Олег Николаевич Ермаков

По дороге в Вержавск

Роман цикла «ЛѢсъ трьхъ рѢкъ»

Маме, сказочнице Марье из Горбунов и всей касплянской родне посвящается

Мы перешагнули через все поражение. Мы похожи на паломников, которые легко переносят мучения в пустыне, потому что сердцем они уже в священном граде.

Экзюпери, военный летчик

Вкруг высоких стен зубчатых бой идет за родину.

Архилох

Ноябрь, 1914 год. По словам раненых немцев, настроение у солдат весьма подавленное. Офицеры все время говорят им о победах, но солдаты больше уже не верят этим рассказам.

К. Вагинов. Труды и дни Свистонова

И звезды над Касплей на волок идут посолонь.

Н. Егорова

* * *

© Олег Ермаков, 2022

© «Время», 2022

Первая часть

1

Арсений улыбался расслабленно, вновь слыша свою детскую кличку. После прыжков с куском дерюги с тополя в сено, замеченных проезжавшими мимо мужиками с ребятней, звали его Сенька Дерюжные Крылья, а как подрос, то и еще грубее и проще: Сенька Дерюга. Созвучно с прозвищем его известного в округе деда.

– Кстати, наш Беляев в детстве тоже прыгнул – с сарая за семинарией, – продолжал Илья. – Возле крепостной стены. Взял зонтик и взлетел.

– Взлетел? – спросила Аня.

Илья улыбнулся, облизнул толстые губы.

– Взлетел вниз, как говорится. И получил травму позвоночника. В результате слег на три года, и от него сразу ушла женушка.

– Почему? – спросила Аня.

Илья фукнул и сделал жест рукой:

– Вот такие уж вы коварные.

– Где он сейчас? – спросил Арсений, ополаскивая чистую, переливающуюся солнечными бликами кастрюлю.

Они только что отобедали под ивой у ручья в стороне от дороги. Обед получился так себе, хотя девушка с ореховыми глазами очень старалась. Но что за обед без соли? Она ее забыла. Не взял и Илья. А прибывший на побывку летчик Арсений на них понадеялся. Илья, коего Арсений иногда кликал Геродотом, помянул давние времена Алексея Михайловича, царя, – при нем случился известный соляной бунт на Москве, когда народ из-за подорожавшей соли погромил всякие строения, побил людей и совсем убил некоторых инициаторов этой меры выбивания денег. Арсений взялся мыть посуду на ручье, сославшись на свой курсантский опыт – горы мисок и ложек, котелков и котлов перемыты за годы учения. И он надраил сейчас песком все и ополоснул кастрюлю.

– Беляев?.. – Илья пожал толстыми покатыми плечами. – По-моему, в Питере… то бишь в Ленинграде.

– Ходит? – уточнила Аня.

Илья поднял вверх палец.

– Главное, пишет. Только что вышла новинка. – Он взглянул на Арсения. – «Ариэль». – Илья выдержал паузу. – Про летающего человека.

– Над чем он пролетал? – сострил Арсений.

– Над городами и горами Азии, может, и Персии как раз. Потрясающий роман. Правда, я еще не читал.

– На чем же он летал? – заинтересовался Арсений.

– Так, сам по себе.

– Как во сне? – сказала Аня.

– Наверное.

– Или на старом рваном черном зонтике? – переспросил с улыбкой Арсений.

– Нет, его там, в азиатских горах, в монастыре каком-то, обучили этой науке мудрецы.

– Кого, Беляева? – опешила Аня.

– Что?

– Ну… ой, с вами совсем голова кругом. – Она засмеялась. – Он же научный писатель? То есть фантаст, – стала она оправдываться. – А не то что там… всякие Жюль Верны.

Это был старый спор, но Илья не стал ввязываться, а заявил, что фантастика вообще-то сейчас чуждое явление.

– Это почему же? – спросил Арсений, круто повернувшись к нему.

– Очень просто, – ответил Илья: – я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть! Это наше трезвомыслие. А бесплодные всякие мечтания – там «Город Солнца» и прочие утопии – удел капиталистических фантазеров. И тому же нашему землячку Беляеву пришлось одно время очень туго, бросили его печатать. И он уехал вообще за полярный круг.

– Зачем? – спросила Аня.

– Подальше от… нелюбителей фантастики. Он там предлагал свои идеи озеленения…

– Тундры? – уточнил Арсений.

– Мурманска. Потом вернулся.

– Откуда такие сведения? – спросил Арсений.

– От Желны.

– Дятла?

– Ха! Вроде того. Он похож. Борька Желна, актер, пасынок актеров Разумовских. Сам Разумовский с Беляевым в переписке. Беляев же тоже был, как говорится, не чужд актерской стези… Я у него выпрошу книжку для тебя.

Арсений махнул рукой.

– Это похоже на ту историю с Лилиенталем… А у меня уже своя лётная книжка.

– Что ты в ней пишешь? Про нас? Про новый поход к Вержавску? – спрашивает Аня, поправляя сияющие в солнце черные волосы.

Арсений кивает и как бы читает вслух:

– Двадцать первое шестого, сорок первого. Тринадцать двадцать. – Он мельком взглянул на часы с выпуклой линзой. – То есть… уже…

– И сколько же там на твоих «кировских»? – подает голос Илья, зачесывая распадающиеся на два крыла русые волосы.

– Двадцать… двадцать девять минут, – отвечает Арсений. – Вот и все.

– И это все-о? – разочарованно переспрашивает Аня.

Арсений улыбнулся:

– Ну не пересказывать же наши разговоры.

– А что, и неплохо, – возражает девушка. – Про соль, про Беляева. Про французов и венцев, захваченных фашистами, про англичан, Черчилля с декоративным королем Георгом Шестым… да? Или Седьмым? – спрашивает она у Ильи.

– Ну и ну, – бормочет Арсений, – раньше мы тебя слушали, открыв рты.

– Да куда мне до вас, горожан! – беспечно восклицает девушка, отгоняя веточкой надоедливых комаров и оводов. – Была селянкой и ею осталась.

– Хм, а кто нас только что просвещал насчет венцев, то есть ихнего короля Штрауса, получившего орден Льва и Солнца от персидского шаха? – напоминает с улыбкой Илья. – Признайся, Ань, сколь раз смотрела «Большой вальс»?

Аня потупила глаза.

– Сознавайся!

– Три! – выпалила она.

Илья и Арсений расхохотались.

– А вы сами?

– Трам-трам-трам-па-па! – запел Арсений.

Илья засвистел, выводя ту же мелодию «Сказок Венского леса» Штрауса.

– Не хотите признаться?! – восклицает Аня, горячо сияя глазами.

Арсений берет ее за руки и пытается вести в танце. Илья еще пуще насвистывает и прихлопывает в ладоши. Аня поначалу бестолково топчется в каких-то сбитых башмачках, трико, мужской рубашке, туго перетянутой в поясе ремешком, но вот уже начинает совпадать в движениях ведущего. Эти трико она надела вместо черной юбки, как только они немного отъехали от Каспли. Матушка ее все так же была сурова в вопросах одежды для женщин.

– А ты хорошая ведомая! – одобряет Арсений.

Арсений бос, сатиновые черные широченные штаны подвернуты, старая рубашка расстегнута. На голове кепка.

– Ладно! – кричит Илья, встряхивая русыми волосами. – Оркестр устал.

Арсений останавливается и наклоном головы благодарит Аню.

– Ты все так же прячешь свои пластинки у Тамарки Морозович? – спрашивает Арсений у Ани, доставая коробку, вынимая папиросу.

Он протягивает коробку Илье. Тот отрицательно качает головой, но, взглянув на картинку на коробке, оживляется:

– Васнецов? «Три богатыря»?

Передумывает и тоже берет папиросу. Они прикуривают от тлеющего сучка. Аня смотрит на молодых мужчин, все помахивая своей березовой веточкой.

– Вот еще! – восклицает Аня с независимым видом. – Что я, школярка, что ли?

– Ну… – Арсений растягивает черные узкие усики в улыбке. – Мама Пелагия – цитадель старого уклада.

Аня нетерпеливо крутит головой.

– Никакая не ци-та-дель. Штраус ей уже нравится.

– Бьюсь об заклад – после «Большого вальса»! – откликается Арсений. – Неужели смотрела?

Аня смерила его взглядом светящихся ореховых глаз. Ее волосы тоже светились. И на лбу играли блики – но как будто уже и не солнечного, а какого-то другого, особого, девичьего света.

– Интересно, где же? – как маленького спросила она.

– Ну… в клубе, – растерялся Арсений.

Илья усмехнулся:

– Эх ты, Сенька Дерюжные Крылья. Запамятовал, где киноустановка?

Арсений наморщил смуглый лоб.

– Ну… – И тут он вспомнил и ударил себя ладонью по лбу: – В Казанской?! – Затянулся папиросным дымом и сам себе ответил: – Ну да, как же матушка Пелагия туда пойдет.

– Догадливый товарищ лейтенант, – ехидно заметила Аня, – автор лётной книжки. Кстати, дарю название. Хочешь?

– Да название всегда стандартное: Лётная книжка такого-то, – отозвался Арсений. – В лётной книжке только дату, пункт назначения, расстояние и указываешь.

– Ску-уч-но, – протянула девушка.

– Зато понятно. Начальству. Это персональный отчетный документ. Да и самому полезен… Для самоанализа. Сколько налетал, какие кренделя выписывал в воздухе.

– А могли бы вести судовой журнал, – замечает плотный невысокий Илья, зашибая на голых плечах комаров. Его майка запачкана кровью. Круглые линзы очков в металлической оправе поблескивают на толстом носу. – Если бы ты вовремя сообщил об отпуске. У моих друзей-археологов есть байдарка. Но я их просто уже не застал…

– Можно было и на простой плоскодонке плыть, – отвечает Арсений.

– На лодке идти долго, она тяжелая, неповоротливая, – отвечает Илья, хмуря светлые брови. – А байдарка – пушинка! – Его синие глаза загораются под стеклами очков. – Пирога Гайаваты. Он же там просил, мол, дай коры, мне, о береза, и все такое. Мы с ребятами ходили на байдарке по Днепру, вверх, до Дорогобужа. Есть такая идея подняться до самых истоков Днепра. Оттуда перевалить на Волгу. Вверх по ней. А там вниз по Двине – до впадения в нее нашей Каспли и уже вверх по Каспле до села, озера – и в Смоленск.

– Ого. Зачем?

– Ну так и охватить весь древний этот лес.

– Адмирал его упоминал, – сказал Арсений, усиленно вспоминая, и вспомнил: – Оковский?!

Илья усмехнулся:

– Вообще первым о нем писал Нестор в «Повести временных лет», мол, есть такой лес на Руси, из коего вытекают реки: Днепр – на юг, Двина – к северу, Волга на восток.

– Двина на север? – быстро переспросил Арсений. – Какая Двина? Наша или Северная?

– Наша, наша, смоленская, – ответил Илья. – Просто насчет севера летописец – того, дал маху, ошибся. На запад Двина бежит, вот… – Он посмотрел под ноги и добавил: – А сейчас вместо воды под нами дорога.

– Так что, по коням? – спрашивает Арсений, бросая окурок в кострище и поворачиваясь к велосипедам у деревьев.

– А название для книжки? – напоминает девушка.

– Давай.

– На самолетике покатаешь?

– Слово пилота.

– «Пятый океан»!

Арсений белозубо смеется, стаскивает кепку и приглаживает смоляные волосы, качает головой.

– Эх, Анька, не видать тебе моего ишачка, не восседать на нем, так сказать.

Девушка удивленно смотрит на него.

– А слово?.. Пилота?

– Да пилоты стыренное не берут. Геродот, как по-научному? Ну стыренное название?

– Плагиат, – важно изрекает Илья.

– Вот-вот. Рабы не мы и не плагиаторы. А просто авиаторы. Не видели, что ли, «Пятый океан»?

– Кинокартину?.. – отозвался Илья. – Про летчиков?

– Ну разумеется. Про Леонтия Широкова, таежника, ставшего летчиком и героем Халхин-Гола.

– Видно, недавно вышла, – проговорил Илья.

– Кинокартина? – переспросила Аня. – «Пятый океан»? – И, взмахивая руками, воскликнула: – Да он над нами! А музыка – шестой!

И, насвистывая, она пошла к своему велосипеду.

– Ань, Штраус? – уточнил Арсений.

– А кто ж еще? «Персидский марш»!

– Это за него ему дали орден? Орден Льва и Солнца?

– Всссуиусс! Вссуисс! – выводила девушка странную мелодию.

2

Оседлав пыльные велосипеды, троица двинулась дальше. Впрочем, Арсений свой велосипед очистил травой; военный человек, летчик, он не мог позволить себе восседать на такой грязной технике. А Илья с Аней над ним только посмеялись, мол, все равно сейчас же все запылится на этой великой Вержавской дороге, отправиться по которой они давно мечтали.

Мечта-то у них, правда, была немного другая.

Все началось с рассказа шкраба, то бишь школьного работника, учителя Евграфа Васильевича Изуметнова об исчезнувшем древнем городе Вержавске.

В давние времена в Смоленском княжестве это был второй град после Смоленска – Вержавск. И земли вокруг него именовались Вержавляне Великие. Самую большую подать платили жители этих Вержавлян Великих – тысячу гривен серебра. Много это или мало? Корова стоила полгривны. Кобыла – гривну. «Значит?» – вопрошал этот тощий Евграф Васильевич с всклокоченными вихрами и расплеснувшимися по лицу в веснушках синими глазами, которые будто не умещались под круглыми стеклами очков с железными дужками. «Тыща кобыл!» – кричали поселковые умники. «А коров?» – «Две тыщи!» И тут начался шум-гам: это ж скоко свиней, овец, велосипедов, а то и мотоциклетов?! И даже не одна полуторка и, того и гляди, самолет? Или даже два, три самолета?!

Величие Вержавлян мгновенно было возведено в высшую степень несомненности. Глаза у ребят касплянской школы так и сияли. Полыхали они и у товарища учителя, который и сам в тот момент был похож на странного мальчишку-переростка в выцветшей красной косоворотке, армейских галифе, заправленных в сношенные, растрескавшиеся облезлые юфтевые сапоги. Его редкие усы топорщились, будто сотворены были из железной проволоки.

«Эти Вержавляне Великие сами были как княжество, – говорил он. – Девять погостов, входивших в эту волость, были раскиданы по рекам: Гобзе, Каспле, Западной Двине, Ельше, Мёже». И он тут же объяснял кому-то, воскликнувшему о кладбищах, что погосты – не кладбища, а центры, объединявшие несколько сел, деревень. «И каждый погост Вержавлян Великих платил князю Ростиславу в Смоленск, – продолжал он, – по сто гривен…» Тут же ему заметили, что получается тогда не тысяча, а девятьсот гривен, – ведь погостов-то было девять? «А Вержавск вы забыли?» – вопросил Евграф Васильевич. «А сколь платила Каспля?» – «Тоже сто». – «Сто кобыл?» – «Да». – «Двести коров?» – «Именно». – «Много… Но Каспля городом не состояла?» – «Нет. Городом наше село пробыло только два года по указу Екатерины Великой». – «Эхма! Чиво ж она так-то? Екатеринка-то?.. Были б мы теперь все хо-ро-жа-а-не». – «Все из-за происков фаворита царицы, Потемкина. Он же родом из-под Духовщины, – разъяснял Евграф Васильевич, – и упросил отобрать у Каспли статус города, а селу Духовщине отдать. Та так и поступила». – «Дурная баба! И фаворит дурак!» – «Ну, ну, ребята, полегче. Это все ж таки исторические личности, много сделавшие для страны, хотя и царской». – «Но Духовщина – какой город?! Срамота, а не город, все там занюханное, пыльное, куцее, куры и свиньи бродят по улицам! Речонка жидкая, жидовская какая-то, переплюнуть! – кричал, распаляясь, рыжий Михась, бывавший в соседней Духовщине. – А у нас: озеро богатое – раз, – говорил он, загибая грязные от каких-то домашних работ – может, с картошкой, может, с луком – пальцы. – Река – из варяг в греки текёт, и село вы́соко стоит, вольно».

Евграф Васильевич грозно блестел очками, топорщил рачьи усы, требовал прекратить черносотенные разговоры, не для того били по фронтам беляков с черными помыслами, чтобы теперь походя еврейскую нацию обижать. И продолжал свой рассказ о Вержавске.

Да, жил-был такой город на реке Гобзе, что означает «богатство». И город, и вся волость горя не мыкали, дань собирали с купцов, что ходили из моря Варяжского, то есть Балтийского, в море Греческое, то есть Черное, или в море Хвалынское, то есть Каспийское. Да и другую дань брали – с дебрей глухих, звериных, пчелиных, птичьих – Оковского леса, который простирался от Каспли и Гобзы до верховьев Волги, Днепра и Западной Двины с юга на север, и от Западной Двины до Вазузы и Вязьмы с запада на восток. Великий был лес. И дары давал изрядные: меха, мед, дубы, мясо. А в реках кишела стерлядь да форель и осетр, уж не говоря о судаке, щуке, соме, леще. «Да ну?! – тут же не поверили почти все мальчишки, бывшие, разумеется, с пеленок заядлыми рыбаками. – Стерлядь? Осетр?!» – «Именно так, товарищи рыбаки. Мне вот этими собственными глазами довелось читать статью „Ихтиофауна верховьев Днепра“, и среди прочих рыб, водящихся в Днепре на территории нашей области, там указаны и эти. И номер журнала „Вестник рыбопромышленности“ тот был еще дореволюционный, не помню уже, пятнадцатого или двенадцатого года. Вроде и недавно такое было, а все, повыловили стерлядей. Так вообразите себе, что в реках творилось при князе Ростиславе в двенадцатом веке!» У всех дух захватило. А учитель не успокаивался, рисовал картины того летописного Оковского невиданного леса, но как будто и виденные им самим: великие ели до неба, сосны как терема солнечные, дубы как вавилонские башни, а из дупел мед струится. Воск-то в цене был, не меньшей меда. Крестившаяся Русь, да и соседние христианские страны, в праздники и в будни по церквам жгли тыщи свечей. То же и Вержавск. Там были церкви. Город был обнесен дубовыми стенами – не подступишься. А еще и на моренной гряде город стоял, и с одной стороны озеро Поганое, с другой – Ржавец. Невдалеке течет речка Гобза, по ней ладьи ходили до реки Каспли, оттуда – в Западную Двину и дальше в Витебск, Полоцк, а то и в Ригу на Балтике. Торговать туда ходили вержавские купцы. Ну или в другую сторону – вверх по Каспле до нашего села и дальше волоком – в Днепр и в Смоленск, а то и сразу вниз до матери городов русских – Киева. Могли и по Западной Двине вверх пойти, а там волок на Волгу – и вниз, в Каспийское море, а там и хоть и в Персию за шелками да всякими пряностями и духами.

Строили вержавцы дивные терема, писали иконы, пели былины, разводили лошадей, выращивали сады, били варягов, гоняли литву по лесам, топили поляков и правили сообща, без князя, сами, собирали вече и решали, что да как.

Ребята внимали Евграфу Васильевичу, открыв рты. Умел он рассказывать. А уж про этот древний Вержавск – особенно.

Да, видно, это был славный град. Только как же это Смоленск стал центром области, а не Вержавск? Опять какой-нибудь фаворит помешал? Где он вообще сейчас? Никто о нем ничего не слышал. Евграф Васильевич как будто Америку для них открыл. Ведь речка Гобза не так и далеко от села Каспли…

Тут Евграф Васильевич помрачнел, наэлектризованные его усы поникли слегка. «Города этого уже нет, – сказал он. – Литва да поляки пожгли Вержавск и разорили дотла…» – «Литва!» – тут же закричали ребята с левого берега села, разделенного рекой на две части: правый берег с давних пор именовали литовским, а левый – русским, хотя уже давно на обоих берегах жили просто касплянцы. Ребята с правого берега в ответ только ухмылялись. «Тшш! – воскликнул учитель. – Это же давно случилось. В семнадцатом веке…» – «И город совсем-совсем пропал?» – «Да. Остались валы… Наверное, в земле что-то есть, должно быть. Мечи, черепки, наконечники, а то и клады», – убежденно проговорил Евграф Васильевич. «А вы там были?» Евграф Васильевич ответил не сразу, сдвинул брови и задумался, глядя в одну точку. Потом встряхнулся и ответил, что да, приходилось, когда гонялись за бароном Кышем.

Учитель окончил землемерное училище, но зачитывался книгами по истории и собирался поступать в археологический институт в Смоленске, да был призван в ряды РККА, после ранения демобилизовался и осел в Каспле, свел знакомство с директором школы, который, оценив его познания, и сосватал бывшего землемера на учительскую работу. Так вот, ранение он получил как раз на увалах между озерами Ржавец и Поганое, еще не подозревая, что эта гряда и есть детинец древнего города Вержавска. Воспоминание озарило его, когда он знакомился с трудами Ивана Ивановича Орловского, известного смоленского краеведа и историка, преподававшего в женском епархиальном училище и в свое время обучавшегося у самого Ключевского в Москве. Орловский, рассуждая о местонахождении таинственного Вержавска, предположил, что именно там, в поречских – а теперь демидовских, – лесах посреди двух озер город и стоял. И тут-то и полыхнуло сознание землемера Евграфа Изуметнова тем роковым выстрелом, разодравшим ему грудь горячим свинцом. Он там умирал, но и выжил.

…Эти подробности смогли узнать ребята, отправившиеся под предводительством землемера в экспедицию к древнему городу Вержавску. Решено было идти историческим водным путем, как чаще всего и ходили в те времена. Спуститься по реке до бывшего Поречья, переименованного в Демидов в честь погибшего от рук контры, жигаловской и кышевской, председателя Поречского уездного комитета РКП(б), а оттуда уже подниматься вверх по речке Гобзе – прямо к Вержавску, орошенному кровью учителя Евграфа Изуметнова.

Директор школы не знал, как ему относиться к этому предприятию, но, когда к экспедиции присоединились студенты археологи и историки из смоленского института, дал добро. Правда, позже выяснилось, что студенты отправятся в другое место, а именно на Гнездовские курганы в сосновом бору на Днепре, потому что туда прибывает экспедиция из Москвы. Но все же на третьем этапе к походу касплянских школьников, уже непосредственно на месте предполагаемого расположения древнего города, собирался подключиться археолог с двумя студентами. А из областного отдела по просвещению пришла приветственная телеграмма школьникам и директору школы, в которой сообщалось, что плавание по пути из варяг в греки к древнему городу Вержавску не сможет заменить и тысяча учебных часов по истории, и это будет наилучшим образом развивать ребят духовно и физически, а также служить делу воспитания настоящих патриотов молодой республики. Директор окончательно поверил своему шкрабу Изуметнову и начал всячески ему содействовать. Главным образом ему пришлось употребить свое влияние на родителей.

Но родители многих ребят разругались с Колумбом хреновым в обмотках, сиречь Евграфом Изуметновым, за то, что уводит в жаркую крестьянскую пору помощников; но некоторые ученики ослушались родителей и тайком пришли к отплытию с мешками, в коих была собрана нехитрая снедь: луковицы, сушеная рыба, буханка домашнего хлеба, крупа, соль, вареные яйца; для спанья прихватили кто овчину, кто простую дерюгу, кто войлок, а Сёма Игнатов взял пуховое одеяло и маленькую подушку. Не захотел повиноваться деду Дюрге и Арсений. Крут был старик, да и Арсений той же – жарковской – породы, сбежал, вооружившись рыболовными снастями. Лёвка Смароков, тот вообще дробовик принес – от медведей обороняться ну и дичь какую добыть. Евграф Васильевич тут же отправил его домой, сказав, что медведя они и так, стукоткой ложек по мискам отпугнут, а на пропитание будут добывать рыбу. Неожиданно много пришло девочек, но не в экспедицию, а только для проводов, как выяснилось. А в поход отпустили только троих. Их сразу назначили поварихами. Галку Тимашук подвез на пролетке личный водитель отца, районного следователя. Запряжен в пролетку был вороной на загляденье, словно из вороненой стали жеребец, с подстриженной гривой. На берегу стоял шум и гам, смеялись провожающие, лаяли собаки. Кто-то полез купаться. Евграф Васильевич в застиранной военной летней рубахе, галифе, в потертой суконной буденовке с отвернутыми ушами, с полевой кожаной сумкой-планшетом на боку, безумно сияя очками в железной оправе, отдавал команды, отгоняя провожающих от лодок, пробуя устроить перекличку, чтобы определить, все ли участники на местах. А этим участникам не терпелось поскорее отчалить и устремиться вперед, в неизвестность, в бесконечную древность, в глубине коей таится град Вержавск с теремами, церквами, персидскими тканями… ну то есть одно только место града, земля, на коей он стоял, но земля, хранящая дирхемы и серебряные гривны, варяжские мечи и литовские доспехи.

И наконец погрузили походный скарб на четыре лодки, именуемые, разумеется, ладьями, и отчалили там, где просторное озеро Каспля начинает сужаться и превращаться в речку Касплю, огибая древний холм с краснокирпичной Казанской церковью, в тот год еще действующей.

Первая лодка пошла, приминая желтые кувшинки, по этому следу за ней двинулась вторая, следом и другие. Евграф Васильевич капитаном первой лодки и впередсмотрящим назначил Илью Жемчужного, конечно, кого же еще, своего верного визиря, то бишь комиссара, во всем подражавшего учителю, даже очки носившего точно такие же, круглые, в железной оправе, и планшет, собственноручно сшитый из голенищ старых сапог, правда, кирзовых, а не кожаных, ну да ничего, должна же сумка подчиненного чем-то отличаться от таковой же командирской. Вообще-то фамилия у Ильи была другая – Кузеньков. Но в детстве кто-то сказал ему, что в ракушках-перловицах есть жемчуг и можно забогатеть. И Кузеньков принялся за дело: чуть свободная минута летом – и он на реке, ныряет до посинения, вылавливает перловицы, похожие на клювы каких-то древних воронов, выбрасывает их на берег, а потом, высунув язык, раскрывает створки, смотрит, ковыряет речную животину, как однажды, застав его за этим занятием, изрек дед Пашка. Сеньку Илья тоже вывел на добычу. У них так уж заведено было: на дерюжных крылах летать – вдвоем, что еще делать – тоже вдвоем, иногда с Анькой, если привяжется. Вот и ловцами жемчуга они стали вдвоем. Их одно время так и звали. Сначала думали, они жрут перловиц, их ведь можно варить, потом поджаривать на угольях. Но нет, выследили, что не жрут, а только колупаются, чего-то ищут. Увязалась за ними и Анька. Они ей рассказали, что да как, и у нее жемчуга в глазах засверкали, тоже пошла нырять. Но в перловицах была только противная серебристая слизь, если мясо вычистить, и все. А Илья и говорил, что эта слизь – зарождающиеся жемчуга. Просто им никак не попадутся раковины с уже вызревшим жемчугом. Может, кто-то все время их опережает. И неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Анька не проболталась своему папаше, сиречь батюшке Роману, про их разыскания. Он рассмеялся и открыл ей истину: перловица не жемчужница. Они похожи, но жемчужницы крупнее и водятся в речках северных. Анька тут же огорошила этим сообщением ребят… И видно, проболталась своим подружкам. Тут уже все узнали тайну ныряний и сразу прозвали Илью Жемчужным, а Аньку Перловицей. Хотя это и было несправедливо. И Анька обижалась. Ведь, скорее, ее нужно звать Жемчужной, она же открыла им глаза. Ну а у Сеньки кличка уже и так была.

