия и отступая на шаг назад.

— Я сказал: поедете немедленно! Без обсуждений! — мой голос прозвучал громче, чем хотел.

Она чуть опустила голову.

— Хорошо, — тихо ответила, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Со стороны деревьев, откуда выбежали японцы, послышался шум. Будто кто-то ломится сквозь кустарник. Но мы даже насторожиться не успели, так как японцы вряд ли станут поминать богоматерь и святых угодников. Еще через десяток секунд на нас выехал вахмистр на вороном жеребце, а за ним — двое драгун.

— Здравия желаю, господа доктора, — произнес он, спрыгивая с коня и отдав честь.

— Здравствуйте, вахмистр, — кивнул Горбунов.

— Вахмистр Капленко, первая кавалерийская, — представился он и осмотрел место схватки. — Ух ты… А кто ж это так красиво поработал?

— Князь Баталов, — представился и я. — Лучше скажите, откуда они здесь взялись? Ведь вы их преследовали?

— Так точно, ваше сиятельство, — подобрался вахмистр. — Малый отряд заблудился, наскочили на наш дозор. Разбили их, но часть разбежалась по лесу, мы преследовали этих.

— Занимайтесь, — холодно бросил я.

Нечего здесь больше делать. Надо быстро что-нибудь съесть, чтобы не упасть в обморок от низкого уровня глюкозы, и идти оперировать того солдата, который нас и спас, приняв удар на себя.

* * *

Ранение оказалось сложным. Два часа мы провозились с раненым — и неудача. Он умер прямо на столе. Переливание не помогло, давление упало ниже критического, и сердце тихо остановилось. Вот так бывает. Делал всё правильно, а всё равно — не получилось. Значит, судьба такая. Или лимит везения на сегодня исчерпан.

Я молча вымыл руки и, не вытираясь, вышел наружу. Операционная за спиной пахла кровью и эфиром. Побрёл искать Горбунова.

Он стоял у своей палатки, рядом с ней соорудили небольшой навес. Там поставили импровизированный стол, на котором кипел самовар. Слышал, как кто-то жалуется на нехватку бинтов.

— Агнесс уехала? — спросил я, подходя.

— Да, — кивнул он. — Вместе с этим молодым доктором, Бурденко. Драгуны взялись их сопроводить, обещали довести до самых ворот штаба. Безопасность полная.

Я вздохнул с облегчением. Ошибкой было соглашаться на ее поездку сюда. Но теперь ничего страшного. С каждой минутой они удаляются от переднего края. И душа моя спокойна.

— В штаб дивизии сообщили? Если не выделят транспорт для эвакуации, утром поеду сам. И меньше шести километров от передовой не соглашайтесь ни за что. Лучше — больше. Вам надо заниматься своей работой, а не гонять солдат неприятеля по окрестностям.

— Сообщили, жду ответа. Кстати, обед уже почти готов. Прикажу принести?

— С этого начинать надо было, — проворчал я. — Известно ведь: коли доктор сыт, и больному легче.

— И то правда, — улыбнулся Горбунов.

Будто я перед операцией и не перекусил плотно. Такое чувство, что не ел неделю как минимум. Старею, наверное. На экстремальные развлечения всё больше энергии уходит.

Сидели с ним под навесом, пили чай, жевали хлеб с тушёнкой. Сортировка продолжала работу, где-то сзади кто-то кричал: «Черный! Относите!» — но мы не двигались. Горячий чай, хлеб и тишина — такому лучше не мешать. Потом я посмотрел на часы.

— Ну что, Михаил Александрович, пойдем, поработаем. Раненые сами себя не прооперируют.

— Ну вы же смогли.

— Не смешно. Я после войны, наверное, наберу каких-нибудь психологов, чтобы они научились бороться с выгоранием.

— В смысле? — удивился Горбунов.

— В прямом. Мы знаем, что там, на сортировке, полно «красных». Что они ждут. Что помощь им нужна. Но сидим, пьём чай, разговариваем. Не потому что бездушные. А потому что чувства — истёрлись. Износились. Чужое несчастье стало фоном. Мы к нему приспособились. Это и есть выгорание.

— А я не думал об этом, — пробормотал Михаил Александрович. — Немного стыдно стало даже. Вы правы, надо идти и работать.

* * *

Подводы подали утром, вовремя, и, казалось, с избытком. С ними приехал какой-то поручик из штаба. Вежливый, чистенький, с аккуратной щеточкой усов и видом человека, которого по случайности занесло на передовую. Я не успокоился, пока он не показал мне на на двухверстной карте точку, и сам отмерил расстояние. Восемь километров. Отлично. Пожалуй, так далеко ни один японец, даже самый напуганный, не забежит.

Мы выпили с Горбуновым чаю, попрощались. Посидели немного, не разговаривая. Он всё время посматривал в сторону палаток, где уже начинали собирать имущество. Потом мы обнялись, пожали руки — и я поехал.

Дорога домой была… тёплой. В прямом смысле: июльское солнце прогревало землю, пыль стояла столбом. Но меня это не трогало. Ни ямы, ни крики обозных — ничего не раздражало. Я как будто ехал в пузыре — видел всё, но не обращал внимания. Голова была пуста. Ни мыслей, ни планов. Просто ехал. И это, к удивлению, приносило покой.

Так неспешно и доехал до Мукдена. Странное дело, даже патрули меня ни разу не притормозили. Остановился я только у ворот монастыря. Навстречу выезжала повозка — раненых привозили, фельдшер сам сидел на козлах. Наверное бывал у нас раньше, узнал меня, привстал, козырнул.

У входа в приемное отделение стояла Вера Гедройц. Курила свою неизменную папиросу, держа её как какой-то приз. Увидев меня, прищурилась и кивнула:

— Доброе утро, Евгений Александрович!

— И вам того же, Вера Игнатьевна.

— Как съездили?

— Без особых приключений. А что, Агнесс ничего не рассказывала?

— Агнесс?.. — переспросила она, удивлённо глядя на меня. — Так вы же вместе уехали… Я как раз хотела спросить — где она от вас отста…

Глава 17

ГРАФЪ ТОЛСТОЙ О ВОЙНѢ

«Одумайтесь!»

Опять война. Опять никому не нужные, ничѣмъ не вызванныя страданія, опять ложь, опять всеобщѣе одурѣніе, озвѣрѣніе людей.

Люди, десятками тысячъ верстъ отдѣленные другъ отъ друга, сотни тысячъ такихъ людей, съ одной стороны буддисты, законъ которыхъ запрещаетъ убійство не только людей, но животныхъ, съ другой стороны христіане, исповѣдующіе законъ братства и любви, какъ дикіе звѣри, на сушѣ и на морѣ ищутъ другъ друга, чтобы убить, замучить, искалѣчить самымъ жестокимъ образомъ.

Но какъ же поступить теперь, сейчасъ? — скажутъ мнѣ, — у насъ въ Россіи въ ту минуту, когда враги уже напали на насъ, убиваютъ нашихъ, угрожаютъ намъ, — какъ поступить русскому солдату, офицеру, генералу, царю, частному человѣку? Неужели предоставить врагамъ разорять наши владѣнія, захватывать произведенія нашихъ трудовъ, захватывать плѣнныхъ, убивать нашихъ? Что дѣлать теперь, когда дѣло начато?

Но вѣдь прежде чѣмъ начато дѣло войны, кѣмъ бы оно не было начато, — долженъ отвѣтить всякій одумавшійся человѣкъ, — прежде всего начато дѣло моей жизни. А дѣло моей жизни не имѣетъ ничего общаго съ признаніемъ правъ на Портъ-Артуръ китайцевъ, японцевъ или русскихъ. Дѣло моей жизни въ томъ, чтобы исполнять волю Того, кто послалъ меня въ эту жизнь. И воля эта извѣстна мнѣ. Воля эта въ томъ, чтобы я любилъ ближняго и служилъ ему. Для чего же я, слѣдуя временнымъ, случайнымъ требованіямъ, неразумнымъ и жестокимъ, отступлю отъ извѣстнаго мнѣ вѣчнаго и неизменного закона всей моей жизни? Если есть Богъ, то Онъ не спроситъ меня, когда я умру (что можетъ случиться всякую секунду), отстоялъ ли я Юнампо съ его лѣсными складами, или Мукденъ, или даже то сцѣпленіе, называемое русскимъ государствомъ, которое Онъ не поручалъ мнѣ, а спроситъ у меня: что я сдѣлалъ съ той жизнью, которую Онъ далъ въ мое распоряженіе, употребилъ ли я её на то, что она была предназначена и подъ условіемъ чего она была ввѣрена мнѣ? Исполнялъ ли я законъ Его?

Такъ что на вопросъ о томъ, что дѣлать теперь, когда начата война, мнѣ, человѣку, понимающему свое назначеніе, какое бы я ни занималъ положеніе, не можетъ быть другого отвѣта, какъ тотъ, что никакія обстоятельства, — начата или не начата война, убиты ли тысячи японцевъ или русскихъ, — я не могу поступить иначе какъ такъ, какъ того требуетъ отъ меня Богъ, и потому я, какъ человѣкъ, не могу ни прямо, ни косвенно, ни распоряженіями, ни помощью, ни возбужденіемъ къ ней, участвовать въ войнѣ, не могу, не хочу и не буду. Что будетъ сейчасъ или вскорѣ изъ того, что я перестану дѣлать то, что противно волѣ Бога, я не знаю и не могу знать, но вѣрю, что изъ исполненія воли Бога не можетъ выйти ничего, кромѣ хорошаго, для меня и для всѣхъ людей.

Наверное, я долго стоял, пытаясь сообразить, что происходит. Агнесс вчера отправилась сюда, в госпиталь, вместе с Бурденко. И до сих пор — ни слуху, ни духу.

— Жиган!

Он словно ждал, когда я его позову, выскочил из-за угла, подбежал, натягивая картуз.

— Слушаю, Евгений Александрович.

— Запрягай. Самых свежих. Агнесс Григорьевна пропала. Едем искать.

— Сию минуту. Вы бы перекусили перед дорогой. Когда еще придется? А голодным ехать — последнее дело.

Я кивнул, соглашаясь. Пошел на кухню, помыл руки в умывальнике, вытер их поданным кем-то полотенцем. Сел за стол, и начал есть из стоящей передо мной тарелки. Что ел — даже не понял. Двигался, как автомат: ложка, хлеб, жевать, глотать. Наверное, весть о пропаже Агнесс уже успела разлететься по госпиталю, потому что никто не лез с неотложными делами и срочными вопросами. Даже Михеев с докладом не подошел. Но это я потом уже вспомнил, а сейчас сидел и ел, пока не понял, что тарелка пуста. Тогда я встал и пошел на улицу.

— Всё готово, Евгений Александрович! — Жиган подъехал ко мне. — Куда править?

— В штаб. Оттуда дать запросы по команде, не видел ли кто. Дальше — посмотрим.

Пока доехали, я уже немного не то чтобы успокоился, но пришел в себя. Первоначальная растерянность сменилась желанием действовать.

Кашталинского на месте не было, уехал в войска. Зато имелся начальник штаба, подполковник Одишелидзе. Я попытался пройти в его кабинет, но адъютант буквально повис на мне, не пропуская.

— Простите, ваше сиятельство, но велено никого не пускать.

Вряд ли кто способен остановить меня, я был полон решимости. Даже если потом меня под суд отдадут за то, что помешал деятельности штаба дивизии, но сначала мне надо найти жену. Я этого хлыща в мундире из генеральского сукна по стене размажу.

— Да вы что, поручик, на кулачках со мной драться будете? Немедленно сообщите господину подполковнику, что к нему князь Баталов, по неотложному делу. Я ведь не уйду.

Одишелидзе, наверное, услышал нашу перебранку, и вышел сам. Блин, краше в гроб кладут. Такое впечатление, что он как минимум неделю не спал. Даже щеки отвисли, а темные круги под глазами будто были нарисованы.

— Проходите, Евгений Александрович, — кивнул он.

— Извините, Илья Зурабович, но дело и вправду…

— Верю.

Он пропустил меня вперед, и закрыл за собой дверь.

— Присаживайтесь. Что у вас случилось? Только, пожалуйста, кратко. Забот и вправду невпроворот.

— Пропала жена.

— Агнесс Григорьевна? — встрепенулся Одишелидзе, и в его речи прорезался кавказский акцент. — Когда? При каких обстоятельствах?

— Вчера мы были в медсанбате у Горбунова. Там случилось нападение японцев, и я принял решение сразу отправить жену назад. С ней был помощник врача Бурденко. Сопровождали их драгуны… Сейчас, вспомню… Вахмистр Капленко, первая кавалерийская, с ним двое подчиненных. Было это примерно в три пополудни. Только что я прибыл в госпиталь и узнал, что ни Агнесс Григорьевна, ни Бурденко не вернулись.

— Капленко, — повторил подполковник, записывая фамилию на листке бумаги. — Со своей стороны обещаю полное содействие. Сейчас отправим запросы как в нашу дивизию, так и другие части Третьего Сибирского корпуса. О любых результатах дам знать, как только они появятся.

* * *

В штабе делать больше нечего. Это со стороны кажется, что свистнул командир, и все забегали. В жизни всё иначе: пока распорядятся, пока найдут, кто исполнит, пока тот приступит… Я в то время, которое здесь потратил бы на бесплодное ожидание, кое-что другое сделаю.

— Жиган, правь в Первую кавалерийскую. Там тоже медсанбат есть. Узнаем, что у них. Потом госпиталь. И еще…

— Евгений Александрович, — перебил он неожиданно мягко. — Лучше вы к нам поезжайте. Там и отдохнёте, и при деле будете. А я — поищу. Везде спрошу. В случае чего — вашим именем прикроюсь. А что, если в это время как раз весточка придёт? А вас нет…

Я помолчал. Он прав. Жиган везде пролезет, со всеми найдет общий язык. Я своим присутствием и помешать могу. Буду дергать, торопить, а от этого что-то важное пропустить можно.

— Ладно. Поехали.

В госпитале первым делом позвал Михеева. Он пришел, чуть помялся на пороге, будто не знал, с чего начать.

— Докладывайте, Александр Васильевич, что случилось за время моего отсутствия. Движение больных, запасы, происшествия. Как обычно.

Он вздохнул облегченно. Тихо, почти незаметно. Я сам предложил ему модель поведения. Вот он и начал рапортовать.

— Хорошо. Я сейчас переоденусь, минут через двадцать на обход пойдем.

До самого вечера я находил себе занятие: участвовал в перевязках, осматривал поступающих, отвечал на письма. Чем я только не занимался, чтобы минуты свободной не осталось, и не было времени начать жалеть себя.

Когда стемнело, Гедройц тихо взяла меня под локоть:

— Евгений Александрович, хватит. Пойдёмте, поешьте. За день ни глотка воды.

— Следите за мной? И разведенного спирта уже, небось, припасли?

— Да, в смысле нет, наливать не буду. А вот то, что приглядывали — это правда. Вы сейчас в таком состоянии, что можете натворить глупостей.

Я подчинился. Жевал механически, не ощущая вкуса. Даже не вспомнил потом, что ел. Только когда тарелка опустела, понял — надо вставать.

Лег, попытался уснуть. Но ничего не получилось. Я долго ворочался, но сон не шел. Думал выпить полстакана коньяка, но такими темпами и спиться не долго. И обычные способы — типа подсчёта овец — тоже не дали эффекта. Пошел за сараи, начал заниматься гимнастикой. И только когда руки от напряжения начали дрожать, обмылся и лег. Впрочем, сон, поверхностный и бестолковый, продлился недолго, часа полтора, и после этого я уже и не пытался отключиться.

Самое плохое было, что из штаба никого не появилось. Никто ничего не сообщил. Ни один связной не принёс ответа, ни одна бумажка не упала на стол с заветным «обнаружены», «доставлены», «живы». Будто забыли про меня. И Жигана нет… А хотелось хоть каких-то новостей.

Ага, легок на помине. Приехал. Я сначала услышал скрип колес, потом увидел его в открытом дверном проеме. Отставил кружку с чаем, пошел на встречу. Тит заметил меня и мотнул головой. Понятно, никаких результатов. Но я ждал подробностей.

— Был я у драгун, Евгений Александрович. Вахмистра нет. Там сильно не беспокоятся пока, мало ли куда их могло занести. Его непосредственный командир тоже отсутствует. За последнюю неделю через медсанбат проходила одна женщина, повариха опрокинула на себя кастрюлю с кипятком. В госпитале — никого.

— Вообще ничего?

— Сейчас. Я после этого поехал к доктору Горбунову. Там всё началось, у них и узнавать стоило. Верите — самого последнего китайца из прачки расспросил. Кто что видел, как да куда. Узнал только, что вахмистр поначалу был не совсем доволен. Ему сказали, что докторов сопровождать. А как увидел Агнесс Григорьевну, так сразу ус подкручивать начал. Но это дело такое, тут любую жабу красавицей считают, поскольку дам мало, а уж ее сиятельство… Завтра продолжу. Может, найдется кто из тех, что на дороге видел.

— Поешь, отдохни.

— Да я что, а вот лошадки… Но я, Евгений Александрович…

— Верю. Спасибо.

* * *

Утром примчался нарочный. Надежда, как всегда, поднялась первой, а вот весточка — оказалась глупее некуда. Высочайший визит. Император, как выяснилось, решил самолично прибыть в наши края. А нам предписывалось срочно подготовить госпиталь к визиту Его Императорского Величества Николая Александровича. Нет, эти цидулки насчет возможного визита царя и раньше приходили, но я их отправлял сразу в корзину для бумаг.

Вот на кой ляд он мне тут нужен? Траву красить и на деревья листочки зеленые клеить? И в обычное время не стал бы показухой заниматься, а сейчас — и подавно. Вон, Дмитрий Иванович Менделеев когда-то наоборот поступил — всякого хлама натаскал из подвалов Палаты мер и весов, чтобы император бочком протискивался, в результате новое помещение выделили. А мы займёмся тем, чем и должны — лечением.

Вообще-то странно, что это так долго держалось в секрете. Слушки ходили, но это дело постоянное. Даже когда я наместником был, государь ожидался на пороге чуть не каждую неделю. Но время шло, и появлялись новые «самые точные» сведения. Но тут — официальное уведомление, даже без «возможного визита». Значит, кто-то готовил, но в тишине. Видимо, ждали пока фронт под Мукденом устоится

А пока поеду в штаб. Раз цидулку про царя соорудили, и по моему вопросу найдется кому информацию дать. Мне жена важнее. А императора я уже видел, даже частично раздетого, без короны — ничего интересного.

Кашталинский вернулся из войск. Проводил совещание. Я сидел в приемной и ждал. Адъютанты и младшие штабные офицеры сновали туда и обратно, и в открывающемся дверном проеме сквозь сгущающийся табачный туман я видел, как возле большой карты появлялись всё новые лица, тыкающие указкой в разные ее части. Эта музыка будет вечной, вспомнил я полузабытую песенку. Первая колонна марширует на адском марше без конца.

Всё кончается, даже плохое. Кашталинский вышел в приемную, увидел меня, подошел, пожал руку.

— Пройдёмте, Евгений Александрович. Не хочу обсуждать это на глазах у всей канцелярии.

И он увлек меня по коридору, придерживая за локоть. Встреченные по дороге штабные замирали у стенок, пропуская нас. Мы свернули в боковое ответвление, пересекли две пустые комнаты и вошли в небольшое помещение, где стоял старенький ломберный стол и несколько разномастных стульев. На столе — самовар, чашки, даже варенье в розетке. Уюта не было, но попытка создать его — ощущалась. Не удивлюсь, если господа офицеры в минуту отдыха здесь и пулю расписывают.

— Увы, ничем пока порадовать не могу. Илья Зурабович доложил о результатах поисков. Нигде никто не видел.

Генерал разговаривал со мной каким-то совершенно не военным голосом, почти домашним. И то, что начштаба по имени-отчеству назвал, тоже вроде говорило о личном отношении к делу.

— Благодарю за заботу, — сказал я. — Мы тоже предпринимаем некоторые усилия. Увы, пока без результатов.

— Знаете… — он сделал паузу, — если позволите, скажу прямо. Отсутствие тел — это уже добрый знак. Агнесс Григорьевна некомбатант. Бурденко — тоже. Японцы, как правило, гражданских из Красного Креста не трогают. Даже при захвате. Так что если попали в плен — мы скоро узнаем. Давайте подождем.

— Еще раз огромная благодарность за помощь, — я встал, не дожидаясь намека от Кашталинского, что времени нет.

— Если бы не завтрашний приезд государя, я бы больше сил на поиски бросил, — развёл руками генерал. — Но, увы…

— Подождите. Завтра? Мне не называли даты.

— Телеграмма пришла меньше часа назад. Из Харбина он уже выехал. Секретность, понимаете. Даже я узнал последним.

Блин, вот только высочайших визитов мне не хватало. Вот теперь всё. Осталось ковровую дорожку постелить и оркестр поставить. У нас горят люди, исчезают врачи, а нам велено удостовериться, что самовар свежий, и трава ровно стрижена.

* * *

Я вернулся в госпиталь, и снова попытался занять себя работой. Но подвергся атаке со стороны единственных сотрудников, имеющих на это право. Гедройц и Михеев поймали меня в перевязочной, когда оттуда вынесли очередного пациента. Зашли и прикрыли за собой дверь.

Сбросил перчатки и начал мыть руки. Общественность молчала, и я разговор не начинал. Они пришли, им и надо. Первым не выдержал Михеев. Впрочем, я успел заметить, как Вера слегка толкнула его локтем.

— Вам надо отдохнуть, — выпалил он. — Мы настаиваем!

— С чего бы? — с долей сарказма спросил я, вешая полотенце. — Нам надо готовиться к визиту Его Императорского величества. Вы знаете, что он посетит наш госпиталь?

— С того, что вы ночь не спали, — добавила княжна. — Не упорствуйте, Евгений Александрович. Прекращайте изводить себя. Вы уже отдали все распоряжения. Всё сделано. Пойдите… просто побудьте один. Никаких сложных и срочных операций нет — на фронте затишье.

Я подумал, кивнул, и пошел в свою келью. Присел на край лежанки, и потянулся за стаканом с водой, прикрытым сверху блюдцем — чтобы насекомые не падали. Подумал, и положил рядом открытый блокнот и карандаш. Мало ли что в голову придет.

Закрыл глаза. Подышал глубоко и медленно. Почти сразу стало легче. В голове — пусто. Просто тихо. Никаких голосов, приказов, криков раненых. Будто вся вселенная ненадолго взяла паузу.

Когда открыл глаза, прошло, наверное, минут двадцать. С улицы доносились привычные звуки: кто-то ругался у приёмного, кто-то что-то тащил по гравию. Жизнь шла. Без меня не развалилась.

Посмотрел на каракули в блокноте. Интересно, раньше такого не было вроде. Это что, бензольное кольцо? А что значит эта закорюка? Азот? Тогда кольцо пиридиновое. Так, от четвертой позиции… Кислород? И тут в голове ясно и четко всплыло: гидразид изоникотиновой кислоты. Который и есть изониазид, простое и эффективное средство от туберкулеза. Это сколько же лет я вспоминал эту формулу? Страшно подумать даже. Уже брат царя успел умереть, а я все мучился… Конечно, остается вопрос синтеза, но для этого у меня есть господин Антонов, который после инсулина и крови начал потихоньку бронзоветь. Вот я его сейчас расшевелю!

Схватил листок бумаги, и приступил к раздаче ценных указаний в стиле срочных телеграмм: вещество срочно соорудить, и начать исследования по воздействию на основные группы микроорганизмов, в частности, на микобактерии, открытые Кохом двадцать с лишним лет назад.

Вот и царский визит в пользу пойдет! В свите наверняка найдется кто-то, годный на роль почтальона. Обычному пути я не доверяю. Мало ли кому захочется узнать, а что там интересного я написал.

Затопали чьи-то ботинки. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли. Михеев. Лицо перекошено, глаза по пять копеек.

— Евгений Александрович! Там… Бурденко!

Глава 18

ВОЙНА. Японскіе шпіоны у Нарвы «Нарвскій Листокъ» передаетъ, что на ст. «Везенбергъ» желѣзнодорожный жандармъ встрѣтилъ бродячаго шарманщика и его сотоварища съ ручной обезьянкой, одѣтыхъ въ болгарскіе костюмы. Жандарму субъекты показались подозрительными, и онъ пригласилъ ихъ въ станціонную контору, гдѣ они предъявили паспорта на имя болгарскихъ подданныхъ. Темъ не менѣе, у нихъ былъ произведенъ обыскъ, причемъ внутри шарманки найдены планъ мѣстности и дорогъ между Нарвой и Везенбергомъ, разные инструменты, съемки плановъ и т.д. Видя, что обманъ ихъ обнаруженъ, мнимые болгары сознались, что они — переодѣтые японцы, причемъ шарманщикъ назвалъ себя полковникомъ генеральнаго штаба, а товарища — своимъ денщикомъ. Арестованные, они отправлены въ Петербургъ.

Побѣда Россіи. ЛОНДОНЪ. 15-го (28-го) іюня. (Отъ нашего корреспондента)

Вчера первая въ Англіи и въ то же время первая въ мирѣ газета, «Громовержецъ изъ Принтингъ-Сквера», какъ въ шутку называютъ «Times», напечатала статью графа Л. Н. Толстого о войнѣ, занявшей около 9 ½ столбцовъ. Можно быть различныхъ мнѣній о взглядахъ великаго писателя земли русской на русско-японскую войну, въ частности, и на войну вообще, но положительно нельзя быть русскимъ и не гордиться славой и уваженіемъ, какими знаменитый старецъ изъ Ясной Поляны пользуется заграницей, а особенно въ англоговорящихъ странахъ. Уже одно то, что самая большая лондонская газета, которая по направленію стоитъ на противоположномъ полюсѣ отъ Толстого, сочла для себя возможнымъ и даже выгоднымъ (о появленіи статьи «Times» объявлялъ заблаговременно) отвести ему столько мѣста, показываетъ, какое огромное значеніе имѣетъ его имя въ Англіи. Но еще болѣе ярко выступило это значеніе, когда вышедшіе въ тотъ же день вечернія газеты, какого бы то ни было направленія, рѣшительно всѣ выдвинули на своихъ уличныхъ плакатахъ, именно статью Толстого. А сегодняшніе утреннія газеты, за исключеніемъ трехъ консервативныхъ, которые по принципу никогда ничего не воспроизводятъ изъ другихъ газетъ, посвятили статьѣ Толстого и свои передовицы. Среди вихря лжи и лицемѣрнаго бряцанія оружіемъ, среди настоящаго грохота пушекъ и дѣйствительныхъ стоновъ раненыхъ и умирающихъ — раздалось вѣщее слово любви и благоразумія, слово искренняго чувства и свѣтлой мысли, исходящее изъ нѣдръ самой Россіи — и всѣ, и други и недруги ея, благоговѣйно преклонили главу передъ величіемъ этого слова, Россія побѣдила!

Я вскочил, опрокинул бумаги на пол.

— Где?

— На дороге. Уже подъезжают, — сказал Михеев.

Выбежал и рванул к воротам. Когда я хоть обуться успел? На бегу наступил на шнурок, чуть не упал, Михеев подхватил под локоть. Засунул шнурки внутрь ботинка, не останавливаясь. В голове метались обрывки фраз, вопросов, страхов, пережеванных за последние двое суток. Только бы увидеть. Только бы спросить…

У ворот остановился. Из пыльной дали показалась лазаретная линейка. Без брезента, кузов открыт. На передке — ездовой, позади — унтер, явно из штабной обслуги, в белой гимнастерке. И рядом с ним — кто-то… До повозки оставалось метров пятьдесят. Лицо с этого расстояния не различить, но фигура, взлохмаченные волосы, усы, очки… Стоять и ожидать я не стал, побежал навстречу. Николай привстал, но тут же сел обратно.

Добежал. Наконец-то. Ездовой лошадь остановил, вскочил на подножку, ухватился за край кузова.

— Где она⁈ Что с ней⁈

— Жива, Евгений Александрович!

Из меня будто воздух выпустили. В глазах потемнело, и если бы не держался за Николая, то повело бы как боксера после нокдауна.

— Где⁈

— У японцев… — будто через силу сказал Бурденко.

— Слава богу, жива! Вы сами-то как, Николай Нилович?

Бледный — краше в гроб кладут.

— Не стоит внимания. Ерунда. Головой ударился сильно. Пройдет.

Унтер вежливо покашлял, привлекая внимание. Скорее всего, не первый раз — пока я приходил в себя после известий, наверное, и из пушки стрелять можно было.

— Слушаю вас, — повернулся я к нему.

— Унтер Фадеев, ваше сиятельство. Докладываю. Доброволец Бурденко был передан с японской стороны на позициях пятого пехотного полка, и сразу же препровожден в штаб дивизии. Вот, ваше сиятельство, доставили, значится.

Я хлопнул по карману, в котором ожидаемо ничего не оказалось. Кто носит на войне бумажник?

— Благодарю. Александр Васильевич, — обратился я к Михееву, — по три рубля каждому и чарку. Из хозяйственной части.

— Сделаю, Евгений Александрович.

Мы с Николаем направились в мой кабинет. Я усадил его, поднёс воду, и сел напротив.

— Рассказывайте.

Бурденко выпрямился, и начал говорить, будто на экзамене.

— Мы выехали из медсанбата и почти сразу, на повороте, уткнулись в затор. Может, помните, там болотце маленькое рядом. И вахмистр этот, Капленко, предложил объехать. Мол, дорогу он знает, хоть и крюк небольшой, но всё быстрее, чем ждать. И мы поехали. За сопкой у одного из драгун лошадь понесла, не знаю даже, почему. И мы за ним… Там еще просека брошенная, зарастать начала…

— Николай Нилович, не отвлекайтесь!

— Извините, это от волнения. Мы напоролись на отряд японцев. Завязалась перестрелка. Вахмистра и драгуна одного… сразу, наповал. Нас троих взяли в плен. Мы сделали носилки и понесли Агнесс Гри…

— Как понесли? Что случилось⁈

— Она ранена, — прохрипел Бурденко. — Во время перестрелки…

— Хватит блеять! Докладывайте, как на обходе!

— Проникающее пулевое ранение груди, — четко произнес Николай. — Третье межреберье слева, по среднеключичной линии. Одышка двадцать восемь, пульс нитевидный, тахикардия около ста десяти. Точнее осмотреть не удалось. Транспортировка на импровизированных носилках порядка четырех километров. Я сразу заявил японскому офицеру, что мы некомбатанты, из Красного Креста. Отнеслись… терпимо. После этого нас доставили на повозке в полковой медицинский пункт, где мне удалось осмотреть Агнесс Григорьевну и оказать ей помощь. Там был только фельдшер. По-русски он не говорил. Давление сто на пятьдесят, пульс сто двадцать, одышка тридцать два. Я принял решение установить дренаж по Бюлау, для облегчения состояния. Бедность у них там в медицине… Бутылку взяли винную…

— Не отвлекайтесь, прошу вас.

— Да, конечно. Я сильно ударился головой, наверное, сотрясение. Руки дрожат до сих пор…

— Потерпите, Николай Нилович, дорогой, сейчас всё сделаем.

— Состояние стабилизировалось. Давление держалось на уровне сто десять на шестьдесят, пульс девяносто-сто, одышка двадцать четыре. Оперировать ее там не было никаких условий. Я сообщил офицеру, что Агнесс Григорьевна — гражданка Швейцарии. Он спросил, можно ли ее перевезти, я согласился. Оставлять ее там было бы… неразумно.

Я кивнул. Бурденко и так сделал по максимуму. Один, с головокружением и тошнотой, трясущимися руками… Что бы он там мог?

— Они сказали, куда повезут?

— Да. В госпиталь Красного Креста. Далянь или Чифу. Возможно, там есть аппарат икс-лучей и ее смогут оперировать.

— Спасибо вам огромное, Николай Нилович. Вы сделали невозможное. Я… вам благодарен.

Я крикнул санитаров помочь Бурденко, потом сидел и пытался представить, что может случиться. В зоне ранения перикард, левое предсердие, дуга аорты, верхняя доля лёгкого, легочная вена, левый главный бронх. Допустим, пуля инкапсулировалась и не пойдет никуда. А если нет? Тампонада перикарда, прободение бронха или крупных сосудов — вот возможные перспективы. Боже, за что мне это? Надежда, только что вспыхнувшая, затухала.

* * *

Императору нет дела до личных бед подданных. Всё, что он делает — важнее всего, потому как он — и есть государство. Даже если в пути ему понадобилось справить малую нужду, это уже вопрос национального масштаба.

А на мне — госпиталь. И люди. Их жизнь, судьба, карьера. Хоть как-то их можно уберечь. Даже если собственная карьера не важна. Как бы мне ни хотелось всё бросить к чертям и мчаться в Шанхай — к миссии, к консулу, к Агнесс, — я не имел права. Один мой порыв, и под откос пойдут труды десятков людей. Даже сотен. Я должен быть здесь. Терпеть. Отбыть это цирковое представление под названием «Высочайшее посещение». И только потом уехать.

Хорошо хоть, есть на кого положиться. Без меня справились. Всё к визиту подготовили, сам отключился и проспал до вечера. Очнулся, умылся, вышел во двор — глянуть, что тут натворили без моего чуткого руководства.

Возле ворот увидел Жигана — он что-то втолковывал своим помощникам, размахивая руками. Но, заметив меня, оборвал речь на полуслове и подскочил.

— Евгений Александрович!.. Ну как же так? Что теперь делать будем?

— Завтра, — сказал я, — надо дожить до визита Его Императорского Величества. А потом сразу — в путь. В Шанхай. Узнай расписание поездов. Выкупи места. На деньги не смотри. Время важнее.

— Только мы вдвоём? — уточнил он.

— А ты кого ещё хотел взять? Пелагею с самоваром? Собери вещи. Я скажу, какие лекарства нужны, получишь. Инструменты возьми. Стерильный комплект.

— Будет исполнено, Евгений Александрович. Не подведу.

* * *

Визит августейшей особы — это всегда представление. Театр. Даже здесь, под Мукденом, где пахнет гарью, порохом и смертью, в палатках стонут раненые, а проедь десяток верст, и за ближайшей грядой сопок притаился враг. Все роли отрепетированы, актеры стоят по свои местам, как в китайской пьесе, которую играют уже шестьсот лет без малейшего изменения. Я ждал этого цирка с нетерпением, с болезненным любопытством — чем удивят на этот раз? Как совместят парадный глянец Петербурга с окопной грязью?

Сначала приехали свитские. Мелочь пузатая, я никого из них не видел до этого. Все как один в новых мундирах, чистенькие, но с настороженными лицами. А как, же, где-то тут стреляют! Привезли флаги, ковры, стол для награждения. Прямо свадебная лошадь: ленты в гриву, хвост начищен — а что зад в мыле, так это традиция.

Провели инструктаж — как обычно, первому не заговаривать, отвечать, если спросят, коротко, просьб не передавать. Всё это вызывало какое-то подобие зубной боли, только на душе. Наверное, не одному мне хотелось послать всё подальше, но участники с нашей стороны придавали лицам серьезное выражение и кивали.

Монастырь подготовили. Не то чтобы до лоска, нет. Но подмели, помыли, центральную аллею, ведущую от ворот к главному корпусу, обозначили камушками. Все в чистом, выстроились по росту напротив стола, за которым будут стоять высшие персоны, застыли, как солдатики на параде. Лица у всех напряженные, кто-то бледный, кто-то наоборот, раскрасневшийся. Казаки ЕИВ конвоя с жандармами не смешивались, но и те, и другие выполняли одну функцию: не пущать. Надеюсь, баба на сносях не прыгнет под колеса императорского кортежа, как в истории с царским дядей.

А главным признаком высочайшего визита оказалась кружащая над монастырем этажерка Яковлева. Августейшая авиаразведка. Не дай бог японец прорвется и захватит помазанника. Тут войне сразу и конец. А этот конец для войск страны восходящего солнца все откладывается и откладывается. Осады Порт-Артура не предвидится — японский флот, опасаясь подлодок, бездействует — война перешла в позиционную стадию. Все зарылись под Мукденом и чего-то ждут. Впрочем, известно чего — когда японцы проедят все кредиты. А новых при таком вялом развитии событий никто не даст. Тянут на ничью. Может, и визит императора связан с этим ожиданием.

Я стоял во главе этой шеренги, почти у ворот. Рядом — Михеев, Гедройц, Волконская, все, кто был со мной с самого начала, и кто присоединился позже. Жиган притулился немного в стороне, как и положено завхозу, но взгляд его цепкий, шарит по окрестностям. Никто не волнуется, не дрожит — насмотрелись уже на войне такого…

Наконец — гул машин. Шипение шин. Хлопанье дверей. Засуетились свитские, жандармы застучали сапогами. Первым вышел, конечно, генерал Трепов, собственной персоной. Выглядит как на парадном портрете. Доволен. Улыбка, спина прямая, блеск в глазах. За ним — штатские, военные в новых мундирах. И потом — он.

В простом защитного цвета кителе, без орденов, с аккуратной бородкой. Шёл легко. Лицо… усталое? Или безразличное? С расстояния не понять. Но вокруг него — тишина. Как будто воздух уплотнился. Люди расступаются сами собой.

Рядом с ним, чуть позади, шла она. Елизавета Федотовна. Великая княгиня. В простом, но элегантном сером платье, в шляпке с белым пером. Гордая осанка, лицо… спокойное, сдержанное, почти безмятежное. Только в глазах, когда она оглядела наш строй, мелькнула тень чего-то неуловимого — узнавания? Сочувствия? Впрочем, это могло быть лишь игрой света и моего воображения. Мы уже давно не виделись.

И третий… Я сразу его узнал. Китаец Ли. Учитель. Он шел чуть в стороне, почти незаметно. Будто случайно здесь оказался. Не будь мы знакомы, и внимания не обратил бы. Но именно он притягивал взгляд. Совершенно лысая голова, покрытая тонкой, морщинистой кожей. Лицо… не просто старое, а высушенное временем, как древний свиток. Глаза — темные, глубокие, абсолютно без возраста, смотрящие с какой-то вечной, отрешенной мудростью. Одет он был в дорогой, но простой китайский халат. В его руке, как и тогда, в Петербурге, был тонкий чехольчик, в котором, я знал, хранились иглы. Вот он, новый фаворит, без которого Николай никуда. О Ли уже даже писали в газетах. Разумеется, зарубежных. В наших — цензура пропускала только одну трактовку. Личный врач императора.

Николай остановился перед строем. Тишина. Трепов выступил вперед, козырнул, что-то негромко доложил. Император кивнул. Его взгляд скользнул по лицам, выстроенным в шеренгу. И остановился на мне. На долю секунды. И в этой доле секунды он… улыбнулся. Легко, одними губами. Улыбка вежливая, дежурная, ничего не значащая. Но она была. И тут же взгляд его перескочил дальше.

Зато Ли… Ли посмотрел прямо на меня. Долго. Внимательно. И тоже улыбнулся, кивнул. Его улыбка была совсем другой — не дежурной, а… знающей? Или просто вежливость старого учителя? Не знаю. Но в глазах его мелькнуло что-то, от чего мне стало не по себе. Потом его взгляд ушел вверх, к голубому небу. А ведь тут, в Маньчжурии, он, считай, приехал к себе на Родину. Первый раз за много-много лет.

А потом мы начали переглядываться с Лизой. Елизаветой Федотовной. Ее взгляд задержался на мне немного дольше, чем у Императора. И в нем я увидел… да, искренне сочувствие. И что-то еще. Тревога? Вина? Не знаю. Впрочем, прибывшие почти все смотрели на меня.

Церемониал продолжился. Я выступил вперед, подтянулся, отчеканил рапорт:

— Ваше Императорское Величество! Госпиталь Красного Креста, развернутый в помещениях бывшего буддийского монастыря у деревни Гаолинцзы, работает круглосуточно! За время нахождения на фронте, несмотря на неоднократную передислокацию и работу в тяжелейших условиях, персоналом госпиталя оказана медицинская помощь трем тысячам ста семидесяти двум раненым и больным нижним чинам и офицерам! Выживаемость… — я намеренно сделал паузу, выдержал тон, — выживаемость пациентов, прошедших лечение в нашем госпитале, составляет восемьдесят семь процентов, что является самым высоким показателем в Маньчжурской армии! Госпиталь укомплектован персоналом, медикаментами и оборудованием, включая рентгеновский аппарат. Готовы принять…

Я продолжил говорить, чеканя факты. За этими цифрами — адская работа, бессонные ночи, кровь, пот, слезы, потери… Лихницкий, контуженый Бурденко… Но сейчас не время для эмоций. Сейчас — театр. И на сцене — я.

Генералы, стоявшие по бокам от меня, слушали с непроницаемыми лицами, некоторые даже кивали. Улыбались. Восемьдесят семь процентов! Фантастика! Или они просто не слышали о той же газовой гангрене, от которой на передовой теряли каждого второго с этим диагнозом? Не знали про тиф, который выкашивал тысячи?

Император слушал, кажется, внимательно. Кивал. Когда я закончил, он сделал шаг вперед.

— Благодарю вас, князь, — произнес он негромко, но отчетливо. Голос у него был высокий, немного нервный. — Вы и ваши сотрудники проделали огромную работу. Родина ценит ваш подвиг. Военный министр докладывал мне о ваших достижениях. Я лично ознакомился с рапортом генерала Трепова. Уверен, такие врачи — залог нашей победы.

Мои брови непроизвольно поднялись. Военный министр? Лично? И даже про Трепова вспомнили? Неужели они там, в Петербурге, и правда начали что-то понимать? Или это просто дежурные фразы?