Капитаном второй лодки он и был: Сенька Дерюжные Крылья. Третьей – Левка Смароков. И у четвертой был капитан, хотя на ней ведь находился и сам учитель, но уж ежели с чьего-то острого языка слетел «Колумб в обмотках», то и был он Адмиралом этого флота. А сапоги свои юфтевые учитель и вправду не взял, довольствуясь хорошими лаптями, и всем эту обувку рекомендовал: прямо в воде можно ходить, и все выливается, на солнце лапти вмиг высыхают, а обмотки можно и у костра высушить. Илья Кузеньков, разумеется, учителя не посмел ослушаться, лапти и обул. Еще двое-трое ребят тоже в лаптях пришли, но не по рекомендации, а из крайней бедности. Остальные были босые. Анька Перловица в ботинках-румынках на высокой шнуровке явилась, походной обувки в ее поповском доме не нашлось; и штанов ей не дал батька, бывший поп, велел плыть в черной юбке, кофте да еще и в темном платке. И мальчишки ей земные поклоны били и крестились, пока Евграф Васильевич не окоротил. А она не обижалась, смеялась и потчевала их дурнями. У Ани легкое было сердце, как говорил Евграф Васильевич.

3

И вот мимо проплывает обширный холм с церковью, еще не разграбленной, с крестами, холм, застроенный избами, с палисадниками, садами, огородами, пасеками; и с другой стороны – избы, сады, дворы с курами и собаками, напротив церкви – Кукина гора.

Капитаны уже не держат строй, каждый хочет быть впереди, и Адмирала никто не слушается, он охрип, отдавая команды, да и плюнул, махнул рукой. Весла молотят по воде вразнобой. Скрипят уключины. Кричат чайки. В заводях гогочут гуси.

Старик смолит свою плоскодонку, худой, загорелый, жилистый, по пояс голый, в грязных портках, босой, в картузе с треснувшим козырьком. Узрев флотилию, забывает палку с намотанной тряпкой, глядит, разинув щербатый рот, а с накрученной тряпки капает горячая смола.

– Здравия желаем, деда! – кричат матросы.

Старик молчит, щурится, прикрывает рот и жует губами, соображает… Наконец, увидев вихры учителя из-под буденовки и очки в железной оправе, оживает и, откашлявшись, интересуется:

– Куды путь держим, Василич?

А мальчишки орут:

– В Америку!..

Но Илья Жемчужный их пытается перекричать:

– В Вержавск!

Дед сдвигает картуз на лоб и чешет затылок. Да тут огненные капли падают ему на босую ногу, и он отшвыривает свою палку, морщась, и начинает крыть матюгами. Колумб в буденовке сдвигает сурово брови и уже хочет пожурить старого, да взрыв хохота со всех лодок перекрывает дедовы матюги.

– А чтоб вас!.. – плюется дед.

– Нет чтоб пожелать счастливой дороги, – замечает Галка.

…И потом кто-то говорил, что лицо ее вмиг побледнело. Да что-то верится с трудом. Вряд ли уж столь внимательно за ней наблюдали.

Но Аня признавалась, что в тот момент так ей захотелось перекреститься, на Казанскую оборотясь, да побоялась. А надо было. Может, чертыханье деда Прасола и перешибла тогда. Но времена-то пришли новые, атеистические. И это поистине было чудом, что в Казанской все еще шли службы, да и попы были живы и свободны… Пока. Хотя вот ее батюшка и сложил с себя ризы.

Река вела флотилию дальше. Глаза жадно поглощали идущее навстречу пространство ив, зеленых, пестрых, цветущих берегов, синего неба с облаками, и деда этого уже сразу забыли. Миновали мост дороги, что вела на Смоленск, и пошли дальше, безумно радуясь, что уж и не видать крыш родимого надоевшего села, ни огромной краснокирпичной Казанской с золотыми луковками. Здесь река текла меж крутых высоких берегов. И ласточки протягивали как будто сеть черных проводов над рекой своими полетами, будто город у них тут был, а и вправду город – глиняные берега, испещренные дырами гнезд. Ласточки остро цвиркали.

Экипажи переговаривались, шутили. Илья с флагманского фрегата требовал, чтобы никто его не смел обгонять. Но остальные капитаны, кроме Адмирала Евграфа, не слушались и изо всех сил перли вперед, мальчишки налегали на весла так, что те угрожающе потрескивали, а у некоторых даже уключины выскакивали из гнезд. Адмирал уже не обращал на это внимания. Он подставлял лицо речному ветерку и, кажется, был абсолютно счастлив.

Как позже поняли и остальные участники экспедиции, и они были так счастливы, как уже никогда не будут.

Позади остались все заботы, понукания взрослых, скучный труд на домашней ниве. А впереди – впереди две недели дикой речной свободы, ночевки в палатках, костры, звезды, купания. И да, еще этот неведомый город с таким свежим и в то же время дремучим названием – Вержавск. В этом названии чудилась какая-то слава, награда. Сейчас он представлялся им вообще главным городом не только молодой республики, но и вообще всей планеты. А про Америку это кричали так, в шутку. Вержавск был не менее сказочен. Нет, как раз в Америке и не было ничего сказочного, просто далекая и огромная страна с индейцами, бизонами и ковбоями. Да уже и с машинами, гигантскими домами… А индейцев и бизонов там почти и выбили.

А Вержавск был городом из былин. Воображение населяло его яркими персонажами: скоморохами, князьями, вещунами. И сказочными героями с прирученными зверями: серым волком, бурым мишкой, цветистыми птицами. Конечно, и колдуны с ведьмами мерещились, и оборотни, и тени грозных викингов на ладьях со звериными головами. Да, это было занятнее любой Америки. Вроде и свое, не чужеземное, а неведомое все же. Близкое и далекое, желанное и опасное. Словно какой-то сон, да, причудливый сон, в который можно войти… И лучше делать это с таким умным и вдохновенным вожатым, как этот их учитель в буденовке.

Каспля дальше текла в вольных заливных лугах, наполненных кряканьем диких уток, посвистом куликов, кваканьем лягушек в укромных заводях, напоенных духом цветов. Кое-кто из мальчишек бывал здесь с отцами или старшими братьями на рыбалке и весенней охоте, но многие эти заливные луга видели впервые, и радости их не было границ. Они будто прозревали. Так вон какая Каспля-река! Вот каков этот путь из варяг в греки. Тут и впрямь могут идти ладьи с товаром и воинами.

Лодки шумно двигались меж низких луговых берегов, а вверху задумчиво куда-то направлялись пышные облака. Или это были острова, а синева меж ними – как проливы моря.

И только один из участников экспедиции дерзко думал, что рано или поздно будет бороздить и эти небесные реки. Это был Сеня Жарковский с облупленным обгоревшим на сельских трудах носом. Он дольше других глядел туда – в зовущую синь. И узил глаза, как хищная птица.

И почему-то ему в какой-то миг этого плавания и почудилось, что на самом деле добраться в этот Вержавск только и можно по воздуху, дурацкая какая-то мысль-то… Но следующие события как будто и подтвердили не мысль даже, а предчувствие.

К обеду флотилия дошла до впадения речки Жереспеи в Касплю. Напротив, на высоком просторном сухом сосновом берегу, стояла деревня Лупихи.

Хотя уже и время обеда миновало, и давно пора было остановиться, передохнуть, поесть, но ребята и слышать не желали об остановке, всех захватило это движение к древнему городу и всем хотелось подальше уплыть от села, как можно подальше от бедности, и зависти, и несбыточных надежд. Под стать им был и Адмирал с расплеснувшимися из-под очков глазами. Ему тоже не терпелось уйти все дальше и ближе – ближе к тому Вержавску, который в странном озарении предстал в тот роковой день, к Вержавску, с которым были связаны его сны и желания. Наверное, проще ему было бы добраться туда одному, сесть на попутку в Каспле и доехать до Демидова, оттуда пойти хоть пешком, впрочем, нет, далековато, и трудно топать по лесным дорогам, лучше взять велосипед у старого боевого друга, живущего в Демидове, Галактиона Писарева. Когда-то они вместе освобождали Демидов – тогда еще Поречье – от белобандитов, захвативших город на три дня и заливших его кровью, от боевиков братьев Жигаревых и барона Кыша… Барон – какой он барон, так, сынок помещика, а вот, поди ж ты, прозвали бароном…

И долго потом они ломились за остатками банд по дебрям Оковского леса вместе с Галактионом, Локтем, как его все звали. Пока пуля не прошибла Евграфу грудь на вержавской гряде. А Локоть с остальными так и не взяли Кыша. И никто не сумел схватить его или пристрелить. Пометавшись еще по лесному краю, доходя до Духовщины и даже Ярцева и немало натворив бед, учинив смертей и пожаров, барон тот так и сгинул. Пропал. Говорили, что сперва в Ордынской пустыни затаился, среди лесной за Духовщиной, под Белым, на берегу Мёжи, при впадении речки Ордынки. Но как нагрянули туда с обыском, никого не обнаружили. Видно, упредили его. Путь туда среди болот и лесов неблизкий, трудный. И он подался куда-то еще, в скиту на болотах скрылся. А может, потом и вернулся в Ордынку. Ведь монастырь пока еще и не прикрыли, по слухам. Или даже поселился где-нибудь еще, много укромных мест в Оковском лесу.

В нижней части устья Жереспеи и остановились. Тут же стали рубить-ломать сухие сучья, деревца, а кто-то кинулся купаться. Илья Кузеньков запросился у Адмирала в Бор, деревню, что стояла выше по течению Жереспеи, там у него жила родня. Адмирал шевелил электрическими усиками, синел из-под очков глазами и не хотел даже слушать своего матроса. Но тот канючил, мол, мигом обернусь, тут всего-то пару кэмэ пробежать. А загорелось Илье повидать даже не ту, родню, что жила издавна в Бору, а только бабу. Она пришла сюда из своей деревни Горбуны на озере Каспля еще осенью. Да заболела. Заходила и в Белодедово к Дюрге, деду Сени. Но Сени как раз и не было в это время дома, в школе наукам внимал. А баба Марта посидела, чаю попила с вареньем да и тронулась дальше.

Илья с младых ногтей, как говорится, обожал эту бабу, как, впрочем, и вообще вся детвора, за ее ласковый нрав и, главное, незримый какой-то короб чудных историй, сказок. Она в любой хате была желанной гостьей. С ней любая непогодь, осенняя ли, а то зимняя, не скучна. Сразу развиднеется, если пожалует баба Марта из Горбунов. Она была как праздник. Ее так и звали: ходячий праздник Берёста. Такая у нее была кличка: Марта Берёста. Завидев ее птичью шапку с ушами и козырьком, защищающим от солнца и похожим на какой-то клюв, клюв гигантской утки, что ли, длинную черную юбку и малиновую кофту, котомочку да посох, дети сразу бежали к ней. Ходила она всегда в лаптях, которые плести была большая мастерица, как и всякие игрушки, птиц, туески, короба из берёсты, шкатулочки, тарелки, венки, пояса и даже целые шапки. В такой берестяной шапке она и ходила.

Марта Берёста раз или два раза в год отправлялась из своих Горбунов вдоль озера Каспля в село Касплю, оттуда – в Белодедово и дальше в Бор на Жереспее, к сестре Лизе. Всего восемнадцать примерно километров.

В селе у родителей Ильи она не оставалась, не желая встречаться с дедом Павлом, то бишь со своим бывшим мужем, от которого еще в младые лета ушла в деревню Горбуны на озере Каспля к удалому коневоду со смоляными кудрями. С тех пор там и жила, уже давно одна, коневод Артем Дурасов потонул спьяну, переплывая на спор с мужиками озеро, – не с мужиками переплывал, а со своими конями: хвастался, что хоть в море-окияне не пропадет со своими скакунами и они не побоятся и волны, а он меж ними будет как на корабле; и в разыгравшуюся волну и поплыл на тот берег… да вдруг его коники и повернули и назад приплыли, фыркая, выходили на берег и ржали отчаянно, глядя на почерневшее расходившееся озеро, хмельные мужики лодку давай ладить, отчалили, сами чуть не потонули, а Тёмку Дурасова не сыскали, позже уже выловили… Так и жила там в Горбунах на берегу озера Марта Берёста с этими лошадями. Да сама уже содержать табунок этот не имела сил, и мужики из соседних деревень да из села ходили, облизываясь, вокруг да около, просили уступить то каурую, то гнедого… А как она поначалу запиралась, то ночью пару коников и увели. И с концами. Тогда сделалась Марта Берёста уступчивее. Всех и распродала. А денежки дочке, матери Ильюши, и Лизе из Бора на Жереспее, своей многодетной сестре.

И хотя Илья и не углядел молодую бабу среди тех коников, но порой ему мерещилось, что видел, ему даже это снилось иногда: стоит баба Марта на берегу, а вокруг чудесные кони, как и она, умно глядят на подплывающего в лодке Ильюшу.

А в гости к уже старой настоящей бабе Марте Берёсте Илья и вправду плавал с дружком Сенькой Дерюжные Крылья и Анькой Перловицей. Аня приходилась дальней родней, тридесятой водой на киселе – Илье, но как-то сдружилась с Ильей крепко, а через него и с Сенькой. Над ними все посмеивались – неразлучная троица, а уже после выхода «Чапаева» стали звать Анкой-пулеметчицей, Петькой и Чапаем. Особенно смешно было при этом видеть большеглазую и благообразную, как икону, Аню. А вот к русому немного увальню Илье имя Петьки вполне подходило. Как и к чернявому сероглазому Арсению имя Чапай. Тем более что через пару лет он осуществил-таки свою мечту – поступил в летное училище.

И они сидели на скамеечке у родника рядом с бабой Мартой, хрустели сахарным аркадом, налившимся как раз в августе, и слушали ее сказки, глядя на озерную серую гладь. Арсению и Ане тоже полюбился ее плавный грудной голос. А еще и вот что: после встречи с ней в груди возникало ощущение странное, будто некий ком там образовался посередине, и он медленно таял потом несколько дней, ну дня три точно. Неизъяснимое чувство. Как будто этот ключ, что бил щедро из берега у деревни Горбуны, холодный, блескуче-серебряный, с песчаными завихрениями, – песок в нем был ослепительно белый, молочный, – вот молочным тот ключ и звали, – и он и клубился потом три дня посреди груди.

А что она рассказывала? Про каких-то купцов, плывших из Персии и как-то поплатившихся за свою жадность и глупость, один мóлодец так их провел, что заставил расстелить эти цветные шелка вокруг, и они превратились в цветущие поля. И про сосну теплую. Такая сосна росла раньше, раскидистая, золотисто-меловая, пахучая, при дороге полевой на Бор, что на речке Жереспее. И вот идет какой мужик в подпитии, ему сразу эта сосна приглянется, она его будто манит, и он присядет на минутку, а пробудет там до утра и без одежды. Хвать-похвать… А порты его, рубаха, картуз на ветках висят. И он вспомнит, что так ему подле сосны тепло сделалось, что раздеться и захотелось. Но как осенью один так вот прилег, а потом захворал да и в могилу сошел с кашля, так ту сосну под самый корень и срубили. Выходит, злая она была… А может, и добрая, но не со всеми.

Тут в ключ попал кузнечик, плавает, дергается, выбраться не может. Все его увидели. А баба Марта Берёста говорит, ну подайте ему помогу. Илья с Анькой посмеялись, а Арсений взял да сорвал травинку и сунул под нос кузнечику, тот и выбрался. И баба Марта Берёста говорит, мол, а вы зря надсмехаетесь. Вот был один случай с пропойцей и разбойником Мартыном. Схватили его за грехи тяжкие да и бросили в узилище, в тюрьму. И сидит он, горюет – не о грехах, конечно, а о своей участи такой… Как вдруг чует: что-то коснулось щеки. Отогнал, думая, что насекомое. А оно опять. Поймал пальцами – вроде нить или паутина. Потянул – а крепкая. Сильнее потащил – не рвется. И вдруг загорелось ему вцепиться в нее да и повиснуть – не рвется, да и все. И тогда он сообразил по ней полезть. Лезет и лезет, выше и выше. А там и другие сидельцы, воры да убивцы прочухались, глянули – един ихний товарищ куда-то устремляется, да тоже схватились, полезли. И качается паутина та, сейчас оборвется. И вот Мартын добирается до самого края облака – не облака, а может, такой светлой-пресветлой земли, хватается, и вмиг все рухнуло, все его дружки-товарищи по пленению тому горькому, да справедливому. А Мартын-то на руках подтянулся, глядит: чудеса-а-а… Плоды различные, цветы, птицы. И среди всего того великолепства похаживает мужчина, спокойный весь из себя, с чистой бородой расчесанной, с большими ясными очами. Увидал Мартына, приветил улыбкой. Мартын к нему. Мнется. Враз позабыл свой нрав, все свои ухватки биндюжные, слова не может молвить. А тот словно на вопрошанье и ответствует: никто не выкарабкался, а один ты, и вот почему: паучок в кадке у твоей полюбовницы плавал, та и хотела его придавить, а ты не дозволил, сунул соломинку и вызволил пленника да и отпустил. Не помнишь? Мартын мнется, загривок чешет пятерней. Ну а мы тут всё помним. Вот тебе и сталось. Мартын вдруг уразумел, что не сон это, да бух на колени: «Осподи!..» А тот: «Я слуга. А ты спасен на этот раз. Ступай теперь». И Мартын встал и пошел, дивясь и качая головой и скребя загривок. И все силился вспомнить ту полюбовницу, и ту кадку, и того паучка.

И купил после себе хату да наладился коноплю растить да вымачивать и пеньку вытягивать, веревки вязать, канаты. И такие прочные то были веревки и канаты, что к нему отовсюду заказы шли, даже от капитанов морских кораблей. И не гнила его пенька и совсем не портилась от соленой воды. Она и сама по себе прочна и устойчива ко всякой гнили, а тут еще и мастер был чистый в своих помыслах и рассуждениях. А рассуждение его с тех пор простое было: спасай всех, кого можешь, тогда и тебе будет спасение.

Конечно, и Илья, и Арсений сказки из короба Берёсты переросли, научились и самосад покуривать тишком, и подпевать матерным революционным частушкам, ну драться, само собой, до крови с литовцами, то бишь левобережными, – Илья на правом жил. А Сеня вообще в Белодедове, но причислял себя к правобережным. Он ведь тоже пристроился отпрашиваться с Ильей у Адмирала. Но тот не отпускал. Да скоро стало ясно, что обед затягивается и переходит уже в ужин. По всему видать, и заночевать здесь придется. Не настроилась еще походная жизнь. Да и устали все от сборов, дружной гребли навстречу древнему граду, стоявшему где-то высоко-о-о… Река-то Каспля вела вниз вроде бы, но потом-то надо будет подниматься по Гобзе – вверх. И Евграф Васильевич толковал, что город стоял меж двух озер на ледниковой гриве. Тут уже снова какие-то кони Марты Берёсты чудились.

И Адмирал их отпустил после обеда. А где двое, там и третья – Аня. Случайно услышала, куда они идут, и за ними увязалась, хотя ребята и сетовали, что будет только тормозить их, они же отпросились не пойти, а сбегать. Но Аня была упорная, быстрая, несмотря на такой свой старопрежний как будто неторопливый лад и вид. И они отправились.

4

Переплыли на лодке через Касплю, привязали ее к кусту и пошли вверх, а потом вдоль быстрой чистой Жереспеи и побежали, чтобы оправдать доверие Евграфа Васильевича. Аня тоже бежала, задрав подол черного платья, смешно выкидывая ноги в темных больших, наверное, материных, полусапожках на каблуках. Бежать-то в них было неудобно, и девочка разулась и припустила за ребятами, держа полусапожки в руках. Но те уже запыхались и перешли на шаг. Оглянулись на Аню.

– Что же вы… – пробормотала она, догнав их, – хитрите?

– Успеем, – сказал Илья, – тут совсем близко.

Лес по обеим сторонам речки Жереспеи был давно сведен. Только вдоль берегов и тянулся вал деревьев, и можно было далеко проследить движение реки по этому зеленому змею. Вечернее солнце косо освещало луга и поляны. На противоположном берегу еще паслось деревенское стадо. Заметив троицу, черный от солнца пастух в каком-то треухе и серой накидке луженой глоткой гаркнул:

– Ратуй![1]

И звонко щелкнул длинным бичом. Ребята повернули к нему лица, приостановились и пошли дальше.

– Рататуй, – молвила Аня с улыбкой.

– Это чиво такое? – спросил Сеня.

– Чиво, чиво, – отозвалась Аня. – Кушанье, вот чиво.

– А?

– Мм?

– Чье такое?

– Провансальское.

– Испанское? – уточнил Сеня.

– Французское, – поправил Илья.

Арсений покраснел, сплюнул.

– Трава трещит, ничего не слышно!.. И чиво, Ань?

– И того: кушанье из помидоров, чеснока, лука, кабачков.

– Щи?

– Салат.

– Мешонка овощей, так бы и сказала.

– Это блю-ю-до, а не мешонка, – ответила Аня.

– Это у попов рататуй, – сказал Сеня, – а у нас, крестьян, мешонка.

– А название-то какое-то нашенское, – заметил Илья.

– Нет, французское, – возразила Аня.

Впереди показались избы Бора. На возвышении, чуть подальше от деревни, и вправду темнели густые сосны. Бор и есть. Но как ближе они подошли, то заметили кресты среди медовых сосновых стволов – кладбище.

На деревне лаяли собаки, гоготали гуси. Улица, как обычно, была совершенно пуста. Илья вел друзей. К ним бросились пыльные кудлатые собаки. Да Сеня припас палку, отмахнулся, и свора тут же рассыпалась, визжа и захлебываясь.

– А ну! – крикнул Сеня, стараясь задать басовитости голосу.

И собаки лишь издали лаяли. За плетнем забелел платок и пропал. В другом дворе послышался голос, подманивающий какую-то животинку: «Дюдя-Дюдя-Дюдя!.. Ай, чертяка! Подь сюды!»

Пахло пылью, навозом, а с лугов наносило цветами, от реки тянуло рыбой и водорослями. Привычный обычный запах летней речной деревни.

Тропинка свернула с основной улицы к серой избе, крытой соломой, с голубенькими наличниками, с дырявыми крынками на жердях плетня, тряпками, драными калошами, курами, сонно квохчущими в пыли, и двумя малы́ми в одних запачканных рубашонках посреди кур, что-то копающими под наблюдением темной кошки в белых носочках, сидящей на скамеечке у порога.

– Здорово, мальцы! – крикнул Илья.

Детишки испуганно вздернули головы, еще не узнавая родственника. Но уже сообразили, припомнили и встали, отряхиваясь, смущенно залыбились. Илья присел возле них, погладил одного и другого по русым головам. Тут с огорода послышался зов:

– Хтой-то тама?!

И вскоре появилась сама баба Лиза в серой какой-то одежке, в сером старом платке.

– Ай! Ильюша! Никак ты? А с кем это?.. Ай, с товарышшами! – Она глянула на своих маленьких внуков. – Эй вы, пострелы-самострелы. Хватить ворзопаться в пылюге-то! Как кутенята. Вот мамка увидит, задаст. И папка подбавит… Не боятся совсем бабушки, неслухи.

Оба мальца молча глазели на пришедших, не обращая внимания на свою бабушку, и дружно ковырялись в носах-кнопках.

Баба Марта Берёста была не в избе, а в саду. Там между старыми шершавыми и дуплистыми уже яблонями устроили легкий навес из веток и соломы и поставили топчан с сенным матрасом и набитыми сеном подушками. Баба Марта полулежала на этих подушках, осыпанная стружками и полосками берёсты и липового луба. На носу бабы Марты сидели очки с треснувшими стеклами, в руках шило, лыко. Она, конечно, что-то плела. И рядом сидели девочка и мальчишка, тоже с шильцем и лыком, девочка – тоненькая, синеглазая, как баба Лиза и баба Марта, с льняными жидкими косичками, мальчик – болезненно-бледноватый, с тенями под глазами, наголо остриженный.

Баба Марта сперва всем показалась какой-то огрузневшей, отяжелевшей, огрубевшей. Но вот она взглянула на пришедших и, сразу узнавая их, улыбнулась, сняла очки, и враз ее лицо осветилось мягким прежним чудным светом, выцветшие глаза засинели, припухший нос утончился, и все черты лица стали прежними, какими-то не крестьянскими. Вот ее сестра Лизавета была истая крестьянка, как говорится – широкой кости, невысокая, с крепкими руками, в кистях так и даже почти мужичьими, с короткой шеей и плоским лицом. Тут природа-скульптор не усердствовала, а над Мартой вдруг задумалась и повела резец осторожнее, нежнее. Как будто и то же самое лицо, а другое. Та же порода, а не совсем такая. Если облик Лизаветы вполне земной, к земле и тянется, то облик Марты как будто восходит от земли. В этом и разница. Лизавета из глины слеплена, Марта тоже из нее, но с какой-то примесью небесной, – помимо белой и желтой, красной и серой глины есть в природе и синяя.

– Гляди-ка, Настасья, Егорка, кто к нам пожаловал, – молвила она, баба с ликом, вылепленным из небесной глины. – Ильюша, Арсюта и Анечка. Неразлучная касплянская тройня. И Каспля ведь троится: озеро, село, река. Кто из вас кто? Кто озеро? А кто река? Село-то ясно – Анечка.

– Почему? – спросил Сеня.

– Так она из церковного рода, – сказала баба Марта. – Не бывает хорошего села без церкви.

– Скоро закроют, – сказал с какой-то угрозой Сеня.

Баба Марта на него взглянула.

– Откудова ведаешь?

– Так… Успенский собор же, вон, в Смоленске закрыли.

Баба Марта всплеснула синью.

– Что это ты балакаешь такое? – Она взглянула на Аню. – Или правду он баит, Анечка?

Та кивнула.

– Да, сказывал папе монах, он по пути из Смоленска в Ордынку к нам заглянул. Закрыли.

– Вот как… Закрыли… – повторила баба Марта, устремляя взгляд своих очей цвета касплянского озера вдаль, к облакам, повисшим где-то за речкой, над коровами.

Она помолчала в недвижности и снова ожила:

– Но как же это он добираться будет до Ордынки? Ведь на Духовщину ближе?

– А он сперва к папе хотел заглянуть, – ответила Аня.

– Странник иль богомолец? А то и на житье монастырское позарился?

Аня быстро посмотрела на девочку и мальчика, потом на своих друзей и, досадливо морща нос, пожала плечами, не ответила. Баба Марта кивнула.

– Ба, а что с тобой? – спросил Илья.

– Да вот… ноги нейдут… и сердце как-то ослабло… призадумалось… Но руки-то еще послушные, послушные. А вы откуда? С села? Или с реки?

Илья рассказал все про экспедицию, про клады археологические. Баба Марта качала головой, слушая. Девочка и мальчик тоже во все уши слушали, глядели жадно.

– Клады надо еще уметь не проворонить, – сказала баба Марта. – Они ведь как живые, кому покажутся, а кому и нет. Был у нас в Горбунах один мужик. Пошел как-то в лес и встретил там девицу, красивую, незнакомую и вроде пьяную или сонную, не поймешь. И она его попросила, мол, ударь меня, никак не проснусь. Да кто ее знает, ударишь, а из-за дерева ее хахаль выскочит, или брат, или батька, и мало ли что сделается. Так тот мужик Тарас соображал. И отказался. Иди, говорит, стороной. А она ему, мол, гляди не пожалей. Он ей, мол, да уж ладно, мне решать, чего жалеть и кого ударять. И она, уже уходя, ему, дескать, значит, все сном и останется. И что же? Вернулся тот мужик, а ночью сон ему: алмазы и смарагды да всякие брильянты россыпью по траве лесной полянки, как роса.

– Так что? – спросил, улыбаясь и недоумевая, Илья. – Кто это такая была?

– Это сокровище и было, – ответила баба Марта.

– Хе-хе, – вставил, посмеиваясь, Сеня, – выходит, как встретишь кого незнакомого в Вержавске – бей его?

– Ежели попросит, – сказала баба, улыбаясь. – Но клад и по-иному может предстать. Может, ваш Евграф Васильевич и есть он самый.

– Кто? Что? – спросили в один голос Сеня, Аня и Илья.

– Кладезь. Учитель-то.

– Да?

Ребята рассмеялись.

– Евграфа Васильевича тронь, – сказал Сеня, – так отдубасит, мало не покажется, хоть и учитель, и в очках. Он же красноармеец. Поречье от бандитов прочищал. Там, в Вержавске, и был ранен в грудь и в голову, оттого и зрение ослабло.

– Он вам целый город подарить хочет, – сказала баба Марта Берёста.

Ребята переглянулись.

– И я вам кое-что припасла, как знала. Настёк, – позвала она девочку, – сходи в кладовую, там шапки, неси три.

И пока девочка ходила, баба Марта расспрашивала Илью о делах дома, о деде Павле, об отце, работавшем счетоводом в колхозе, о матери, устроившейся в поселковый райисполком секретаршей. Поинтересовалась она и у Сени, как, мол, дедушка Дюрга, то бишь Георгий Никифорович, не распродал еще хозяйство? Или колхозу все бережет? Доберутся ведь скоро и до Белодедова. И как он тебя отпустил от хозяйства? Илья брякнул, что Сеня сбежал.

– Дюрге самому надо сбегать, – молвила баба Марта. – Куда подальше.

Вернулась девочка с берестяными шапками, это были отлично сплетенные картузы с длинными солнцезащитными козырьками. Начали мерить. Сене и Илье самый раз подошли, а Ане оказалась велика. Баба Марта опечалилась.

– Ох, подвели глаза, обычно всё схватывали, а тут, вишь, сподличали.

– У нее прошлый раз коса была закручена, как корона, – сказал Илья.

– У нее и помыслы королевские. Кушанья всякие готовит, французские, – вспомнил Сеня, трогая длинный козырек, отлично закрывающий теперь от солнца его обгорелый нос. – И книжки читает про Францию и Англию. Видно, драпануть хочет! – И он весело рассмеялся.

Засмеялись и девочка с мальчиком.

Баба Марта с улыбкой погладила Аню по руке.

– Там не запирают церквей-то? – спросила.

Аня отрицательно покрутила головой. Баба Марта удовлетворенно кивнула.

– А у них царь все еще?

– Не-а, этот… министр главный, премьер вместо царя, – сказал Илья.

– И не закрывает?

– Так у них революции не было, – сказал Сеня.

– Была! – возразил тут же Илья. – Но давно.

– Но и в Вержавске их никто не запирает, – молвила баба Марта.

Ребята переглянулись с улыбками.

– Там сейчас нет ничего, – ответил Илья.

– А куда же вы идете? – спросила баба Марта просто.

– В Вержавск! – воскликнула Аня, и все рассмеялись.

– Он как тот Китеж спрятавшийся, – сказала баба Марта.

Про Китеж все слышали впервые. И она им рассказала, как город где-то там, за лесами и долами, дальше по Волге, от татар ушел в озеро.

– Точно! – вскричал Илья. – А Вержавск – от литвы и поляков!

– Но говорят, – молвила баба Марта, – тот Китеж не всем и показывается.

– Как клад? – тут же спросила Аня.

Баба Марта кивнула.

А на прощанье, когда Илья спохватился, мол, Адмирал будет браниться, что задержались, пожелала им узреть Вержавск с его церквами и теремами.

И, надев берестяные шапки, напившись квасу у бабы Лизы, ребята поспешили назад. Ане вместо шапки баба Марта подарила такую головную ленту из берёсты, и она надела ее – будто корону.

Еще из-за плетня они увидели бабу Марту под навесом, даже и не ее, а только озерные глаза, вдруг ярко блеснувшие в лучах заходящего солнца.

И больше они никогда бабу Берёсту не видели наяву, только если кто и видел – так во сне.

5

А в лагере на Каспле уже разыгралась трагедия, Аня, Сеня и Илья еще издали услышали что-то, какие-то звуки, будто кто-то, лая, не лаял… вроде лаял, но очень странно, на одной высокой ноте. Так по осени в окрестных полях и перелесках обычно стонет-поет гончак, бегущий по горячему следу зайца или волка. Ребята даже остановились, посмотрели друг на друга, и ни от кого не скрылась некоторая бледность лица друзей.

Илья облизнул толстые губы, сглотнул.

– Чего это?..

Они пошли быстрее, но, по мере приближения, шагали медленнее, неувереннее… И вдруг Аня встала как соляной столб и перекрестилась, чего никогда еще не делала при Илье и Сене: они-то были уже воинствующими безбожниками и обычно зло высмеивали все эти проявления народной дурноты, как учили шкрабы, но сейчас вдруг оробели. Уже ясно было, что на реке не лай гончака, а самый настоящий плач.

– Ой, я не пойду… – прошептала Аня.

Но продолжала ступать ватными ногами. Бледные Сеня и Илья тоже еле шли.

Наконец они вышли на берег и сразу увидели лагерь, лодки у того берега, ребят, стоящих вместе, а на траве поодаль вытянутую чью-то фигурку. По лицу Ани потекли слезы.

– Г-Г-а-а-лка… – пролепетала она.

Сразу было видно, что фигурка совершенно неподвижна. Рядом расхаживали какие-то незнакомые парни, видно, из деревни. Вскоре показался и Евграф Васильевич, с ним шел высокий мужик в кепке, пиджаке, кожаных сапогах. Они остановились над лежащей девочкой.

Троица так и стояла на своем берегу, не в силах сдвинуться с места, сойти вниз, сесть в лодку, привязанную к кусту и переплыть реку.

В лагере чадил притухший костер. И этот дым вмиг показался им древним и погребальным. И они не смели теперь переступить некую черту, отделявшую их от скорбного мира на том берегу.

Это был какой-то странный момент, его потом все они часто вспоминали – и Аня в оккупированной Каспле, и Илья в немецком Смоленске, и Арсений в небе над разрушенными городами и дымящимися дебрями Оковского леса. Словно они оказались на границе времен. За рекой их ждало будущее. И как будто они могли еще его предотвратить, уйти от него прочь.

Им хотелось попросту развернуться и пуститься наутек, назад, в деревню Бор, к озерным ласковым глазам сказочницы, – пусть она все перескажет по-своему. Ведь в ее сказках никто не погибал, ну или только тот, кого ни капли не жалко. Сказки ее никогда не оковывали ужасом.

Не сговариваясь, Сеня и Илья стянули берестяные картузы с голов.

Но вот тот незнакомый мужчина повернул голову и увидел их, что-то спросил у понурого простоволосого Евграфа Васильевича, тот тоже посмотрел за реку и ответил.

И ребята пришли в себя, ожили, спустились к воде, отвязали веревку, залезли в лодку и оттолкнулись веслами. Течение подхватило сразу ее, повлекло и тащило вниз, пока они вставляли весла в уключины. И снова у всех мелькнула одна и та же мысль: так и уплыть вниз по течению. Вперед и вниз, а потом вверх – к Вержавску.

Но Сеня с Ильей уже выгребали к тому берегу. Ребята смотрели на них насупленно, грозно, и они уже невольно начинали чувствовать какую-то вину…

Но ничьей вины в том несчастном случае не было. Галя Тимашук полезла купаться, но не здесь, сразу у лагеря, а ниже, на излуке, за развесистой дуплистой ивой вместе с другой девочкой, у которой не было купального костюма. У Гали-то, любимой дочки районного следователя Тимашука, купальник был, да модный, с цветами, хоть сейчас в нем на пляж в Сочи. Но из солидарности она пошла с той девочкой, Олей, дочерью другого шкраба. А за излукой и был вир, глубокий омут, и создавалось завихрение, там местные деревенские и не купались никогда, лишь иные крепкие парни на спор в том месте реку переплывали, одолевая крестьянскими мускулами силы Чертова омута. Галя одолеть не смогла, пошла ко дну, ниже вынырнула, но уже нахлебалась воды и снова потонула. Оля закричала. Ребята услышали, кто кинулся по берегу, кто на лодке. Им удалось подхватить девочку и вытащить на берег, но откачать ее не получилось, хотя Адмирал старался изо всех сил, и перевертывал ее лицом вниз, кладя на колено, и массировал сердце, и дышал рот в рот. Галины глаза были накрепко закрыты, и руки безвольно болтались, пятки чертили на песке зигзаги.

Мужик в пиджаке был председателем сельхозартели. Он дал телегу. Евграф Васильевич не знал, как поступить. Сопровождать ли самому тело девочки в Касплю, а потом вернуться, или отправить двоих-троих дельных ребят, того же Илью Кузенькова, Сеню Жарковского, и дожидаться здесь их возвращения. Председатель недоуменно смотрел на него с высоты своего роста, двигал желваками.

– Что за колебания, товарищ шкраб? Известное дело, сам и ехай. А кто? Я, что ли?

Евграф Васильевич шевелил наэлектризованными усами, смятенно синел из-под очков глазами, вопрошал:

– А отряд на кого оставить?

Председатель мрачно оглядывал участников экспедиции, закуривал самокрутку.

– Эт да-а, – отвечал с терпким дымом, снимал с языка табачинку, сплевывал. – Я же не буду догляд осуществлять. А ну перетонут? Здесь – ответственность. Отвечай потом. – Он зыркнул красноватыми глазами на Евграфа Васильевича. – А утопленница-то чья будет?

Евграф Васильевич закашлялся:

– Тимашука дочка.

Председатель вскинул брови и, говоря: «О-о!» – пустил кольцо дыма. И помрачнел еще сильнее, надвинул козырек кепки на самые глаза.

– …машука?..

Евграф Васильевич кивнул.

Председатель думал и яростно дымил, играл желваками.

– Как же вы, шкраб, так-то упустили учёбницу?

Евграф не ответил.

Председатель помолчал.

– И вы, шкраб, намереваетесь продолжать это передвижение вверенных плавсредств с детьми? – спросил он.

Евграф Васильевич взглянул на него растерянно.

– А вы как полагаете?

Председатель сумрачно усмехнулся, роняя сгоревшую почти дотла в его больших сильных пожелтевших пальцах цигарку и затаптывая ее каблуком сапога.

– Полагаю, что теперь вы не отвертитесь. Подразумеваю, по всей строгости и суровой законности спросят. Это не прежние вам времена Гражданской. Вы же Поречье освобождали от белобанд, верно?.. Ага. Вот, поди, и привыкли не считать подстреленных.

– А вы? – вдруг спросил и Евграф Васильевич.

Председатель взглянул с высоты своего роста.

– Чего?

– В РККА не служили?

Председатель поправил козырек кепки.

– Служили и мы.

– Где приходилось?

– За Двиной.

Они помолчали.

– Что же мне делать? – спросил Евграф Васильевич.

Председатель еще выждал и наконец сказал:

– Ладно, дам двоих парней, вон тех. Доставят. А вы тут ждите. Вероятно, будет расследование на местности, с изучением вещественных улик и всех обстоятельств.

– Да что уж тут изучать, – горестно ответил Евграф Васильевич. – Все ясно.

Председатель строго посмотрел на него.

– А это еще неизвестно в полной мере, товарищ шкраб.

– То есть как же?

– Ну, допустим, неужели никому не было известно, что эта излука называется Чертовым виром?

Евграф Васильевич развел руками.

– Нет.

– Хм. Я, допустим, вам поверю, а они, – он кивнул куда-то, – нет.

– Так и что?

– Да вот и то, что это уже можно расценить… по-всякому. Тут возможен идеологический уклон.

– Какую чушь вы несете, – не выдержал Евграф Васильевич. – Девочка захлебнулась… Как же я недосмотрел?! – Он горестно качал головой.

– Чушью это было бы, если б она являлась дочерью крестьянина-единоличника, а даже если бы только дочерью колхозника, а тем более партработника и вообще представителя власти, – это уже тенденция в сторону саботажа и вредительства. Вы думаете, гибель дочери работника ОГПУ…

– Ничего я не думаю!.. – в сердцах воскликнул Евграф Васильевич, отходя от председателя.

– А зря, – бросил ему вослед председатель.

Утопленницу увезли два парня из Лупих уже поздним вечером. А ребята остались на берегу. Пора было готовить ужин, но никто этим не занимался, сидели, потерянные, молчали. Но все-таки Евграф Васильевич распорядился варить кашу и чай. Оля, выплакавшая все слезы, не выходила из палатки. И огонь вздувала Аня, ей помогали Илья и Сеня. Из деревни приходили бабы и дети, смотрели издали на костер, палатки, лодки и уходили.

Никто не знал, что всех ждет утром, будет ли продолжен поход или нет. Засыпали уже ночью, когда над Лупихами, реками Касплей и Жереспеей горели звезды и четкий точеный месяц отражался в воде. На противоположном берегу всхрапывали и ржали лошади, там они паслись под приглядом двух ребят. Уныло мычала выпь, взбрехивали собаки. Над лугом стлался туман. Было довольно свежо. Ныли комары.

…Рано утром послышались громкие голоса. Ребята выглянули из палаток и увидели пролетку на берегу, ее сразу узнали – Тимашука. А вот и он сам и милиционер. Тимашук был невысок, смугл, с маленьким подбородком, выступающим носом, в белом кителе-френче с петлицами, в белых брюках и в фуражке с бирюзовой звездой. Милиционер – в серой гимнастерке, шароварах, заправленных в кирзовые сапоги, и с винтовкой. На ремне кобура. Возле пролетки стоял навытяжку всклокоченный полуодетый Евграф Васильевич, в галифе, нижней не заправленной рубахе, без очков, будто его уже собирались расстрелять. Эта мысль мелькнула у Сени, он слышал, что в таком виде и расстреливали белобандитов и прочих саботажников.

Кто-то из мальчишек принес из палатки его гимнастерку, буденовку, а очки так и не могли найти сразу. Тимашук, оставив милиционера с Евграфом Васильевичем, прошел к Чертову виру, окинул его быстрым взглядом. Вир сейчас туманился, всхлипывал воронками. Тимашук вернулся и кивнул милиционеру, тот толкнул Евграфа Васильевича к пролетке, и он занял одно место. Но Тимашук не стал садиться с ним рядом, а велел сесть там милиционеру, а сам устроился впереди, взял вожжи.

– Ребята, – позвал Евграф Васильевич, – Арсений, Илья, возвращайтесь по реке в лодках в село!

Его лицо без очков выглядело странным, вольным, как будто радостным. Тимашук дернул вожжи, бросил: «Но!» – и пролетка покатилась, уносимая великолепным вороным, переливающимся стальными отсветами. Ребята молча смотрели ей вслед.

6

Так и закончилась эта экспедиция в древний город Вержавск.

Многих потом вызывал Тимашук, опрашивал сам, а иных молодой дознаватель, Степан Гращенков, касплянский парень, мечтавший выучиться на следователя и потому всячески помогавший районному начальству. Но что они могли показать? Никто, кроме Оли, и не видел, как это произошло. Сила природы – вот что послужило виной гибели девочки. Конечно, и незнание местных особенностей. Очевиден был как будто и просчет шкраба, и вообще школы. Нельзя было позволять ребятам купаться без присмотра – это, во-первых. Во-вторых, следовало в поход отправить еще одного шкраба – для присмотра. Но только Евграф Васильевич и был бобыль без своей земли, жил в плохонькой избенке, хозяйства никакого не вел, из живности в его избе только пауки водились да приблудный кот в рубцах и шрамах с половиной хвоста и одним ухом, по кличке Спартак. Остальные шкрабы, едва закончив уроки, оборачивались, как в сказке, в крестьян, пахали и сеяли, обрабатывали землю, ухаживали за коровами, пасли овец, чистили хлевы у своих поросят, разводили пчел, как бывший священник, отец Ани. А Евграф Васильевич разводил думы, как говорили о нем, посмеиваясь, на селе. И для прокорму этого стада выписывал газеты, и журналы, и книжки.

В Каспле выходила газета «Вперед к социализму». Редактор охотно принимал статьи Изуметнова и платил ему за это гонорары натурой: крупами и картошкой, капустой и огурцами; но иногда и деньгами – на приобретение книжек. Книги ему присылали с оказией и в дар, из педагогического института Смоленска, а также из исторического музея. Евграф Васильевич вел переписку с краеведами и историками Смоленска. Был знаком и с Ефремом Марьенковым, уроженцем Каспли, ставшим красным командиром и писателем. Наезжая из Смоленска и чтобы родню проведать, и ради сбора материалов на статью для смоленской газеты, Марьенков всегда заходил в гости к шкрабу-землемеру. В то время он как раз приступил к своим «Запискам краскома». Однажды он приехал с высоким, статным горделивым корреспондентом журнала «Западная область», своим младшим другом Сашей Твардовским. Они просидели в избенке Изуметнова до первых петухов, чадя папиросами, и распивая привезенный чай, и споря, разумеется, о судьбах мира и страны. Твардовского очень заинтересовали рассказы Евграфа о Вержавске, о событиях Смутного времени в привязке к местности, как он точно определил. Кроме статеек голубоглазый статный, как польский гусар Сигизмунда Третьего, Твардовский сочинял стихи. Правда, в тот раз он отказался прочитать что-нибудь, но обещал подумать насчет Вержавска. Вот потом Евграф Изуметнов все ждал, искал стихи про Вержавск. И говорил об этом Илье. И о Марьенкове с Твардовским рассказал ему. А Илья, конечно, Сене и Ане. Говорил, что тогда под утро в его избе они даже условились собраться и предпринять поездку в Вержавск. Твардовский недоумевал, почему ему никто не рассказывал в Рибшево, куда он любил ездить, к председателю колхоза Прасолову, о Вержавске, это же совсем рядом, в верховьях Гобзы, подле которой древний город и стоял. Евграф отвечал, что об этом городе все еще идут споры, мол, не Ржев ли то? Или где-то на речке Вержа. Краевед Иван Иванович Орловский бывал там и видел валы, оставшиеся от укреплений. И Евграф хотел бы все там пощупать, как говорится, своими руками. Хоть бы на лошадях туда доехать. «Зачем же на лошадях? – деловито возразил Твардовский. – Организуем машину, правда, Ефрем?» – «Тогда надо ехать вокруг, через Слободу», – сказал Евграф. На том и порешили.

За Евграфа ручались директор школы и редактор «Вперед к социализму». Узнав о его беде, прислал письмо и Марьенков. Защитники напоминали о его безупречной службе в РККА и ранении, в результате коего он стал хуже видеть и часто переносить болезни легких и верхних дыхательных путей. Коллективное письмо в его защиту написали ученики. И шкраба отпустили. Но из школы уволили. Он мыкался, перебиваясь кое-как картошкой, которую ему давали колхозники, родители его бывших учеников, за копку, – а для того его приглашали поработать; ребята с озера и реки приносили ему улов: сомов и щук, окуней. А тут как раз освободилось место в редакции, и редактор сразу же пригласил Евграфа на работу. И Евграф летал по селу окрыленный, там и здесь блестели ртутно его круглые очки, все-таки найденные ребятами в палатке; строчил в тетрадке, выспрашивая у селян о том о сем. Кроме дел повседневных его интересовала история села и окрестных деревень, и он вел в газете рубрику: «На пути из варяг в греки», откапывая все новые и новые подробности. И уже собирался в Вержавск, чтобы потом писать исторический очерк с продолжением. Но редактор однажды пришел к нему и, приобняв за плечи, сказал, что дела плохи, он вынужден его уволить. Евграф и не был сражен этим известием. Он был уверен, что у Тимашука слишком крепкая хватка и цепкий долгий взгляд. Но все же спросил: «Тимашук?» Редактор только стиснул его плечо. Он обещал подыскать Евграфу работу, но скоро упразднили Касплянский район, и газету вообще закрыли, редактор перебрался в Демидов. На работу Евграфа никуда не принимали, он был изгой, ни в колхоз, ни в Озерище на льнозавод, ни на кожевенный завод братьев Савинкиных. Только колхозники и нанимали на всякий подсобный труд, чтобы с голоду шкраб не помер. Но скоро и они это делать перестали. Сила Тимашука была незрима, но реальна. И Евграф сдал, похудел, почернел, износился. Но все сидел в своей избенке с соломенной крышей и при свете все той же древней, как славянский мир, березовой лучины читал книги и делал какие-то записи.

На родину, в Рославль, он почему-то не хотел возвращаться. Может, потому, что Рославль слишком далеко от полюбившихся ему мест, далеко от города Вержавска.

А вот Демидов даже ближе, чем Каспля, к Вержавску. И там у него проживал боевой товарищ Галактион Писарев, и надо было уезжать к нему. Но Евграф Васильевич тянул, полюбилось ему это село на холме над озером и рекой. И надеялся он, что удастся вернуться в школу.

Илья просил родителей помочь Евграфу Васильевичу, отец, невысокий и полный, щекастый, лобастый, печально завздыхал, то же и мать, рыжая и зеленоглазая, светлокожая женщина… Илье в этот момент они померещились какими-то диковинными молочными людьми, из сметаны и творога сотворенными. Тут на помощь им пришел дед Павел, белоголовый, согбенный, с глубоко запавшими глазами, но все еще синими, как и у его Марты Берёсты. «Нет! – отрезал дед. – Пущай мается. И поделом. Угробил девоньку».

Илья переговаривался с Сеней и Аней о Евграфе, мол, как ему пособить? Аня сказала, что при Казанской нет сторожа и она попросит папу. Сеня презрительно цыкнул, усмехнулся и возразил, что, во-первых, батюшка ее уже не служит, и вообще он дает голову на отрез, что Адмирал не пойдет. Так и случилось. Евграф ответил, что он убежденный безбожник и никак не может охранять эту курильницу. Он любит ясность и справедливость, а существование боженьки за народный счет есть яркое свидетельство несправедливости.

Тогда Сеня обратился к своему помешшику, как он называл деда Дюргу, тот ответил, что легкая кавалерия только и ждет, когда он станет использовать наемный труд. Он остро глянул на внука. «Да ты не вступил ли в их компанию?.. Гляди. И об этой комсомолии даже не думай». Сеня быстро сообразил что-то… И сказал, что его как раз и зовут вступать. Дед поглядел из-под черных молодых бровей. «Ну а ты?» – «А я… думаю…» – «Чего тут думать?..» – «Думаю, вот ты, дед, поперек не хочешь идти, Евграфу пособить чуток. А мне советуешь поперек всех поступать – не вступать. Илья вступает». – «У него колхозная семья». – «Ха, а твой сын Семен тоже уже колхозник. И мама моя». – «Но не твой дед, – сказал тяжело Дюрга. – И твой батька ни за что не вступил бы. Понапридумали, колхоз, совет, МТС… Как оно переводится? Мир топит Сатана!» Сеня посмеялся.

Но дед Дюрга не забыл этот короткий разговор и принял вызов внука. Загорелся хвитилёк, как говорила о нем в таких случаях баба Устинья.

Как-то выйдя из все еще не закрытой Казанской и направившись к дому свояка, во дворе у которого оставил пролетку, дед Дюрга столкнулся с Евграфом, поговорил о том о сем да и позвал его на весеннюю работу в Белодедово. Шкраб испытующе возвел расплескавшиеся синие глаза на деда Дюргу и согласился. Собираться ему было нечего. Хозяйства нет, запирать хату ни к чему. А кот Спартак и так сам промышляет, свободно охотится по садам и огородам, а то и хатам селян. И он забрался в пролетку.

Дед Дюрга, как та Казанская, чудом держался в новых условиях на особицу. Был он единоличник. В колхоз не шел, несмотря на все ухищрения новой власти, посулы, угрозы. Когда сформированный из комсомольцев на селе отряд легкой летучей кавалерии прибыл к нему на хутор в Белодедово и попробовал, как у других упертых единоличников, разобрать крышу и печную трубу, дед Дюрга зарядил ружье солью и всыпал по комсомольским жопам, те и покатились, как спелый горох из взорвавшегося стручка.

Дед Дюрга был человеком прожаренной, как он сам говорил, породы. Неспроста же и фамилию такую носил – Жарковский.

Глядя на уносящих ноги легких кавалеристов с саднящими задницами, Сеня и вспоминал семейное предание о николаевском солдате Долядудине, правда, версию номер два.

Это уже не баба Устя, Устинья, жена Дюрги сказывала, а один старичок, Протас-рыбачок, что вечно на своей долбленке с сетями на речке возился, и сказывал про то не Сене именно, а соседу Ладыге, длинному, кадыкастому, с вылупленными глазами и большими зубами, в сердцах за что-то на Дюргу, мол, известное дело, с дедом-солдатом не зря ведь на дороге в Демидов промышляли втроих, сам солдат Максим, сынуля евойный Никифорка да унучек этот Дюрга, зло, оно как ржавая пружина торчит, ломай не ломай, а куски проволоки шилом все порют, хоть лоб в церкве теперь расшиби всмятку. Тем и забогатели! Ироды. Вон, какое хозяйство кулацкое настроили. Да ишшо сколь золотых сережек-колечек и рублев кладом зарыто. «Ну? Где?» – взвился Ладыга. Да тут Протас заметил за камышами, у воды, Сеньку с удочкой и примолк, опасаясь неприятностей.

А версия бабушки Усти была другой.

Служил солдат Максим у царя двадцать пять лет. Служил, воевал там, с турками али с французами. И на родину вернулся. По дороге в Долядудье свернул в селе Каспле к Казанской. Помолиться, отдохнуть. И вот сидел он там, около церквы на травке, оглаживал поседевшие усы, отрясал пыль с мундира, тер и так-то начищенные пуговицы, белые полотняные шаровары оглядывал – сидел-то на скатке, на шинели, чтоб штанов не перепачкать, на колене фуражка его. Из мешка достал хлеб, луковицу, соль, кусок копченого сала да шкалик с горькой. Тогда еще Казанская деревянная была. Это потом уж из красного кирпича купцы отстроили.