Началась церемония награждения. Трепов читал фамилии.

— За выдающиеся заслуги в организации медицинской помощи и самоотверженное служение раненым… Заведующий госпиталем Красного Креста, князь Баталов Евгений Александрович… — Трепов сделал паузу, — Орден Святого Владимира третьей степени!

Я шагнул вперед. Император отколол орден от подушечки, вручил мне. Рука его дрогнула? Или показалось? Я поблагодарил, отошел на место. Владимир третьей степени. Неплохо. За такие-то дела. Но могли бы и что-то побольше дать. Хотя плевать, у меня сейчас в голове только Агнесс.

— Помощник начальника госпиталя по медицинской части, Михеев Александр Васильевич! — Орден Святой Анны второй степени!

Михеев, обычно чуть сутулый, сейчас выпрямился, подошел к Императору. Лицо его было… смущенным? Тронутым? Непонятно. Получил награду, поклонился, отошел. Обычно орденоносцам дают не сам знак, а свидетельство, по которому тот должен заказать орден у ювелира. А вот когда императорское награждение, тогда могут и сразу прицепить. Кстати, считается большой привилегией. И ведь не я ходатайствовал. Не думал про такое. Кто же? И тут мой взгляд наткнулся на Боткина. Евгений Сергеевич стоял чуть-чуть, буквально на шаг, но в стороне от свиты. И искренне улыбался. Вот и добродетель наш.

Орденопад продолжался. Никого не забыли. Только на Бурденко случилась заминка. Когда его вызвали, чтобы вручить Станислава третьей степени, выходить было некому. Видать, дома Николай дома расслабился, и со вчерашнего вечера голову от подушки оторвать не может.

— Он ранен, — сказал я.

— Вручим награду во время обхода, — подал голос царь.

Были награждены еще несколько сестер и фельдшеров, по мелочи, Станиславами третьей степени, медалями. Я смотрел на это, и думал: вот она, высшая справедливость. У всех за спиной — ад последних недель, смерти на столе, бесконечная усталость. А в награду — железка на ленточке. Смешно.

Вроде церемония закончилась, все чуть расслабились. Но тут самодержец вышел из-за стола и подошел ко мне, остановившись буквально в шаге.

— Все мы знаем, что князь Баталов некоторое время назад исполнял обязанности нашего наместника. И в первые, самые трудные дни этой войны, он сумел организовать оборону и одержать столь важные для каждого нашего подданного победы. Мало того, его вклад не позволил неприятелю осуществить свои планы. Мы высоко ценим труды князя Баталова и за его труды награждаем орденом Святого Александра Невского.

Он протянул руку в сторону и в ней тут же оказался футляр сандалового дерева, простой, без финтифлюшек, но с гербом. Николай открыл его, и достал серебряную звезду. Сам прикрепил ее слева на груди. Следом пошла красная лента с крестом. И ее он надел мне через левое плечо, поправив какую-то складку. И только после этого отдал футляр.

— Есть еще одна награда, неофициальная. Особо отличившийся получает право на аудиенцию и личную беседу с императором.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — поклонился я. — С удовольствием воспользуюсь предоставленной привилегией.

Это что? Чтобы не обижался, что кышнули с должности? Что совесть взыграла — не верю. И что подлодки с самолетом оценили — тоже. Загадка.

— Это не всё. Российское общество Красного Креста также решило отметить ваши заслуги. Господин Боткин, — император повернулся и поманил Евгения Сергеевича.

— За разработку системы эвакуации раненых и внедрение новых способов лечения, что привело к значительному сокращению человеческих жертв, князь Баталов Евгений Александрович награждается золотой медалью Общества Красного Креста, — слегка скандируя, провозгласил Боткин.

Вот это награда, повыше всяких орденов.

— Благодарю за высокую оценку моих скромных трудов, — снова поклонился я. — Но хочу сказать, что мы все здесь работали не за награды, хотя получить их весьма приятно. В первую очередь мы руководствовались нашим врачебным долгом, и именно его исполнение привело к столь высокой оценке.

* * *

Пока происходило броуновское движение после награждения, я остался на месте. Вот бы сейчас закатить сюда штук пять транспортов с ранеными, как под Фэнхуанчэном. Чтобы крики, вой, мат. И запах смерти. Чтобы с сортировки еще живых с черными метками оттаскивали в палатку, наскоро уколов морфий. И санитар, нагрузив тележку, вёз ампутированные конечности хоронить в госпитальный отвал. Чтобы одуревшего от наркозов фельдшера, покурившего натощак, тошнило под палаткой. Вот было бы весело. Хоть раз в жизни черпнули бы полной ложкой то, на что погнали людей.

Я поправил ленту с орденом и пошел к собирающейся у входа толпе. Пора возглавить шествие по госпиталю. Сейчас пройдем парадным шагом, поулыбаемся, и всё закончится.

Раненые лежали тихо, укрытые чистыми одеялами. У нас они и так не грязные, на прачечной не экономим, но тут получился прогиб. Думаю, император живет в убеждении, что вокруг все пользуются только новыми вещами.

Началась раздача подарков. Какие-то очередные кружки и пряники с ладанками. Не знаю, заглядывать неинтересно было. Но раненые брали эти сверточки с удовольствием. Как же, царский подарок! Дома спрячут за иконостасом, будут раз в году доставать и показывать всем желающим.

Вдруг один из спокойно лежащих вскочил, начал что-то кричать бессвязно, захрипел, срывая с себя повязку. Зрелище не для слабонервных, конечно.

Михеев рванулся первым. Быстро, уверенно, без суеты.

— Тише, братец, тише… Сейчас, сейчас… Тебе снится. Ты в госпитале. Всё хорошо.

Вот откуда у них силы берутся? Немаленький Михеев еле удерживал раненого, который по идее должен лежать тихо и уставать даже после того как кружку в руках подержит.

Такое случается. После фронта — слишком часто. Человеческий мозг не может без конца держать в себе этот ужас. Мы уколем, он уснёт.

Император стоял неподалёку. Его лицо — багровое, напряжённое. Плечи дрожали. Глаза — стеклянные. Он смотрел не на солдата. На меня. Как будто я подговорил раненого на буйство.

Генералы вокруг сгрудились, пытаясь поглотить эту неловкость. Кто-то уже что-то шептал.

Что ж, Ваше Величество, добро пожаловать в реальную жизнь.

Я посмотрел в сторону. Великая княгиня смотрела на меня. Её лицо было бледным, но спокойным. Наши взгляды встретились. И я… подмигнул ей. Легко, дерзко. Словно говоря: вот она — наша жизнь, без лаков и позолоты. Настоящая.

На её лице промелькнула еле уловимая тень… понимания?

Император взял себя в руки. Кивнул сухо, словно проглотив что-то острое.

— Ваше Императорское Величество, — произнес я ровно. — Прошу прощения за инцидент. Солдат в бреду. Последствия контузии и лихорадки. Мы им займемся.

— Благодарю, князь, — произнес он, наконец, голос его все еще дрожал. — Прошу продолжать работу. Наверное, мы продолжим обход, — он обвел взглядом медиков. Его взгляд остановился на Гедройц, — … с Верой Игнатьевной. Прошу. Покажите нам условия и методы работы. Говорите, у вас первый на фронте кабинет икс-лучей? И где же господин Бурденко?

Гедройц выпрямилась, коротко поклонилась.

— Почту за честь, Ваше Императорское Величество.

И все пошли, будто ничего не случилось. Опыт, конечно, не пропьешь. То, что я видел настоящие эмоции самодержца — редкость.

В этот момент ко мне неслышно подошел Ли. Он стоял рядом, не приближаясь вплотную.

— Друг мой, — сказал он по-русски, почти без акцента. — Вы работаете… очень хорошо.

— Я стараюсь, учитель.

— Новости из столицы, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Адмирал Алексеев… его прошение об отставке, как вы знаете, подписано. Больше он вам не навредит. И господин Витте… тоже близок к отставке. Говорят, сам подаст в ближайшие дни.

Я пожал плечами. Мне было все равно. Я волновался только за Агнесс.

— Все идет, как должно идти, — продолжил Ли. — Не все в Петербурге довольны войной. Не все считают её нужной. Есть и те, кто понимает, что нужно начинать мирные переговоры.

— Это будет зависеть от японцев.

— И от них тоже. У меня просьба. Одна, главная. Мы договаривались.

Он повернулся ко мне, темные глаза его смотрели внимательно. Я вспомнил. Да, было такое еще в бытность моей работы в Москве. Это как договор с дьяволом — тоже требуют оплату в самый неподходящий момент.

— Он сейчас будет беседовать с вами, и спросит. Ваш ответ: Маньчжурия должна остаться за Китаем. Больше ничего.

— Хорошо. Я все понял.

— Я добился для вас одной возможности, — произнес Ли. — В любое время. Приезжать в Царское Село. Вам будет дана постоянная литера.

Постоянный пропуск в Царское Село. Золотой ключик от дверей к высшей власти. Возможность доносить свои мысли прямо до Императора, минуя любые инстанции. Вернуться в эпицентр событий, получить влияние, возможности… Все, о чем я, наверное, тайно мечтал в самые тяжелые моменты. Я вздохнул. Опять меня опутывают паутиной обязательств.

Но сейчас… Сейчас я был посреди госпиталя, среди криков раненых, запаха крови и грязи. И в глазах у меня стояло бледное лицо Агнесс, которая поехала за мной на край света.

— Благодарю вас, учитель, — сказал я ровно, без колебаний. — Это очень щедрое предложение. Но… сейчас меня волнует только… судьба жены. Но вашу просьбу я выполню. Если прозвучит вопрос, ответ будет нужным.

Ли чуть прищурился. Он понял. Понял, что все его предложения, все ключи от дверей власти ничего не стоят перед этой простой, человеческой тревогой. Он кивнул. Опять едва заметно.

— Понимаю, князь. Понимаю.

Он отошел. Растворился в свите, в тени генералов.

* * *

И тут ко мне подошла Елизавета Федоровна. Она шла медленно, её лицо было печальным.

— Женя… — начала она тихо. — Я хотела… извиниться еще раз за нашу последнюю встречу. Там… на перроне. Я была не права. Не должна была…

— Не стоит, Ваше Императорское Высочество, — прервал я её холодно. Мне было больно на нее смотреть. Больно от того, что она приехала, что она здесь, что она… всё равно принадлежит тому миру, который только что показал свою суть через крики солдата. И который поставил под угрозу жизнь Агнесс.

— Я… хотела сообщить о детях, — продолжила она, игнорируя мою холодность. — Сын… и дочь. Они в Петербурге. С ними все в порядке. О них хорошо заботятся. Они… растут.

Дети. Наши дети. Далекие, в другом мире, в другой жизни. Образ их мелькнул перед глазами — чужие, почти незнакомые лица, которые я видел только на фотографиях. Частица меня, живущая отдельно. Но даже мысль о них не смягчила меня сейчас.

— Это хорошо, — сказал я так же холодно.

— И… — она сделала шаг ближе, понизила голос еще больше. — Я… очень сочувствую тебе… насчет Агнесс. Я знаю, как это тяжело. Когда… когда постоянно боишься. За близких. Здесь. На войне. Если… если я могу чем-то помочь… любой помощью… Скажи.

Она смотрела на меня с искренним, неподдельным сочувствием. Мне почти стало стыдно за свою холодность. Но только почти.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество, — повторил я, не смягчаясь. — Но сейчас… сейчас уже ничем нельзя помочь. Всё, что можно было сделать, уже сделано. Или потеряно.

Лиза кивнула. Ее плечи слегка опустились. Она ничего больше не сказала. Развернулась и медленно, почти сгорбившись, пошла прочь, к оставшейся свите императора.

После уже всё прошло без эксцессов. Раздали всем подарки, Бурденко прикололи орден прямо к нательной рубахе. Вроде все начали стягиваться к машинам кортежа. Я об обещанной аудиенции не вспоминал. Мне от государя-батюшки надо только одно: чтобы он поскорее забыл обо мне, желательно, навсегда. В конце концов я Ли обещал дать императору ответ, если он задаст вопрос.

Но Николай смог меня удивить еще раз. Он что-то сказал свитским, повернулся, и пошел ко мне. Тут, правда, и расстояние было плёвое, метров пять, но всё же.

— У нас осталась еще беседа наедине.

— Да, Ваше Импе…

— Давайте по имени-отчеству, когда мы без свидетелей.

— С удовольствием, Николай Александрович.

Такой привилегии у меня не было. Помнится, в прошлые разы дозволялось обращаться «Государь».

— Вы мне покажете свой кабинет?

— Прошу, — я махнул рукой в нужном направлении, и пошел рядом. — Прикажете подать чаю?

— С удовольствием, — ответил он. — По правде, устал.

Мы сидели у меня в кабинете и пили чай из трофейных чашек, закусывая китайскими печеньками. А что сделаешь — чем богаты, тем и рады. Николая не смущали ни спартанская обстановка, ни крохотные размеры помещения.

— Я хочу вам предложить вернуться в Петербург. Николай Васильевич просит об отставке по состоянию здоровья. Пост министра будет вашим.

— Благодарю, Николай Александрович. Исключительно в интересах дела вынужден отказаться. Моего административного таланта не хватит, чтобы возглавить такое большое ведомство. Согласившись, я вас подведу. Я и с одной больницей еле справляюсь.

— Мне докладывали, что справляетесь хорошо.

— Это мой потолок. В министерстве есть люди, которые справятся с этой задачей гораздо лучше.

— Вы о господине Семашко говорите? — улыбнулся император.

— Да. Николай Васильевич с самого начала его службы отметил выдающиеся способности организатора здравоохранения. Еще будучи простым помощником, он в одиночку разработал программу, равных которым я не видел.

— Интересно. И что же помешало воплотить ее в жизнь? Дайте, я угадаю. Она очень дорогая?

— Денег всегда не хватает.

— Скажите, Евгений Александрович, а что вы думаете об этой войне? — не меняя интонации, спросил царь. — Каким вы видите ее итог?

— Мы должны уйти. Торговать, влиять — да. Но не удерживать. Слишком чужая это земля.

— Благодарю за честность, — поднимаясь, сказал Николай.

— Другого и не замышлял, — поклонился я.

— Проводите меня, — велел император и пошел к двери.

Я стоял посреди двора. Церемония окончена. Визит завершился. Машины выезжали одна за другой. Ко мне подошел Боткин.

— Еще раз примите мои поздравления, Евгений Александрович.

Блин, а орден я так и не снял. Хорошо же я, наверное, смотрюсь с этой красной лентой посередине госпитального двора.

— И вам спасибо. Это ведь ваши ходатайства?

— Самое малое, что я мог сделать.

— Евгений Сергеевич, обращаюсь к вам как к официальному представителю Российского общества Красного Креста.

— Да?

— В связи с личными обстоятельствами, связанными с эвакуацией члена семьи, состоящего в штате Красного Креста, прошу принять мою отставку с поста главного врача госпиталя. Обязанности до подтверждения возлагаю на доктора Александра Васильевича Михеева. Письменное заявление у меня в кабинете.

— Понимаю. Я оформлю всё, как должно.

Мы пожали руки. И я наконец выдохнул.

Глава 19

На театрѣ войны

На югѣ было блестящее дѣло отряда генерала Мищенко въ тылу японцѣ. Есть плѣнные. Они подтверждаютъ слухъ о напаиваніи солдатъ передъ боемъ. Японцы укрѣпляютъ позицію въ 15 верстахъ отъ Мукдена. Началась сильная жара, доходящая до 55 градусовъ Ц. Раненые наши офицеры и солдаты не хотятъ оставлять строя. Духъ войскъ особенно приподнятъ извѣстіемъ объ отбитіи штурма позицій при Мукдене.

РИМЪ,1-го (14-го) іюля. Газета «La Tribuna» сообщаетъ, что вчера русскій посолъ князь Урусовъ подписалъ контрактъ о поставкѣ 100 000 панцирей Бенедетти для нуждъ русской арміи. Панцири защищаютъ отъ ружейныхъ пуль. Цѣна на каждый панцирь опредѣлена въ 15 ₽ Срокъ поставки — 2-го августа непосредственно на театръ военныхъ дѣйствій.

Меньше всех обрадовался моему отъезду новоиспеченный главный врач. Пусть и с приставкой «и. д.», но все понимали — это ненадолго, пока Боткин не подпишет бумаги у Ивана Петровича Балашова, главного уполномоченного Красного Креста. Всю прелесть этой работы я дал почувствовать Александру Васильевичу с самого начала, и он прекрасно понимал, что радости в этом намного меньше, чем горечи и разочарования.

С Бурденко я попрощался на последнем обходе. Видно было, что он тяготится своей ролью в случившемся. И я напомнил ему, что жду в Базеле в любое время. Неважно даже, сдаст ли он экзамен на врача, или нет. Это я ему и сам могу устроить.

Вера Игнатьевна молчала, и даже вроде избегала меня. Только когда я уже садился в повозку, подошла, перекрестила, и, обняв, поцеловала в щеку.

— Помогай вам Господь, — сказала она. — Верю, у вас всё получится.

— И вам того же. Прошу только, не ленитесь, напишите хотя бы статью о своей перевязке. А лучше — несколько. Это стоит затраченных усилий. Обещайте.

— Куда от вас денешься, — вздохнула она. — Придется обещать.

Пожалуй, только на вере всё пока и держится. Если приплюсовать к прошедшему времени дорогу — а это в лучшем случае неделя, и предположить, что поиски и эвакуация Агнесс займет минимальные сроки… Что там с раной произойдет?

Когда Жиган накануне сообщил, что места в поезде до Пекина нашлись, я подробности не уточнял. Да хоть в солдатской теплушке, мне какая разница? Комфорт — дело хорошее, но сейчас важнее скорость. Часики тикают, а в голове всё мелькают картины возможного развития событий, с патологоанатомическими подробностями. А это радости не несет совершенно никакой.

На вокзал мы приехали рано, до отправления поезда оставался еще час с хвостиком, но народу тут было намного больше, чем в мои прошлые визиты сюда. Кому война… Местные на базировании здесь большого количества войск изо всех сил делали гешефт. Продавцы еды и всяких нужных мелочей, попрошайки, носильщики — всего хватало с избытком. Несмотря на раннее утро — солнце только недавно взошло, жизнь кипела. Спасибо Жигану, который взял на себя роль ледокола, в кильватерном следе которого я с легкостью преодолевал толпу.

Ого, а мы первым классом едем! Тит Кузьмич и тут показал себя талантливым решателем проблем. Под первый класс отведено всего четыре купе, в оставшейся части вагона расположился второй, его заняли офицеры и чиновники рангом пониже. Меня отдельное купе порадовало только тем, что можно отгородиться от остального мира. Вот уж чего не хотелось, так это общаться с кем бы то ни было. А я проходя по вагону, как минимум однажды услышал свою фамилию, произнесенную специальным секретным полушепотом.

Купе оказалось старым, но добротным: обитое мягким, чуть вытертым в местах для сидения сукном, с небольшим столиком у окна, зеркалом и тремя крючками для одежды. Я поставил свой саквояж, и Жиган тут же начал раскладывать вещи — в пути нам предстоит провести не один час, всё нужное должно быть под рукой.

— Поехали, Евгений Александрович? — спросил он, когда поезд дрогнул и пошёл.

Я кивнул, не открывая глаз. Под голову подложил скатанный плед, устроился у окна. Помню, кто-то из фигурантов «дела врачей» писал в мемуарах, что для убийства времени в камере сочинял в голове учебник. Вот и я сначала пытался писать. Положил на столик тетрадь, начал главу о перитоните. Этиологию и патогенез решил пропустить. Быстренько набросал классификацию, начал расшифровывать каждый пункт… Рутинная писанина привела к желаемому результату: слова поплыли, карандаш прочертил длинную черту через половину страницы. Я закрыл глаза — и провалился в дремоту, последовав примеру Жигана.

Вроде и снилось что-то, похожее на бесконечный переход из кабинета в операционную, в котором возникают бестолковые и нелепые помехи, а вместе с тем я слышал шаги пассажиров в коридоре, тихие разговоры проводника, предлагающего чай. Проснулся я от чувства, что пора встать и прогуляться до удобств. Посмотрел — за окном темно. У нас горит ночник. На часах — половина двенадцатого. Жиган читает что-то.

— Слава Богу, поспали вы. Я и будить не стал, пусть, думаю, отдохнет. Простите, что потревожил.

— Это что же, я весь день проспал?

— Проспал, никуда не опоздал. Вот подскажите, Евгений Александрович, что значит слово «Wehmut»? — он ткнул пальцем в строчку. — Читаю, и думаю, вроде они перед этим о другом говорили, а он напился.

— Нет, это вроде… светлой грусти, что ли. Смотришь на чью-то вещь, допустим, и тебе становится печально, что человека рядом нет.

Поговорили на тему странных слов в других языках. Вроде нашей почемучки, японской бакушан — девушки привлекательной со спины, но не спереди, закончили немецким шаденфродем — удовольствием, получаемым от чужих несчастий. Потом я поинтересовался, что читает Тит.

— Так книжку Агнесс Григорьевны. Она мне подарила, а руки не доходили, чтобы спокойно взяться. Простите, заговорился. Давайте я велю чай подать, да перекусите.

Вот за что ценю Жигана — что он никогда в горние выси душой не возносится. Четко знает, вот тут надо поесть, тут — отдохнуть, а там рубаху сменить. К хорошему привыкаешь, и ждешь его, даже когда волею судеб приходится жить в палатке. Вот и Тит Кузьмич. Что случилось бы, пойди он в тот знаменательный день в другом направлении? Но случилось так как есть, и я ем бутерброды, запивая крепким чаем, потому что к местной станционной еде доверия нет.

Так мы и ехали два с половиной дня. Если быть точным, то пятьдесят шесть часов. Перед самым Пекином меня в очередной раз утомили местные пейзажи в смеси с клиникой перитонита, и я уснул. Наверное, мозг пытался таким образом защититься от дурных мыслей.

Проснулся я от толчка. Состав остановился.

— Пекин, Евгений Александрович. Станция Мацзяпу, конечная, — сказал Жиган. — Выходим.

* * *

На вокзале выяснилось, что до отправления поезда на Шанхай — шесть часов. Немного, но достаточно, чтобы начать себя грызть. Стоять без дела в ожидании, зная, что там, на юге, где-то в чужом госпитале, лежит, а скорее всего умирает Агнесс — это пытка.

Надо использовать время. Решил ехать в посольство Швейцарии. Официально подтвердить свой статус и статус жены. Пусть будет бумага. Бывают ситуации, когда один листок значит больше, чем сто слов. А страна мне совсем не чужая. Как и я ей. Налогов там уплачено столько, что мне уже пора интересоваться, когда основателю «Русской больницы» установят золотой памятник в натуральную величину.

— Тит Кузьмич, — сказал я Жигану, — вызывай извозчика, нам в швейцарское посольство. Багаж пусть временно останется в камере. Только проследи за носильщиками. У меня к этим жуликам доверия не больше, чем к остальной вокзальной публике.

— А вот и не выйдет, — проворчал Жиган, щурясь на платформу. — Уже сцепились.

Я обернулся. Вокруг нашей груды чемоданов и саквояжей разгоралась яростная потасовка двух бригад носильщиков. Орали по-китайски, хватали друг у друга вещи, кто-то уже вышел из схватки и упал на наш чемодан. Один крепыш в тельняшке отпихнул конкурента так, что тот прокатился по каменным плитам, едва не сшиб пехотного полковника, сопровождавшего тележку с багажом.

— Да чтоб вас всех! — рявкнул Жиган, как на муштре. — Это вам что, базар⁈ Разойдись!

Он шагнул в толпу, и дальше действовал без перевода: пара коротких ударов, хватка за шиворот, пинок — всё как надо. Не знаю, понял ли хоть кто-то устные увещевания, но тумаки здорово укрепили их понимание. Сцепившихся разогнали, кто-то отряхивался, кто-то убегал. Чемоданы — целы, разве что пыль пришлось отряхивать. Но и это сделал представитель выигравшей стороны.

— Всё. Подождите здесь, Евгений Александрович. Сдам чемоданы в багажное отделение, потом извозчика найму, — сказал Жиган, отдуваясь.

До посольства Швейцарии вроде и ехать недалеко, километров семь, но поездка по пыльным улочкам мимо стен старого города растянулась больше чем на час. Очень плотное движение — попали в пару «пробок». И всё это в удушающей смеси пыли, специй и уличного варева. Пешком бы быстрее дошел. Когда мы, наконец, въехали в зелёную сень иностранного сеттльмента, это казалось почти Европой: асфальт, побеленные фасады, даже парковые скамейки. Консульство разместилось в двухэтажном особняке с гербом над дверью и скучающим охранником, больше похожим на старого лакея, чем на кого-либо грозного.

Секретарь, услыхав мою фамилию, закивал и тут же скрылся. Через две минуты меня пригласили в кабинет. Консул, герр Юрген Зольбер, был невысок, в очках, с глазами, полными какой-то старомодной галантности. Главное, что обо мне он был наслышан.

— Герр фюрст! Как я рад видеть знаменитого врача! Чай? Кофе? Сейчас же прикажу подать!

— Здравствуйте, герр Зольбер. Кофе, если можно. Со сливками. Я, собственно, только что приехал из Мукдена…

— Да-да, мы в курсе. Вы прославились не только как хирург, но и… — он улыбнулся. — … как изобретатель подводных лодок, покоритель неба… Потрясающе!

— Вы мне льстите.

Консул, конечно, профессионал, ничем не показывает, что ему интересно, зачем я сюда приперся. Уж не дрянного кофе выпить.

— Но швейцарцев интересует, когда вы вернетесь в Базель, герр фюрст. Поверьте, желающих лечиться у вас много. Даже мой тесть подумывает удалить желчный пузырь в «Русской больнице».

— Очень скоро, герр Зольбер. Ваш тесть может обратиться прямо ко мне, я устрою всё по высшему классу. Собственно, сейчас я занимаюсь организацией выезда в Швейцарию.

— Наверное, лучше через Гонконг, морем. Не мне вам рассказывать, что железная дорога в Сибири почти недоступна.

— Сам думаю об этом пути. Но есть небольшое препятствие. Моя жена попала к японцам. Она ранена и, по моим сведениям, находится в госпитале недалеко от Шанхая. Я хотел бы получить поддержку властей Швейцарской конфедерации в ее поисках и эвакуации.

— Но фрау фюрстин…

— Подданная императора России. Но вместе с тем она — супруга почетного гражданина Базеля и почетного профессора почти всех швейцарских университетов. О вашем участии в ее освобождении я молчать не буду. Уверен, господин Форрер, которого я хорошо знаю, по достоинству оценит вашу помощь.

Он слушал внимательно. В нужный момент прищурился, в нужный момент поднёс чашку ко рту. Ну, давай. Смотришь, и переберешься послом в более престижную страну. Твоего начальника я и вправду знаю очень хорошо.

— Разумеется, герр фюрст. Мы осведомлены о вашем почётном статусе. В Базеле вы почти легенда. Думаю, в этом случае можно и слегка… растянуть толкование полномочий.

Даже секретаря звать не стал. Взял чистый бланк, подписал его твёрдой рукой, поставил сначала круглую печать, затем овальную — с гербом. Документ гласил, что госпожа Агнесс Баталофф, швейцарская гражданка, нуждается в неотложной медицинской помощи и является объектом особой заботы Конфедерации. Прилагалась просьба о содействии со стороны любых представителей власти, включая иностранные. Красиво изобразил.

— Вот, — сказал он, вкладывая лист в кожаный бювар. — Думаю, эта бумага откроет вам больше дверей, чем я мог бы лично.

— Искренне благодарю, герр Зольбер.

Коль скоро тут иностранный сеттльмент, так стоит перекусить чем-то европейским. Получить пищевое отравление уличной едой — дело простое и быстрое, а у меня есть другие заботы. Зашел в кафе для европейцев, взял котлетку с гарниром, перекусил на скорую руку.

Когда вернулся на вокзал, Жиган стоял у входа. Он помахал мне билетом.

— До поезда еще сорок минут! — Жиган посмотрел на часы, щелкнул крышкой часов — Подают за полчаса до отправления.

— Отлично, я успею выпить чашку кофе в буфете.

В зале ожидания первого класса, отделанном на манер парижских железнодорожных станций — с чугунными колоннами, высоким стеклянным потолком и массивными деревянными скамьями — запах угля и смазки забивался тонкими ароматами китайских благовоний и какой-то незнакомой мне, но стойкой кулинарной отдушки. Я сел за маленьким столиком в буфете, потягивая отвратительный, но обжигающе горячий кофе из толстостенного стакана, и ждал объявления о подаче поезда на Шанхай.Да, в Китае надо пить местный чай — хот черный, хоть зеленый. Но он у меня уже из ушей лился.

Не успел я допить кофе, как тишину зала нарушил негромкий, но уверенный гомон. Сначала я не обратил внимания, списав на обычную вокзальную суету. Но гул нарастал, приближаясь к буфету. А затем в дверном проёме появилась фигура, которая мгновенно приковала к себе взгляды всех присутствующих.

Высокий, сутулый мужчина в роскошном шёлковом халате тёмно-синего цвета, расшитом золотыми драконами, медленно, с достоинством вошел в зал. Его сопровождали двое молчаливых, безупречно одетых слуг, которые двигались за ним, словно его собственные тени. Лицо мужчины было широким, с гладкой, будто отполированной кожей, тонкими усиками над верхней губой и редкой бородкой-клинышком. Но самое поразительное — его ногти. Длинные, неестественно изогнутые, они были заключены в изящные, богато украшенные золотые чехлы, сверкавшие при каждом движении пальцев. Похоже, это был мандарин. Чиновник высокого ранга, судя по облачению и свите. Такие люди не появлялись на вокзалах без веской причины.

Мое сердце екнуло. Уж не по мою ли душу? В Пекине я старался не привлекать излишнего внимания к своей персоне, но видимо, не слишком успешно.

Мандарин остановился посреди зала, его взгляд скользнул по присутствующим, задержался на европейцах, потом медленно повернулся в сторону буфета. И, казалось, целенаправленно остановился на мне. Он сделал легкий, почти незаметный знак рукой. Один из слуг тут же отделился от группы и направился к буфетчице. Произошел короткий, едва слышный разговор на китайском, сопровождающийся активной жестикуляцией в мою сторону. Буфетчица, круглая, краснолицая особа, повернулась ко мне с выражением крайнего удивления, смешанного с трепетом, и указала на меня рукой.

Мандарин степенно направился к моему столику. Слуги остались на почтительном расстоянии, но их взгляды были прикованы к хозяину и ко мне.

— Excuse me, sir. Do I have the honor to address Prince Batalov? — произнес он на безупречном английском языке, едва заметно поклонившись. Голос его был низким, чуть дребезжащим, но интонации — изысканными.

— Да, я князь Баталов, — ответил я, поднимаясь из-за стола и кивая в ответ. Никаких «князей» здесь не требовалось, моё имя как врача значило куда больше любого титула. Мандарин явно знал, с кем говорит. Ему тут же поднесли стул, он уселся в него. Еще мгновение — на столе появился чайник, чашки, китайские пирожные из риса.

Мандарин представился. Звали его Линь Вэньбо и он был вторым секретарем министерства двора. Я все думал, как этот Линь будет с такими ногтями управляться с чайником, но все разрешилось чужими руками — слуга налил в пиалу чай, поднес ее мандарину. Прямо к лицу! И тот даже ни к чему не притронулся! Вот это уровень. Даже интересно, как ему задницу подтирают? Видимо есть отдельный слуга для такого.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался я, поглядывая на часы на стене буфета.

Линь начал долго и муторно объяснять мне свое дело. Некая высокопоставленная особа страдает многолетними желудочными проблемами. И хотела бы получить консультацию такого светилы, как я. Раз уж я в Пекине. Разумеется, меня ждет большой гонорар.

— Эта особа, ради которой на вокзал срочно приезжает мандарин такого ранга — влоб спросил я — Это императрица Цыси?

Линя чуть удар не хватил. Он поперхнулся чаем, ударом ноги оттолкнул от себя слугу.

— Мистер Баталов! Это крайне некорректный вопрос, на который я отказываюсь отвечать!

В этот момент по вокзалу разнесся протяжный, низкий гудок паровоза. Гудок моего поезда. До посадки оставались считанные минуты.

— Раз отказываетесь отвечать, то я отказываюсь ее осматривать. У меня есть более срочные дела.

Линь был потрясен. Его лицо покрылось багровыми пятнами, глаза вытаращились, а руки в золотых чехлах задрожали. Он резко взмахнул длинными шёлковыми рукавами своего халата — жест крайнего возмущения и негодования.

Я встал и направился к выходу из буфета. Можно ли сказать, что из-за меня случится дипломатический скандал между державами? Вполне. Но мне было на это плевать.

Глава 20

Подъ Мукденомъ. Опять потянулись дни томительнаго затишья. Мѣстами японцы пробовали наступать, но вяло и нерѣшительно. Среди непріятельскаго боевого расположенія замѣчается крайняя напряженность. Посты и сторожевыя охраненія усилены; увеличено количество сторожевыхъ собакъ.

ВѢНА. Въ дипломатическихъ сферахъ говорятъ, что Японія нѣсколько недѣль тому назадъ неофиціально запросила Австро-Венгрію, не можетъ ли она принять на себя роль мирнаго посредника, и не согласится ли императоръ Франц-Іосифъ, какъ старѣйшій изъ европейскихъ монарховъ, взять эту роль на себя.

ЛОНДОНЪ.«Central News» настаиваетъ, что Китай обратился къ великимъ державамъ съ нотой, въ которой жалуется на опустошеніе войсками его провинцій. Сотни тысячъ китайскихъ семействъ лишены крова и средствъ къ существованію. Имъ угрожаетъ голодъ. Китай проситъ державы оказать содѣйствіе къ окончанію войны.

К счастью, отправление поезда никто не задержал. Видимо, господин Линь предпочёл сначала доложить о провале переговоров начальству, а уж потом — ждать новых указаний. Инициатива, как известно, наказуема, особенно в таких структурах, где наказание — главная форма обратной связи. Я задумался, присылает ли двор своим проштрафившимся чиновникам шелковый шнурок с намеком?

Потом мои мысли перескочили на тему, как шпион в Мукдене сумел отправить телеграмму в Пекин? Там же жесточайшая цензура на почте. Или известие о моем приезде поступило от пассажира поезда, на котором я приехал? Кто-то следил за моими перемещениями, и пока мы точили лясы в консульстве, начальник прибыл на вокзал? Ответ я себе сформулировал так: мне это не интересно. Я еду в Шанхай, а императрица, или кто там еще, обойдутся как-нибудь.

Так что я смотрел в окно, наблюдая, как перрон дернулся, а потом потихонечку начал уходить назад, исчезая в шлейфе от паровоза. Ничего не кончилось, приказ из дворца могут передать посредством упомянутого телеграфа, но просто так меня не остановить. Надо будет — прорвемся с боями.

— … Но там ждать всего три часа, короткая пересадка, — вырвал меня из дум голос Жигана.

— Стоп, я пропустил, что ты сказал? — оборвал я его.

— Так говорю, прямого до Шанхая нету, пересадка в Сюйчжоу, — Жиган прочитал название станции из записной книжки. — Будем там завтра примерно в это же время. Три часа — и поезд до Нанкина. Паромом на другой берег, и уже оттуда — Шанхай напрямки. Если повезет, за сутки доберемся.

— Спасибо, — кивнул я. — Даст бог, доедем.

Как же я ненавижу это неспешное пыхтение по железке, густо разбавленное необязательностью местных специалистов. Всё у них через известное место — и заправка паровоза водой, и загрузка углем, и остальное без исключения. Вот поэтому здесь не расписание, а «примерно будем». Человек полагает, а китайская железная дорога располагает.

И снова полудрема, будто организм решил взять паузу. Поначалу я на каждой остановке смотрел в окно, выглядывая на перроне делегацию из военных, а потом перестал это делать. Ожидание неприятности хуже ее самой, так зачем себя изводить? Случится, тогда и буду думать. А пока вон, классификация перитонита как эффективное снотворное. Так и не смог закончить черновик, мозг яростно сопротивлялся и вырубался через пару строчек. Всё как в стихах — трясясь в прокуренном вагоне, я полуплакал, полуспал.

* * *

Сюйчжоу показался мне маленьким полустанком, сильно не дотягивающим до крупной узловой станции. Здание вокзала одноэтажное, в английском стиле, с фронтоном, внутри поместились только билетные кассы и несколько подсобных помещений. Вместо зала ожидания — бамбуковые навесы с ширмами прямо на перроне, вместо буфета — разносчики, в чьем ассортименте были и жареные кузнечики и прочая восточная экзотика. Жиган выразил желание попробовать, но я отговорил. Запас активированного угля в моей походной аптечке невелик, тратить его целиком на здоровяка было бы опрометчиво.

Мы прибыли вовремя, до поезда на Нанкин оставалось меньше часа. Это если он уйдет по расписанию. Сейчас, когда мы здесь, сие не гарантировано — ну а вдруг телеграмма из столицы на наш счет все-таки придет? Первоклассных пассажиров выпустили первыми, и мы с Жиганом и двумя дородными чиновниками в очках очутились на почти пустом перроне.

Тит Кузьмич сразу бросился к кассе. Я остановился — мне интересно было понаблюдать, как он, с его китайским на уровне «иди сюда» и «слишком дорого» справится с этим. В Пекине у него всё получилось, но я ведь не видел!

Жиган подошел и коротко рявкнул: «Нанкин, а!». И продублировал требование показом двух пальцев. Кассир что-то сказал, я не расслышал, но Жиган сразу ответил: «Йинг хао!» — нету серебра. Взамен он полез за бумажником и достал оттуда русские банкноты. Отсчитал пять десяток, и бросил с видом барина, одаривающего холопа. Кассир снова что-то сказал, и получил в ответ: «Хао кьен! Мукден на, Пекин на, ни наджо» — хорошие деньги, в Мукдене брали, в Пекине брали, и ты бери. Очевидно, в свете последних событий русские деньги здесь появлялись не впервые, но одну купюру железнодорожник рассматривал особенно долго, мне даже показалось, что лизнул. Торг закончился в нашу пользу.

Билеты на руках. Осталось только ждать. Мы прошли под навес, где нас, как полагается уважаемым иностранцам, тут же окружили вниманием. Услужливый служащий с поклонами заботливо закрыл перед нами ширму — чтобы защитить от праздных взглядов, как он объяснил жестами. К тому, что на нас постоянно глазеют, я уже привык. Но все равно приятно, когда тебя считают ценным экспонатом.

Выпили чаю из термоса, закусив хлебом с ветчиной. Все припасы везли с собой из Мукдена, в дороге только кипяток брали, чтобы самим все заваривать. Уж лучше я буду давиться бутербродами из черствого хлеба с начавшим надоедать местным хамоном, чем слягу от неведомой кишечной инфекции в таком вот городке. Нет у меня времени на задержку.

Не прошло и получаса, как подали поезд на посадку. По перрону забегали носильщики, заорали, завозились с тележками, кто-то даже зачем-то засвистел, разноголосый гул сразу усилился, но нас это волновало мало. И нести было кому, и до вагона провел тот же угодливый китаец. Скуповатый Жиган бросил ему какую-то китайскую мелочь, чем вызвал очередной пароксизм поклонов.

Вагонов первого класса не было совсем. Когда мы вошли в купе второго класса, то увидели, что попутчик имеется. Сухощавый европеец лет пятидесяти, представившийся как месье Маес, торговец родом из Бельгии. Тоже ехал в Нанкин. Ерунда, сутки с небольшим дороги, можно и потерпеть.

— Чудесный край, — сказал он с жестоким нидерландским акцентом на немецком. — Местный рынок быстро развивается, можно получить хорошие заказы.

Я кивнул. Развивается-то он пусть как хочет, а разговаривать мне было некогда и не с кем. Он, к счастью, вскоре умостился в уголке и высокохудожественно засопел — тихо, ровно, с краткосрочным повышением в конце, почти до ультразвука, как приличный сосед по купе. Вот таких я уважаю.

Стоило закрыть глаза, и воображение тут же предоставило картину бьющегося сердца и черной пули, неизменно почему-то слегка изогнутой, уткнувшейся острым кончиком в левое предсердие у выхода аорты.

Боже, поскорее бы это кончилось! Лишь бы успеть. Лишь бы всё не зря.

* * *

Ехали до Нанкина часов на шесть меньше, чем до Сюйчжоу от Пекина. То ли расстояние и впрямь короче, то ли местные железнодорожники неожиданно подцепили вирус трудолюбия, вызывающий внезапный приступ пунктуальности. Даже месье Маес не успел надоесть. Более того, под конец поездки он оказался неожиданно полезным — с удовольствием выдал кучу сведений, призванных облегчить нам пересадку.

Прибываем мы на станцию, которую европейцы по привычке называли Нанкин Вест, игнорируя китайское Сянгуань. Там, у пирса с труднопроизносимым названием, следующих дальше ожидает паромная переправа через Янцзы. Маес выразил готовность сопроводить нас до билетных касс. Он утверждал, что цивилизация начала добираться до этих мест — кассиры на этом берегу даже понимают английский, пусть и своеобразно. По его словам, переправа занимала часа два, иногда больше — в зависимости от состояния воды и скорости китайской задумчивости. При этом он тяжело вздохнул так, словно лично терпел безобразие десятилетиями.

— Когда уже закончится эта война? — бельгиец достал из портфеля сверток с жареной курицей — я даже умилился этому, как выяснилось, интернациональному обычаю, и начал есть, запивая чем-то горячительным из серебряной фляжки. Судя по запаху, коньяк. Правильно, не пьянка, а профилактика кишечных инфекций. Кока-колы пока нет, приходится без нее.