Сидел он, думу невеселую думал. На селе уже кто-то донес ему весть о померших родителях в Долядудье, о разобранной кем-то хате. Ну? Куда ему теперь идти? И здесь на селе никого. Один как перст остался. И выпивал он горькую, матку с батькой поминал, закусывал…

И тут глядит, из церквы выходит барышня в светлом платье, в шляпке такой, садится с помощью кучера в коляску. Кучер неловко ногу занес да и сорвался, растяпа, брякнулся на землю, а лошади и заржали и понесли. Миг! Солдат знает, что это такое. Уже на ногах, опрокинул мешок, с колена слетела фуражка. Да и побёг наперерез, сильнее, сильнее, вытянул руки и ухватил лошадей под уздцы. А был он крепок, даром что все лучшие годы армии да царю роздал.

Так и спас ту барышню.

И она поинтересовалась, кто он, и откуда, и куда путь держит. Солдат, подкрутив ус, все как есть сказал. И она его благодарила, денежку какую-то давала. А солдат и не взял.

И ушел к себе в Долядудье. Ходит там, смотрит на разоренье. На речке рыбу ловит, шалашик построил. Так и живет. У костра лежит, ушицу хлебает, трубочку курит.

А как-то слышит: топот конский. Подъезжает бричка. Кучер вежливо зовет его с собой к купцу Максимову на село. Солдат поверх исподней рубахи мундир свой надевает двубортный с неугасшими еще пуговицами, фуражку, коротенькие солдатские сапоги – прежде прочистив их, – да и едет. Купец его к чаю приглашает, потчует. Известно, какой купеческий чай: мед, да вино, да рыба, да бараньи ребрышки, да пироги, да икра с блинами. Как, спрашивает, звать-величать? Максим Долядудин. По деревне-то и взял себе фамилию. Ишь, да мы тезки, купец ему, я – Максимов. И по душе пришлись друг другу. Купец благодарил его за спасение дочки́, мол, ежели б далее лошади понесли – разбилась бы ее головка, там же круча какая над рекою, обрыв. Солдат тоже благодарит за чай по-купечески. Встает да кланяется, обратно собирается. А купец ему: постой, служивый, это только присказка, а купеческая благодарность впереди. И дает ему золотых царских червонцев кубышку.

– Так и забогател твой дед, – закончила рассказ баба Устя.

– Дюрга? – спросил Сеня.

– Нет, Дюрга – Георгий, а того деда солдата звали Максим. От него пошел весь наш Жарковский такой вот род.

– Так тот солдат был Долядудин?

– Ну так. А его сын, Никифор-то, стал Жарковский.

– Как же так, баб Устя?

– Да вот так уж и есть. Дюже горяч он был, той Никифор, как сто пожаров. Чуть что не по нем – в крик и в драку. Оттого и на хутор ушел. Сынок-то его, дедушка твой Дюрга тоже с огнем, да поспокойнее. Поспокойнее, но того и гляди обожжешься.

Это уж Сеня и сам знал. Дед запросто мог перетянуть вожжой, если опростоволосился – коз, там, запустил в пашню или мешок с зерном оставил на дворе на ночь росистую… Большеносый, узколобый, узколицый, дед солёно ругался и был круто-жесток временами. И силен, хоть вроде и невысок, и стар уже. А как разденется, так все мышцы катаются будто бока чугунков или яблок-антоновок по осени. Дед Сене напоминал какой-то заморский корень, и не заморский, а приморский – женьшень. Видел картинку в журнале на этажерке. Этажерка стояла в углу у стола, вся заваленная старыми журналами «Вокруг света», с какими-то склянками, в коих уже окаменели мази, прополис, со свечками, столь потрепанным Евангелием, что один из гостей, заметив, пошутил насчет Нового-то Завета, мол, ветх на самом деле, как и прежний.

Вот и дед был такой весь перекрученный, жилисто-мускулистый, как тот корень на картинке. Картуз наденет – один нос торчит. Глаз не видно, но ясно, что глядит кругом цепко-прицельно, в синей рубахе в горошек, в жилетке кожаной потертой, в коричневых штанах и в кожаных хоть и старых, но крепких еще сапогах со сбитыми каблуками. Идет, постукивая прутиком по колену. Бородка короткая, черно-белая, перец с солью.

А он же и был потомок того солдата Максима. И как огреет кого, батрака к примеру, или поддаст внуку, или учинит нагоняй невестке, Сениной мамке, – за грязный подойник или еще за что, так сразу Сеня и вспомнит иную, разбойную версию богачества солдата Максима Долядудина.

Тут и гадать нечего: мол, спаситель или разбойник? Конечно, разбойник.

И Сеня к Дюрге приглядывался, как он ходит неслышно-легко, как нож держит или топор жилистой загорелой рукой, одним ударом петуху голову срубает, как смотрит из-под картуза: глаза – два черных желудя и нос брюквиной. И вдруг так сощурится, заметив к себе внимание, насупится…

Нет, было что-то в нем такое, было.

А Дюрга и бормотал угрюмо, когда власть понаставила красных флажков, как на волчьей облаве, и давай загонять мужиков в коллективную артель, что лучше петуха пустит да в лес уйдет.

– И куды? На разбойную дорожку? – осторожно вопрошала маленькая Устя, оправляя платок.

– А и то больше ладу, – отвечал дед. – Был же Стенька Разин. И про него до сих пор красивые песни поют.

Устя мелко крестилась. А Сеня думал: ну точно! так и есть! Истинную правду плел Протас.

Сам-то Сеня хотел в колхоз. Скучно было на хуторе. Правда, и деревня Белодедово, бывшее Долядудье, невдалеке, но всего-то несколько дворов. То ли дело Каспля – видное, красное село. С флагами, сельмагом, клубом, куда уже привозили и немое, и звуковое кино. И школа прямо там, а так прись, как ходок к Ленину, каждое утро туда и обратно, всего и немного, получается двенадцать километров, но в любую непогоду – в пургу, в дождь, ветер. Зимой так и не рассветет еще, потемки, того и гляди угодишь волку на зуб. А они так и похаживали вокруг, по ночам завывали.

Перешли бы в колхоз – переселились в Касплю. Каспля была как город. Центр района. Правда, потом упразднили. И только в тридцать восьмом снова вернули.

7

Евграф Васильевич взялся с охотой за весенние работы на поле Дюрги. Ходил и поднимал камни, что вытолкнула земля, собираясь с силами всю осень и зиму, – чтоб плуг не повредить. Потом прорывал дренажные канавы, чтобы лишняя вода ушла. Убирал и сорняки, мох, песок. «Проводил партейную чистку», – как шутил Дюрга. Он же говорил, что поле перед посевом должно быть чистое, как лицо. Фофочку всегда передергивало от этого сравнения. Дед усмехался. «Что не так?» – «Как же это вы, Георгий Никифорович, будете плугом-то по нему?» – отвечала вопросом мама Сени. «А это уже станет плоть, – говорил дед. – И плуг отверзнет ее для семени». Мама Фофочка краснела.

Но условие было одно: не за плату труд, а только за кров да еду. Ежели налетит легкая кавалерия, чтоб отвечать: кормлю из милости, а он работает из благодарности, да и все. Дед хитер был, тертый калач.

Ночевал Евграф в светелке, как называли добротную пристройку к бане, где был топчан, стол, глиняная небольшая печка с железной трубой; когда-то там жили батраки. Хозяйство-то у Дюрги раньше было большое, неспроста же Сеня его кликал помешшиком Чёрнобелом. Это из-за цвета его волос и глаз. Стар он был, а волосы всё смолисто-черные с синеватым отливом, только в бороде соль. А деревня и хутор звались Белодедово. Вот и Чёрнобел. Ну а деревенские и на селе его просто кулаком Дюргой называли.

После семнадцатого года и революции дед Дюрга ловил, ловил своим большим носом-брюквиной ветры переменные и уловил, начал потихоньку сворачивать хозяйство. Батраков отпустил на все четыре стороны, а те, правда, уходить и не хотели. Куда им прибиться? Дюрга Жар, как его все звали, или Георгий Никифорович, хоть и крут, но справедлив, прижимист, но что должен заплатить – всегда заплатит, а попросишь дельно – не откажет, зерна там или картошки мешок, лошадь съездить по неотложной надобности на село или куда еще. Давал, например, денег на свадьбу дочке мужика, что батрачил, Дёмке Порезанному. Правда, тот чуть было в запой не ушел вместе с подвернувшимися дружками, но Дюрга с сынами к нему сразу явились, взяли за грудки, вытрясли деньги да прямо дочке-невесте и отдали. А в наказание Дёмке наряд, как в армии, дали: на новую баню лес возить, без платы, конечно, только за один корм. И Дёмка возил. Кривил искромсанный в давней драке ножом рот, ворчал, конечно, как без этого. Зато и свадьбу сыграл ладную, сытную, пьяную, как положено, с песнями и кулачными боями промеж особо рьяных, коих тут же и подхватывали, тащили к речке, макали, чтоб охолонули.

Дед Дюрга Жар землю избывал потихоньку, скот продавал, лошадей, оставил только двух коров, быка, свиней, десяток овец. Скоро и вторую корову сбыл. Потом быка. Антона не продавал, это был могучий конь в яблоках, и те яблоки так и напоминали антоновку, отсюда и прозвище.

Но отмазаться Дюрга Жар уже не мог, к нему накрепко приклеилось звание кулака. Кулак. Тот же Дёмка Порезанный всюду и трындел про Дюргу: кулак, мироед, – когда тоже учуял чем новые времена пахнут. А то был запах ненависти к богатеям, зажиточным, офицерью и церковникам. Дюрга отослал двух подросших внуков на Донбасс, добывать угля, от Касплянского комбеда подальше. Сеня еще не дорос до шахтерского труда, но и его дед уже подговаривал. А Сеня хотел доучиться в школе и поступить в летное училище. Уже ему в кровь, в кости, в глаза вошла эта мечта о небе. И он горел окончить семилетку, а там и восьмилетку, слухи такие ходили, что будет добавлен восьмой класс, а там, глядишь, и девятый, и десятый. Хвитилёк-то Жарковский тоже загорелся.

А в школе он мог и недоучиться. Дело в том, что это прежде в земскую школу и церковно-приходскую принимали всех подряд, а в школу победившего пролетариата в смычке с крестьянством в год возникновения на селе колхоза постановили брать только детей колхозников. Не вступил в колхоз – не видать тебе света грамотности, прозябай в темноте. Школа теперь стала ШКМ – Школой колхозной молодежи. И всех внуков и внучек Дюрги из школы отчислили, кроме уже отучившихся двоих. А всего у Дюрги было восемь внуков.

У Андрея, старшего сына Дюрги, было двое сыновей и одна дочка, а у младшего, Семена, – пятеро детей: три дочки и два сына.

Что делать было шестерым внукам? Все хотели учиться и чего-нибудь добиться в жизни. Но дед Дюрга упрямился, отказывался вступать в колхоз, а все они вели одно хозяйство, и семья Андрея, и семья Семена, и сам Дюрга с Устиньей. Правда, сын Семен жил отдельно, поблизости, в своем доме. Но земля была общая. И скот.

Сын Андрей погиб в мировой войне и ничего уже решить не мог, а сын Семен решил: чем безграмотными выйдут во взрослую жизнь дети, лучше пожертвовать этой хуторской единоличной волей. И вступил в колхоз. Дед Дюрга Жар впал в великий гнев и проклял Семена и его потомство. Зато дети Семена снова пошли в школу. А Сеня и его сестра – нет. Они-то с матерью жили под одной крышей с Дюргой и Устиньей и потому считались единоличниками. Что им было делать? Канючили у мамы, агитировали ее вступать в колхоз. Но она не смела ослушаться сурового свекра Дюргу.

Хотя Дюрга и не такой уж был супостат.

На праздник, на Рождество или Пасху, после поездки в Касплю, в Казанскую церковь дед в светлой рубашке, с расчесанными волосами был весел и добр, как Дед Мороз, внуков и внучек гладил по головке, кому новую рубашку, кому ботиночки, кому ленты, кому медовые пряники сам дарил, хоть и заготовлено все было бабой Устиньей. И веселую молитву читал: «Просили, и Он послал перепелов, и хлебом небесным насыщал их. Разверз камень, и потекли воды, потекли рекою по местам сухим, ибо вспомнил Он святое слово Свое к Аврааму, рабу Своему, и вывел народ Свой в радости, избранных Своих в веселии, и дал им земли народов, и они наследовали труд иноплеменных, чтобы соблюдали уставы Его и хранили законы Его. Так бы и нам! Аллилуия!»

И все, а прежде всего дети, должны были тут же подхватить: «Аллилуйя!»

И подхватывали, взвывали, как волчата или лисята.

А дед Дюрга слушал, шевеля черными молодыми бровями, перебирал узловатыми пальцами по чистой скатерти с вышитыми цветами и птицами.

Правда, Сене все это казалось блажью. Будто Боженька слышит эту ихнюю аллилую. Ничего не слышит, он сам много раз проверял: просишь, чтобы судак клюнул на Каспле, а не клюет, или клюнет плотвичка. Просишь солнышка на пастьбу, а сеется дождик. Просишь зубу утихомирения, а он ноет и болит, зараза, ноет и болит, покуда ниткой баба Устинья не привяжет к двери да и дернет с той стороны. И так постоянно. Сеня не мог взять в толк, чего это они, Дюрга, Устинья, дядька Семен, мамка, тетка Дарья дурака ломают, поклоны иконам кладут, как беленой опоенные.

И когда они втроем приплыли в Горбуны, Сеня, насмешливо косясь на Перловицу, поповскую дочку, спросил о том у бабы Марты Берёсты. И та ответила просто, что дается не по просьбам, а по вере и делам, ежели вера горяча и крепка, а дела добрые, то и воздается. Ну, после Сеня и пробовал горячо и твердо верить и не драться, не шпынять сестренок, не таскать у Протаса судаков из сети, – неделю держался, блюл себя, руки мыл чисто, каждое утро «Отче наш» бормотать наладился даже.

И что?

Да ничего. Как жил, так и жил, пас скотину и ничего не обретал. Начали с Ильей планер строить, так кто-то набрел в овражке на их укрывище в кустарнике и весь стройматериал утащил.

И он снова стал таскать судаков у Протаса, обижать Зойку с Варькой да Лариску с Маринкой, биться на кулачках с Колькой, сынком Ладыги, запускать в горшок с малиновым вареньем ложку втихаря ну и все такое творить. И ни милости не было ему сверху, ни наказания. Хотя как сказать про последнее. Оно, наказание, иной раз и являлось в виде оглушительной оплеухи от деда Дюрги или ругани бабы Устиньи. Ну а милость ни в каком виде и не показывала себя. Или считать милостью новые порты взамен шитых-перешитых драных портов старших братьев? Да сахарного петушка, принесенного бабой Устиньей из сельмага?

И окончательно он разуверился позже, когда книга Отто Лилиенталя пропала.

Один городской родственник Ильи обещал купить и прислать им книгу немца Лилиенталя, в которой даны основы техники полета и планеризма, – от этого родственника, студента, друзья и узнали про немца воздухоплавателя. Он жил в Смоленске, а учился в Москве на инженера. И там в каком-то магазине он отыскал книгу немца! И отослал ее в село Каспля. Но книга исчезла, растворилась. Будто летела по воздуху и ее снесло куда-то ветром. Узнав из письма этого студента Игната Задумова о посланной книжке, Илья с Сеней побежали на почту. Почтарь, вислоусый Бобер, как его все звали, порылся в своих бумажках, и покачал коротко стриженной головой в пигментных пятнах, и скорбно взглянул на них своими отечными водянистыми глазами, и чуть оскалил два длинных передних зуба. У Сени даже мелькнула тут мысль: а не сожрал ли он книгу?! Ребята начали канючить, ну дядь Мить, ну посмотри хорошенько, ну должна книга прибыть, уже месяц как послана, а? Бобер тихонько зарычал себе под нос, но снова все перешерстил и прихлопнул по столу ладонью. Нет! Ребят аж колотило от нетерпения. Как же так? Из самой Москвы книга шла-шла, ехала-ехала, на поездах поди, на машинах всяких. И вдруг исчезла?! Ведь попробуй ее еще в той Москве найди. Сколько там магазинов этих, сколько книг. А Игнат Задумов сыскал.

– Это кто таков Задумов? – поинтересовался Бобер.

– Сын Гаврилы, – ответил Илья.

– Это которого?

– Моего дядьки двоюродного, из Пындино. Они в Смоленск переехали.

– Гаврилы? Антонины сына? Так он же тоже Кузеньков был? – удивился Бобер.

– Был Кузеньков, стал Задумов, – сказал Илья.

Бобер покачал крупной головой.

– Вишь, фамилиё ему не пришлось там. А чего? Хорошее фамилиё. Кузькина мать, что ль, вспоминается? – спросил Бобер нечаянно.

Илья вспыхнул:

– Вы чего это?!

– Вот, что, ребяты, – засуетился Бобер, – как посылка прибудет, я сообщу. Письмоношу Моню пришлю. В обязательном порядке. Никаких сомнений.

Они, конечно, приходили за книгой еще целый месяц, через день, как в школе занятия окончатся, идут на почту. Бобер уже видеть их не мог, с треском раскрывал окно и махал руками, мол, нету, нету вашей летательной книжки. Он уже знал даже ее название: «Полет птиц как основа искусства летать». Даже имя автора запомнил: Отто. Правда, фамилию перевирал: Лулела-нда-таль. Ну по всякому.

Уж книгу-то эти высшие силы, которым дед и баба молились, могли вернуть? Ведь и дед хвалил религию ту за книжность, мол, христианский народ весь целиком из Библии вышел, в той Библии, сиречь Книге, он и зародился. И свет книжный по миру понес. Веруйте в Книгу, балбесы, и все вам будет. Ну? Сенька и просил на всякий пожарный случай: верни книжку Отто Лилиенталя. Не вернул.

И все так и шло в этой жизни, никаких знаков и поблажек, все круто и сурово, и если сам чего недоглядел, то уж никакие тебе ангелы с архангелами не пособят. Так и к чему это все?

А дед Дюрга, припомнил Сеня повесть Протаса про разбойника солдата Максима, грехи своего деда хочет так замести – молитвами. А и это пустое и темное!

Темен дед и внука во тьму загнать хочет.

– Мам, я уйду к дяде Семену, – пригрозил Сеня. – Пусть он меня сыном к себе возьмет. Буду Семеновичем, а не Андреевичем.

Мать изумленно уставилась на сына.

– Ты что, сынок? Что говоришь-то?

Тот упрямо боднул воздух.

– А что? Вон родственник Ильюхи: был Кузеньков, стал Задумов. Я тоже, когда вырасту окончательно, фамилию сменю.

– Чего городишь-то… Не нравится тебе фамилия.

– Да, не нравится. Она – кулацкая.

Мама испуганно оглянулась.

– Тшш, сынок… Глупый, что ли?..

– Нет, поменяю.

– Да на какую же?!

Сеня думал мгновенье:

– Лилиенталь!

Мама отшатнулась и перекрестилась.

– Сеня, мы христиане, а не жиды.

– А это и не жид.

– А кто же?

Сеня посмотрел на мать сурово и ответил:

– Немец.

Сказанное оказалось еще хуже. Лицо матери, загорелое, вечно моложавое, сероглазое, резко осунулось и постарело.

– Не-е-мец? – переспросила она.

Сеня кивнул и рассказал, что знал об этом немце, хотя толком ничего и не знал, только то, что сообщил Илье его родственник Игнат Задумов: умный немец инженер изобретал планеры и сам летал на них, пока не разбился в сорок с чем-то лет, и был он первым. Мать слушала, печально вытягивая губы и трогая иногда себя за щеку.

– Сеня, – сказала она, выслушав, – немец, он хуже жида. Он же, поганый, потравил твоего батьку. Газом. А жиды никого газом не травили. Ни поляки. Ни кто еще. Мысль не доходила. А у того у немца немилосердного – дошла.

Сеня угрюмо внимал. Он это знал. Но снова слушал рассказ матери.

А было так.

Папку взяли на войну с немцем, хотя ему уже и пять десятков стукнуло. Но Жарковская порода крепкая. Царский солдат дед Максим жил сто лет. Дед Дюрга Жар, видно, не меньше проживет. Ему вон сколько, а ходит молодцом.

Сеня не видел никогда своего отца вживую, только на фотокарточке: когда он в последний раз на побывку приезжал, а на селе как раз завелся свой фотограф Левинсон с громоздким аппаратом, и касплянцы ходили к нему фотографироваться. Пошли и Андрей с Софьей. И вот они на этой фотографической прямоугольной карточке: Софья в темном платье и белом ослепительном, как сугроб, платке стоит, положив руку на плечо сидящему на венском стуле бравому солдату в форме и фуражке, с лихо подкрученными усами, с Георгиевским крестом на груди: вид весь у него бодрый, а в темных близко посаженных глазах какой-то тоскливый вопрос… Или это так сейчас кажется?

Андрей, по наущению деда, вот чем занимался: по весне запрягал Чайку, черно-белую кобылку, да отправлялся в Касплю и по всем окрестным деревням скупать скотину, кое-как перемогшую зиму. А травы доброй еще нет. А та скотинка на ладан дышит. Ему и уступали задешево, лишь бы избавиться. И он пригонял лядащих теляток, коровенок, бычков в Белодедово-Долядудье. Нанимал двух пастухов, а сын его Тимоха да Семенов сын Васька шли к ним в подпаски. И начиналась пастьба. Гоняли то лядащее стадо по дальним лужкам, по лесным закрайкам – всюду, где только можно было ущипнуть хоть клочок травки. Какая скотинка и околевала, но шкуру с нее сдирали да отдавали бабам, Устинья ими руководила, шкуру дубили в растворе, мяли, выделывали и потом шили жилетку или чего еще, рукавицы, даже шапку, треух. Мясо скармливали собакам. А остальные буренки хоть и пугали выпирающими ребрами да слезящимися огромными глазами, но жили, беспрерывно щипали травку и мох в лесу. А к середине лета и плотнее становились, убирали ребра-то. И к концу лета то было хорошее стадо, мычащее, блеющее. И как на березе лист золотился, папка с теми двоими пастухами направляли все разномастное стадо в сторону далекого города – Смоленска. Ну как далекого? Даже и сейчас далекого для Сени: за синими горами, за долами и лесами, а к тому же и за рекой Днепром. Почти полста километров будет. И как же Сене теперь хотелось туда поехать в бричке с батькой! Смоленск тот был ровно Египет из ветхой книжки и взятых дедом оттудова молитв. Какой-то Ирод захотел поубивать всех детей, и боженька сказал Ёсифу с Марьей: бягитя в Египет, спасайте сынка моего Исусика… Тут Сене невдомек было, почему же боженька сам не хочет его спасти? Уж неужели тот Ирод сильнее? Зачем же гонять с Ёсифом на осле аж в Египет? Кинул бы колесо тележное на башку Ироду – да и вся недолга. Или просто вызвал бы к себе в хоромы того Ирода, сделал ему внушение, перетянул бы вожжой. Тут и дед Дюрга Жар сгодился бы.

А в те времена этот Смоленск был как будто еще дальше.

И возвращался из неведомого Смоленска папка с полным возом всякого добра: рубах, портков, керосиновых ламп и керосина, хомутов, сапог, скобяного товара, соли. Зимой прямо в избе и устраивали лавку, продавали ситец да лампы окрестным жителям.

И всем хотелось в тот Смоленск пропутешествовать за всеми этими богатствами и впечатлениями.

Но папка никого не брал, даже подпасков Ваську с Тимохой, хотя они же все лето бегали за теми коровками, горланили, штаны в кустах драли, кровянились, от слепней тех, злыдней, отбивались, жарились на солнце, стыли вечерами, когда вдруг с севера задует, и дрыгадали утрами в травах таких росистых, что и никакой дождь не нужен, шаг, два – и уже мокр по самые уши. Это все и Сеня спознал позже, когда и сам подпаском ходил… Правда, тогда уже папка не гонял стадо в неведомый град за полями, за лесами и синей рекой Днепром на бойню.

И под белорусской Сморгонью, где восемьсот дней с гаком шли бои, газами немец папку и потравил. Его довезли до станции Рудня. И туда отправилась мама, почему не дед Дюрга Жар, неизвестно. Хотя чего ж неизвестного-то? Эка невидаль проехать по раскисшим осенним дорогам на телеге полсотни верст. Проехала с пустым гробом, забрала запеленатого мужа и вернулась под гогот гусиных стай, улетающих на юг.

Дед Дюрга горевал по сыну, любил он его более, чем младшего Семена, тоже воевавшего где-то с немцем. Все у него ладилось, правда, при таком-то советнике как дед Дюрга… Хоронили его на кладбище, что на взгорье над речкой Касплей. Дед Дюрга попа привез из Каспли, отца Ани, тогда еще просто отца, ну батюшку Романа, Анька ведь позже объявилась на свете этом. Тот читал молитвы, махал кадилом, а все слушали, понурясь, капая горячим воском со свечек на руки себе, на порты и платья. И все летящие гуси попу вроде как вторили или перечили, не сообразишь. Сеня как будто видел сам бледное лицо того мужика, что лежал в свежем гробу, но точно знал, что это не папка, всегда загорелый, скуластый, с подстриженными усами, блестящими карими глазами, родинкой на носу.

Что такого содеял папка немцу, и тот напустил на него отраву газовую?

И Софье тот немец таким представлялся: с рогами и железным хоботом, пускающим отраву. Поп потом на поминках толковал про зверя, изрыгающего духов нечистых, подобных жабам ядовитым, и говорил о битве у града Армагеддона. Хотя Андрея потравили в Сморгони… И казался тот немец рогатым и с железным хоботом, сидевшим верхом на саранче. У немца та саранча была величиной с лошадь, по слову попа Романа. И зубы у той лошади-саранчи были, как у льва, по бокам – железные крылья, а хвост как у крысы и на конце стрекало. Не враз сообразишь, кто страшнее и опаснее: немец или его лошадь.

Софья на похоронах уже и не плакала, все выплакала, покуда папку спеленатого из Рудни средь полей голых под грай вороний и гогот гусиный везла.

– Вот тебе и немец, – сказала со вздохом мама.

– Лилиенталь другой, и крылья у него полотняные, – упрямо возразил Сеня.

И мама замахнулась на него, сверкнула глазами.

– У-ух! Дурилка!

Сеня уклонился… И после этого разговора взял и пошел к дяде Семену и попросился к нему в семью. Дядя Семен, невысокий плотный, рукастый, с залысинами, светлым лбом, курносый, с русыми усами, и не подивился нисколько его просьбе. Закурил самодельную трубочку из березового капа и вскинул ясные глаза, сказал с дымом:

– А хорошо! Только с Фофочкой надо переговорить.

Фофочкой и звали его маму близкие. И Сеня побежал к матери, только пятки сверкали.

– Мам! Тебя дядь Семен зовет!

– Зачем? – спросила она.

– На переговоры!

– Ка-а-кие еще переговоры?

– Мам, ну не знаю…

– Знаешь. Говори. Про то самое?.. Да?