— В газетах сообщают о начале тайных переговоров о мире. Русский император приехал не просто так, — поддержал разговор я. — На фронте под Мукденом позиционный тупик, Порт-Артур японцы взять не могут, их флот блокирован подводными лодками.

— Да… эти «наутилусы» русских здорово подпортили японцам все действия на море, — согласился торговец. — Так бы уже высадили войска на Ляодунском полуострове и вперед, осаждать город.

— Там мощная крепость, — пожал плечами я. — Осада была бы не легкой.

— Нет таких укреплений, которые нельзя разрушить немецкими гаубицами.

Голландец явно питал большое почтение к продукции Круппа.

— Если из них не мешают стрелять.

— Думаю, сейчас англичане надавят на япошек, чтобы те продолжили воевать.

— Почему вы так думаете? — вежливо поинтересовался я, борясь с зевотой.

— Война — это большой бизнес. Заказы, бюджетные ассигнования, новые кредиты… Чем дольше она идет, тем больше банкиры из Сити заработают денег.

— Неужели в Европе нет сил, которые были бы заинтересованы в прекращении этой бойни?

— Есть, — торговец засмеялся. — Те, кого не пустили к кормушке. Немцы, австрийцы. Но я слышал, что они получают сейчас хорошие подряды у русских. Так что… О! Подъезжаем.

Когда Маес ткнул пальцем и объявил, что вот эти мазанки за окном — пригород Нанкина, я не мог усидеть на месте. До Шанхая остается сотни три километров. Плевое расстояние, даже китайский паровоз довезет меньше чем за сутки.

Я старательно отгонял мысль, что там ничего не кончится. Наоборот, это будет начало. Придется делать одну из самых неприятных вещей — ждать. Но пока… Да, консул Зольбер обещал послать телеграмму, чтобы шанхайские коллеги начали поиски супруги еще до моего приезда. Но вдруг они отложили послание в долгий ящик, и начнут только когда поступит команда? Без пинка посольские не шевелятся. Известный факт. Заинтересовать я их могу — любой банк в иностранном сеттльменте с удовольствием обналичит мой чек. Мне жаль только времени. Кого назначать виноватым, если я не успею? Да и поможет ли это?

Сам вокзал Нанкин Вест выглядел как перекормленный близнец станции в Сюйчжоу: та же безликая псевдоанглийская архитектура с претензией на «цивилизацию», тот же фронтон в духе сельского клуба, только масштабы побольше, да каменная кладка прочнее.

Пока отцепляли паровоз и налаживали паромную переправу, мы вышли на перрон. Я — чтобы попрощаться с Маесом, Жиган — купить билеты.

Железнодорожники не спешили. Двигались как на замедленной пленке. Я бы не удивился, если бы кто-нибудь вдруг прилёг, прикрыв лицо соломенной шляпой, и объяснил бы это необходимостью «связи с Небом». В Сиаме, если человек решил провести ритуал сабай-сабай, трогать его нельзя — это не просто отдых, одобренный самим Буддой. Оставалось смотреть на воды Янцзы, грязно-желтые, и размышлять, как долго приходится очищать эту жижу перед тем, как делать с ней хоть что-то.

Впрочем, когда Жиган появился с билетами, железнодорожники почти закончили, маневровый паровозик начал заталкивать вагоны на паром. Я облегченно вздохнул. Вроде и этот этап завершен.

— Вот, Евгений Александрович, купил, — продемонстрировал картонные прямоугольники Жиган. — На том берегу прицепят вагон первого класса, перейдем. А то подсадят какого французика опять, терпи его.

— Маес, между прочим, бельгиец, — лениво поправил я.

— Разницы никакой. Всё одно жульё.

Конечно, что румын, что болгарин, один хрен — нерусский.

— О чем вы там с ним болтали? Он так коряво говорил по-немецки, что я ничего не понял.

— Когда закончится война.

— И когда?

— Сошлись во мнении, что как только западные державы перестанут давать Японии деньги и оружие.

Чтобы не толкаться в вагонах, на южном берегу Жиган вынес вещи на перрон. Так что сборку состава мы наблюдали со стороны. Хоть на улице жарко и душно, внутри, пока поезд не двигается, и того хуже. Душегубка натуральная. Захотелось пить, но я мужественно терпел, и от предложений разносчиков, таскающих воду со льдом и лимонад, отказывался. Ясен пень, там бактерий в составе ровно половина. Глотнул разок — и всё, начинай искать туалет и готовить запасное бельишко на случай, если добежать не успеешь.

* * *

Купе первого класса до европейских образцов не дотягивало. И отделка не та, и диваны какие-то узкие. Но мне было плевать. Главное — ехать. Приближаться к цели.

Оставалось минут десять до отправления. Вроде и суета снаружи поутихла, почти все желающие заняли свои места. И проводник пару раз заглянул, извиняясь и кланяясь. Так что новый шум внимание привлек. Открывались двери, что-то вякали на китайском, и шли дальше. Вот прошли первое купе, второе, теперь наступила очередь и нашего.

Сначала робкий стук, потом дверь распахнулась, и на пороге возник офицер в синем мундире нового образца. В знаках различия китайской армии я не понимал ровным счетом ничего, так что звание осталось для меня загадкой. Зато за его плечом я увидел парочку солдат в синих халатах и шапочках. Один из них держал в руке копьё! Блин, в начале двадцатого века остаются армии, воюющие копьями!

Офицер что-то рявкнул. Тут на сцене появился новый персонаж, откровенно гражданский — тоже в халате, но зеленом. Оказалось — переводчик.

— Господин, пожалуйста, покажите документы, — поклонившись, сказал он на английском.

Я достал паспорт и продемонстрировал, не выпуская из рук. Как говорится, повода не доверять не вижу, но мало ли что. К тому же интуиция подсказывала: эти явились по мою душу. Сейчас схватят документ — и всё.

Переводчик что-то тихо сказал офицеру, тот ответил, и я услышал ожидаемое:

— Господин Баталов, вам надо выйти и идти с нами.

— Пшёл вон, — лениво ответил я, пряча паспорт в портмоне. Наверняка толмач слышал «факофф» много раз, понял сразу.

— Господин, это требование…

— Какое еще требование? Какое право ты имеешь что-то требовать от князя?

Что могли сделать китайцы? А ничего. С моим титулом и гражданством я могу, наверное, творить здесь что моей душе угодно.

Жиган английский не знал, но встрепенулся быстро.

— Евгений Александрович, чего хотят?

— Чтобы ты помог им выйти из вагона. Будут еще какие-то шавки приказывать мне.

— Это запросто.

Жиган встал и начал выталкивать китайцев из купе. Без рук, просто выдавливая наружу. Попавший первым под удар переводчик оступился и вылетел в проход. Офицер вдруг разразился долгой гневной тирадой, в конце которой плюнул мне под ноги.

До чего же дрянные люди! Сказал же, некогда. Кто там у них думал, что я подчинюсь приказу какого-то офицерика? Еще и плюются. Как-то грядущая нанкинская резня мне уже кажется не такой и бессмысленной.

Подумал — и ужаснулся. Откуда такие мысли? Да, устал. Да, раздражен. Но считать оправданным уничтожение нескольких сотен тысяч человек? Блин, проклятая война! Приеду в Шанхай, надо будет храм какой-нибудь найти, исповедаться. До чего дошел, а?

Глава 21

КЪ ВОПРОСУ О МИРѢ. Жирнымъ шрифтомъ и на видномъ мѣстѣ въ лондонскихъ газетахъ напечатана телеграмма «Агентства Рейтеръ» изъ Петербурга отъ 25-го іюля:

Послѣ вчерашняго засѣданія совѣта министровъ въ Царскомъ Селѣ и во исполненіе принятаго рѣшенія сегодня пополудни посламъ Россіи въ Берлинѣ и Парижѣ посланы по телеграфу инструкціи слѣдующаго содержанія: Россія желаетъ узнать условія, на которыхъ Японія желаетъ заключить миръ.

ПАРИЖЪ. Сегодня въ 6 час. вечера, поѣздомъ «Nord express» отбылъ изъ Петербурга въ Вашингтонъ первый уполномоченный для переговоровъ о мирѣ предсѣдатель комитета министровъ ст.-секр. С. Ю. Витте. Проводить его на вокзалъ собрались почти исключительно его друзья и знакомые.

По сведеніямъ «Matin» изъ Лондона, японцы смотрятъ съ оптимизмомъ на исходъ переговоровъ о мирѣ. Увѣряютъ, что требованія Японіи будутъ умѣренными, но Японія настаиваетъ на предоставленіи права рыбной ловли у береговъ Сибири, Манчжуріи, за исключеніемъ Квантунского полуострова и Портъ-Артура.

ВЪ «Petit Paris» напечатано интервью петербургскаго корреспондента съ С. Ю. Витте, который категорически высказался за необходимость мира и доказалъ, что отъ мира выиграютъ всѣ. Оффиціальный языкъ конференціи — французскій.

МОДЖИ. Въ Манчжуріи начался періодъ дождей. За исключеніемъ нѣсколькихъ ночныхъ часовъ, дождь идетъ не переставая. Грязь на дорогахъ доходитъ до колѣнъ, и это мѣшаетъ военнымъ операціямъ подъ Мукденомъ.

САНКТЪ-ПЕТЕРБУРГЪ. 15 іюля 1905 года, послѣ продолжительной болѣзни на 70-м году жизни скончался дѣйствительный тайный совѣтникъ, докторъ медицины, профессоръ Николай Васильевичъ Склифосовскій. Его жизнь ознаменована неустаннымъ служеніемъ идеаламъ науки, прогресса и гуманизма.

Въ теченіе многихъ лѣтъ Николай Васильевичъ былъ директоромъ Императорскаго клиническаго института Великой княгини Елены Павловны. Послѣдніе годы онъ возглавлялъ Министерство охраны здоровья. Н. В. Склифосовскій былъ также основателемъ Русскаго хирургическаго общества.

За выдающіеся заслуги передъ отечествомъ Николай Васильевичъ былъ удостоенъ высокихъ наградъ, включая ордена Святой Анны 1-й и 2-й степени, Святаго Владиміра 3-й степени съ мечами и Святаго Владиміра 2-й степени.

Смерть Н. В. Склифосовского — невосполнимая потеря для россійской науки, для тысячъ его учениковъ, коллегъ, паціентовъ. Его имя, подобно Пирогову, будетъ жить въ исторіи русской хирургіи — не только какъ символъ искусства лѣчить, но и какъ примѣръ гражданскаго мужества, врачебной совѣсти и беззавѣтнаго служенія людямъ.

О своем поведении я не жалел ни на грош. С китайцами сталкиваться доводилось — чинопочитание у них на уровне русского удельного княжества четырнадцатого века. Кто с тобой через губу говорит — тот прав. Надо активно гнуть спину и показывать респект изо всех сил. Попробуй я с ними вежливо объясниться — и под локотки могли бы прихватить, да оттащить куда им приказали. А так — князь, первым классом едет. У переводчика, небось, зарплата за месяц меньше, чем я за билеты отдал. Так что утерлись и пошли получать люлей от вышестоящего начальства.

Мне же — урок. В Шанхае стоит держаться иностранного сеттльмента. В его границах китайская власть, конечно, имеется, но заметить ее можно только в микроскоп и при хорошем освещении.

Доехали за двадцать часов. С хвостом, блин. Средняя скорость — пятнадцать километров в час. Велосипедист быстрее бы доехал. Паровоз то останавливался на бесчисленных полустанках, то пыхтел, забираясь в гору, то стоял без движения, пока машинист, наверное, обсуждал с местными, у кого сколько уток. Но мы доехали.

Погодка по приезде оказалась мерзопакостной: над городом висел густой туман, что в смеси с жарой давало просто незабываемые впечатления. Выходя из вагона, случайно услышал диалог двух англичан:

— Ну вот, опять этот туман.

— Не говорите. Лондон по сравнению с этой клоакой — солнечный город.

Вдобавок к туману еще и угольная пыль в воздухе висит, и из реки воняет, будто ее вместо скотомогильника лет десять интенсивно использовали. Спросить бы у знатоков, далеко ли до консульства Швейцарии, но я передумал. Ну их, этих джентльменов, без них разберусь как-нибудь. Фонвизин уже давно дал рецепт на все времена — скажи кучеру, он довезет.

Англичане исчезли в тумане, а Жиган, как всегда, нашел нужных людей. Выбрал носильщиков по одному ему известным приметам. Извозчик устроил целое театральное представление, с поклонами и тарабарщиной, из которой я вычленил только гордое «Су-Су консулат» — значит, понял. Погрузка прошла мгновенно.

Поездка была незабываемой — в смысле, забыть бы её побыстрее. Два часа тащились по узким, извивающимся улочкам. Мне эта экзотика в печенках уже сидит, соломенные конусообразные шляпы значат только, что под ними какой-нибудь хитрозадый лентяй. Телеги, поклажи, бегающие дети, воробьи, попрошайки, лавки, запахи — всё слилось в пеструю, влажную, дурнопахнущую массу. Десятый круг ада, вот что значит! И из тумана постоянно срываются крупные капли, так и норовящие попасть то за воротник, то по носу. Дорогу то и дело перегораживали повозки и фаэтоны, бросить кучу товара посреди улицы и стоять, считая ворон — норма жизни.

Вдруг мостовая стала ровной. Появились тротуары. Исчез навязчивый визг. Окружающие начали говорить на немецком, английском, французском. Витрины, вывески, ароматы кофе и свежей выпечки. Две толстушки обсуждают цену на свинину. Англичанин ругается с продавцом в бакалейной лавке. Да, мы в цивилизации.

Повернув пару раз, выехали на широкую дорогу, и минут через пятнадцать остановились у кованой решетки, на которой красовался красный щит с белым крестом посередине. Табличка с надписью «Швейцарская Конфедерация. Консульство в Шанхае», повторенной на всех четырех официальных языках, подтверждала: я на месте.

* * *

Охрана у ворот была внушительной: двое с саблями, в мундирах и касках, прямо как на иллюстрации к брошюре «Герои Конфедерации». Не хухры-мухры, солидно и крепко. Но всё это великолепие рассыпалось в прах, стоило мне произнести нужное имя. Пустили без документов и проверок. Просто распахнули калитку и поклонились. Последний рубеж обороны, ага.

Само здание консульства — новенький особнячок в европейском вкусе, явно возведённый лет пять назад. Только вот шанхайский климат уже напомнил, кто в доме хозяин: по углам вздулась плесень, сквозь краску и побелку пробивались чёрные россыпи, а стены на втором этаже источали знакомый сырой запах. Не запущенность — закономерность. Здесь даже бронзу разъедает, не то что штукатурку.

Кабинет консула на втором этаже располагался прямо напротив лестницы. Наверное, чтобы посетители не блуждали по коридорам. Приемная небольшая, буквально стол и пара шкафов с бумагами, да пяток стульев для визитеров. Над дверью — живописная назидательная сцена: Жан Кальвин в чёрной мантии, с поднятой Библией, несет свет истины собравшимся бюргерам. Лица у тех — как у студентов, которых застукали на экзамене за чтением шпаргалки.

Я представился и передал секретарю визитку. Не русскую, где тайный советник и прочее, а как раз швейцарскую, где фюрст, директор «Русской больницы», почетный гражданин и не менее почетный профессор. Секретарь, лет тридцати, судя по внешности, итальянец, встал, коротко поклонился, продемонстрировав залысину в виде тонзуры, плохо скрытую начесанными с затылка волосами, и сообщил, что доложит господину консулу немедленно.

— Герр Баталофф, пожалуйста, — вернувшись из кабинета, он распахнул дверь пошире. — Герр консул ожидает вас.

Хозяин кабинета уже встал и выбирался из-за стола. Одного взгляда хватило, чтобы понять выбор картины в приемной: консул был так же худощав и длиннонос. Внешнее сходство с Кальвином подчеркивалось острой бородкой. Ладно, у всех свои тараканы. Мне результат нужен.

— Господин Баталов, рад нашей встрече. Позвольте представиться: Морис Ферри, консул Швейцарской Конфедерации в Шанхае. Господин Зольбер прислал телеграмму, в которой сообщил о постигшем вас несчастье. Позвольте выразить свои сочувствия по этому поводу.

Говорил он ровно, почти без эмоций. И не поймешь, то ли он просто номер отбывает, то ли это уже профессиональная деформация так сказывается.

— Благодарю, господин Ферри.

— Прошу, присаживайтесь, — он показал на столик в углу. — Разрешите предложить вам чай. Здешний сорт зеленого, «лун цзин», очень хорош. Рекомендую.

— Не откажусь.

Консул дернул за шнурок, вновь появился секретарь, который сервировал столик. Минут пять длилась подготовка, и вот мы с консулом сделали по первому глотку. Хороший чай, надо потом купить. Всё чинно, размеренно, как будто мы тут обсуждаем поставки альпийского сыра, а не спасение человеческой жизни.

— Где вы остановились, господин Баталов?

— Пока нигде. Извините, я сразу с вокзала к вам. Меня интересует, есть ли результаты поисков после телеграммы от господина Зольбера.

— Я понимаю, — консул скрыл лицо за чашкой, сделал глоток. — Мы тотчас послали запрос японским властям. Наше консульство оказывает помощь в поиске и эвакуации как граждан Швейцарии, так и иностранцев. Действуем согласно протоколу…

Ни хрена не сделали, сволочи. Отписали бумажку и сели на заднице ровно.

— Господин Ферри, — я слишком резко поставил чашку на блюдце, и фарфор жалобно звякнул, — меня интересует результат, а не отчет о посланных запросах. Мне надо, чтобы госпожа фюрстин была здесь в ближайшее время. Понимаете?

— Господин фюрст, поверьте…

— Послушайте! — я даже привстал немного. — Мне нужна моя жена. Живая. Срочно. Приложите все усилия, и сотворите невозможное, но сделайте это! И вы узнаете, насколько далеко может простираться моя благодарность. Или проклятие, если результата не будет.

Ферри, наверное, к таким эскападам не привык, побледнел и только кивал, как китайский болванчик.

— Спасибо за чай, господин консул, — я встал и коротко поклонился. — Немедленно дам знать, где я остановился. Желаю хорошего дня.

* * *

Первая гостиница вроде была ничего — чисто, номер опрятный, постель не скрипит, в ванной даже горячая вода есть. Я уже решил, что можно остаться, но внезапно запротестовал Жиган:

— Не, Евгений Александрович, жить тут невозможно. Я их говорильню ни в зуб. Ни по-русски, ни по-немецки, всё на своём. И еда у этих лимонников — перевод продуктов. Ну их в болото.

Пришлось искать «наших» — то есть немцев. Нашли довольно быстро: буквально в двух кварталах от швейцарского консульства обнаружился отель с незамысловатым названием «Берлин». Там и устроились. Жигану, правда, номер дали не рядом со мной, но это ерунда. Главное — номер просторный, ванная в номере, ни клопов, ни тараканов, бельё крахмальное. Для антуража в вестибюле и в номерах были развешаны дешевенькие гравюрки с видами на Унтер-дер-Линден, Бранденбургские ворота, Шарлоттенбург и Александерплац. Что еще надо для комфорта?

Прямо со стойки портье отправил мальчика с запиской консулу. Я к нему еще и в гости буду ходить, чтобы не забывал. Вестовой вежливо кивнул и ускакал, как пёс с косточкой. Увидел подшивку местной газеты, «Shanghai Zeitung», и велел принести в номер выпуски за последние три недели. Надо хоть посмотреть, что в мире творится. Заодно и отдохну с дороги.

Пока Жиган разбирал вещи, я пролистывал газеты. Местная хроника — полнейшая скука: кого обокрали, сколько опиума конфисковали, кто куда назначен. Но вот международные новости заслуживали внимания. Война, как и следовало ожидать, занимала первые полосы. Поначалу одно и то же: позиции, потери, комментарии диванных экспертов. Только в последних номерах — что-то новое. Японцы, оказывается, первыми заговорили о возможности мира. Потом и наши кивнули. И вот, пожалуйста: господин Витте выехал для участия в международной конференции. Кто бы мог подумать! Вот это новости! Получается, две подводные лодки и один самолет изменили ход войны? Да и всей истории? Выходит, что так. У Порт-Артура японцы высадиться не могут, боятся. Под Мукденом все перешло к позиционным боям без особых перспектив. Бодание туда-сюда. Выходит, что пора говорить о мире. Я прямо порадовался. Сколько людей не будет убито, покалечено…

И тут мне словно под дых дали. На третьей полосе, под заголовком Aus Petersburg, короткой заметкой сообщалось: Am 28. Juli dieses Jahres ist Professor Sklifosovsky, ein berühmter Chirurg, im Alter von siebzig Jahren verstorben.

Двадцать восьмого июля… По-нашему — пятнадцатого. Николай Васильевич. Умер.

Газета выскользнула из рук и упала на пол. По щекам потекли слёзы. Как же я надеялся, что он будет жить. Декабрь четвертого года, когда Склифосовский ушел в той истории, прошел, он отправил рождественскую открытку, полученную только в марте, и я был уверен — держится. Но вот…

— Что случилось, Евгений Александрович? — встревоженно спросил вошедший Жиган. — Неужто Агнесс Григорьевна?

— Николай Васильевич умер, — тут я не выдержал, всхлипнул, потом еще раз, и попытался вытереть слезы рукавом.

Жиган перекрестился.

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго новопреставленного раба Твоего Николая, и яко благ и человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды…

Он уже шарил по чемодану, и через минуту выудил бутылку. Без церемоний налил в стакан, на глазок грамм сто пятьдесят.

— Вот, Евгений Александрович. Помянуть. И вам немного в себя прийти. Вы ж как струна натянутая, нельзя так.

Я выпил и почти не почувствовал вкуса. Только в горле обожгло, а потом немного отпустило.

— Давайте помогу раздеться, — сказал Жиган уже потише. — Сейчас ляжете, отдохнёте. Потом всё решим.

* * *

Очнулся я вечером, в сумерках. Встал, сбросил остатки одежды, и полез в ванну. Из того крана, откуда должна была идти горячая вода, долго лилась почти ледяная. Я несколько раз пробовал ее рукой, но температура не менялась. И только когда я уже решил быстро ополоснуться холодной — всё равно жарко, полилась тёплая. Дневной сон здорово помог. Даже пустоты в голове, обычной для пробуждения после захода солнца, не было.

Жиган остался в моем номере, дремал в кресле. Вернее, бессовестно дрых, похрапывая — проснулся он только когда я вышел из ванной и начал одеваться.

— Евгений Александрович? Как чувствуете себя?

С кем поведешься… Вот этих околомедицинских вопросиков он слышал тысячи, вот и пристало.

— Я в порядке. Пойдём-ка, пройдемся. Заодно и поужинаем.

Вечером жара чуть спала, туман рассеялся, и духота слегка отступила. Мы прошлись немного по сеттльменту — так, без особой цели, просто, чтобы ноги размять. Улицы здесь совершенно европейские. Наверное, основатели бастиона цивилизации быстро наелись экзотики и предпочли нечто привычное. К мощёным тротуарам добавилось электрическое освещение. Не сказать, чтобы хватало для чтения под фонарем, но лица встречных различались без особых усилий.

Внезапно рядом с нами вырос господин в идеально сидящем костюме и котелке, который даже на глаз стоил не меньше пары гиней. Возможно, сделан на заказ где-то на Сент-Джеймс или Пэлл-Мэлл. Трость — ручка из слоновой кости, кольцо золотое. Всё по высшему разряду. Он приподнял шляпу и коротко поклонился.

— Господин Баталофф, — сказал он на том английском, который через сотню лет останется в ходу только у топовых дикторов БиБиСи. — Наверное, вы меня не помните, я оперировался у вас три года назад. Позвольте представиться еще раз: Джеймс Гилберт, директор отделения «Hongkong and Shanghai Banking Corporation».

Ого, HSBC, большая контора. Один из тех банков, которые владеют половиной здешней экономики, а второй половиной управляют через доверенных лиц.

— Рад встрече, господин Гилберт. Надеюсь, ваше здоровье после пребывания в нашей больнице улучшилось, — раскланялся я в ответ.

Слово за слово, банкир пригласил меня на ужин в ресторан «Лё Шанар», отведать блюда французской кухни. Отчего бы и не сходить? Попробую местный вариант кок-о-вен или супа биск, запью это дело бордо или бургундским. Всё рисков отравиться меньше, чем от китайского стрит-фуда.

Финансист, как ни странно, от меня ничего не хотел. Просто человек внезапно решил выразить благодарность. Бывает в жизни хорошее, хоть и реже, чем того хотелось бы. Встретил, пригласил, накормил, рассказал пару баек о шанхайских курьёзах, пожаловался на погоду — и попрощался. Кухня, кстати, довольно пристойная, понравилось всё.

Я вернулся в гостиницу, сел на кровать и начал расшнуровывать туфли. Тут в дверь тихонько постучали.

Кого это принесло? Не поздновато ли для прислуги?

— Komm herein, — бросил я.

Нет, не коридорный и не портье. Мой гость — явно уроженец Ниххон. Готов поспорить на любую сумму. Да и костюмчик у него дороговат для прислуги.

— Добрый вечер, господин Баталов, — по-русски он говорил почти без акцента. — Я пришел, чтобы сообщить новости о вашей жене.

Глава 22

ВСЕПОДДАННѢЙШАЯ ТЕЛЕГРАММА

статсъ-секретаря С. Ю. Витте на имя Его Императорскаго Величества

Всеподданнѣйше доношу Вашему Императорскому Величеству, что Японія приняла Ваши требованія относительно мирныхъ условій и, такимъ образомъ, миръ будетъ возстановленъ благодаря мудрымъ и твердымъ рѣшеніямъ Вашимъ и въ точности согласно предначертаніямъ Вашего Величества. Россія останется на Дальнемъ Востокѣ великой державой, каковою она была доднесь и останется вовѣки. Мы приложили къ исполненію Вашихъ приказаній вѣсь нашъ умъ и русское сердце, и просимъ милостиво простить, если не сумѣли сдѣлать большаго.

ПАРИЖЪ

Витте, Комура, Такахира и Розенъ среди мертваго безмолвія присутствующихъ, подписали мирный трактатъ.

С. Ю. Витте, подписавши, всталъ, направился къ Комуре, и пожалъ ему руку. Моментъ былъ трогательный. На всѣхъ лицахъ отражалось глубокое волненіе. С. Ю. Витте и Комура, взволнованные, долго жали другъ другу руки. Присутствующіе встали и въ этотъ моментъ раздался пушечный залпъ. Залпъ пушекъ смѣшался съ перезвономъ колоколовъ всѣхъ церквей. Подъ эти звуки уполномоченные обмѣниваются короткими привѣтствіями и удаляются въ особую комнату. Черезъ нѣсколько минутъ С. Ю. Витте, Комура, Розенъ и Такахира направляются въ буфетъ. Хлопанье пробокъ шампанскаго является послѣднимъ залпомъ этой долгой ожесточенной войны. Конецъ долгому, мучительному кошмару.

ПАРИЖЪ

Японскіе студенты, которыхъ здѣсь очень много, явившись въ японскую миссію, выразили свое огорченіе по поводу принятія Японіей условій мира. «Неужели, — сказали студенты, — наши офицеры должны прибѣгнуть къ харакири, чтобы смыть съ себя позоръ подобнаго мира?»

Неожиданному посетителю удалось меня ошарашить. Вроде и думал, что японцы могут воспользоваться ситуацией, но всё равно — вот так…

Я вздохнул и кивнул, отвечая на поклон:

— Как к вам обращаться?

— Назьивайте меня Мичи, — сказал он, выговаривая «з» с мягкой, почти детской шипящей интонацией.

Даже моего японского запаса слов хватило, чтобы понять, что фамилия «Никто» — не настоящая. Впрочем, какая разница? Хоть Токугавой пусть назовётся. Хотя для японцев это перебор. Все-таки самая известная фамилия, что правила страной триста с лишним лет.

— Присаживайтесь. Вам придется потерпеть европейский стул. Как видите, в номере нет татами.

— Это не стеснит меня, благодарю вас, — японец снова коротко поклонился, плавно опускаясь на край кресла у стола. Спина прямая, будто шпагу проглотил. Я присмотрелся к японцу. Черные волосы зачесаны с помощью какого-то воска или пасты, глазки совсем узкие, зрачков почти не видно. И возраст не ясен. Кожа гладкая, но она может быть такой и у довольно возрастных.

— Что же вы хотели сообщить мне?

Блин, пять секунд прошло, а мы уже водим хороводы с поклонами. Ничего, ради возможных новостей об Агнесс я готов и половецкие пляски в программу включить. Потерплю.

— Я располагаю точными сведениями о местонахождении и состоянии ее сиятельства, — подпустив пафоса, сообщил Мичи. — И готов способствовать быстрейшей эвакуации госпожи княгини в Шанхай.

— Но? Вы же хотите что-то взамен?

— Сущий пустяк, ваше сиятельство, — японец склонил голову.

— Дайте догадаюсь. Вы хотите формулу панацеума?

А что еще ценного у меня есть?

Японец засмеялся:

— Это лекарство уже давно в Токио, наши медики исследовали грибок. Очень оригинальное решение для борьбы с инфекциями!

Все-таки украли. Ну этого следовало ожидать. Когда панацеум уже в дюжине армейских госпиталей — уследить невозможно. Что же… Сама культура — даже не половина работы. За рамками остается технологический процесс. Но, наверное, пора застолбить этот участок, пока хитромудрые конкуренты не подобрались к тайне производства.

— Что же вы тогда от меня хотите? Сообщите ваши условия.

Надеюсь, раздражение изобразить получилось. Впрочем, особо и притворяться не пришлось.

— Вам надо сделать небольшое заявление для прессы.

— О вашей благородной помощи? С радостью, — отозвался я и даже почти не скривился.

— Нет, с осуждением мирного договора, который готовится к подписанию. Призвать к войне до победного конца. Текст вам подготовят.

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза. Все-таки огромная куча дерьма на моем пути образовалась. Понятно, что я тут совершенно не при чем, так, под руку подвернулся. Какая-то многоходовочка, целью которой является кто-то в окружении Николая. Думаю, играют против Ли. Или нет.

— Какие гарантии?

— Никаких. Вы сделаете это после возвращения госпожи княгини.

— Вынужден отказаться, господин Никто, — перевел я его псевдоним на русский.

— Но мы гарантируем…

— Я связан обещанием, данным моему императору, — развел я руками. — Вы же человек чести, господин Мичи? Что, если бы кто-то предложил вам нарушить клятву, данную лично императору? Наверное, вы бы убили мерзавца, а потом совершили сеппуку, коль скоро вас могли счесть способным на такой поступок. Долг превыше всего, господин Мичи. Прошу вас покинуть мой дом.

Сработало. Поклонился медленно, до пояса, с тем выражением лица, которое не менялось с момента его появления — и вышел.

Пожалел ли я? Ни капли. Играть со спецслужбами — всё равно что пытаться перехитрить рулетку. В книгах это неплохо получается даже у домохозяек и студентов, но в жизни… Стоило мне согласиться, и начались бы торги — сделай сначала то, а потом это, привезут не сегодня, а через неделю…

С другой стороны, возникает вопрос: а как так получилось, что я еще суток в Шанхае не пробыл, а японцы у меня на пороге? Точно, Мичи ждал здесь, а сообщил ему… Гостиничные? Скорее всего, нет, мы в «Берлин» случайно заселились, информатор отсюда вряд ли поддерживает постоянную связь с куратором. Послал бы записочку, потом пока она ушла бы на более высокий уровень… Почти нереально. Банкир? Мы расстались час назад, ничего не успеть. Остается консульство. Именно там узнали о моем приезде раньше всех, вот у них время и было. Меняет это что-то? Вообще ничего. Мне остается только продолжать делать то, что я должен.

* * *

Слишком насыщенный день, к тому же большинство событий несли негатив. Я разделся и погрузился в медитацию. И когда мысли вернулись в этот мир, то почувствовал, что в голове вроде всё упорядочилось. Вновь ощутил гармонию. Делай, что должно и будь что будет.

Надо продолжать. Исходить из того, что Агнесс скоро вернется. Значит, надо искать место для операции и реабилитации. Узнать с утра, какой госпиталь лучший, поехать туда, договориться. Много чего надо сделать. У людей свой распорядок, роли распределены, и появление чужого будет значить только одно — кому-то придется подвинуться, уступить место. Ничего, можно сразу залить госпиталь деньгами, чтобы профит сильно превышал неудобства. Ерунда, надо будет, я их выкуплю просто на необходимое время, пусть переводят пациентов в другие места.

Утром, едва позавтракав, я собрался в консульство. Тут рядом, можно и пешком, размяться. Но стоило мне выйти из гостиницы, как разверзлись хляби небесные, и полил дождь библейских масштабов. Поджидали, гады.

Выскочил портье.

— Герр фюрст, прошу, — с поклоном он подал мне зонт. — Может, вызвать экипаж?

— Не надо, — буркнул я.

Зонтик мне достался добротный, при желании под ним бы без особого дискомфорта и три человека уместились. Но брюки успели промокнуть от хождения по лужам. Нечего выпендриваться, дальше только на извозчике.

Сказали, что консула на месте нет. Или это он так показывает отношение ко мне? Впрочем, нужную справку и секретарь даст.

Так и получилось. Когда я выходил к вызванному извозчику, то в кармане у меня лежал листик с адресом. Единственный госпиталь, который соответствовал моим требованиям, оказался британским, Shanghai General Hospital. Очевидное название. Лечат там не только экспатов, но и всех, кто может хорошо заплатить. Джентльмены денежки считать умеют. Впрочем, я тоже, и масштабы у «Русской больницы» покруче, чем всех генеральных госпиталей Китая вместе взятых.

Вот кому дождь по барабану, так это извозчику. Едет себе, что-то заунывное напевает под нос, время от времени обсуждая с самым умным собеседником важные новости, и не беспокоит его, что вымок до нитки.

Госпиталь, естественно, тоже в международном сеттльменте, который под чутким руководством британских властей. От консульства не далеко, и не близко. Я даже название улицы запоминать не стал — на табличках одно, а у местных оно превращается совсем в другое. Надо будет, еще раз в бумажку с адресом посмотрю.

Оплот английской медицины занимал здание в два этажа в глубине двора. Навскидку — коек пятьдесят, не больше. Скорее, меньше. Впрочем, мне нужна одна. Остальные пусть пользуют джентльмены.

Главный врач, мистер Уитмен, принял меня незамедлительно. Времени на этикет он не тратил — бегло взглянул на визитку, кивнул и пригласил пройти.

Настоящий британец: краснощёкий, рыжеватый, с открытым курносым лицом и выцветшими, почти стеклянными глазами. Про этот цвет лет через шестьдесят напишут песню. Как там было? «Linger on your pale blue eyes». Склонный к полноте, но плотно затянут в сюртук — по всем канонам Оксфорда или хотя бы Сент-Джорджа. Воротничок рубашки накрахмален до такой степени, что казалось — поверни мистер Уитмен голову чуть резче обычного, и он отрежет её себе сам, как гильотиной.

На строгом тёмном галстуке поблёскивала золотая булавка с эмалью — то ли университетский герб, то ли масонский символ, распознать было трудно.

Кивнул на кресло, и вернулся на своё.

— Доктор Баталофф, — сказал он сдержанно, слегка склонив голову. Голос был густой, будто пиво «Гиннесс» с плотной шапкой пены. — В вашем распоряжении, сэр. Чем могу служить?

Блин, вот так и сказал, «At your disposal, sir. How might I serve?», будто я как минимум герцог, а он — дворецкий. Ладно, слова суть сотрясение воздуха, посмотрим, что случится, когда дойдет до дела.

— Давайте проще, на коллегиальном уровне, — ответил я. — К тому же мой английский… не столь изыскан как ваш.

— Мой русский еще хуже, поверьте, — засмеялся Уитмен. — Так что вы правы, давайте без поклонов.

— Скажу прямо, у меня личный интерес. Моя жена попала к японцам, получив при этом пулевое ранение груди.

— Мои сочувствия, коллега, — сразу став серьезным и деловитым, ответил британец.

— Благодарю. Сейчас швейцарское консульство ведет ее розыски с целью эвакуации в Шанхай. Хотел бы получить возможность провести здесь оперативное лечение. Ваш госпиталь рекомендовали как лучший.

— Да, у нас есть всё, что надо хорошей больнице — аппарат икс-лучей, современная операционная, лаборатория. Сотрудники готовы взяться за самые сложные задачи. Уход на высочайшем уровне.

Взгляд Уитмена скользнул по книжным полкам. А там полная подборка Ланцета и прочих международных медицинских журналов. Ну что же… Лучшей рекомендации и не требуется.

— Отлично. Я готов зарезервировать палату для моей жены прямо с этого мгновения. На необходимый срок, каким бы долгим он ни был.

— В этом нет нужды. Моё вам слово: в любое время для вас будет готова лучшая палата с самым надежным персоналом. Сочту за честь оказать вам эту услугу.

— Спасибо. Со своей стороны готов на любую помощь: мастер-классы для персонала, консультации. Естественно, в качестве дружеской услуги.

— А операцию? Проведете? — вдруг спросил Уитмен.

— Не вижу трудностей. Какого рода вмешательство планируется?

— Ваша операция. Пациент Б., помните? Одномоментное удаление головки поджелудочной железы, двенадцатиперстной кишки…

— Конечно, помню, — кивнул я. — Готов повторить. Вы уверены в диагнозе? Он просто довольно редкий. Пациент здесь, в больнице?

— Да, уверены, — с расстановкой ответил главврач. — Была проведена диагностическая лапаротомия. Рак головки поджелудочной. Больному шестьдесят, он сейчас в нашем госпитале, можно провести осмотр немедленно. Но я должен предупредить вас об одной детали.

— Да?

— Он японец.

— И что, у них поджелудочная железа расположена в другом месте?

* * *

Пациент носил фамилию Исикава — человек не только состоятельный, но и знатного происхождения. Судя по всему, из тех, кому полагается клан, герб и родословная, восходящая к Аматэрасу. Жил он в Шанхае уже много лет, как объяснили — по торговым делам, а теперь решил, что пришла пора позаботиться о здоровье. Увы, затянувшееся недомогание оказалось раком головки поджелудочной. Диагноз был подтверждён, операция готовилась.

Пациент держался сдержанно и благородно — без истерик и ненужных вопросов. Самурай, что тут скажешь. Впрочем, новость, что его будет оперировать не какой-нибудь безвестный гайдзин, а сам автор методики, произвела впечатление. Исикава кивнул едва заметно, но взгляд его потяжелел: не всякому даруется честь наблюдать собственную смерть в глаза, зная, что, может быть, её удастся перехитрить.

Осмотр занял не более четверти часа: пощупал, что положено, послушал то, что звучит, заглянул, куда следовало. Умные люди не задают глупых вопросов, а приглашённые светила не тратят время на рутину. Я откланялся, предупредив, что решение о сроках и технике окончательное — за мной. Исикава снова кивнул: понял.

К моему удивлению, жизнь в шанхайском сеттльменте оказалась почти неприлично комфортной. Если забыть, где ты находишься, — можно подумать, что всё это просто окраина Вены или даже Петербурга. Чисто, освещено, вежливо, вкусно. Электричество — стабильное, рестораны — многочисленные, варьете — хоть каждый вечер.

После разговора в госпитале я отправился на почту. Надо было, наконец, выразить соболезнования Софье Александровне — вдове Николая Васильевича. Слишком больно резанула весть о его смерти. Её надо звать в Базель, обязательно. В Петербурге ей не место. А в Полтавской губернии — и подавно. Садок вышневый коло хаты я ей организую где угодно. Сразу же отписал коллегам, сотрудникам, в «Русскую больницу», чтобы знали: я жив, здоров, скоро буду, и работаю, как проклятый.

На выходе из почтамта, почти у самого входа в ресторан столкнулся с Гилбертом. Он аккуратно складывал зонтик, с досадой оглядывая небо. Раскланялись, пожали руки.

— Не выношу местную кухню, — пожаловался банкир, морщась. — После каждой трапезы с рисом во рту будто наждаком прошлись. Изжога, хоть на стену лезь.

— Так заказывайте блюда без перца, — пожал плечами я.

Он рассмеялся и тут же предложил пообедать вместе в ресторане яхт-клуба.

— Здесь, совсем рядом. Кухня сносная. И без риса.

Не стал отказываться. Обед вышел приятным — говорили о пустяках: про Петербург, плавание, подводные лодки, финансовые странности Шанхая. Гилберт оказался страстным яхтсменом. Даже, как выяснилось, владеет яхтой, хотя сам признался, что чаще платит за стоянку, чем выходит в море.

— Хотите взглянуть? — спросил он почти между делом. — Моя стоит в марине Баошана. Всего полчаса пути. Я бы с удовольствием показал. Вы ведь после обеда никуда не торопитесь?

Действительно, не тороплюсь. До вечера — свободен. Я кивнул.

* * *

— Вот она, Юджин, — с ноткой гордости в голосе сказал Гилберт, махнув рукой в сторону дальнего причала.

На воде покачивалась красавица — длинная, стройная яхта с ослепительно белыми бортами и высокой, почти театральной трубой, уходящей в небо. Даже стоя на месте, она выглядела стремительной. Чуть выше ватерлинии блестели золотые буквы: «Krista».

— Построена в Англии, на верфях Thornycroft, — начал банкир, когда мы шагали по трапу. — Сто футов, представляете? Самый современный паровой двигатель, идеальные обводы корпуса. По правде сказать, досталась по случаю. Но я её полюбил.