Сеня кивнул. И мама Фофочка, всегда покладистая, ласковая огрела сына крестьянской дланью. Сеня только зубы стиснул и втянул голову в плечи. Ну а мама Фофочка вдруг заплакала, побежали по ее загорелым щекам крупные слезы.

– Как же ты можешь… Сеня… это предательство, – всхлипывая, бормотала она.

Нахохленный Сеня угрюмо слушал.

– То немец этот… – шептала мама.

– Дядь Семен не немец, – буркнул Сеня.

– А поросль того солдата-душегуба, – сказала в сердцах мама.

Сеня вспыхнул, быстро глянул на нее. Значит, и она разбойную версию знает! Он тут же хотел расспросить, но опомнился. Сейчас не про то речь.

– Ма, ну так… на переговоры-то?

Она не отвечала.

И может быть, Фофочка так и не предприняла бы никаких шагов, но тут Сеня вот, что сказал:

– Даже поп Анькин вышел из рясы своей ради ученья.

Она взглянула недоверчиво на сына, смаргивая ресницами слезы.

– Что балакаешь-то? Трепло…

– Я балакаю?! – вскричал Сеня как ужаленный. – А ты не слыхала еще? Все, ушел, расстригой заделался! Аминь, как говорится. Баста.

– Отец Роман?

– Он самый!

– Да как же такое возможно… Он же такой тщательный, усердный, нравный… – бормотала мама, хлопая мокрыми ресницами.

– Вот с усердием об Аньке и решил. Она же докторшей быть мечтает. А какая докторша без хотя бы семилетки? И кто ее дальше в ученье возьмет, дочку попа? Все ей пути перекрыты. Всему прошлому, темному, дремучему пути позакрыты, ага. И это вразумляет людей, а только не деда и тебя! Наше будущее с Варькой тебя не трогает, ма!

Мама всматривалась пытливо в лицо сына.

– Но ты же… не балуешь, Сень? Правду поведал?

– Про расстригу? Вот ей-богу! И он уже ходил к директору, а в школе шкрабов не хватает, и, скорей всего, его сделают нашим учителем!

– Да ну?..

– А чего? Раньше-то попы и учили, все говорят.

– Так то раньше, сынок. В России. А теперь времена другие… советские.

– Россия и есть, но уже советская. А прежнее слезло, как лягушачья шкурка.

– Ой, не болтай…

– Ма, так что? Сходи к Семену-то на переговоры, а?

– Ай, подожди уж…

Вытерев слезы и успокоившись, она встала и ушла на двор, где возился с упряжью дед Дюрга. «У, кулачина, – помышлял Сеня. – И зовут-то как коряво: Дюрга Жар. Дюрга и есть. Все люди как люди, в колхоз перешли. Скоро и Семен с семейством в Касплю переедет. А мы тут будем, как волки. Сбегу к Семену. А то и вовсе куда-нибудь в Москву, к летному училищу поближе». В Смоленске, он уже выведал, такого учебного заведения нет. А в Москве живет этот родственник Ильи, студент, что учится на инженера, Игнат Задумов, раз он им с той птичьей книгой помогал, то, глядишь, и будущему летчику пособит как-нибудь.

Вернулась мать, лицо ее было заметно бледным, грудь вздымалась, губы были плотно сжаты, глаза узки. Сеня следил за ней. Она темно глянула на него и сказала:

– А теперь собирайте с Варькой узлы, покудова я буду ходить в правление.

Сеня хлопал глазами.

– К-какие узлы, ма?

– С барахлом всяким! – почти крикнула мать. – На улице в Каспле поселимся!..

8

И она действительно собралась и ушла в село, в правление, где и написала заявление о вступлении в колхоз. Дед Дюрга ей поставил ультиматум: колхоз или его дом. И всегда подчиненная его воле невестка вдруг забунтовала. Дед Дюрга был потрясен, но непреклонен. Когда Фофочка вернулась из Каспли и сказала громко, чтоб все слышали в вечернем уже притихшем дому, озаренном светом керосиновых ламп: «Варька и Сенька! Будете учиться», дед Дюрга тут же ответил громово: «Но не в моей хате!» Баба Устинья запричитала, но Дюрга на нее так рявкнул, что она тут же затихла.

– Но и мы тут чего-то нажили, – ответила Фофочка дрожащим голосом. – Потому сразу не выселимся.

– Да я вас прямо сейчас выставлю! – заревел Дюрга Жар.

– А мы не уйдем! – ответила прерывающимся голосом Фофочка.

Дюрга расхохотался так, что зазвенели стаканы в буфете.

– Не уйдете?! – крикнул он. – Так колхозники вы или приживалы и нищеброды?

– Ах так! – воскликнула Фофочка и крикнула детям: – Собирайтеся!

Баба Устинья снова запричитала и не унималась, хотя Дюрга и бранился. А Фофочка, жарко блестя глазами в сумраке, металась по хате и действительно собирала вещи, одежду, посуду, увязывала в узлы.

– Ха-ха! Передовые телята! – смеялся дед Дюрга, глядя на внука и внучку.

И Сене хотелось его убить.

– Давайте, давайте, вперед, в передовики! В коммунизьм, его мать! – бушевал дед. – За это вашего батьку потравил фриц. За это с турками али с французами бился ваш дедушка Максим! За коммуну, мать ее!.. За обчее все! За бабу обчую, за жратву обчую. За Россию богадельню! Была при церкви-то богадельня, при Казанской. Вот, вот. Упразднили. Потому как теперь вся Расея – богадельня! Чтоб все одним одеялом укрывались. Все, да не все. Этим, в кожанках да в пенцне, все отдельное и по высшему разряду. А вам, мазурики вы клятые, дрань крестьянская, срань холопья, – вам горбушку на постном масле и обчее одеяло. И обчий голод. Будем одну собачью кость глодать, как то было уже в Поволжье. А грузин тот в Кремле перепелов жрал да рыгал. А с ним и татарин Щур, он же неспроста все щурится. Щур и есть. Экая пара нам на шею! Ладно, хоть один уже скопытился, Щур. А этот Крыс покудова и не собирается. И с обреза нихто его не попотчует, заразу. Мужика зорит. Бедноту превозносит – но токмо не повыше себя. Крыс да Щур! Новая сказка. Ее вам баба Марта Берёста не сказывала? Не сказывала? Крыс да Щур на Кремле баре, да еще был тот Лев, а по виду галка, и другой был поджарый с узкой мордой – чисто борзая. Мировой социализьм в образинах! Крыс да Щур, галка да борзая. А у нас – Ладыга да Дёмка Порезанный. Как они кинулись рыскать-раскулачивать крепких мужиков?! Аверкия Лукьяновича как они потрошили? Из печки чугунок с кашей выхватили, кашей образа в красном углу забросали, чугунок забрали. Белье мороженое с чердака стянули. Ложки-вилки похватали, чашки. Ну чего еще взять у богатея? Очки на носу усмотрели! Цап! А Даниила Иродионова как шерстили? С бабы платок тащили! С ребятишек валенки сымали, это в стужу-то. А у Трофима Федорова ничего и не сыскали, кроме семи яиц. И чего? Тут же побили в сковородку, пожарили и пожрали, революционеры голожопые! А Антония Ипатова чередили? Нажрались самогону и к его красавице Аглае полезли подол задирать. Антоний за кочергу. Шарахнул одного прямо по яйцам, всю охоту отшиб. Так они же ему той кочергой в квашеную капусту башку разбили. А слух пустили, что сопротивление комбеду оказал. А все ж знают, как было-то. Тати, тати и есть! И власть ихняя – татьба одна кровавая. Таким манером и ведут дело: чуть что – пырь ножиком, трах по зубам. Царь-то в сравнении анделом был. Всем учиться дозволял, хоть в земской школе, хоть в приходской. А Крыс, вишь, что сочинил. И крысята в той школе и получаются. И вы, вы, Сенька с Варькой, вы крысята и будете. Не ходите за маткой! Она сдурела. В самое пекло коллективное вас утягивает. Был бы живый ея мужик, мой Андрюха-то! Уж он бы па-а-стегал, па-а-стегал плеточкой.

– Врете вы, отец! Врете, Георгий Никифорович! – не выдержала Фофочка, пылая лицом. – Он не посмел никогда пальцем тронуть. Обходчивый был, Андрюша-то. Ни меня, ни детей. А немца бил. За то и Георгия дали. Он за позор почел бы так-то с бабой и детишками поступать. А вам и не совестно, Георгий Никифорович.

– Это ты меня-то позорить вздумала, колхозная ферма?

– Какая еще ферма?

– А такая! Обчая! Будут тебя все скотники доить, мять сиськи! Этого тебе недостает? Так и скажи, бесстыжая. Нечего детьми прикрываться-то.

– Георгий Никифорович… да как жа… как вы можете?..

– Ой-ё, Дюрга, типун тебе на язык, – встряла Устинья. – Совсем ума лишился старый.

– А ну мне цыц! И – марш! Вон! Чтоб духу тут не было!

– И мене гонишь? – задохнулась маленькая Устинья. – И уйду… уйду…

И правда, бабушка тоже стала собирать манатки.

И они вышли с узлами, мама Фофочка, маленькая баба Устинья, Сеня и Варя и пошли под мелким осенним холодным дождиком. Куда? В великую тьму, пахнущую дымом, навозом, перекликающуюся собачьими голосами. Мир в тот миг показался неимоверно огромным. И Сене захотелось мчаться сквозь эту зябкую тьму на полотняных крыльях Отто Лилиенталя – до окраин, до того места, где начинается свет, где стоит залитый солнцем град Вержавск с фантастическими теремами из невиданных материалов, белоснежных и голубых, со школами для всех, с киноустановкой, показывающей уморительного Чарли Чаплина, с парящими воздушными разноцветными шарами, с мостами над озерами Поганое и Ржавец, раздвижными, чтобы могли пройти корабли, попадающие по каналу в речку Гобзу, оттуда в речку Касплю и дальше в Западную Двину, а оттуда – в Балтийское море или вверх по Двине и в другой канал, соединяющий Двину с Волгой, и по Волге – в море Каспийское. А если вверх по Каспле, то до канала, выходящего в Днепр под Смоленском. Ну а там и до Киева, до Черного моря. Это для любителя водных дорог Ильи и таких же, как он. А для Арсения Жарковского и прочих прирожденных воздухоплавателей – воздушные шары, и планеры, и самолеты. Им-то нипочем берега. Для них нет берегов. Лети в любую сторону. Хоть в Африку. Или в Индию. Или на Северный полюс.

Сене такой далекий путь и примерещился. Но далеко они не пошли, свернули к дяде Семену.

– Вот, сынок, принимай переселенцев, – сказала баба Устинья.

И Семен со своей Дарьей их приютили, думали кормить, но все уже поужинали и хотели только спать. Легли на полу на сенных матрасах. Варя пристроилась к девочкам Семена.

– Эх, батя, – вздыхал Семен, посасывая свою трубочку у печки.

Так и жили. Фофочкино заявление в правлении уже рассмотрели и решили ее вопрос положительно, взяли ее дояркой в отделение Язвище, это поблизости от Белодедова, на Жереспее. Но с жильем помочь пока не могли. Семейство Семена потеснилось, баба его ничего, терпеливая была, да как и почти все бабы этой земли. Сегодня ты потеснилась, поджалась, хлебушком поделилась, а завтра и тебе место потребуется, и очаг, и хлебушек, тебе да твоей детворе. А вот как раз детям такое положение и любо было, вместе все веселее – и работу по хозяйству осиливать, и уроки учить, балуясь, конечно, то и дело прыская, подшучивая друг над другом, и есть, стукоча ложками по деревянным мискам, и в Касплю в ту ШКМ ходить. И возвращались всегда вместе. С ними и другие белодедовцы ходили, а еще и из Язвища, целая ватага набиралась. А если кто-то из Жарковских задерживался в Каспле, в школе, то остальные Жарки ждали своего.

Так случилось и в морозно серый свинцовый день в конце ноября. Ждали Сережку, самого младшего, у больницы. Ему фельдшер Станислав Маркелыч, со щеткой усов под большим носом и военной выправкой, несмотря на преклонный возраст, чирей на шее вскрывал и обрабатывал, потом бинтовал шею. И наконец бледный измученный Сережка явился, и все Жарки пошли по селу, а потом по дороге в свое Белодедово. Ходить вместе они начали после одного случая на этой дороге. На девочку из Язвища прошлой зимой накинулся волк. Волк был одиночка, старый, отбившийся от стаи. И только это девочку и спасло. Она-то была крепкая, двенадцати лет крестьянская дочка, и стала бить волка сумой своей с книгами по морде, и волк отступал. В себя приходил и снова догонял и набрасывался, норовя полоснуть старыми зубами по шее, да девочка уклонялась и снова била его сумой. Все-таки он поранил ей все руки. Кровь потом долго на снегу отцветала. Да совсем ее зарезать волк так и не смог. Наконец-то на дороге появились люди, мужики, перевозившие сено в Касплю на продажу. Волк нехотя потрусил прочь, озираясь. Его потом видели и в окрестностях Каспли, он все налаживался к собачкам, заманивал, пока председатель колхоза собственноручно не пристрелил его. А шкуру подарил той девочке, Веронике из Язвища. Мамка отдала выделанную шкуру язвищенскому умельцу Жегалову, и тот сшил девочке волчьи сапоги. Правда, ходила она в них только по двору. А в деревне и в Каспле за ней сразу увязывались брешущие собаки, бежали, норовя цапнуть за ноги. Чуяли дух волчий.

С тех пор все дети держались вместе.

И вот Жарки шагали по снежной дороге, переговаривались, посмеивались, толкались. И услышали скрип полозьев. Оглянулись и сразу узнали рослого холеного Антона в яблоках. А в санях с сеном в рыжем полушубке и белой заячьей шапке восседал сам дед Дюрга Жар.

– Помешшик Черногор, – усмехнулся Сеня.

– Ты ж звал Чернобелом? – спросила Варька.

– А стал совсем черным. Черногор и есть.

Все примолкли, сторонясь. Дюрга смотрел на своих внуков из-под нависающей шапки, поправил ее и сразу молодо зачернели его брови. Он остановил Антона.

– Ну, здорова, ученые колхозники! – молвил дед.

Дети, переглядываясь, отвечали: «Здравствуй, дедушка». А Сеня добавил: «…кулачище». Но дед то ли не услышал, то ли сделал вид, что не разобрал.

Замолчали, переминаясь на снегу в своих пальтишках, шитых-перешитых шубейках, платках, валенках, шапчонках.

– Ну, чего молчите? – вопросил дед.

– А что нам сказать? – мелодично спросила самая старшая из Жарковских, белобрысая долговязая Лариска.

– Как что? Уже и забыли, что да как, а? – сдвигая черные брови, недобро сказал дед Дюрга и вдруг спохватился и добавил: – А ну, айда в сани, и расскажу.

– Да спасибо, – пробовала отнекиваться Лариска, но самые младшие уже лезли в сани.

И только Лариска, Сеня да Варя еще стояли на дороге.

– Садись! – велел дед и властно указал на сено.

Тут и Лариска полезла, махнула залатанной разноцветной рукавичкой Варе и Сене. Варя тоже села. А Сеня с вызовом спросил:

– Да как же? Антон-то не надорвется?

Обычно дед жалел коника своего любимого и такую гурьбу никогда не возил ни на санях, ни на телеге.

Дюрга Жар сверкнул смоляными глазами из-под белой шапки.

– Садись, а то будешь тут один волчину подманивать, – снова велел дед.

И Сеня тоже устроился на сене. В санях всем было тесно. Дети пихались, усаживаясь поудобнее, переругивались. Но вот утряслись, примолкли.

Антон шибко шел, как будто и не чуя саней, потяжелевших на шесть человек, хоть и детей. Интересно, куда это с утра ездил дед Дюрга?

И тут дед, откашлявшись, вдруг хрипловато начал петь, глядя на белые поля, на дорогу в клочьях сена и навозных ошметках. Все обомлели.

Тетушка Анфисья,

Скорее пробудися,

В кичку нарядися,

Пониже окрутися.

Подай нам по яичку,

Подай по другому,

Первое яичко —

Егорию на свечку,

Другое яичко —

Нам за труды,

За егорьевские.

Мы ходили, хлопотали,

Трое лаптев изодрали,

В кучку поклали,

В бочаг покидали,

Чтобы наши не узна-а-а-ли…

Последнее слово дед смешно проблеял, и дети сдержанно и смущенно засмеялись, переглядываясь, толкая друг друга локтями.

Дед откашлялся.

– Что, забыли? Закличку-то нонешнюю? И как вам хозяйки давали яиц, пирогов и испеченных коников – запамятовали? А с теми кониками шли в поля и там закапывали их в снег. И снова пели. Что пели-то, а? Ну? Каков сёдня день?

Дети смотрели друг на друга. Сеня уже знал, но не говорил. Наверное, и Лариска угадала, и Варя вспомнила, но тоже помалкивали.

– А я напомню вам, – сказал дед Дюрга с некоторой угрозой, но сдержанно.

И снова тонко-хрипло, как бы подстраиваясь под детские голоса, запел с морозным паром:

Мы ранёшенько вставали,

Белы лица умывали,

Полотенцем утирали,

В поле ходили,

Кресты становили,

Кресты становили,

Егория вопили:

«Батюшка Егорий,

Егорий, батька храбрый,

Спаси нашу скотинку,

Всю животинку,

В поле и за полем,

В лесу и за лесом.

Волку, медведю,

Всякому зверю —

Пень да колода,

На раменье дорога».

Дед смолк, высморкался, откашлялся.

– Так это… Егорья осеннего день! – выкрикнула Зойка.

– Да, Зоя Семеновна! – торжественно подтвердил дед. – На, получай. – И он достал из кошелки сахарного петушка.

Так Сеня и понял, что сегодня день Егория, святого деда Георгия, сиречь Егория, покровителя волков и скота. Вот снова: и волков, и скота. Две версии, две истории. Таков и дед Дюрга. Он всегда в этот день ездил на службу в Казанскую. И детей брал, когда они не учились, а в селе покупал им конфет или вот таких петушков. Но теперь-то дети у Семена живут и уж с месяц с ним и не знаются? Кому дед снова накупил?

– А вам там шкрабы эти не сказывали про Егорья? – спрашивал дед, дыша винцом и стараясь, чтобы голос звучал добродушно.

– Не-а! – воскликнул Сережка. – А мне, дед, чырей Маркелыч выдернул.

Дед оглянулся на него.

– А-а-а… – И вынул еще петушка. – Получай и ты.

Сережка разлыбился, схватил петушка.

– Больно было?

– Не-а! – выкрикнул радостно Сережка и сунул в рот петушка.

Девочки на него и Зойку косились.

– Понятно, понятно… – проговорил дед. – Так, говорю, вам там шкрабы другие песни навязывают? Про новых радетелей и защитников небесных: Крал Мракс да Фриц тот Хенгельс, а? Ну, ну… И как вы их окликаете?

Дети помалкивали, переглядываясь с улыбками.

– С тобою одна нам дорога-а-а, – пропел дед снова. – Как ты, мы по тюрьмам сгнием… Так? И эта еще: Белая армия, черный барон… Красная Армия всех сильней… Тра-та-та.

И тут вдруг Сеня дерзко напел:

Белая армия, черный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!

Дед дернул вожжи, крикнул: «Но! Пошел!» Дети приглушенно смеялись, зыркали друг на друга.

А дед Дюрга запустил руку в свою кошелку, вынул нового петушка и, не оборачиваясь, протянул назад:

– Держи, Арсений, сын Андреев! Хучь песня мне твоя и поперек сердца.

Сеня подумал, подумал и ответил:

– Ты сперва Маринке, Варьке дай да Лариске.

– Ишь, мушшина! – воскликнул дед и вручил петушков девочкам, а потом и Сене.

– А какие не поперек? – дерзко спрашивал Сеня.

А на последнюю да на пятерку,

Найму я тройку лошадей,

Дам я кучеру на водку:

Поезжай, брат, поскорей! —

пропел он дурашливо, и все засмеялись.

– Нет, зачем… – проговорил дед Дюрга. – В нашенское время и другие были. Не про водку. А вот про Егорья того же. Его теперь день. И песни про него.

Дед Дюрга помолчал и вдруг запел высоко и сильно, хотя и надтреснутым гласом:

Напустил Господь царища Демианища,

Безбожнаго пса бусурманища.

Победил злодей Ерусалим-город:

Сечет, и рубит, и огнем палит…

Тут дед закашлялся от морозного воздуха, перевел дыхание, сбил с усов сосульки и продолжил упрямо:

Царя Фёдора в полон бе-е-рет,

В полон бе-е-рет, в столб закладывает.

Полонил злодей три отроца,

Три отроца и три дочери,

А четвертаго чуднаго отроца,

Святаго Егория Храбраго…

И дед Дюрга задрал голову к мглистому свинцовому небу и, стащив рукавицу и шапку, перекрестился и продолжил несгибаемо:

Святаго Егория Храбраго

Возил в свою землю Жидовскую.

Он и стал пытать, крепко спрашивать,

Вынимал злодей саблю острую,

Хотел губить их главы…

Замолчал. Снова скрипели полозья, топал Антон в яблоках, выдувая ноздрями две трубы теплого конского духа.

– И чего было-то, деда? – спросила Зойка.

Дед встряхнулся.

– Да мучил он его по-всякому. Восемь казней учинил тот царь римской. Пилами его пилили, так зубья загнулись. Стали его немецкими топорами рубить. Лезвия поломалися. Тогда в котел посадили, дрова зажгли. А он посреди чада, бульканья воды и смолы и треска песни поет херувимские. Они его в погреб, вырыли саженей на сорок и туды. Сверху засыпали песками. Но тут подымался сильной ветер, взрыл те пески, взломал дубовое перекрытие и ослобонил Егория хороброго, переместил в Ерусалим, а там в церкви единой уцелевшей его матушка предстоит с молитвою, матушка София Премудрая.

– София? – переспросила Варя.

– Ага. Как твоя матка Фофочка… Надо было Сеньку Егором и назвать, – вдруг заметил дед.

– Он хочет переназваться в Отту Ленталя! – выкрикнул Сережка.

Откуда-то ведь прознал, подслушал. Сеня его тут же огрел хорошенько.

– Так вот я и говорю, – сказал дед. – Был бы Егором, глядишь, поумнее сделался.

– Это значит, песенки херувимские петь? – спросил Сеня.

– Это значит лишнего не вякать, а смотреть и думать и высокий помысл иметь, – отрезал дед.

– Деда, а он и так все о еропланах жужжит, – выдала Маринка.

– Муха, та тоже жужжит, – сказал дед. – А какой у нее помысл? Об чем?

– А об чем, – передразнивая деда, спросил Сеня, – помысл был у твоего Егорья?

– У него?.. О Руси святой. Он у матери Софии Премудрой тогда в церкве посреди Ерусалима на Русь и отпросился. И она его отпустила.

– И чего?

– И он ходит здесь, – ответил дед Дюрга и повел рукой так, что все невольно начали поглядывать по сторонам.

Подвез дед внучек и внуков к их двору, а как они высыпались из саней, сказал:

– Так приходите к деду на Егорьев обед. – И, уже отъезжая, добавил: – Да взрослых зовите.

И под вечер, после долгих споров собрались и все-таки пошли. Дольше всех запирались Сеня и Фофочка и так и не уступили слезным просьбам маленькой доброй бабки Устиньи, твердившей, что ведь ясно же, что дед жестоковыйный замириться хочет, устал от своей единоличности. Но только вошли Жарки в просторную крепкую хату Дюрги, как он, заметив отсутствие Фофочки с Сеней, сразу послал за ними Сережку, велев ему сказать так: «Ждете, чтоб дед явился? Так я заместо него!»

И вернулся тот парламентарий уже с Фофочкой и хмурым Сеней.

9

Так и замирились. И дед зазвал их опять жить в большом дому. И, как ни хорошо им было у Семена, а все ж таки на старом месте лучше, хоть и под Дюргиной рукой. И они переселились обратно. Тут ведь и дед проявил неожиданное смирение: согласился жить под одной крышей с колхозницей.

Сеня слышал, как он говорил бабе Устинье: «Выстарился я, Тинушка… Видать, готовлюсь к Андрюхе да остальным. Говорят, там свой расклад по партиям: партия злых и неуступчивых одна, партия покладистых да мягкосердечных другая… Андрюха-то был в тебя. Так с ним и не встретишься…» И баба Устинья ему с готовностью отвечала так: «Верное говоришь, Егошенька. И в Писании то сказано, что явится Христосик да начнет всех разделять: агнцы, станьте одесную, мол, а козлища ошуюю». – «Да, да, – отвечал Дюрга. – Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». – «Чтой-то запамятовала… Оне привечали Его? Ведь Он же их кормил, там, рыбами да караваями, еще кусков у них осталось полные корзины… Кто кого привечал-то?» Дед Дюрга даже просмеялся от удовольствия и объяснил: «Глупая ты. То – притча. Он говорил о тех странниках и нуждающихся, коих домохозяева когда-нибудь подкормили, ночевать в пустой амбар или еще куда пустили. То есть угодное Христу сотворили, как будто Ему самому». Помолчали. «Мы ведь тоже бродяг кормили», – сказала Устинья.

И этот их разговор Сеня сразу припомнил, когда Дюрга с Евграфом, похожим на какого-то странника, бродягу, только не божьего, а нового, красного бродягу фантазера, приехали. И Евграф работал в поле, жил у них, все споря по вечерам после работ при керосиновой лампе с дедом Дюргой о царе, о коммунистах, о Колчаке и о Карле Марксе с Фридрихом Энгельсом. Да и о Боге. Сеня слушал и на ус мотал, как говорится. И был полностью на стороне Евграфа. Дед все пел песню единоличника, мужика, который не желает знать вообще ничего и никого, кроме боженьки и царя и своего надела, своей скотины. А что там происходит в мире, его и не касается. Его религия – хлебный колос да тук. (Что за тук, Сеня не понял вполне, но догадался: что-то такое вроде творога и вообще съестного, жратва, короче.) Дед Дюрга и не отказывался, а, наоборот, подтверждал: да, мол, колос и тук всем Жаркам и Господу, но и кому-то еще, тем же горожанам перепадет, они же не сеют, не пашут, а всё в театры ходят, в музеях глазеют, книжки читают. Евграф вопрошал, а кто же плуг выковал, кто всякие приспособления сделал, вот, лампу, нож, ружье, уж не говоря про сеялку, паровую мельницу, железную дорогу, автомобиль, паровоз…

– И… – Евграф выдержал паузу и добавил, обращаясь явно к Сене, – и – самолет?

Дед Дюрга смеялся. Сеня со своего места слева от печки видел, как двигаются их две тени на потолке, и стенах, и черном окошке. Тени и говорили. Одна, крупная и как будто в странной шапке, – голосом деда Дюрги, бархатно-хрипловатым, словно голосом курильщика, хотя дед даже в молодости не курил. Другая, потоньше, какая-то юношеская и чуть горбатая, – голосом Евграфа; и ведь голос у него был какой-то слишком молодой, никогда не скажешь, что поживший человек, повидавший многое, выкуривший тысячу и одну самокрутку.

– А зачем мне и паровоз тот, и керосинка, и самолет самый?.. Мне и на земле хорошо.

«А мне – нет!» – хотел крикнуть Сеня.

– А плуг и нож издавна Терентий Ковальчук ковал, на то и фамилия у него даже была такая, – продолжал дед. – Горн вздует, мехи наладит – и давай Гришечка его, сынок приемный качать, а Терентий молотом по наковальне – на всю округу звон. И у всех на сердце радость: идет дело, спорится труд, будет крестьянству изделие. А значит, колос подымется в срок, нальется, синий дым по полю пустит. И зашумит, заколышется море земное – пшеница али рожь. Жаворонки как те херувимчики запоют псалмы. И будет жатва жаркая да веселая, а как же? А потом обмолот цепами в риге. И без всяких там веялок с мотором. Лопатами! И на мельницу золото это льющееся. Мельница была на реке. Снова без бензину и мотора. И вот он – баба, вынимай из печи каравай духмяный. И нате и вам, горожане, чтоб в театрах не сосало под ложечкой. А то и бабенку свою не хватит сил до фтомобиля после довести, подсадить ея.

Тщедушная тень бурно жестикулировала.

– Китайцы, Георгий Никифорович, еще в глубокой самой древности придумали веялку с вентилятором. А наш мужик все лопатой!

– Китайцы? С мотором? – удивилась большая тень с шапкой.

– Нет еще. Но вентилятор-то измыслили! А теперь и мотовеялка. Это есть прогресс. Не только мякина удаляется, но и жучок-вредитель. Так и учение Маркса и Энгельса и Ленина. Как та веялка – отделяет зерно от плевел.

– Овнов от козлищ, – пробормотала большая тень, колыхаясь. – Ровно по Библии чешешь. Эти твои марксы, видно, поповичи.

– Нет. Ленин из учителей.

– А слышно, что грузин из поповичей.

– Иосиф Виссарионович тоже был учителем и астрономом!

– Звездочетом? – вопрошает крупная тень, и вокруг ее головы как бы движется облачко.

– Он в обсерватории трудился в горах Кавказа.

– Это чего?

– Обсерватория? Башня такая с телескопом для наблюдений за звездами, Луной, планетами.

– И он наблюдал?

– Наблюдал.

– Так и наблюдал бы дальше! – отрезала большая тень. – Ему звезды, нам колосья.

– Да как же он мог?! – вскричала тонкая тень и даже встала, снова села. – Когда кругом такие притеснения и несчастья. Совсем придушили рабочего человека.

– Пролетария, – сказала большая тень.

– Нет, почему же! И крестьянина тоже! – запальчиво воскликнула тонкая тень. – Всем при царе жилось несладко.

– А и сейчас горько, – молвила большая тень. – Жизнь только в снах бывает сладкой. Да в раю.

– Дайте срок, Георгий Никифорович! Смотрите сами, как все меняется. Сколько уже грамотных. Скоро все сто процентов населения страны будет способно читать, и писать, и считать. А что было раньше?

– И то верно, – послышался робкий голос бабки Устиньи откуда-то из-за другого бока печки, она там толкла еду для поросенка, для кур в деревянном корыте, тихонько так постукивала, чтобы не особо мешать беседе.

– Что вы говорите, Устинья Тихоновна? – вопросила тонкая тень голосом шкраба Евграфа Васильевича.

– Так… это… Я вот и не умела. А Васька научил.

Тень Дюрги трескуче рассмеялась.

– Васька! Да он же начинал в церковно-приходской!

– А заканчивал в советской, – не выдержал Сеня в своем углу.

– И где он сейчас? – громово вопросила большая тень, подавшись в сторону печки.

– В шахте, – неуверенно ответила тень… то есть и не тень, а сам Сеня из крови и плоти.

Он тут же покосился на стену в надежде увидеть и свою тень, но угол печки обрезал идущий от стола, за которым сидели те две тени, свет лампы.

– Бить кайлом уголь да гонять вагонетки – да-а, для того надобна была вся ваша наука, – ответила большая тень.

– Так ты сам же, Георгий Никифорыч, Ваську с Тимохой в ту Украйну и направил, – напомнила Устинья, всегда на людях звавшая мужа по имени-отчеству.

– А как же еще?! – всколыхнулась большая тень. – Я же в кулаках у них, марксов-звездочетов, числюся! Думаешь, все, так и сошло? Схлынуло? Не-э-т! Ты погоди еще цыплят считать. Осень еще наступит. Вот ты на себя, Евграф Василич, обрати внимание. Что это с тобой такое происходит? Хоть ты и не из благородий, не попович, не узурпаторской крови, так? А даже красноармеец, вон, шлём этот носишь с ушами, кровь за революцию и карлов этих изронил, шкрабишь, из тьмы к свету выводишь детишек, так? И меня тут агитируешь за звездочета да механическую веялку. А сам-то, а? Никуды! Ни на кожевенный завод в Каспле, ни на мельницу ту паровую, ни туды и ни сюды. Ни на кирпичный обжиг. Как паршивую собаку, прости уж за правду, гоняют тебе. А? Ведь исследовали, установили: нету вины. Попробуй уследи за этими мальками, скрозь пальцы пырскают, глазы разбегаются. Вон, дочкá Бузыги Аникея с колокольни сиганула, переломалася, да жива осталась, теперь убогая инвалидка… Где уследишь? Ну? Зачем же он тебя погоняет как бы стрекалом?

Тонкая тень молчала.

– Ох, грехи наши, – вздохнула за печкой Устинья и забормотала привычно: – Помяни, Господи, во Царствии Твоем усопшую рабу Твою, чадо Галину, и сотвори ей вечную память. Ты, Владыко, живота и смерти, даровал еси Лукерье чадо сие. Твоей же благой и премудрой воле изволися и отъятие у нее. Буди благословенно имя Твое, Господи.

Сеня чуть не взвился. Ну что ж это такое! Отъял, утопил, а она благодарит его. Налить девчонке полные легкие касплянской воды – и это благая и премудрая воля?! И еще за Тоньку Бузыгу благодарить надо, да? Что жива чудом осталась, только теперь горбатая, кривая и ходить не может, батька ее таскает в сад, в нужник…

– Молодежь особенно жалко, – глухо сказала тень тонкая, печальная, истаивающая будто…

– Это почему же? – вопросила тень крупная.

– Новый мир для нового человека. А мы, Георгий Никифорович, мы все поражены, отравлены испарениями старого мира. Как та пшеница ржой. Так-то и есть, все мы, представители старого мира, с ржавчиной, кто в большей степени, кто в меньшей… но все. Об этом и Ленин и товарищ Сталин говорили. Ленин поминал демократа Чернышевского, отдававшего жизнь делу революции, и цитировал Чернышевского, мол, сказал, что великороссы жалкая нация рабов сверху донизу. Но Ленин добавлял, что, да, рабы в отношении к царю. Царелюбие и есть наша ржа. Старопрежний человек холуй и хам.

– А сами они откуда произошли? – вопрошала большая тень. – С луны свалились на нашу голову?

– Они особенные люди, высшей, так сказать, пробы. Таких единицы. Но и о себе, скорее всего, они думали то же самое: должны уйти. Ведь что говорил Владимир Ильич о государстве? Нашем, социалистическом государстве? Он говорил, что оно зло и против него надо бороться, но и надо беречь его как зеницу ока. Он говорил, что есть государство – нет свободы, а будет свобода – исчезнет государство. Вот так.

– Так он что, этот… махновец? Зеленый аль красный? Чтой-то не пойму…

– Красный. Товарищ Сталин то же самое говорил о государстве. А именно: что оно должно исчезнуть в конце концов, но сперва невероятно усилиться, чтобы расчистить место под солнцем от всякой швали, от недругов, от капиталистов и попов.

– Так, выходит, мы при последних днях живем? Эвон как они все усилились: то продразверстка, то красный гнет, то налогами задавили, и чуть что – за наган, маузер. Слово им не молви. Никшни. Особенно наш брат, крестьянин. Плати аж четыре налога. Подворно – денежный. После трудгужналог. И еще два. Один на помощь голодающим, другой – на обчее восстановление. А еще и яичная повинность: сдай столько-то яйца. Провинность, а не повинность! А коли куры не несутся? Петуха у меня лис скрал, а? Нет, давай, а то твои яйца отобьем. Это по силам? Видно, он враг и есть, крестьянин. Хотя кто будет покупать-то те мотовеялки, что сварганил твой пролетарий на русском заводе, ну? Англичанину оно надо? Аль немцу? А у них своя сталь! Свой рабочий. И не чета нашему. А вот изделие крестьянина – зерно, лен, – давай, давай сюды, корош, рус иван. И платит звонкой монетой на пушки и корабли этому твоему государству пролетариев и горлопанов на трибунах, наблюдателей за звездами на Кремле.

– Это так… – с трудом призналась тонкая тень. – Покуда еще русское зерно лучше русских тракторов и автомобилей на мировом торге. Но дайте время, Георгий Никифорович! Дайте время! И мир ахнет. И мы перебьем «форды» и прочие машины.

– Немцев перебьем? – не поняла крупная тень.

– «Форд» производят американцы.

– И их перебьем?

– Да нет, Георгий Никифорович. Никого мы не собираемся бить. Пусть не лезут, и не тронем. Я говорю о времени, когда русские изделия, машины, поезда, станки станут лучшими… ну не хуже, чем эти «форды» и сельхозтехника Баварского завода.

– А покуда зерно все же лучше. Ты сам это признал, Евграф Василич, сам. Так, может, и надо крестьянство не гробить? Может, оно уже и есть будущие люди? А ржу ведь можно и почистить.

– Так и чистят, Георгий Никифорович! Чистку вот недавно в Смоленске произвели. Вскрыли гнойник. И не только в городе, но и во всей губернии, в партийных, профсоюзных, комсомольских организациях, в советских органах власти и в государственных учреждениях. Взяли, как говорится, за жабры внутрипартийную оппозицию, приверженцев нэпа, социально чуждых и разложившихся и переродившихся, прежде всего руководство всех уровней. Секретаря губкома Павлюченко исключили из партии. Много голов полетело. За извращение классовой линии в деревне…

– Да ну? А что же единоличника всё давят? В школу только колхозных ребятишек берут, это как, не извращение линии? Ведь оно почему произошло несчастье с Тонькой Бузыгиной? Удалили из школы, как дочку единоличника. Потому-то батюшка Роман Анькин и запужался – да и скинул ризу… Бог, конечно, ему судия. Но расстригой содеялся он не по своей прихоти. Меня, вон, тоже внуки приперли… Еле оборонился. Но невестку Фофочку все ж приневолили в колхоз тый вписаться.

– С этой мерой я не согласен. Образование должно быть как воздух и свет, вот моя позиция. А извращения были в другом признаны: в смычке коммунистов с кулачеством и помещиками. Ну в потворстве самогоноварению и злоупотреблении продуктами этого процесса. А также в грубостях и зажиме критики.

Большая тень засмеялась.

– У меня ажно в глотке пересохло. Фофочка, не остыл там самовар? Дай нам с медом горло смочить.

Вскоре зазвякали чашки, блюдца, ложки. Дед Дюрга любил чай, и чтоб свежий и крепкий. Но сейчас из-за надвинувшейся ночи не стал требовать, чтобы невестка самовар раскочегарила. И они пили старый чай.

– Грубость! – заговорила большая тень, поднося кружку к голове. – Неужто ее стало меньше? Скажи-ка по совести, уважаемый Евграф Василич?

Тот вздохнул.

– Вынужден признать: нет.

– А пьянства? Лихоимства?

В ответ перезвон ложечки.

– Так где же он, Евграф Василич, новый человек? Ведь вся эта чистка для ради чего измышлена была?.. Погоди! Дай скажу. А вот для того только, чтоб известь под корень крепкого крестьянина. Ради наступления на нас. Для кол-ле-к-ти-ви-за-ции. Надо было почву подготовить. Вот и придумали смычку и помещика, и кулака. Были еще и среди большевиков умные люди, головастые. С пониманием, что крепкий хозяин – это ось мировая России. Для них чистку и учинили. В Поречье… ну в Демидове, как теперь говорят, крестьяне из бывших латышских стрелков, ну эстонцев, устроились в коммуну, название такое взяли – «Диво». И пошло у них дело и впрямь на диво: все сыты-одеты, хаты ладные, восьмипольный севооборот. Двенадцать мужиков столько же баб. Сто шестнадцать десятин земли, из них половина – пашня. Своя школа, свой духовой оркестр. Но больше никого не принимали. Не хотели содержать на свой счет голытьбу да лентяев, мазуриков всяких. И пошли доносы, мол, то да сё, нацнализьм. И устроили им чистку. И всё расчистили! Всё, Евграф ты Василич мой. Нету того «Дива» более в природе вещей, как говорится. По Сибирям разметало. А кого и укокошило. Я-то знаю, есть у меня знакомец в Поречье, он дружил с одним из них, Меелисом. Рассказывал про все. Этот Меелис, он что сделал? Уплыл.

– Куда? – спросила тонкая тень.

– А по Каспле и уплыл. Купил большую лодку, погрузил в нее скарб, что уцелел, белую жёнку Элизабет с сивыми ребятенками да и поплыл. Как тот Ной библейский или сам ты, Евграф Василич, тогда с детями себе на погубу… В свою Эстляндию и подался, там же у них, говорят, все по хуторам сидят. А Каспля впадает в Западную Двину, ну а та и выводит в Балтику. Прямиком к хуторам.

Сеня встал и прошел через хату, зыркнул на сидящих за большим столом Дюргу в меховой безрукавке и валенках, – хотя и натоплено на ночь хорошо было, но дед старел и зяб все сильней, – и Евграфа Васильевича, сутулящегося, обросшего жидкой бороденкой, в вечной гимнастерке, галифе и ветхих сапогах, поблескивающего круглыми стеклами очков, – и вышел под весенние звезды, набрал полную грудь чистого воздуха.

Толкуют, толкуют! Что они толкуют? Новый человек… новый человек… Где он? Кто? Может, там, где-то в звездных высях. Пишут же… астрономы, что Вселенная нигде не кончается, а значит, должны еще быть обитаемые миры. Должны. Планета Вержавск. А? Планета не прошлого, а будущего.

10

Илья страшно завидовал Сене, что у них приютился Адмирал. Расспрашивал всегда утром в школе, что он да как. На своих родичей и деда Пашку дулся, а дедом Дюргой восхищался, хоть он и единоличник был и кулак в прошлом.

А судьба завернула еще круче. Сеня вдруг стал замечать, что мама его Фофочка все чаще об чем-то говорит с Евграфом, да не просто говорит, а прямо беседует, долго и обстоятельно. Ну о чем? И лицо ее загорелое и сероглазое так и светится. Да и у Евграфа синие его глаза еще синее и сильнее растекаются из-под очков. У них-то шкраб стал выправляться, тоже загорел под весенним полевым солнцем, посвежел от молока да каши.

– Хорошая у тебя наученность, – говорил ему Дюрга, – по землемерной-то части. Всяко лучше, нежели шкрабство. В прежнее время был бы почет и уважение, на пролетках да санях возили бы да поили и кормили, только отрежь разумно, вымеряй. Ведь мир то и дело пересматривал наделы. Узкие полоски были как нарезаны? По всей земле. Чересполосица. И шел передел за переделом. Сегодня у тебя столько едоков, завтра столько. А все должно быть по справедливости. Тут без землемера никуда! Да еще Столыпин развернулся, и пошли выделы. Он же хотел устроить крестьян на Руси как единоличников, вот чтобы хлеб выращивали крепкие крестьяне, ну кулаки, по-вашему. А слабые пусть продают свои наделы, сдают и тем кормятся, а еще лучше уходят совсем из деревни в город, там же тоже надобны рабочие руки. Вся Америка на таком единоличнике держится. Да и остальные страны. Какие еще колхозы? Правда, мир сельский глядел косо на выделившихся. Вот как и сейчас колхозники на единоличников. Может, колхоз и есть мир прежний-то? Есть такие разговоры, что большевики назад поворотить все хотят, ждут помещиков, сбежавших за границу. И снова устроить тебе, бабка, Юрьев день! – Дед Дюрга рассмеялся. – Мой день-то, моего святого Георгия. По осени. То бишь снова то крепостное право нам на шею нахлобучить… А единоличник уже за дело взялся, уже хлебушек потек в закрома заграничные, так и потек. Россия всех кормила. Мир был кабалой для крестьянина. Хоть и защитой пред жандармом, каким там начальником, скупщиком, а все ж кабалой. А я желал по себе жизнь кроить, своим умом жить, по своему разумению землей распоряжаться. Потому что я ее люблю. И Столыпин мне отец родной. А тот убивец жидовин – враг. Столыпин и дал вашему брату, землемеру, такой воз работ, простор, а не воз! Землемер был кум королю, сват министру. А теперь, Евграф Василич? Мне сказывали, как под Рудней прибыл землеустроитель и затребовал по восемьдесят копеек с души, грабитель. Так он и в поле носа не сунул, жрал самогоны в сельсовете, а потом ткнул пальцем в план, мол, вот и вот границы меж колхозной землей и единоличной. А что потом? Да мужики не ведали, где сеять. Он же межу произвел так, что надо буераками пробираться, лесом, а потом и через речку, чтобы на пашню попасть. Сев те колхозники профукали, и надавали им районные власти по носам, надраили уши, аки ребятенкам нашкодившим. Не тот землемер уже. Так того разогнали. Он как чудь под землею сокрылся. Слышно, на Москве главного-то землемера, Чаянова, под арест взяли. Видно, на старое хотел повернуть, на столыпинское, а не сталинское… Так оно, может, и правильно тебе шкрабом али кем еще иным быть, Евграф Василич, правильно. Будь уж чудью…

А и точно дед-то сказал. Евграф Васильевич и был не от мира сего, чудью и был. Снова об экспедиции в Вержавск вел разговоры. И более того, хотел еще отправиться дальше, на речку Ельшу, а по ней до озера Ельша. По указанию историка Голубовского, чью полученную как раз из Смоленска от преподавателей института книгу он читал, правда, урывками, то в обед, то в перекур, именно там где-то и находился другой древний город Лучин.

Про этот Лучин Евграф Васильевич сказывал за праздничным обедом, как отсеялись да выпарились все в бане, выкупались, оделись во все чистое, – Фофочка гостю-работнику дала одежду мужа, еще сохранявшуюся в дальних сундуках. На Евграфе черная рубаха отца болталась, он сзади сделал складку, как на гимнастерке, и подпоясался потуже ремнем; то же и штаны. Невольно Сеня сравнивал Евграфа с тем мужиком, который был запечатлен на фото и думал, что хотя Евграф Васильевич и воевал в лесах Поречских и многое повидал и шкрабил, но похож он на какого-то странного сына того молодцеватого черноусого солдата с Георгием. И румяная после бани и выпитого винца Фофочка глядела на него странно, слушая его рассказ о новом городе далеких времен.

Евграф рассказывал, как шел князь Рюрик, но не тот, самый первый, а уже другой, сын смоленского князя Ростислава Мстиславича, шел из Новгорода к Смоленску и в Вербную неделю оказался в Лучине городе, в пятницу, и на восходе солнца родился там у него сынок. Рюрик дал имя ему Роман и подарил этот город Лучин. А на том месте, где он родился, поставил церковь Святого Романа.

– Женушка, выходит, при нем была? – спросила баба Устинья.

– Да. Голубовский и помещал этот загадочный город на Ельше.

– И чего тебе, Василич, эти дряхлые грады? – вопросил дед Дюрга, сидевший в клетчатой фланелевой рубахе, в синей жилетке, с расчесанными на прямой пробор черными, казавшимися влажными волосами, с подстриженными усами и черно-белой бородкой. – Клады там закопаны иль чего?

– Что же… купцы могли и дирхемы припрятать, – отвечал Евграф, разглаживая пшеничные усы, касаясь яркими губами зеленого стекла стакана с питием и улыбаясь сине.

– Это что же за украшения такие? – разомлело спросила Фофочка с уложенной как корона косой, покачивая серебряными сережками.

– Дирхемы? То арабские монеты.

– Медные? – тут же поинтересовался Дюрга.

– Зачем же… Серебряные.

– Каков вес?

– Ну… не так и много. Несколько граммов. Три-четыре. – И, упреждая разочарование, добавил поспешно: – Но бывают отдельные экземпляры до тринадцати граммов.

Дед подумал, шевеля волосками на висках.

– Ну, ежели цельную крынку сыскать, то и зна-а-тно. Мигом забогатеешь… – Дед крякнул, махнул широкой ладонью. – Только не здесь. Тут сразу тебе постригут под обчую гребенку… А уж где-нибудь там… в Эстляндии, и можно было бы обустроить хутор да зажить вольно. Прежде-то мужик на Руси никогда вольно и не жил. Зачем мне такая хистория?

– А вот и жил! – дерзко заметил Сеня и посмотрел на Варю, розовую, с блестящими пуговками глазами, с двумя косичками, в красной кофточке. – Мы это по истории изучали.

Дед Дюрга тяжело повернулся и внимательно на него поглядел.

– Когда же это?

– А тогда, в самой древности, еще до возникновения Древнекиевского государства.

– Киевская Русь, – поправил его Евграф Васильевич. – Или просто Древняя Русь.

Дед кашлянул в кулак.

– Так это выходит… звездочет нас в прошлое тащит? – спросил он, хитро прищуриваясь.

– Что? – не понял Евграф Васильевич.

– Ты же речи ихние приводил сам, – напомнил дед Дюрга. – Что, дескать, государство с насильем должно отмереть, отвалиться, как заскорузлая мозоль, а?

Евграф Васильевич смущенно улыбнулся, потер нос.

– Ну как же… – пробормотал он растерянно, но уже взял себя в руки. – А даже и так. Именно так. Прошлое, но на другом уровне. Прошлое на уровне будущего. Вот.

Он даже от удовольствия потер руки с длинными пальцами. И взглянул быстро на Фофочку. Она откликнулась радостной белозубой улыбкой.

– Это называется диалектикой! – окончательно овладел ситуацией шкраб. – Развитие общества идет по восходящей спирали. – Он изобразил эту спираль рукой в воздухе над начищенным самоваром, на боках которого отражались смешные лица сидящих за столом. – Оно вроде как и возврат, а значительно выше… выше.

– Так это… – Дед Дюрга прихлебнул крепкого чая, посылая долгий взгляд над краем чашки Евграфу. – В прошлое будущее ты и хотел на лодках с детями-то уплысть? В Вержавск этот.

Евграф Васильевич покачал вихрастой головой, опустив глаза.

– Нет, конечно, Георгий Никифорович, нет. – Он вскинул синие растекшиеся под стеклами очков глаза. – Но без прошлого нету будущего. Образ этого града дети и понесут в себе в будущее.

– Тебя послушать… нету лучше этого Вержавска. А я думаю, чем он был краше хоть того же Понизовья? Такие же хаты, крыты какая дранкой, какая еще и соломой, а то и вообще дерном. Улицы летом в пылюке, по осени в лужах, грязь, чад, лай драных псов, конь идет – травяную колбасу валит, хе-хе, корова бредет – роняет лепехи, петухи орут, только стекол вообще, небось, не было, да топились по-черному…

– Нет, деда! – не выдержала Варя. – В Вержавске стояли сосновые терема!.. А по улицам – деревянные мостки. И на горе церкви. У пристани ладьи с разноцветными парусами. Все сыты и веселы. Песни поют.

Дед усмехнулся, вытирая вспотевший лоб вышитым носовым платком.

– С чего это такой лад?

– С лесов, с торговли, – объяснил Евграф Васильевич. – Леса-то полны были пушнины, образно говоря. Гобза-то что означает? Богатство и означает. Волость неспроста же называлась Вержавляне Великие. Тысячу гривен платила волость князю в Смоленске.

– Мм?.. – вопросительно мыкнул дед.

– Тыща кобыл! – выпалила Варя.

– Или две тысячи коров, – добавил Сеня.

На деда это произвело впечатление.

– Выходит, – сказал он со вздохом, – это уж при государстве был тот Вержавск? Гм. А не отдавали б князю, табуны какие и стада в лугах да на полях бродили.

– Нет! – решительно заявил Евграф, рубя по воздуху ладонью. – Возникновение государства было неизбежным и прогрессивным событием. Варягов неспроста позвали. Так и сказали, что нету у нас порядка, а земля-то большая, придите и правьте.

– Это каких варягов? – спросил дед.

Евграф Васильевич хотел ответить, но вдруг взглянул на Сеню и Варю и сказал:

– А пусть вот мои ученики и ответят.

И Варя с Сеней все объяснили деду. Да и бабе Устинье, слушавшей, подперев дряблую щеку загорелой разбитой долгой крестьянской работой рукой. И Фофочке.

Выслушав, дед покачал головой.

– Не-е-т, зря это они. Надо было промеж себя уговориться. Да и жить…

– …хуторами? – подхватила Фофочка.

И все рассмеялись.

– А печенеги, половцы, немцы, татары и жгли бы да жгли те хутора, – сказал Евграф Васильевич.

– Так и все одно ведь – жгли, зорили, – возразил дед. – Только кроме чужих еще и свои приказчики, там, стрельцы всякие да князья с графьями.

– Но тогда, может, и сейчас бы под татарами были, – сказал Сеня. – Или под печенегами.

Дед погладил усы.

– А комиссары, что ль, лучше? Да комбеды эти и есть татарва монгольская. Дёмка Порезанный с Ладыгой и вся ихняя братва так уж зорили крепких хозяев – без малейшей жалобы.

– Георгий Никифорыч, – робко сказала Устинья, быстро кивая головой куда-то в сторону, – не гомони ужо лишнего-то, ну.

– А что, слушают? – спросил Дюрга. – Под окнами? Или внуки донесут?

– Евграф Васильевич вот подумает чего, – сказала бабка, часто моргая, поправляя подвязанный под морщинистым маленьким подбородком белый платок.

И все посмотрели на шкраба. Тот смутился, мотнул головой, пригладил вихры.

– Не прошу беспокоиться… то есть прошу… не считать и не думать. Это не в моих привычках и правилах, – проговорил он, ерзая как на иголках. – Все у нас получается не совсем так, как запланировано. Действительность живая сопротивляется. Она же, эта действительность, есть порождение тысяч лет. А новому у нас сколько?.. С семнадцатого года? Это же микроскопически малый срок в историческом масштабе. Древний Египет существовал, например, долго… Наполеон, придя к пирамидам, кричал своим солдатам: солдаты, сорок веков глядят на вас! Да, сорок веков существовал Древний Египет. Четыре тысячи лет. Ну подумайте теперь, что такое пятнадцать годков, или пара десятилетий, или, допустим, сорок лет, даже и четыреста?

– А он и там побывал? – спросил дед.

– Кто?.. Наполеон? Да.

– Ишь неуемный жупел. И пирамиды поработить хотел, – сказал дед. – И чего? Русский снег да тот песок, все утекло меж пальцев. Такова-то власть. А они все одно рвутся. Теперь звездочет этот. – Дед вдруг озорно взглянул на всех. – А лучше б он в трубу-то выглядел там, на звездах каких, новых варягов-то, а?

Устинья всплеснула руками.