Палуба была выстлана тесно подогнанным тиком, пахнущим древесной смолой и воском. Всё — от лееров до медных кнехтов сверкало, как начищенный хрусталь. Это была не просто яхта, а манифестация belle époque. Машинально я отметил: её холили, будто любимого скакуна перед выставкой.

— Её строили под средиземноморские регаты и трансатлантические переходы. Максимальная скорость — двадцать узлов. Да, на угле. Но для такого класса — вполне экономично. Инженеры постарались.

Главная палуба была широкой, свободной от лишнего: лишь шлюпки, трапы, вентиляционные раструбы. Я прикинул — человек двадцать вместится легко, даже с комфортом.

— Десять матросов, капитан, его помощник и кок, — отчитался Гилберт, угадав мой взгляд. — Вся команда с опытом. Британцы и пара норвежцев. Умеют держать курс даже в самую сволочную погоду.

Салон оказался настоящей гостиной: полированное дерево, глубокие диваны, гравюры на стенах. Ни грамма вульгарного шика — только элегантная добротность.

— Шесть кают. Две люксовые наверху, остальные четыре пониже, — повёл он меня дальше. — Все с санузлами. Ванная, зеркало, шкаф — как положено.

Мы спустились в машинное отделение. Там царствовал другой мир — прохлада, запах машинного масла и влажного угля. Огромные котлы блестели, как пушки на параде. Всё было в таком порядке, что хоть стерильные салфетки застилай.

— Немец-механик требует, чтобы всё было «по инструкции». Подчиненные боятся к нему близко подойти, — усмехнулся Гилберт. — Но я доволен. Эти машины, знаете ли, с норовом. Их надо чувствовать.

Вернувшись наверх, я вдруг ощутил: шум Шанхая будто остался за стеклом. Здесь было только солнце, вода, дерево, и этот воздух — с привкусом меди, тика и далёких маршрутов.

Гилберт замолчал. Его лицо — с минуту назад довольное, уверенное — стало отстранённым. Он смотрел на горизонт, как человек, который уже попрощался с мечтой.

— Вы так яхту расписываете, будто продаёте, — сказал я, положив руки на массивное деревянное штурвальное колесо. Прямо захотелось крикнуть «отдать швартовы!». Впрочем, мой яхтенный опыт ограничивался в Петербурге больше ресторанной частью клуба, чем морской.

— Так и есть, — выдохнул он. — После начала войны все гонки свернули. А яхта… простаивает. Вы же понимаете: экипаж, уголь, стоянка, обслуживание — тысячи фунтов в год. «Криста» просто сжигает деньги.

Он повернулся, в глазах — тоска по тонущей инвестиции.

— Хочешь разорить человека — подари ему эсминец, — усмехнулся я.

— Я выставил её на продажу. Только кто ж купит в такое время? Все вкладываются в оружие, в заводы. А яхты… роскошь без пользы. Сегодня не до них.

Я слушал, а сам осматривал палубу, раструбы, шлюпки, просчитывал расстояния. Его слова эхом гуляли в голове: «никому не нужна… простаивает… стоит без дела…»

И в этот момент, среди запаха тика и соли, бликов на лакированных поверхностях, тепла полуденного солнца, внутри что-то словно щёлкнуло.

Я посмотрел на яхту. Потом на Гилберта. И произнёс, сам удивившись тону:

— Она нужна мне.

* * *

В итоге мы договорились об аренде сроком на год с возможностью продления. Сама аренда — символический один фунт, но все накладные расходы — за мной. Пожали руки и разъехались.

Поймал себя на мысли, что действую, будто Агнесс уже здесь. А как иначе? Начнешь сомневаться — спугнешь судьбу. Нет уж, только так.

Стоило мне войти в лобби гостиницы и сказать портье «Гутен таг», как с кресла в углу поднялась знакомая фигура. Господин Мичи, будь он неладен. Интересно, что ему осталось непонятным с момента нашей прошлой встречи?

— Ваше сиятельство, — поклонился он. — Вы позволите подняться к вам? Думаю, у меня есть сведения, интересующие вас.

— Послушайте, Мичи, или как там, — я уже не играл в вежливость, — вам здесь не рады. Вы — бесчестный человек, раз оказываете давление через беззащитную женщину. И всё ради каких-то дворцовых интриг. Завтра же супруга должна быть отправлена в Шанхай. Или я собираю репортеров, и весь мир узнает о бесчеловечных действиях японских властей! Представляете, какой это будет позор для микадо? Все, что вам останется — это сделать сеппуку!

«Никто» побледнел, я отвернулся от него.

Портье явно был на моей стороне, и что-то держал под стойкой. Наверное, решил помочь выпроводить нежеланного посетителя. Впрочем, Мичи задерживаться не стал. Поклонился и ушел, не оглядываясь.

— Любезный, где находится русское консульство? — спросил я, подавая портье серебряный рубль. Надо подстраховаться.

— На набережной Банд, герр фюрст! — бодро отрапортовал он. — Заказать экипаж?

— Будь любезен.

А ничего так соотечественники тут устроились. Район явно престижный, дома один другого богаче. Блин, как консула зовут, не знаю. Невелика беда, расскажут.

А вот и отечественные дипломаты, не обманул извозчик. На табличке у ворот надпись «Русское генеральное консульство в Шанхае», ниже продублированная на французском. На посту уссурийские казаки в темно-зеленых мундирах с желтыми лампасами. В отличие от швейцарцев просто так не пустили, велели ждать.

— Сейчас, ваше сиятельство, вызовем разводящего, он проводит, — сообщил часовой.

Пришел вахмистр, посмотрел мои документы, козырнул и пригласил следовать за ним.

— А кто сейчас консул? — спросил я.

— Действительный статский советник Владимир Сергеевич Серебренников, — не поворачивая головы, хмуро ответил унтер. — Вас проводят, ваше сиятельство.

Разбудили его, что ли? Или зубы болят? Говорит, будто вся жизнь под откос пошла. Впрочем, не моё дело.

В приемной у консула меня слегка помариновали. Минут двадцать, наверное, я изучал карту Российской империи, несколько засиженную мухами и поясной портрет Государя, за которым ухаживали тщательнее. На парсуне самодержец красовался в парадном мундире полковника гвардии, молодой, с целеустремленным взглядом. Ни капли не похожий на усталого и сильно потрепанного жизнью почти старика, с которым я встречался совсем недавно.

Наконец, повинуясь одному ему слышимому сигналу, секретарь запустил меня в высокий кабинет. Зачем вспоминать, что еще несколько месяцев назад я такие двери с ноги мог открывать? Сейчас мой статус изменился, чему я, впрочем, рад. Если ради покоя надо посидеть в приемной некоторое время, так тому и быть.

Консул встал, приветствуя, но из-за стола выходить не стал. Показал на стул, напитки не предложил. Чисто канцелярский приём.

— Господин консул, — заявил я официальным тоном. — Некоторое время назад моя жена, княгиня Баталова, сотрудница госпиталя Красного Креста под Мукденом, попала к японцам, при этом была ранена. Я приехал в Шанхай, так как японская сторона заявила о ее эвакуации в этом направлении. Здесь веду ее розыски с помощью сотрудников консульства Швейцарии.

Профессионал. И выражение лица, и положение тела — всё говорит об искреннем интересе сказанному. Только глаза выдают не то чтобы равнодушие. Усталость. Небось, сейчас в голове складывается подходящая отповедь — туманные обещания из серии «Мы приложим все усилия».

— Примите мои сочувствия, ваше сиятельство, — Серебренников склонил голову, обозначая поклон. — К сожалению, наши возможности в поиске соотечественников в зоне японской оккупации ограничены…

— Я не об этом, господин консул, — ответил я. — Накануне вечером ко мне обратился японец, скорее всего, офицер разведки. Он предлагал помощь в эвакуации жены, требуя за это сделать некое политическое заявление, идущее вразрез с официальной линией. Я отказался. Сегодня этот господин предпринял новую попытку. С тем же результатом.

Теперь в глазах дипломата плюхался вопрос «За что мне это?». Он прекрасно понимает, к чему я веду.

— Возмутительно, — сказал он, не моргнув.

— Придерживаюсь того же мнения. Прошу вас как представителя Российской империи выступить с официальным протестом. Давление на гражданское лицо, через раненую женщину, в целях политического торга — это не просто подлость, это вызов. Надеюсь, вы знаете, как на такое отвечать.

Он кивнул — даже не театрально, просто устало. Поставил локти на стол, сцепил пальцы.

— Учитывая ваш статус… и недавнюю службу… вы правы. Сейчас же передам дело одному из наших сотрудников. Где вы остановились?

— Отель «Берлин», на Бундштрассе.

Он записал.

Я встал.

— Надеюсь, заявление окажет нужное действие, — заметил я.

— Надеюсь, что так и будет, — ответил консул. — До свидания, ваше сиятельство. Желаю скорейшего воссоединения с вашей супругой.

* * *

Утром я решил перед поездкой в больницу зайти в консульство. К тому же и погода на диво хороша — солнце светит, не душно еще, и до жары пара часов осталась. Почему бы и не прогуляться?

Охранникам кивнул как своим, и они ни слова не сказали. Посмотрели бы они на коллег с набережной Банд, наверное, нашлось бы чему поучиться. Хотя Швейцария — не Россия. Ни с кем не воюет, со всеми ровные отношения, денежки в банки принимают у всех. Даже теоретически трудно представить, чтобы на них кто-нибудь напал.

Секретарь, увидев меня, тут же убежал в кабинет к начальнику, выскочил назад, и с поклоном проводил меня внутрь.

— Доброе утро, герр Баталофф, — консул Ферри сиял так, будто выиграл в лотерею. — И оно действительно доброе! Буквально полчаса назад мы получили телеграмму от нашего агента в Циндао! Фрау фюрстин доставлена накануне вечером морским путем из Даляня! Мы организуем ее эвакуацию сюда прямо сейчас!

Я опустился на ближайший стул. Не потому что хотел присесть. Просто ноги отказались меня держать. Неужели это случилось?

Глава 23

ШАНХАЙ. Въ генеральное консульство Россійской имперіи въ Шанхаѣ обратился за помощью подданный Его Императорскаго Величества, который сообщилъ, что нѣкіе японскіе граждане пытаются склонить его къ безчестному поступку, угрожая жизни жены, находящейся въ госпиталѣ на японской территоріи. Такое поведеніе является совершенно возмутительнымъ даже въ условіяхъ вѣдѣнія войны, не говоря уже о состояніи перемирiя.

Агнесс нашлась! С души упал тяжелый камень. Я промолчал несколько секунд, потом ответил:

— Благодарю за помощь, господин консул. И прошу прощения, что посмел сомневаться в вашей компетенции. Я немедленно выезжаю в Циндао.

Консул покачал головой:

— Позвольте посоветовать не делать этого, герр фюрст. Во-первых, до Циндао более семисот километров. Прямого сообщения нет, насколько я помню, это две пересадки. Вы попадете туда в лучшем случае через четыре дня. Не стоит забывать о ваших сложностях с китайскими властями. Вы сами говорили о них, и никто не гарантирует, что попытки вас задержать не примут более серьезной формы. Если рассматривать морской путь, то даже если у вас есть наготове судно, то подготовить его к плаванию займет время. А так — от тридцати шести до сорока восьми часов, и вы встретите свою жену.

Ну да, задействуй сейчас яхту Гилберта, пока её подготовят, соберут экипаж — пройдут часы, а то и сутки. Морские походы спешки не любят, да и обещанные двадцать узлов не гарантированы: уголь может быть с повышенной зольностью, ветер встречным. Быстрее не получится, надо включать голову.

— Понимаю, — кивнул я. — Продолжу подготовку здесь.

— Британский госпиталь? — спросил Ферри. — Лучший выбор. Поверьте, в Циндао такого точно нет. Но медицинское сопровождение госпожи фюрстин будет обеспечено. Как только нам будут известны подробности, мы сообщим вам незамедлительно.

С тем и поехал в госпиталь. Надо как-то отвлечься, а лучшего способа, чем работа, я не знаю. Она выматывает, но это совсем другая усталость, чем от пьянки — без тяжелой головы и долгого похмелья.

Доктор Уитмен долго тряс мне руку, узнав о последних новостях. И подтвердил, что палата для Агнесс будет самая лучшая. Даже провел меня в нее и показал. Всё тихо, чисто, пахло хвоей и карболкой. У изголовья — высокий латунный торшер, подушки свежие, складки на покрывале ровные. Никого, но я будто слышал, как она дышит во сне. Согласен, место отличное: второй этаж, окна в сад, прямых солнечных лучей практически нет. Соответственно, и жара не так страшна. Хотя в Шанхае я пока не видел, чтобы целый день светило солнце. Уж если не дождь, то сплошная облачность гарантированы.

— Предлагаю назначить операцию господину Исикаве на завтра, — сказал я Уитмену. — Он готов, я тоже. Давайте познакомимся с врачами и проведем хотя бы одну тренировку в морге.

Бригаду Уитмен собрал что надо. Все чуть за тридцать, с опытом работы минимум десять лет за пределами метрополии. Кто-то с Мальты, кто-то из Калькутты, кто-то после нескольких лет в Гонконге. Оно понятно — на родине хватает своих специалистов, со стороны зайти трудно, вот и пускаются молодые врачи в поиски фортуны в дальних краях. Как обычно — одним везет, другим — не очень. Спиваются, гибнут от экзотических болезней, вредного климата. Но продолжают ехать.

— Признайтесь, господа, кому я перешел дорогу, внезапно появившись накануне операции? — спросил я, когда мы пили чай в ординаторской сразу после знакомства.

— Мне, сэр, — поднял руку старший хирург Дэвид Аспен. — Я должен был возглавить бригаду.

— Еще не поздно, я могу отказаться. Сяду в углу и буду рассказывать анекдоты, давать ценные указания, попутно рассказывая о криворукости исполнителей.

— Нет уж, — отсмеявшись со всеми, сказал Аспен. — У вас, сэр, даже крючки держать за честь. Это же лучшая рекомендация — сказать, что оперировал с вами.

— Приезжайте к нам на стажировку, сможете постоять за столом с самим Микуличем, не только со мной.

— Если честно, страшно, — признался самый молодой из собравшихся, ординатор Бирч. — К вам ездил Нэвил Эшборо, он был третьим в выпуске. Вылетел через неделю.

— Зато теперь ему есть что рассказать в пятницу вечером в пабе, — улыбнулся я. — Ладно, давайте еще раз повторим топографию нужной области.

* * *

Больше в этот день ничего примечательного не случилось. Вечером разве что пришел обещанный сотрудник из российского консульства, записал мой рассказ об угрозах от Мичи. Он же порекомедовал неплохой ресторан китайской кухни. Для избранной публики, как полагается.

Со мной напросился Жиган.

— Вы, Евгений Александрович, когда без меня, вечно в какие-то приключения ввязываетесь. Японец этот, опять же. Надо было ему рыло начистить, а не слушать, сразу бы отстал.

— Ну пойдем, чтобы ничего не случилось.

В итоге я съел стандартную утку, довольно вкусную, с хрустящей корочкой, рис со свининой, и получил на десерт холодный манговый суп. Зато Жиган уработал неимоверное количество пельмешек гёдза. Наверное, больше всего ему понравилась приправа к ним из соевого соуса с уксусом и чесноком, официант приносил ее трижды. Зато теперь рядом с Титом Кузьмичом никакие вампиры не страшны. Да и остальные недоброжелатели тоже, вряд ли кто сможет долго выдержать тяжелый чесночный выхлоп. Хорошо, что мы живем в разных номерах.

Зато по возвращении портье передал записочку — пароход «Гамбург» отбыл из Циндао в девятнадцать часов по местному времени. Госпожа фюрстин на борту в сопровождении сестры милосердия. Ориентировочное время в пути — сорок пять часов. Получается, послезавтра днем. Как бы еще пережить эти сорок часов.

Утром я позанимался гимнастикой, собрался и пошел вниз. Пусть портье вызывает извозчика. Новостей из консульства больше не было, да и рано еще. Завтра я поеду в порт, ждать этот «Гамбург». Дай-то бог ему легкого пути и попутного ветра.

Исикава ждал. С пустым кишечником, после переливания пятисот миллилитров крови. Физически он крепче Будакова в такой же ситуации, а казак после операции прожил еще долго, несмотря на остановку сердца прямо во время процедуры. Но я еще раз озвучил риски пациенту. Мало ли что, может, ему надо хокку написать на особой бумаге, посмотреть в окно на небо. Кто их знает, этих японцев, какие действия они должны предпринимать перед лицом возможной смерти.

И бригада вся в сборе, ждали только меня.

— Все готовы? — спросил я, входя в ординаторскую. — В туалет сходили? Пойдемте мыться.

— Готовы, ваша светлость, — поклонился Аспен. — Ваша одежда для операции готова.

— Поосторожнее с этими титулами, коллега. У меня в операционной все равны. Обращение — по фамилии или имени. Чётко, понятно. Без игры в «сиятельства». И спасибо за халат.

— Есть, сэр.

— Встретимся через пять минут в предбаннике. Проверьте перчатки, маски, инструменты.

Пока я шёл по коридору, в голове крутились обрывки воспоминаний. Петербург. Склифосовский. «Один голубь влетел в окно, второй остался на ветке…» — напевал он под нос, пока мы оперировали. Боже, какая чушь вспоминается… И в глаз что-то попало…

— Готовы? — крикнул я из предбанника, открывая кран с горячей водой.

— Да, сэр, — ответили из операционной.

— Показатели?

— Давление сто пятнадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два, частота дыханий шестнадцать. Температура тридцать шесть и пять.

Даже легкой тахикардии нет. Он вообще волнуется?

— Начинайте давать наркоз.

* * *

Хирурги у Уитмена — крепкие профессионалы. Не гении, работяги. Техника хорошая, никакой отсебятины, указания выполняют четко и в полном объеме. Перепроверят всё по три раза. Молодцы. Приятно с такими у операционного стола постоять. После операции пошли на разбор полетов, там я всех и поблагодарил. Короче, все друг друга похвалили. Мы своё дело сделали, по крайней мере, на сегодня. Пациент жив. Теперь вопросы ухода остаются. Они после такого вмешательства — самое главное. Подводных камней там огромное количество — опасности осложнений на каждом шагу. Но Уитмен особо отмечал, что у них медсестры — лучшие. Что же, пусть японцу повезет.

Приятно, когда дело сделано. Хотя девять с лишним часов операции лёгкой прогулкой назвать трудно. Вставать из кресла в ординаторской сильно не хотелось. Главный врач приглашал на стаканчик портвейна, но я, извинившись, отказался. Силы кончились.

Зато утром проснулся бодрым как огурец. Отдохнул на славу. Наконец-то всё должно было закончиться. Это тягомотное ожидание, выматывающее душу. Когда можно что-то конкретное делать, всё намного проще. Я верил, что всё у нас будет хорошо.

Жиган как чувствовал что-то — с утра всё ходил за мной следом. И завтракать в кофейню пошел, хотя любит чай. И в госпиталь со мной поехал, оставшись сидеть у привратника. Чего опасался? Не сказал. Буркнул, мол, надо так, и замолчал.

На обходе Исикава чувствовал себя терпимо. Настолько можно после большой полостной операции и длительного интубационного наркоза. Да, аппараты ИВЛ с легкой руки Баталова и Микулича разлетелись по миру, облегчив состояние пациентов и работу врачей, но проблем еще много. Миорелаксанты для уменьшения спазмов — одна из главных. Без них как без рук. Но пока нет. Вернее, есть, работа идет, но толку пока нет.

Провел осмотр, согласился с назначениями, выпил чаю с главным врачом. Уитмен сказал, что экипаж для перевозки Агнесс в порту будет к моменту прибытия «Гамбурга» — его предупредят. Но я от предложения подождать в госпитале отказался. Прошло сорок два часа. А вдруг корабль раньше приплывет? Забудут сообщить.

В порту Жиган сразу развил кипучую деятельность. Нашел контору, пошел справляться о пароходе. Привел с собой портового офицера — только для того, чтобы тот сам рассказал, как оно будет.

— Сэр, о прибытии парохода на внешний рейд я вам сразу сообщу. После этого наш чиновник отправится туда для проведения осмотра и санитарного контроля…

— Но там моя…

— Сэр, мистер Уитмен предупредил меня о необходимости срочно отправить на берег госпожу Баталофф. Поверьте, никаких задержек не будет. Её погрузят на катер немедленно. Вам останется подождать совсем немного.

Снова ждать. Ненавижу уже это слово.

Портовый служащий ушел, еще раз заверив, что сообщит новости немедленно. Примерно через полчаса приехал секретарь швейцарского консула, тот самый итальянец с лысиной.

— Здравствуйте, герр фюрст. Я здесь на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы связь с нашей миссией была постоянной.

Ему я только молча кивнул. Да, дипломаты сработали отлично. Нашли, вывезли. Практически молниеносно. Молодцы.

Время тянулось как резина. Стрелки на часах замерли, и не помогало ничего. Один Жиган только флегматично развалился в кресле, опустив шляпу на нос. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но указательный палец, отбивающий какой-то сложный ритм по подлокотнику, говорил об обратном.