– Да чтой-то ты такое городишь, Егоша?! – Она даже назвала его по-домашнему, по-своему, забывшись.

Дед сверкнул на нее глазами, но воли себе не дал, ответил спокойно:

– Так то Сенька баит, живут там где-то на этих хуторах отдаленных тоже какие-то люди или вообще существа с умом. Так пущай прибыли б сюды да пособили все обустроить без кровищи-то, без ору, да насилья, да голоду. Раз сами не умеем.

– Ай-яй, – откликнулась Устинья, – разве ж это доброе дело, со звезд призывать кого-то? Ясный и прилетит на нашу голову.

Варя с Сеней весело засмеялись, Евграф Васильевич тоже заулыбался.

– Эх, баба, – молвил дед, – может, это все сказки прошлого, темного, как Древний тот Ягипет с пиремидами. А на звездах оно и есть, наше будущее, без сельхозналога, индивидуального налога, культурналога, самообложения и ОГПУ.

– О божечки ты мой! – воскликнула баба Устинья, быстро крестясь и с тревогой поглядывая на Евграфа Васильевича.

11

Доносов было много. Деревня, освоив грамоту, будто взбесилась и кинулась строчить прошения, жалобы и доносы на всех и вся подряд: на соседа, конечно, прежде всего, на попа, на кулака, на середняка, на подкулачника, на сказавшего не то, на посмотревшего не так, на председателя колхоза, на бригадира, на председателя сельсовета, на запах самогона, на запах одеколона и уже почти на самих себя, ну, по крайней мере, на вторую половину: муж – на жену, жена – на мужа, внук на деда, дед на невестку, невестка на деверя и тещу. Может, и на Иисуса Христа кто писал и его апостолов, особенно на Иуду и Павла, на Иуду – понятно почему, а на Павла – из-за его прошлого, ведь был ярым гонителем нового учения, а стал вдруг почитателем, и не просто, а фанатичным, с чего бы это? Прямо как наши бывшие кулаки, бывшие попы, помещики. Не у него ли они и научились тому? Не он ли им и преподает эту науку хамелеона? Но они зря надеются, зря. У народа память не девичья, нет, отнюдь. Позвольте. Не надо нами помыкать, мы не столь глупы, как представляется некоторым г… (так и хочется сказать «господам») гражданам, засевшим там по разным трестам, управлениям, конторам, проникшим даже и в аппараты. Мы не позволим манкировать народом. Есть среди него и те, кому невдомек все эти превращения. Но зоркие всегда на страже. Все приверженцы апостола Павла будут выявлены и взяты на карандаш и под стражу.

Но волнения бабы Устиньи были напрасны. Во-первых, землемер и шкраб Евграф Васильевич был совсем другого душевного склада человек. Можно сказать, он жил только прошлым и будущим, а настоящее как-то едва замечал. Он скорее написал бы челобитную Годунову или Алексею Михайловичу. Или послание потомкам. Во-вторых, не стал бы он и бить руку дающую… Хотя сплошь и рядом это происходило. Один такой случай тот корреспондент, что гостил у землемера, и описал в газетной статье «Рассказ Дмитрия Прасолова».

Председатель, молодой, энергичный, умный создатель этого колхоза уговорился с владельцем паровой мельницы о ее покупке за тысячу двести рублей. Задаток выплатил в триста рублей. Остальное, мол, потом. Чин чином. А где взять среди своих-то рукожопых мастера? Этого кулака и пригласил. И тот хорошо работал. Все ладилось. Мельница давала свет. Но районное начальство выказывало удивление тому, что на мельнице такой специалист, бывший кулак. А может, и настоящий (ну в духе того доноса про апостола Павла). Да где взять другого? Но вот и кто-то подучился на мельнице работать. И уже пришло время отдавать остальное – 900 рублей. И так стало председателю этому жаль расставаться с деньгами, что он чуть не взвыл. Это же – сумма. Корова. Да и вправду этот бывший владелец кулак. И Прасолов решился: не отдам. И не отдал. А кулака с работы погнал. Сами справимся. И оправдание хорошее было: все равно на наши кровные в свое время эта мельница и строилась.

Ну и в-третьих… влюбился этот землемер и шкраб в маму ученика, Фофочку, Софью Игнатьевну Жарковскую, влюбился… А она в него. Так что скоро это и всем заметно стало.

Устинья преисполнилась тревоги. Всё молитвы шептала, бросая взгляды на мужа, на этих двоих, немолодых уже возлюбленных… Не молодых, но преобразившихся, преисполнившихся каким-то новым светом. Этим светом заполнились морщинки на лице матери. Они и сами уже были как некие лучики. Глаза ее серые посинели – как будто ловили и отражали синеву, льющуюся из-под стекол шкраба, бликовали. У Евграфа вновь появилась красноармейская выправка. И когда однажды он проезжал верхом на любимом коне Дюрги, – тот дозволил ему ради какой-то неотложной надобности, – Сене так и захотелось запеть «Марш Буденного». И он не выдержал и все-таки пропел:

Мы – красная кавалерия,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ!

Дед, услышав, нахмурил молодые смоляные брови, а Евграф Васильевич еще сильнее приосанился. Залюбовалась им и Фофочка. У Сени ревности не было. Он не знал отца Андрея. А вот Илья Жемчужный дар речи утратил, а после заикаться стал, когда переспрашивал:

– К-э-а-к ж-е-нятся? Кто на ком? – Он даже понять сперва не мог. – Твоя мама? Фофочка?.. Адмирал на ней?..

– Да, Ильюха.

Ясное дело, он хотел бы, чтобы кумир женился на его мамке, оттеснив батьку счетовода. Он считал себя сыном Евграфа, читал его книги, не все там понимая, горел его идеями, мечтал раскопать стены Вержавска, как Шлиман раскопал стены Трои, а еще и отыскать город Лучин на Ельше. Ну и конечно, сокровище Наполеона, спущенное им на дно Семлевского озера на Старой Смоленской дороге. А еще и другой клад – Сигизмунда Третьего, о котором Карамзин писал, что ведь грабили казну царскую, утварь венценосцев, короны, жезлы, сосуды, одежды, сдирали с икон оклады, делили золото, серебро, жемчуг, камни и ткани драгоценные в Москве. А потом и повезли Сигизмунду в Речь Посполитую. Да не довезли, а где-то у погоста Николы Лапотного всё захоронили до лучших времен. Это бы злато да на трактора и самолеты! Честно сказать, от этих речей и у Сени фитилек загорался.

Как много экспедиций им предстояло совершить! Жаль, что всякие обстоятельства мешали.

– Вот поженятся они, – успокоил Сеня друга, – и все станет ладно. Тимашук отстанет от Евграфа. Фофочка колхозница. Глядишь, и Евграфа снова в школу позовут.

– Да-а, держи карман шире, – возразил Илья, пуча свои полные губы. – Жить-то они где будут? Под крышей Дюрги твоего?

– Ну.

– Он же кулак.

– И я, по-твоему?

Илья испытующе глядел в глаза Сени, словно тут же и решался вопрос о его кулачестве.

– Ты – нет, – наконец сказал он. – Но батька твой тоже был…

– Чего? Он солдат с Георгием! Немца бил.

– А до этого, папка сказывал, скупал скотинку по дворам.

– Ну. Лядащую, почти сдохлую!

– А после угонял в Смоленск на скотобойню. Продавал.

– Сперва ее надо было выходить, выпасти.

– Ага, батраки и пасли.

– Мои братья у них были подпасками!

Илья махнул рукой.

– Да главное-то не это. А то, что потом он в хате торговлю открывал. А это есть главный признак кулачества. Крестьянин – не торгаш.

– Ну да! Твой дед Пашка будто мед не возил на ярмарку. Ты спроси у него. Зачем вообще ярмарки были, ты соображаешь, Илья? Там что, глазки друг другу строили?.. Нет, ты отвечай!

Илья не хотел, но ответил:

– Ну, да, да!

– Вот тебе и да, дурда! Ты говори, да не заговаривайся. Крестьянин – не купец, ясен пень, но своего не упустит.

– Ладно, речь не про то.

– А про что?

– Да про то, что и так Тимашук давил Адмирала, а у колхоза был зуб на Дюргу, вот теперь оно все и сошлось. Повестка дня взрывчатая.

– Посмотрим.

Слух о том, что отверженный шкраб и невестка Дюрги, вдова, собираются пожениться, прошел по селу. Дюрга не противился, вопреки опасениям и Фофочки, и Устиньи. Евграф, синеглазый мужичок, пришелся ему по нраву. Работник он был старательный, хотя и не сильный. Зато – землемер. Это в новые времена землемер, как и мельник, кузнец, стали кем-то вроде кулаков, работниками подозрительными. А дед Дюрга прекрасно помнил те времена, когда землемер на деревне был бог и царь. Землю мерить – это высшая наука. В крестьянской иерархии землемер шел сразу за помещиком.

Свадьбу после долгих разговоров все-таки решили не играть, а только собраться своим, семейством Жарковских. Но по селу говорили, что будет большая свадьба, что будет венчание. Мол, шкраб хоть и красноармеец, а Софья колхозница, но дед-то Дюрга одно время даже старостой был, несмотря на то что жил не в селе. Правда, не в Казанской церкви, а в другой, небольшой церкви Николы. И жертвовал он всегда на церковь щедро, когда в силе был, и на богадельню давал. Вот и будет венчание, а по сути, проявление старого отринутого обычая, то есть мракобесия и труположества, как говорил еще Ленин. Комсомольцы из легкой кавалерии уже готовились к налету на эту возмутительную свадьбу. Илья, вступивший в комсомол, передавал сведения о готовящемся нападении Сене. Его тоже включили в кавалеристы, и он не мог отказаться. У Ильи уже была цель в этой жизни: выучиться на археолога. А для этого нужен чистый, как говорится, послужной список.

– Какой послужной? – возмущался Сеня. – Ты же нигде еще не служил. Только учишься.

– Это так говорится. Можно и по-другому: анкета. Родичи у меня колхозники, даже дед Пашка в колхоз вступил. Жаль, конечно, что не из бедноты последней. Из бедноты меня сразу приняли б.

– Да брось ты! У тебя башка варит.

Илья качал головой и цыкал, явно подражая кому-то, может, отцу счетоводу.

– Повестка дня такая, что этого мало. Нужна звонкая биография. Чистая и звонкая, как… как…

– Монета?

– Кость!

Друзья посмотрели друг на друга и рассмеялись. Сеня закатил глаза, ощерился, раскинул руки.

– Анкета шкилетика самая передовая! Токо лапти обуть и порты на жопе драные натянуть да зипун. И так и идти в поступление в археологи.

– Сам как археологическая древность! – подхватил Илья. – Тутанхамон Касплянский.

– Стой! А ты не боишься запачкать анкету такими шутками? – спросил Сеня.

– Чего? Какими?

– Сравниваешь себя с узурпатором египетским.

Илья резко оборвал смех, насупился.

– Ладно тебе.

– Чего приуныл? – Сеня двинул кулаком в плечо друга. – Тебе ли горюниться, археолог? Бери пример с передового по бодрости меня. Дед кулак. Батька торговал. А я все равно буду летчиком, как штабс-капитан Нестеров на «Ньюпоре».

– Почему на «Ньюпоре»?

– Потому, что Нестеров свою петлю сделал на «Ньюпоре». А «Илья Муромец» был тяжеловес.

– Но уже есть новые советские самолеты.

– Да знаю. Бипланы И-два, И-три, И-четыре, уже полутораплан, цельнометаллический.

– Штабс-капитан тебе дороже.

– Он первый сделал петлю своего имени, первый пошел на таран… да и наш смоленский Алехнович был одним из первых.

– Гимнаст?!

– Ну преподавал гимнастику в реальном училище, и что с того. Зато испытывал «Русского витязя», «Илью Муромца», а в войну совершил сто боевых вылета. И после революции перешел в Красную Армию.

– А как же твой… этот… Лилиенталь?

– Планер – это такая же древность, как пирамиды Хеопса.

– Кто ж стырил книжку?.. Я напишу Игнату, пусть снова поищет. Москва большая, – пообещал Илья.

– Хочешь туда?

– Ну… поучиться бы – да. Там столько всего…

– А после во всеоружии в Вержавск?

Илья растянул губы в радостной улыбке и кивнул.

– Чуднó, конечно, – сказал Сеня. – Как будто из Москвы ближе Вержавск.

– А тут, как говорится, близок локоть, да не укусишь.

И друзья удивленно друг на друга поглядели.

– Ладно, – заключил Сеня. – Если с легкой кавалерией пожалуешь на свадьбу, не обижайся, я тебе по башке твоей светлой засвечу дрекольем, еще светлее станет!

– Я зимнюю шапку надену, а под нее – чугунок, – ответил Илья.

12

Вообще свадьбы справляли осенью, после всех земледельческих работ, но эту дед Дюрга решил отыграть побыстрее. Все-таки была опаска, что житье Евграфа у него признают батрачеством. Когда раскулачивали Платона Ипатова, мельника с Жереспеи, а с ним и его семейство, взрослых детей, жену, то его жена заявила, что на самом деле она не кулачка, а батрачка, всю жизнь из сил выбивалась, тянула лямку, то же и детки, кулак мельник гонял их как сидорову козу, продыху не давал. И это сам Платон Ипатов и придумал, мол, возьму весь воз обвинений на свой горб, а вы тут останетесь, укрепитесь, потом из Сибирей и я вернусь. Но не вышло. Районный следователь Тимашук зачислил его в кулаки первой категории, а всего было три: первой категории кулаки представляли наибольшую опасность молодой республике – их отправляли за колючую проволоку, семьи высылались, а злостные каэр-элементы, то есть контрреволюционные элементы расстреливались; вторую категорию увозили с семьями в спецпоселения в Сибирь, на Урал и на север; а третью категорию экспроприировали, то есть отбирали имущество, скот, дом и предлагали жить на бросовых землях где-то поблизости.

Но трюк Платона, мужика с копной мраморных волос, то ли от природы таких, то ли от вечной мучной пыли, и с такими же длинными толстыми усами и голубыми умными глазами навыкате, трюк его не удался. Ибо был он убежденный кулак: на кулаке спал, чтоб не проспать зорю, кулаком усы утирал и пот, кулаком вправлял деревянные клинья мельницы, а кому и наглое рыло мог своротить, всякое случалось, жизнь в деревне полна неожиданностей. Батрачили на него бедняки. И были у него кулаки как два мешка с зерном. И он говорил, что да, удачу надо в кулаках держать, иначе все ускользнет. Тимашук и утверждал, что он – закоренелый, идеологический кулак. Как еще под расстрел не подвел. И увезли Платона с мраморной головой в лагеря, а семью в товарных вагонах – на севера.

– Картошку посадим, тогда и женимся, – решили влюбленные.

– Э-э, нет, – ответил дед Дюрга. – Давайте прямо сейчас, берите двуколку, Антона впрягайте и ехайте в сельсовет. А столованье устроим в воскресенье.

И они и впрямь на следующий день запрягли Антона в крутых яблоках, принарядились – Евграф надел пиджак отца Сени, а брюки ему дал дед, и баба Устинья их наскоро ушила, подрубила, дал ему дед и свой картуз; Фофочка надела свое розовое пышное платье с белыми воротниками и туфли Дарьи, хотя они и чуть поджимали, а в праздничные туфли, привезенные еще Андреем из Смоленска, нога уже и не лезла совсем, их носила Варя. Косу она уложила короной, на плечи набросила лазоревый платок в желтых цветах или в солнцах. Сеня матерью невольно залюбовался. Евграф с подстриженными усами и волосами сильно помолодел. Но и был он моложе Фофочки на четыре года.

И поехали они. Устинья их издали крестила. Евграф картуз деда Дюрги снял и передал Фофочке, был он великоват и сползал на уши.

Но вернулись ни с чем, сельсовет был закрыт, по какой причине – так и не удалось выяснить; к дому председателя сельсовета они тоже подъехали, но на крыльцо вышла его жена и сказала, что самого его нету, вызвали в район. Но ведь можно было все оформить и без него. Да секретаря тоже не было. А следующий день – суббота, а там и воскресенье. Что делать с назначенным застольем? Дед Дюрга и вправду захотел, чтоб их венчали в Казанской. Но Евграф заупрямился. Хоть он и бывший шкраб, но в душе-то – советский учитель, как же он может вообще идти за чем-либо в церковь? Да записаться можно будет и в понедельник, сказал дядя Семен. Что, зря все уже наготовили бабы? Самогон в леску он самолично выгнал, хороший, с можжевеловым духом. Поросенка забили и окороков наделали. Рыбы наловили в Каспле, судаков, в тесте запекли. Пирогов с капустой кислой и с кашей и рыбой наварганили. Салатов из молодой крапивы с чесноком нарезали, конопляным маслом заправили. Сахарных петушков и белочек наварили, на березовые палочки посадили. Морсы есть. Березовик. Кленовик. И куда это все?

Дюрга снова давил на молодых, мол, раз советская власть нос воротит и прещение им строит, то и открывается прямая дорога в храм, на венчание. Веками так поступали предки, что ж, дурнее вас были? У венчания особый лад…

– Ладанный, – подсказала Устинья.

– Не лезь, – оборвал дед. – Бывают запахи не для глупого носа. То называется дух. Вот об нем и речь.

– Да я… я же землемер, шкраб, красноармеец в прошлом, – отнекивался Евграф.

– Крещеный? – осторожно поинтересовался дед, прищуриваясь.

– Ну да, бабка крестила, хотя отец был против, но она втихаря, отнесла в церковь.

– Кто же твой папаша был?

– Мастером на Деребужском стекольном заводе.

– Так не в Рославле?

– Нет. В семнадцати километрах. А мать из Рославля. После смерти отца мы туда переехали совсем.

– Живая? Мамаша-то?.. Что же ты не проведаешь ее?

Евграф хмуро смотрел в сторону, кусал травинку. Так и не ответил.

– Ну, коли ты крещен, значит, повторю: прямая вам дорога…

Евграф поморщился.

– Да нет. Нет. Не будет этого.

Дед Дюрга засопел. Вдруг поднял удивленные и уже радующиеся глаза на Евграфа.

– А ты вот все толкуешь про те грады-то? Ну? Как его… Лукин да этот важный…

– Лучин и Вержавск, – сказала уже выучившая их названия назубок Фофочка.

– Да! Ты что же, считаешь, там без Бога жили?

Евграф вздохнул.

– И там люди заблуждались.

– Чего же ты всё жаждешь туды попасть?

Евграф улыбнулся, поправил очки.

– В древний Вержавск никак не попасть.

Дед прищурил прицельно один глаз и наставил указательный палец на Евграфа.

– А желал бы?.. По глазам вижу, что так. И что же, ихним церквям не поклонился бы?

Евграф повел плечами и ответил:

– Поклониться поклонился бы.

– Тогда и айда в село, Казанской на поклон, – заключил хитрый дед Дюрга.

Но Евграф снова начал отказываться. Фофочка помалкивала. Дед и к ней обратился. Она замялась и ответила, краснея:

– Но, Георгий Никифорович… и мне неудобно… я же в колхоз вступила.

Дед Дюрга с досады плюнул, повернулся и ушел. Устинья тревожилась о судьбе свадьбы. Но… да, видать, подсырел тот Жарковский фитилек уже. Скоро сменил дед гнев на милость и постановил так: прежде они съездят с бабой в Казанскую, помолятся.

И в воскресенье с утра дед Дюрга в настоящем кафтане вишневого цвета, ластиковой синей рубахе, в картузе, в гамбургских сапогах с бураками, то есть негнущимися сияющими голенищами, и его Устинья в темном тяжелом платье и пальто саком – прямого покроя, запашном, с поясом, в начищенных сапожках и, конечно, в роскошном своем набивном платке, александрийском, как она с важностью говорила, то есть красного цвета, с синими сиринами и лазоревыми лилиями, этот платок ей набивал один мастер с хутора на Жереспее, Косьма Картошкин, прозвищем Цветочник, у него была в избе мастерская с набивными узорчатыми досками, корытца с глиной, купоросом, клеем, красками, ткани; за его платками приезжали не только из села, но и из Поречья, Велижа и даже из Смоленска. То есть – шла торговля. И самое интересное, что даже в новые времена дешевые фабричные платки не разорили Косьму Картошкина. Таких узоров и сочетаний красок не было на фабриках. Особенно удавались ему лазоревые платки с солнцами, в них бабы как будто в каких-то небесных жительниц превращались. И мужики, поджидавшие своих жёнок у околицы, рты разевали, когда те появлялись в лазоревых платках, а иные стаскивали шапки… вроде как волосы пригладить, а может, и перекреститься, да вовремя спохватывались: вот, мол, еще чего. Но оторопь из крестьянских цепких глаз не уходила: моя то половина или уже не моя? И бабы то видели и понимали. Потому и слава о платках Косьмы Цветочника на Жереспее шла. Потому и денег бабы не жалели. Мужики, конечно, жались, как говорится, но потом немели. При царе к Косьме Картошкину с городских мануфактур прибывали лазутчики вызнать его краски, как он их создает, что к чему добавляет, может, какие растения особенные местные растирает? Косьма был кудлат, и глаза разные: один с зеленцой, как у кота, другой светло-голубой, как будто ледком подернутый. И мало кто знал, что этот ледком подернутый и не видит совсем. А нос и вправду был картошкой, отсюда, что ли, и фамилия такая.

С Косьмой Цветочником зналась Марта Берёста, ее сестра ведь тут же, на Жереспее, в Бору, по соседству жила. Они были словно родные, Марта и Косьма. Будто брат и сестра. Как-то понимали друг друга и без слов совсем. Но и говорили. Сядут в тенечке, глядят на ивы Жереспеи, луг и толкуют. Так бы им и жить вместе. Но у Косьмы была жена, зловредная, брехливая. А против Марты той – ни гугу. И то была загадка для всех. Может, Марта ему какие секреты раскрывала, кто знает. Она ведь тоже была чудью, говорила Устинья. Чудь лесная, как говорится… А иде он, той лес? Там, подальше, к Поречью. А мы уже на краю живем. Извели тот Оковский, как баит Евграфка, лес в наших местах.

Дед с бабой на молебен отправились, а остальные вернулись к хлопотам: расставляли стулья, в десятый раз мели полы в просторной, высокой и еще крепкой кулацкой избе с большими окнами, ставили посуду, жарили картошку на летней печке во дворе, двигали на подоконниках и комодах причудливые кувшины с весенними букетиками. Эти кувшины с птичьими и звериными головами, крылами да лапами дело рук деревенского гончара Пимена Лызлова, по кличке Грек, и его братьев Тараса и Сергея; нос у Пимена был длинный и с горбинкой, и сам он чернявый, с длинной бородой, а волосы всегда схвачены сыромятным ремешком. А Тарас и Сергей были светлые. Но и их по Пимену звали Греками. Все крынки, горшки, кувшины, тарелки, кружки из глины, свистульки, глиняные игрушки в округе были Грековы. Свои изделия они возили в Касплю, Понизовье, Рудню, Духовщину, Велиж и в Смоленск. Но и хозяйство вели большое, несколько лошадей держали, породистых рысаков и кобыл, что было особо любо Дюрге, коров, овец, свиней, птицу. И тоже загадка была: жили двое семьями, а Сергей бобылем, и не разделялись. Ладили между собой не только братья, но, что самое удивительное, их жены… Да молоды были в сравнении с Дюргой, это их и погубило. Дед Дюрга-то все почти свое стадо избыл после революций-переворотов. А Греки на что-то надеялись. Хотя могли и пример взять с Дюрги, да он им и намекал при случае. Сперва для острастки их обложили индивидуальным налогом. Но братья справились с этим нажимом новой власти. И повели заносчивые разговоры. И тогда, после вороха доносов, была дана отмашка, и комбед с Дёмкой Порезанным и Ладыгой да остальными пришли раскулачивать Греков. Столько скота! Лошадей! Две крепкие избы. И свистульки, птичек там разных да зверушек с рыльцами и рожками по базарам продавали. И рысаков, конечно. Кулаки и есть клятые. Погромили Греки, как называли их усадьбу за рекой Касплей. Всю скотину свели в село, свистульки да крынки сгрузили на подводы, половину побив. И самих Греков с женками и детьми тоже посадили на подводы да и увезли. А избы разобрали и тоже в село отправили вверх по реке. Да половину бревен упустили, а остальное водой набрякло, потом на берегу под церковью лежало, один хотел на дрова стащить, ему перепало на орехи, за кражу советского кулацкого бревна получил год лагеря. И уже никто на них не зарился, а когда спохватились, все бревна-то трухой обернулись, как в сказках Марты Берёсты трухой рассыпались найденные, но неверно взятые, без особых поклонов да заговоров, клады. И след Греков пропал в пространствах российских и временах новых. Только урочище такое и осталось Греки. И когда впервые шкраб Евграф Васильевич заговорил о пути из варяг в греки, весь класс прыснул и заржал неудержимо. Отсмеявшись, объяснили растерянному учителю, что, выходит, этот путь, начинавшийся в Балтийском море, тут у них и заканчивался, ниже села, на речке Каспле, на левом берегу. Чего ж это варяги сюда стремились?

Косьма Цветочник оказался бдительнее. Как то случилось с Греками, он свою мастерскую прикрыл, платки и ткани распродал, глину выкинул, краски вылил, только набивные доски пожалел, погрузил на телегу да в ночь и выехал. Но дылда Ладыга кадыкастый с глубоко запавшими угольями глаз, был еще бдительнее, он услыхал в ночи скрип плохо смазанной задней оси, – а у Косьмы как раз дёготь вышел, только на переднюю ось и хватило. И Ладыга, схватив саблю, отнятую у где-то нашедших ее мальчишек, кинулся к Дёмке, тот подскочил, напялил фуражку с треснувшим козырьком, которую ему как-то отдал один милиционер из Демидова по пьянке, схватил маузер, доставшийся от командира их продовольственного отряда еще в пору военного коммунизма, и вдвоем они побежали, Ладыга далеко впереди, ноги-то у него длинные, лосиные, и сам мосластый, жилистый, даром что худой. Время комбедов миновало, продразверстка тоже ушла в прошлое, но Ладыга уже стал коммунистом, а Дёмка и вовсе секретарем партячейки. А борьба ведь не утихала, как об том и говорил товарищ Сталин, а, наоборот, становилась все неистовее и неистовее, а враги не будут молча отступать, предупреждал товарищ Сталин… вот как и этот сейчас – скрипит!

И Ладыга с саблей смело кинулся наперерез подводе.

Косьма Цветочник осадил лошадь.

– Тпрру!

– Стой на месте! – крикнул Ладыга, вглядываясь и узнавая Косьму и сразу вкладывая саблю в ножны. – Картошкин?

– Он самый.

Ладыга шел, похлопывая кобылу по бокам.

– А пазвольте, Косьма Картошкин и супружница, интерес проявить к моменту. Куды эт вы намылились?

Косьма молчал. Его женка тоже.

– Никак на базар в Смоленск? Али бери выше, дальше? В Первопрестольную!

– Едем и едем, – глухо отвечал Косьма. – Дело свойское.

– Эт ранее при помешшиках и царях оно было таким для всех кулаков. А теперь надо ответ держать перед трудящим классом.