Наверное, прошла вечность, пока тот самый портовый офицер не пришел снова.

— Сэр, пароход прибыл и находится на внешнем рейде. Наш чиновник уже отбыл на катере. Немного терпения, сэр, ваша супруга скоро будет с вами.

Почему раньше не сказали? Ведь я мог поплыть на этом катере тоже! Оставалось только вздохнуть и поблагодарить служащего за хорошие известия.

Подъехал экипаж из госпиталя. Из него вышел ординатор Бирч, тот самый, который рассказывал о неудачливом однокурснике.

— Ваше сиятельство, — поклонился он довольно церемонно. — Надеюсь, мы не опоздали?

— Нет, господин Бирч. И прошу, меньше церемоний. Не с вами ли мы буквально вчера копались в чужом животе?

— Благодарю, сэр, — на этот раз поклон был заметно проще. — Мы с медсестрой Уоллес наготове.

И всё, с этого момента я будто отключился. Всё всматривался туда, где, как мне сказали, стоит «Гамбург», боясь пропустить появление катера. И всё равно его появление произошло неожиданно. Вот вроде ничего не было, и вдруг секретарь консула указал пальцем. «Они,» — выдохнул он.

Силуэт катера приближался, обрастая деталями. Он уже был совсем близко, когда я увидел, как какая-то женщина в одежде католической монахини склонилась над чем-то на палубе. Это могли быть только носилки, скрытые от меня фальшбортом. Я бросился вперед, к причалу, оттолкнув кого-то, пытаясь угадать, куда пристанет суденышко, пока портовый офицер не показал на очевидное — пару китайцев, стоящих у пала и готовых принять швартовый конец.

Вот осталось десять метров. Да что же так медленно? Катер приближался к причалу по чайной ложке, будто на борту не могли никак определиться, что им делать. Я сжал кулаки так сильно, что коротко остриженные ногти впились в ладонь.

— Сейчас, Евгений Александрович, вот уже, — тихо сказал у меня за плечом Жиган.

Наконец! С борта сбросили швартовы, матрос торопливо спустил трап. Я бросился туда, снова кого-то отталкивая, в несколько шагов преодолев расстояние до стоящих на палубе носилок. Вот она! Бледная, с заострившимися чертами лица. Увидев меня, Агнесс слабо улыбнулась.

— Здравствуй, — сказал я, опускаясь возле нее на колени. — Наконец-то мы вместе.

* * *

Уже в экипаже, когда первый шквал эмоций схлынул, я начал внимательнее оценивать состояние Агнесс — и оно мне решительно не нравилось. Одышка явно больше тридцати, жар, пульс под сто двадцать, очевидная анемия — откуда еще взяться такой бледности и темным кругам под глазами? Явно она получила минимум того, что надо бы сделать. Никто ей кровь не переливал, внутривенно растворы не вводил. Может, правильнее было бы оставить ее в Циндао и попытаться сначала стабилизировать состояние? А если там нет специалистов необходимого уровня?

— Как ты, милая?

— С тобой, — выдохнула она.

— Потерпи немного, скоро будем на месте.

В любом случае мы здесь. Надо исходить не из предположений, а оценивать факты. Сейчас приедем в госпиталь, там начнем инфузии и обследование. Главное, панацеум со мной, и его хватит на любую инфекцию. Лишь бы у организма Агнесс хватило ресурсов перенести все усилия по спасению.

Уитмен встречал экипаж в приемном. Взглянул только на носилки и тут же сказал:

— Консилиум после получения снимков.

Медсестры раздели Агнесс, обтерли влажными полотенцами и сменили бельё — быстро, привычными движениями.

Осмотр не затянулся. Всё очевидно: входное отверстие на уровне третьего межреберья по левой среднеключичной линии, кривовато зашитое. Давление, пульс, температура, частота дыханий, звук, исходящий из легких, сердцебиение. Цифры сами складывались в голове, дополняя картину увиденного. И как итог: хреново всё. Не ужасно пока, но на пути к этому. И всё время Агнесс смотрела на меня, не отрываясь, и держалась за руку, будто боялась, что ее оторвут и снова куда-то увезут.

После рентгена ее повезли в процедурную. Пора начинать медикаментозное лечение. И пока готовили растворы, выкладывали на столик тарелку для определения группы крови (третья положительная, но проверять надо каждый раз), Агнесс зашептала — тяжело, сквозь одышку:

— Женя, ты же сделаешь всё, да? Не бросишь меня?

— Да. Обещаю.

Я наклонился и поцеловал ее в сухие горячие губы, будто подкрепил обещание печатью.

В коридоре крикнули, что снимки готовы. И я пошел на консилиум.

Аспен держал мокрую рентгенограмму перед включенным негатоскопом, не прикрепляя — так эмульсия могла стереться, за что-то задев.

— Что же, господин Аспен, расскажите нам, что вы видите, — привычным тоном модератора врачебных совещаний сказал Уитмен.

— На снимке наблюдаю неправильной формы тень в проекции средостения, смещение органов вправо, ограниченный очаг воспаления с тенью металлического тела в центре…

Старший хирург Аспен сообщал очевидное, но таковы уж правила консилиума: его участники должны получить полную информацию перед тем, как высказывать суждения.

— Ваше мнение? — спросил Уитмен.

— Инкапсулированное инородное тело с формированием абсцесса и подострого медиастинита. На это указывают не только данные исследования в рентгеновских лучах, но и состояние пациентки: истощение, высокая лихорадка, в настоящий момент тридцать девять и две десятых, одышка, достигающая тридцати четырех в минуту, артериальное давление…

Дальше я слушать не стал: понятно, что ситуация почти безвыходная. Оперировать сформировавшийся абсцесс в области средостения — хождение по минному полю. Достаточно даже не слишком резкого движения, а просто дуновения ветерка, чтобы тонкая стенка лопнула и гноем залило всё вокруг, приводя к катастрофе.

Аспен продолжал рассказывать об операционных рисках и прогнозе.

Я покашлял, привлекая внимание, старший хирург замолчал и посмотрел на меня. Остальные тоже.

— Господа, я настаиваю на экстренной операции. С вашего позволения, проведу её я. Мне нужны двое помощников.

Уитмен встал, кивнул.

— Ваш выбор, коллега, и мы принимаем его с уважением. Я дам необходимые распоряжения.

Дальше пошла рутина: ожидание подготовки операционной, переодевание, мытьё рук. Когда я вошел, Агнесс уже дали наркоз.

* * *

Она лежала с валиком под левой лопаткой, чтобы улучшить доступ. Аспен и Бирч обкладывали пеленками операционное поле — передне-боковая поверхность груди. Я посмотрел в пустой угол, где у нас всегда висела иконка Святого Пантелеймона, перекрестился, и сказал по-русски:

— Приступим, помолясь.

Ассистенты, наблюдавшие этот ритуал буквально накануне, даже не дернулись. У каждого хирурга свои предрассудки, и остальных это не беспокоит, лишь бы не мешало работать.

— Скальпель.

Я протянул руку, не поворачивая голову, и инструмент лег мне в руку. Начали.

Поначалу всё шло довольно рутинно — разрез, лигатуры, разведение рёбер расширителем. Когда вскрыли плевру, я услышал тихое шипение воздуха — ожидаемый пневмотракс. Легкое спалось и в нос ударил запах гноя. Под плеврой скопился мутный выпот. Ну да, медиастинит в полной красе.

Между перикардом и задней стенкой грудины почти сразу нашлось плотное образование. Вот и источник всех бед. Фиброзная капсула. С одной стороны, хорошо, что так, пойди воспаление во все стороны, а с другой… Нет, о таком лучше не думать.

— Вскрываем. Подготовить салфетки и отсос.

— Готово, — через секунду ответил Бирч.

— Начали.

Я осторожно вскрыл капсулу, и оттуда хлынул гной — густой, желтовато-серый. Тут же включился отсос, откачивая жидкость. На салфетку почти ничего не попало. Пара капель разве.

Пока рассекал капсулу, скальпель уткнулся во что-то твердое. Пуля. Сейчас мы её… И тут я понял, что не помню как по-английски сказать «пулевые щипцы». Вылетело из головы, хотя я точно знаю — специально учил названия всех инструментов.

Рука осталась протянутой, но я молчал.

— Что подать, сэр? — спросила медсестра.

— Подождите, забыл слово. Что-то для пули…

— Forceps bullet extractor? — предположил Бирч.

— Да! — крикнул я. — Дайте мне эту хрень, ради бога!

— Пожалуйста, сэр, — абсолютно спокойно ответила медсестра и дала мне пулевые щипцы.

Вот она, обросла уже фиброзной тканью, но форма видна. Такая же изогнутая, как в моём сне. Я бросил ее в лоток и она глухо звякнула, стукнувшись о металл.

— Сохранить на память? — спросил Аспен.

— Ради бога, проследите, что эту дрянь зарыли поглубже. Чтобы даже сами не нашли.

— Будет сделано, сэр.

— Промываем полость и готовим дренажи.

* * *

Теперь, когда у меня спросят, какая операция в моей карьере была самой главной, я смогу точно ответить. Симплон по важности остается далеко позади. Что-то отпустило, какая-то пружина ослабла. И я наклюкался. Начали еще в кабинете Уитмена, продолжил в ресторации яхт-клуба. Сначала с банкиром, потом еще с кем-то. Как хорошо, что рядом был Жиган! Смутно помню, как он волок меня до извозчика, потом раздевал в номере.

Спал я плохо, снилось, что все никак не могу вынуть пулю. Она все выскальзывала и выскальзывала из зажима. Кажется, даже кричал от этого кошмара. Но проснулся к удивлению бодрым и почти без похмелья. Привел себя в порядок, позавтракал, поехал в больницу. Успел к утреннему обходу. Он начался в палате Агнесс. Бледность слегка спала, а вот круги под глазами стали даже больше. Я проверил карту — панацеум колят по графику, давление в норме, температура тридцать семь и четыре десятых. Аккуратные сестры рисовали по точкам под линейку диаграмму.

Дождался, когда Агнесс проснется, откроет глаза.

— Я жива⁈ — прохрипела она.

— Леди, выпейте воды, — подала стакан сиделка. — С вашего позволения я отлучусь.

Правильно, нечего здесь сидеть.

— Операция прошла успешно. Пулю удалили. И я тоже ожил, представляешь? Весь последний месяц словно зомби был.

— Зомби?

— Живые трупы. Ходят, моргают, а внутри все мертвое.

— И что дальше?

— Дальше? Лечиться! Домой пора возвращаться.

* * *

Месяц промелькнул как один день. Впрочем, что сейчас октябрь, было понятно, только если смотреть на календарь. Всё та же духотища, жара, и дожди с туманами. Агнесс шла на поправку. Я превратился в профессионального чтеца. Потому что несколько часов в день художественной декламации — серьезный вызов для голосовых связок, даже для того, кто привык читать лекции студентам. Всего два раза оставлял супругу одну — сходил в море на яхте. Негоже начинать знакомство с командой после выхода в море. И я не про них беспокоился, а за себя — мало ли, вдруг кок готовит невкусно, или боцман матерится с противным акцентом. Для порядка, конечно, облазил все внутренности корабля с умным видом. Ничего не нашел, но галочку в уме поставил — мероприятие проведено. Капитан, коренастый норвежец Свендсен, тоже ходил, кивал, давал объяснения.

Медикаментозное лечение привело к желаемому результату. Оно понятно, что теперь госпоже княгине надо беречься сквозняков и прочих неприятностей, которые могут привести к заболеваниям органов дыхания, но если сравнивать с тем полутрупом, что прибыл на «Гамбурге»… Румянец вернулся на щеки, в голове появились не идущие в русле лечебного процесса мысли. Главный признак выздоровления, как по мне, появился, когда Агнесс начала записывать в записную книжку сюжет следующей книги. О японском плену рассказала один раз, почти без подробностей. Не хочется вспоминать — и не надо. Эта тема, очевидно, уйдет в запрещенку. О чем не жалею.

Наконец, консилиум врачей британского генерального госпиталя решил, что пора уже эту пациентку выгонять. Чему мы обрадовались больше всего. Вся эта экзотика вокруг нас начала слегка доставать. Осталось дождаться, что Жиган от безделия сначала заведет интрижку с китаянкой, а потом женится.

Подготовка к отъезду, вернее, отплытию, заняла чуть больше недели. С Гилбертом мы уладили все формальности по аренде яхты. Он, кажется, был искренне рад, что «Криста» наконец-то послужит делу, а не просто будет проедать деньги. Устроили прощальную вечеринку с фейерверками для всего коллектива госпиталя. Попрощались с швейцарским консульством. Думаю, меня они будут помнить долго. Я же обещал, что моя благодарность будет существенной? А слово доктора Баталова крепкое.

За два дня перед выходом в море мы перебрались на яхту. Жили в каюте, предназначенной для владельца — просторной, с большой кроватью и окнами в пол, выходящими прямо на воду. Шанхайский шум сюда доносился приглушенно, уступая место плеску волн о борт и тихому гулу механизмов, постоянно поддерживающих жизнедеятельность судна. Это было первое место за долгое время, где я чувствовал себя по-настоящему дома, хотя этот дом и покачивался на воде.

Пострадавшим оказался только Жиган, страдающий морской болезнью. Ничего, адмирал Нельсон тоже мучился, что не помешало его карьере.

Яхта была готова. В трюмах — тонны угля, в кладовых — провизия на долгие недели, в баках — пресная вода. В каюте — наше барахло. Команда получила приказы. Мы должны были выйти на рассвете, чтобы успеть пройти устье реки до начала активного судоходства. Капитан Свендсен заверил, что всё будет в порядке. «Мистер Баталофф, „Криста“ любит море. А море любит ее», — сказал он с улыбкой, и я ему поверил.

Когда я вернулся в каюту, Агнесс ещё спала. Тихонько присел на край кровати, глядя на ее спокойное лицо в первых лучах солнца, проникающих сквозь иллюминатор. Край одеяла сполз с груди, обнажив шрам. Память о войне, будь она неладна.

Яхта вздрогнула, когда механик запустил двигатель. Совсем немного, но этого хватило, чтобы разбудить Агнесс.

— Всё, уходим?

— Да, фрау фюрстин.

— Прекрати меня так называть! — она даже не поленилась бросить в меня подушку.

— Как скажете, фрау фюрстин, — отвесил я шутливый поклон. — Так как подушки кончились, предлагаю одеться и выйти помахать рукой удаляющемуся Шанхаю.

Мы оделись, вышли на палубу. Красота! Ради нашего отъезда сегодня включили чистое небо и потрясающий восход.

Первый толчок — едва заметный, когда двигатель набрал нужные обороты. Расстояние до причала медленно увеличивается. Вот уже узкая полоска воды отделяет нас от твердой земли, от прошлой жизни. Провожающие отсутствовали — лишь тишина рассвета и нарастающий плеск воды за кормой.

Я притянул ее крепче, чувствуя, как она прижимается ко мне. Мы смотрели вперед, на восток, где небо уже заливалось золотом и багрянцем. Яхта набирала ход, плавно разрезая гладкую предрассветную воду. Жаль, никто нас не запечатлеет в этот торжественный момент. Жиган где-то у себя в каюте мучается, не в силах встать, а команда занята. Нанятая для Агнесс горничная, возвращающаяся в Европу дама из Нидерландов, еще не встала, наверное. Или просто решила не нарушать наше уединение.

— Куда мы плывем, Женя? — тихо спросила Агнесс.

Я притянул ее крепче. Почувствовал, как она прижалась ко мне.

— Навстречу новому дню, — сказал я. — Хотя капитан говорил, что следующая остановка в Сингапуре.

Эпилог

Нобелевская лекция Николая Ниловича Бурденко. Стокгольм, 10 декабря 1938 года.

Формулировка Нобелевского комитета:

«За выдающийся вклад в развитие нейрохирургии, создание клинической системы хирургии центральной нервной системы, а также за внедрение принципов организованного оказания неотложной помощи в условиях боевых действий и катастроф».

(Бурденко выходит на кафедру, в зале — аудитория Каролинского института, заполненная врачами, учеными, репортёрами. Присутствуют члены королевской семьи Швеции.)

Н. Н. Бурденко:

Дамы и господа, коллеги. Я глубоко благодарен Нобелевскому комитету за оказанную мне честь. Мои труды в области нейрохирургии и создания системы неотложной помощи были признаны, и я мог бы долго говорить о них. Однако, сегодня я намерен нарушить заведённую традицию Нобелевских лекций. Мои достижения — это лишь следствие. Я стою здесь благодаря человеку, чьи идеи опередили своё время на десятилетия, если не столетия, но чьё имя известно гораздо меньше, чем должно быть. Сегодня я хочу говорить о своём учителе. Прошу вас отнестись к этому с пониманием. Мои открытия, мои методы — это лишь продолжение дела, начатого им.

Прежде чем продолжу — маленькая просьба. Поднимите руки те из вас, кто проходил стажировку или обучение в «Русской больнице» в Базеле.

(поднимают руки почти половина присутствующих)

Спасибо. Вот видите, господа: в этой зале сейчас находится, без преувеличения, сообщество тех, кто прошёл настоящую школу. Кто был у нас, тот знает, что стажировка там — не просто строки в резюме, это путь между усталостью и невозможностью, между сомнением и прозрением. Я горжусь, что сам в своё время был одним из тех, кто с честью выдержал этот путь.

(Н. Н. Бурденко делает короткую паузу, достаёт из внутреннего кармана листок, но не смотрит в него)

Признаюсь честно: я до сих пор не могу понять, чем руководствовался Евгений Александрович, когда выделил меня — обычного добровольца, не сдавшего даже врачебного экзамена, взял к себе на работу, а затем и провел последовательно через все стадии обучения. Он не признается. Я до сих пор считаю нашу встречу одной из важнейших в моей жизни. Евгений Александрович своим примером показал, каким должен быть врач.

Меня часто спрашивают, как он преподавал. И всегда затрудняюсь ответить. Потому что он не преподавал — он жил на наших глазах. С ним невозможно было просто «научиться». Это было похоже скорее на переливание крови: или принял, или отторг.

Он не имел кафедры, не входил в академии, не терпел собраний. Но при этом, как сказал один петербургский ординатор: «После дежурства с ним ты шёл не спать, а читать». Удивительное состояние: усталость смертельная, а глаза горят. Потому что он задавал вопросы, от которых нельзя было отмахнуться.

Иногда он приходил в операционную и молча стоял у стены. Всё шло как обычно. Но каждый чувствовал: он тут. И всё менялось. Даже стук инструментов звучал иначе — аккуратнее, что ли, будто кто-то внутри каждого из нас взял себя в руки.

(Бурденко делает паузу)

Важно помнить: наш учитель был человеком бескорыстным. Не ради славы, не ради званий или признаний он трудился и искал ответы. Помню, как Романовский часто вспоминал: идея комплексного лечения сифилиса, которая потом спасла тысячи жизней, принадлежала именно ему.

Антонов не раз говорил мне лично, что первые мысли об инсулине и панацеуме — тоже были плодом его размышлений. И даже сам Сеченов, великий Сеченов, вспоминал, что открытие групп крови последовали за выдвинутой им гипотезой.

А Баталов всегда сводил это к шутке, говоря, что между высказанной идеей и её воплощением лежит огромная пропасть. И что он, как человек крайне ленивый, преодолеть её даже не пытался. Но мы-то знали: это не лень, а глубокое понимание последствий, возможно, стремление оставаться в тени, позволяя идеям распространяться органично, через тех, кому он доверял.

(Бурденко делает короткую паузу, оглядывая зал)

— Но, быть может, самой глубокой чертой его характера была последовательная антивоенная позиция, которая окончательно сформировалась после Русско-японской войны. Видя человеческие страдания и бессмысленность войны, он стал не просто врачом на поле боя, а философом мира, призывающим к гуманизму и прекращению конфликтов.

(В зале слышно тихое согласие)

И память о своих коллегах и учителях для него была священна. Именно поэтому корпуса «Русской больницы» в Базеле носят имена Романовского, Микулича и Склифосовского — тех, кто вместе с ним закладывал основы новой медицины. Они были не просто наставниками, а вдохновителями, и эта традиция, этот дух, живут и поныне.

Доктор Баталов — не просто врач. Он — феномен, чьё медицинское прозрение опередило своё время на десятилетия, если не столетие. Именно его гениальный ум и необычайное видение заложили фундамент тех направлений современной медицины, без которых сегодня трудно представить спасение миллионов жизней.

Я низко кланяюсь моему учителю. Человеку, которому я обязан всем. Человеку, чьи идеи стали катализатором прорывов, спасших миллионы жизней по всему миру. Убеждён, что его вклад в историю человечества неоценим и навсегда останется с нами. Спасибо.

(звучат аплодисменты, многие в зале встают)

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Столичный доктор. Том VIII

Content

Столичный доктор. Том VIII

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Nota bene