И с этими словами Ладыга взял кобылу под узцы и начал ее поворачивать.

– Ты чего? Куды?! – окликнул Косьма.

– Туды, – отозвался Ладыга. – Арестовываю тебе и твою супружницу.

– А ну… пусти! Кто ты таков есть? На каком праве? – вдруг взвилась супружница. – Оглоедище тасканное! Упырь рогастый! Язва сжорливая!

– На трудовом! Советском праве! – объяснил подбегавший запыхавшийся Дёмка.

Но женка не унимается, костерит их на всю округу.

Пришли к избе Ладыги, заставили орущую женку платочника выйти, и его самого, и сразу полезли по мешкам, засветили факел.

– Вы чего деете? – пробовал их осадить Косьма.

Да куда там.

А утром прибывший Тимашук с милиционером предъявил и основание: указ правительства для кулацких семей о запрете продажи имущества и самовольном оставлении места жительства.

Косьма Цветочник пошел по второму разряду, – не в заключение и не под расстрел, а на выселки в Сибирь.

Может, и выжил со своей сварливой женкой, если не околел от голода и болезни в столыпине, вагоне, по пути в Сибирь да если смог укрепиться там, в тайге, или где-то в тундре, на вечной мерзлоте. Платки-то и в Сибири бабам потребны…

Одно только имя осталось здесь – Косьма Цветочник.

Хотя нет, и платки. Его лазоревый с солнцами лежал на плечах Фофочки в день свадьбы.

13

Не хотели устраивать большую настоящую свадьбу, но только для Жарковских застолье быстро превращалось именно в деревенскую обычную свадьбу. К хутору деда Дюрги на угоре, возле небольшой личной березовой рощи, где дети и баба Устинья собирали подберезовики и подосиновики и даже боровики – по нескольку раз за лето: как заколосится рожь – колосовики, потом в августе и еще в сентябре, баба Устинья грибы мариновала и сушила, солила тоже – волнушки, лисички и опята, но за ними уже ходили в дальний лес, – к хутору потянулся народ.

Вкруг хутора все было желтым-желтое от цветущих одуванчиков, будто специально природа расстаралась к такому дню. И солнце неспешно шло по чистому небу еще одним горячим одуванчиком. В распаханных полях ходили грачи и аисты, вдруг вернувшиеся после долгой отлучки на старый серебристый тополь. Не было их лет уже семь. Перестали селиться после того, как в грозу молния сшибла макушку тополю. И вдруг вернулись и быстро восстановили старое, почти совсем исчезнувшее гнездо. Дед Дюрга, глядя из-под тяжелой ладони на серебристый тополь с обломанной верхушкой и змеистым черным следом по стволу, уходящим к земле, удовлетворенно хмыкал, а может, даже и напевал, он это мог, если бывало очень хорошее настроение, хотя поющий дед Дюрга явление исключительное, как радуга или гроза зимой, по замечанию еще бабы Марты, знавшей его. Но находил и на него такой стих, как и тогда, на зимней дороге в день своего святого Георгия Победоносца, пастуха волков. А бабе Устинье почему-то возвращение аистов не пришлось по душе. Она поджимала губы, качала головой и тревожно посматривала на то гнездо, нахлобученное татарской шапкой на серебряный тополь. Тополь ей татарином и казался, а в распахнутый кафтан и видна была его черная горелая душа. Так она и сказывала о том Фофочке. Фофочка с улыбкой об этом говорила сыну и дочке.

– Когда уже научный взгляд покончит с этой отсталостью! – в досаде отозвался сын. – Люди в небе уже летают полсотни лет.

– А что же ты ее не просвещаешь, – ехидно подначила Варька.

Сеня взглянул на нее.

– Дай время, – пообещал он.

– Ой, какое еще тебя время нужно?

Сеня цыкнул:

– Такое. Закончить училище.

– И чего?

– Того. Прилечу и сяду в поле, бабку в кабину и все ей покажу.

– Что?

– Что в небе нету никакого боженьки, нет ангелов. Ни Николы. Ни Егория. Никого, кроме птиц и нас, летчиков. Как говорится, лучше раз увидеть. Она и увидит.

– Ага, отозвалась Варька. – Только очки для нее с комода взять не забудь.

– А тебя не возьму, – тут же отрезал Сеня.

– Она и так ученая, – заметила Фофочка, любуясь востроглазой щекастой дочерью с косичками.

– Ученая-крученая! Язык слишком крученый – как бы дырку в баке не просверлил, – сказал Сеня.

– Да я и не полечу. Знаем мы эти еропланы да на войлочных-то крыл-лях!

Сеня замахнулся.

– Только ударь! Советскую женщину! – запальчиво крикнула Варька.

И Фофочка, нахмурившаяся было и готовая остеречь сына, рассмеялась. Скоро смеялся и Сеня.

К хутору Дюрги подтягивался народ. Шли с подарками – кто платок завернутый нес, кто какие-то украсы вроде стеклянных разноцветных бус, лент, пудры; Терентий Лелюхин, однозубый пастух из Язвищ, на удивление всем, тащил изрядный подарок: зеркало величиной с небольшую дверь, оно и было в деревянном обрамлении, с резными украшениями, лоснящимися богато, что сразу и навело всех на воспоминание о погромах помещичьих усадеб; кто-то нес просто кусок холстины, посуду в коробе, небось, сплетенном Мартой Берёстой из Горбунов; а то и хороший шмат сала да зеленую четверть, сиречь бутыль в одну четвертую ведра, или три литра и семьсот граммов, с самогонкой, конечно. Шли нарядившиеся, мужики в белых косоворотках, кто и в городском пиджаке, в надраенных сапогах, в кепках, старые в картузах; бабы и молодки в разноцветных платьях, платках, туфлях и сандалиях. У всех уже были загорелые лица, руки. И белки глаз да зубы так и сверкали. Разумеется, у кого зубы еще были.

Но был еще один подарок. О нем знали только Семен, сын Дюрги, да его жена Дарья.

…Но вот по дороге запылил экипаж.

Так и гаркнул кто-то:

– Экипаж!

И все обернулись, пытливо всматриваясь, кто там едет из села? Уже узнали серого Антона в яблоках, с заплетенными в светлую гриву лентами. Но в двуколке-то сидели трое. Трое? Трое. Как поместились…

И когда экипаж подъехал и дед Дюрга звучно сказал «Тпру!», все увидели, что кроме Устиньи там сидит и священник в черном одеянии, большой шапке. Мальчишки и спорили уже давно об этой шапке, мол, поповская, а другие возражали: не-е, коробка какая-то.

Семен Жарковский заиграл желваками, достал свою трубку из березового капа, кисет, начал набивать трубку махоркой, покосился на вышедшую Фофочку и на Евграфа, показавшегося за ней.

– Ну, дед… – пробормотал Сергуня, меньшой его внук.

Все растерялись. Ведь говорили же Дюрге…

Поп, придерживая бороду и заодно крест на цепи, спускался на землю, осматривался, кивал кому-то и уже осенял крестным знамением и людей, и дом, и поле, и яблони, и несколько ульев, конюшню, и желтые одуванчики, и воробьев на траве, клевавших просыпанные какие-то крошки.

– Вон, отче Евдоким, наши молодыя, – сказал дед Дюрга, указывая на Фофочку в светлом платье и темных туфлях и с небесным платком на плечах и помолодевшего Евграфа в пиджаке, стоявших на высоком крыльце.

Отец Евдоким огладил бороду и кивнул молодым. Фофочка резко оглянулась на Евграфа, безмолвно вопрошая, что делать-то? Тот тоже молчал, смотрел, ветерок шевелил его вихры. Потом он повернулся и ушел в избу. Фофочка жалко улыбнулась прибывшим и тоже удалилась.

– Ну все, баста, – проговорил Сеня мрачно. – Жди теперь легкую кавалерию. Веселая будет свадебка.

– Не нака-а-ркивай, – гнусаво протянула Варька.

– А вон ишшо едут! – крикнул кто-то.

И все снова обернулись к дороге, идущей от Каспли. И правда, там пылил очередной экипаж.

И когда уже экипаж подъезжал к хутору, кто-то узнал:

– Амсанбль! Фейгель!

И это и был подарок Семена с Дарьей.

Захарий Фейгель с братьями Колькой и Федькой Кулюкиными.

Народ оживился. Взгляды всех сразу устремились к тощей длинной фигуре в черном лапсердаке и черной фетровой шляпе и в белоснежной рубашке с каким-то жабо, – эту деталь костюма востроглазая Варька сразу определила. Услышавший незнакомое слово Сергуня тут же подхватил его и повторил на свой лад:

– Фейгель с жабой!

Скорее всего, выкрик достиг тонкого слуха бородача, но он оставался все так же спокоен и мрачен, как будто не на свадьбу прибыл, а на похороны. Братья Кулюкины оба были в клетчатых пиджаках, в новеньких кепках, темно-синих штанах, заправленных в сапоги. Из-под кепок у них вились рыжие кольца волос. И носы у них были одинаково конопатые. Лениво оглядывая собравшихся, они доставали коробки с папиросами и закуривали. Впрочем, Фейгель не курил. Он разговаривал с подошедшим к нему Семеном. У Фейгеля были чистые прозрачные синие глаза.

Еще некоторое время все топтались во дворе, кто курил, кто лузгал семечки. Наконец Дарья, жена Семена, вся запыхавшаяся, красная, в зеленой пышной юбке, в коричневой кофточке, но и в фартуке, вышла и пригласила всех к столу. Ей напомнили о фартуке. Она, еще сильнее зардевшись, стащила его, не удержавшись, утерла запаренное лицо. Народ дружно, но степенно направился к высокому добротному крыльцу.

– Как в Зимнем дворце! – заметил кто-то.

Послышался смех.

– Ай, Терентий Петрович, это ты гавóришь?

– Ну а чё? Я самый.

– Ты же дальше Поречья носу не казал!

– Известно, не казал.

– Где же тый Зимний видал?

– На открытке.

– Это когда усадьбу Кшиштофа пустошили в Пожарах? – тут же помогли ему вспомнить подробности, намекая и на его свадебный подарок.

– То дело не знаемо нами, мы в пастухах и в день и в ночь, а по чужим усадьбам не шастаем.

– Откуда же у тебя глядело это? – уже прямо спросили.

– Досталося по наследству. От предков.

– Так у тебя польские предки?.. А по фотокарточке твоей не скажешь.

– Пошто польские-то? – не понял Терентий.

– Ну, видать, Кшиштофу какая родня.

Пастух Терентий Лелюхин только цыкнул своим единственным зубом.

Вокруг засмеялись. Но еще сдержанно, хотя и обещающе, в этой сдержанности чувствовалась будущая сила, пока приберегаемая. Народ медленно входил в состояние праздника.

– Да и Фейгель тоже, – сказали, – родня тому Кшиштофу. Откуда ж его гусли? Оттудова, с Пожаров, с усадьбы.

– Не-е… Помешшик был Кшиштоф. А Фейгель – шиш тот еще.

– Ха-ха. Нос-то у него точно как шиш.

И снова заплескался негромкий сочный смех. И утих. Смотрели, как музыканты вынимают свои орудия производства веселья и денег: баян, скрипку и диковинную арфу.

Транспорт у музыкантов был свой: лошадь да тарантас. В колхоз они всё не шли, как и Дюрга и еще некоторые единоличники и бирюки, потому и лошадь имели. А то как бы они разъезжали по всему Поречью на свадьбах играть? И не только на свадьбах, но на похоронах даже, некоторые взяли такой городской обычай. Их и на митинги коммунистические приглашали, пока не создали в Каспле духовой оркестр. А обучать слаженной игре тот оркестр позвали Фейгеля, конечно. Он был лучший музыкант на все Поречье, мог играть на гитаре, на мандолине, на флейте и трубе, но почему-то больше всего любил арфу, и деревенские всегда немели, увидев Захария с монолитной черной бородой, в шляпе, лапсердаке и с диковинным инструментом – будто гуслями, привидевшимися в пьяном сне.

То и дело, правда, вспыхивали общественные обсуждения позиции ансамбля Фейгеля. Кем считать братьев Кулюкиных Кольку и Федьку и Фейгеля Захария? Почему не вступят в колхоз? Трудовые ихние доходы или мелкобуржуазные? Комсомольский вожак Глеб Тройницкий считал их кулаками от музыки и настоятельно агитировал раскулачить. Он доказывал, что они торговцы музыкой, барышники, по сути. Но районное начальство не реагировало на эти сигналы. И все понимали почему. У Захария родственник был в Западной области[2], в облисполкоме. Но еще и потому, что предрик[3] был музыкально одержим. Он каждое воскресенье приглашал ансамбль Фейгеля к себе в сад, особенно по весне, когда вишни белыми облаками застилали все перед его домом над озерной ширью, и наслаждался там с семейством, как какой-то помещик, холодным березовичком и музыкой.

– Так это что, венчание состоится или как? – спрашивали.

И вот все встали вкруг длинного стола, заваленного закусками, посудой, стаканами, как корабль, пароход с бутылями-трубами, знай Жарковских, знай деда Дюргу, внука николаевского солдата Максима Долядудина. И не садились, колыхались едино, вздыхали, покашливали. И полы под такой толпой народа поскрипывали, ну точно как палуба.

Появился сам Дюрга, с приглаженными волосами и белой уже бородкой, и сразу вдруг заметно стало, что в волосах много тоже белых волос. И только брови оставались смоляными. С ним шел батюшка Евдоким, средних лет священник, с русой негустой бородой и внимательными синими умными глазами.

Дюрга откашлялся и сказал:

– Хрестьяне, жители!

И стало очень тихо, только и слышно было, как в цветущем саду шмели и пчелы гудят в открытые настежь большие – кулацкие – окна да что-то тоненько тренькало где-то, будто остывало стекло.

– Фофочка… то есть София Игнатьевна и Варлам… – дед запнулся, вскинул брови, глянул на Евграфа. – То исть Евграф Васильевич задумали слиться воедино. Ну, как говорится, быть одной плотью и душой… Да вот батюшка Евдоким, он лучше моего скажет. Прошу, отче Евдоким.

Священник задумчиво кивнул, оглядел все темные от загара, дыма и работы лица, взиравшие на него блескуче, ярко, сильно.

И тут Евграф с растопорщившимися усами, преодолевая волнение, твердо сказал:

– Все верно сообщил Георгий Никифорович. Кроме одного: мы категорически против венчания.

Священник Евдоким молча глядел исподлобья на него. Евграф умолк, щека его слегка подергивалась. Но тут как-то всем сразу вспомнилось, что он гонял банды Жигаревых и барона Кыша по поречским дебрям и был ранен где-то. В Евграфе, в его голосе, лице, всей фигуре чувствовалась твердость.

– Но это и невозможно, – спокойно молвил священник. – Есть два обряда и два таинства. Таинства исповеди и венчания, и обряды обручения и снятия венцов. И дозволяется три из них при особых условиях проводить вне храма. Если человече болен, немощен, при смерти. А таинство венчания – лишь в храме. – Он чуть заметно улыбнулся. – Я и венцов не взял.

– А мы это исправим! – послышался женский возглас.

– Законное место свершения православного брака – церковь, – заявил священник.

– А ежели тебе заперли куда в тайгу там, в горы, в тундру? Лишенец ты? А среди них и вашего брата, попа, много, – неожиданно сказал Яков Филькин, белобрысый задиристый мужик. – Поп есть, жених да невеста тоже, а церковь когда еще построят. Да и не разрешат.

Священник выслушал его и ответил:

– Это допустимо с благословения епархиальных архиереев. Но ведь мы не в тундре?.. И Казанская еще стоит с открытыми вратами. Нет! – возвысил он голос. – Венчания не будет. А слово пастырское могу сказать.

– Говори, отче, – сказал Дюрга.

– Да, батюшка, скажи. Напутствуй. Освяти, – поддержали его несколько голосов.

Священник вопросительно взглянул на Евграфа и Фофочку. И Фофочка невольно кивнула ему. А Евграф – нет, только слепым ртутным светом круглых линз ответил. И священник заговорил:

– В Книге Бытия сказано, что служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее. Но и еще семь лет пришлось ему побыть рабом у будущего тестя, таково было его условие. И эти семь лет минули. Вот на что подвигает любовь. И были они счастливы и детны… Пусть и ваша любовь будет столь же крепка и плодоносна. И давайте послушаем глас апостола Павла, обращаясь к Ефесянам, он сказал: Благодаря всегда за все Бога и Отца, во имя Господа нашего Иисуса Христа, повинуясь друг другу в страхе Божием. Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен…

И все колыхнулись как-то согласно, по крайней мере, согласием лучились глаза баб и девиц, согласием и надеждой. И Евдоким это хорошо почувствовал и возвысил голос:

– …как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною посредством слова; чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна. Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его.

Тут уже как будто пошел некий импульс от мужиков, огрубелых в деревенских трудах, в праздники наливающихся, как говорится, выше бровей. Жаром от них так и повеяло. И бабы с девицами начали коситься на своих усатых и брадатых и безусых соседей.

Священник продолжал:

– Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа.

И священник осенил крестным знамением всех и стол с яствами и еще добавил:

– Да исполнится дом ваш пшеницы, вина и елея!

Дед Дюрга кивнул и тяжко опустился на своем место, уж устали старые ноги держать его. И все задвигались, заговорили, стали усаживаться.

– Вкушайте! – сказал дед.

И тут пришли Варька с сестрами, по знаку той бабы, сказавшей, что отсутствие венцов дело поправимое, обошли Евграфа и Фофочку и водрузили на них венки из одуванчиков.

– А вот и венцы-то! – крикнула та баба с янтарными бусами на тощей груди, Дуня Зезюлинская, кличкой Зюзя, жилистая, зеленоглазая.

Евграф дернулся, уклоняясь, но, увидев на Фофочке венок из цветов, и свою голову подставил. И взгляды всех сошлись на этих странноватых двоих в желтых венках.

– Ой, – кликнула Галина, смуглая, с большим носом-картошкой и густыми темными бровями, – а одуванчик моей коровке попадет если же, то и молоко какое деется – ну полынь полынью, да и только. Как вспомнила, так и рот скособочило от горечи. Горько как!

Ну, тут и все подхватили, закричали что есть мочи в предчувствии еды, самогонки, музыки и плясок:

– Горько!..

– Горько-о-о!..

И Евграф с Фофочкой обернулись друг к дружке и хотели поцеловаться. Но Дюрга им заметил с неудовольствием:

– Кто ж первый поцалуй сидит.

И они встали и поцеловались. А Зюзя вставила, что, чай, не первой-то поцалуй.

– Нацалуются пуще без нашего ведома до новых деток, – молвила беленькая бабка Алёна, лобастая, с выцветшими глазками, с западающим ртом. – Неспроста вон и бацян[4] вертался.

– Ага, – откликнулась Зюзя. – На щастье.

Бабка Алёна пожевала кусок пирога, заедая глоток сладкой малиновой настойки, и еще молвила:

– То правда. Но и другая бывает. Приносит горящую головешку на крышу.

И ведь Устинья, сидевшая далеко от Алёны той, услыхала ее реплику! И побледнела, уставясь на бабку Алёну.

– Чё каркаешь, – окоротил ее длинношеий ушастый сын с голубыми глазами навыкате, Толик Оглобля.

Все не много пока говорили, а больше налегали на закуски, звякали вилки, ложки, тарелки. И в окна все шел гудеж шмелиный да пчелиный.

И дед Дюрга выглядел все-таки довольным. Не венчание, а свадьба с попом. И не какие-то там посиделки, а именно свадьба. Что еще за посиделки вместо свадьбы на его-то хуторе. Но все-таки с некоторым изумлением поглядывал старик на музыкантов. Такого он не ожидал, ишь как постарался его Семен, даром что колхозник, отступник, а той же, жарковской породы, Жарок.

Музыканты ели дружно, особенно рыжие Кулюкины, носы конопатые – как две капли воды, и чуть вьющиеся чубы; но так-то они были разные, один плотнее, осанистее, другой чуть пожиже; и у одного лицо круглое совсем, а у другого вытянутое: и выражение глаз голубых различное; а все равно так и казались близнецами. Захарий Фейгель держался иначе, сидел прямее, лениво тыкал вилкой в грибочки, картошку, жареного судака, и все как будто чего-то соображал, морщинил шишкастый лоб бледный, по временам поглядывая на евших, говоривших. Чем-то его взгляд был схож с умным взглядом попа Евдокима. Иногда их взгляды и встречались над столом, над жареными рыбинами, пирогами, огурцами.

Снова кричали «Горько!», чокались, пили, закусывали. Уже голоса становились громче, громче, разговоры завязывались, как некие водовороты на реке, и пошумливали сильнее.

Семен и Дарья встали и, дополняя друг друга, пожелали жениху и невесте счастливых лет, зерна, детей, новый дом. Все снова выпили.

– Зачем им новый дом? – спросил ворчливо Дюрга. – И этот еще полвека, а то и более простоит. Но уж не менее. На совесть строен. Пусть живут.

И тут же забулькали бутыли синие, зеленые и белые, стаканы граненые и граненые рюмки наполнялись.

– Вот это тост! – воскликнул Толик Оглобля. – За дом! За молодых! За Дюргу!

– А что ж ты его здравицу перешибаешь? – послышался упрек.

– Да ладно! Я одобряю и поддерживаю.

И все весело выпили.

– Кто еще желает высказаться? – спросила Дарья, помахивая ладонями на пышущие розовые щеки.

– Я скажу.

Все повернули головы и притихли, глядя на встающего Захария Фейгеля.

– Предыдущий оратор вспомнил Рахиль с Иаковом. О чем и речь. Скажу о них и я, туда-сюда. Вернее, только об Иакове. Этот человек, странствуя туда-сюда, однажды уснул в пустынном месте, положив камень вместо подушки под голову. И увидел во сне лестницу. Она уходила на небо. А по ней шли ангелы, туда-сюда. Утром проснулся тот Иаков, поглядел, туда-сюда, и понял, что надо дать имя месту. Так и поступил. Назвал Бейт Эль.

– Вефиль, – отозвался эхом священник Евдоким с другого конца стола.

– Туда-сюда, одно и то же, – сказал Фейгель. – И означает Дом Бога. Учитель Изуметнов, я знаю, искал Дом Предка. Вержавск. Неизвестно, снилась ли ему какая лестница, туда-сюда. Но в нем есть мечта и упорство. А это уже ступеньки. За его лестницу и выпьем! Туда-сюда.

Здравица всем пришлась по душе. Даже Евграфу, хотя он и был безбожник. Снова забулькали бутыли, потек самогон, полилась наливка, захрустели соленые огурцы.

– Так скоко ему ишшо ступенек надо? – вопросила бабка Алёна с большим любопытством.

Фейгель не ответил. И бабка обернулась с тем же вопрошанием к священнику Евдокиму.

– Всего в той лестнице была дюжина ступеней, – ответил он.

– О! Еще надо десять! – загалдели все. – Ничего, Василич, построим тебе! Доберешься до того города! Тебе в школу снова надо!

– Да чиво оне удумали? Моя Катька и то упиралась, не пойду в ту школу без Адмирала.

Все замерли. И сразу вспомнили все его прозвище: Адмирал в обмотках. Замешательство длилось несколько мгновений – и разрешилось оглушительным хохотом.

– За шкраба Адмирала!

– За Евграфа Василича!

– За Якова с лествицей!

– За тый град Вержавский!

– Горько!

– Даешь лестницу с перевыполнением плана – в двадцать две ступеньки!

– И-эх, голова, тебе арифметике не учили?

– А который-то Вержавской? Об чем это?

– Город такой. Пропавший еще при царе Горохе.

– Иде он?

– Спроси у жениха.

– Адми… хм… Евграф Василич! А Евграф Василич? Слышь-ко! Тут народ сильно интересуется городом. Который такой? В которой местности?.. Да не шумитя вы!.. А?

– Меж озер Поганое да Ржавец, – отвечал Евграф.

– Это под Слободой?

– Ну, от Слободы верст двадцать.

– Стой!.. Там Корево?

– Рядом.

– Ха! – Терентий прихлопнул по столу корявой, выжженной солнцем рукой. – Батюшка ты мой, а я же самолично бывал в тех местах. Нету же никакого города, ась? Мы с Годиком рыбачили в тых озерах. Ну Годиков, Нестор, кум мой. Он с оттудова. Охотник и рыболов знатный.

Курносый Терентий с взъерошенными седыми волосами пялил влажные от самогона совершенно выцветшие на пастушьих ветрах глаза на Евграфа, ожидая ответа, скреб заскорузлыми пальцами скатерть.

– Олух ты царя небесного, – сказала Алёна. – Тетеря Терентий. Сказано: пропащий. – И Алёна, гордясь своей смекалкой, оглядела сидящих.

Терентий цыкнул на нее единым зубом, будто кнутом корову уважил.

– Угомонись, баба Лунь. С тобой прениев не будет. Учитель пусть скажет.

Алёну за ее белизну так и прозвали в старости. Она только ухнула, но перечить дальше остереглась. Пастух в деревне вроде личность простецкая, но все же это человек наособицу, в одиночестве бродящий со стадом. А вокруг стада издревле так и вьются всякие силы – и людские, и совсем не людские. И пастух со всеми слад находит. Попы, конечно, вроде оборонили жильцов от всякой нечисти древлей. А потом, вот, и коммунисты. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

– Так слышь, Евграф Василич! – продолжил Терентий. – Одне там камни, тина, ольха да кувшинки.

– А угор меж озер видел? – спросил Евграф.

– Ну известное дело. Туда на кладбище мертвецов на лодках перевозят.

– Сейчас кладбище, а четыреста лет назад город и стоял. Вержавск. Со стенами и теремами. И церквями.

Терентий скреб уже затылок, а не скатерть.

– На самой верхотуре?

– Да.

– Куды ж он подевался?

– Поляки разорили.

– Пожгли, выходит, – проговорил Терентий. – Так на кой ляд та лествица…

– Получается наоборот, – вдруг смело встряла белобрысая Лариска. – Китеж был – в водах Светлояра скрылся. От нашествия. Ну от от татаро-монголов. А этот – вознесся.

– Китеж святой город, – сказал дед Дюрга.

Священник вздохнул:

– Един свят град – Иерусалим.

– А что, Захар, – сказала Дарья, – не пора ли проветрить народ музыкой?

Захарию, видно, реплика не пришлась по вкусу, и он продолжал меланхолично есть. Но тут и другие стали просить и требовать музыки.

– До ветру и без музыки можно сбегать, – наконец мрачно изрек Захарий.

Дарья еще сильнее зарделась, беспомощно глянула на Семена. Тот крякнул, подобрался и произнес громко:

– Захарий Залманович! Уж людям не терпится услышать ваш инструмент. Сделайте одолжение.

– Тут и кроме моего имеются инструменты, – сказал Фейгель.

И вдруг стало ясно, что еще немного, и Фейгель вообще откажется играть и будет скандал, то бишь – большая драка. Этот Фейгель был заносчив и неуступчив. Про его выходки слыхали все. Он в самом деле мог вдруг свернуть выступление и умчать свой ансамбль с любого торжества. Правда, обычно делал это втихую, не афишируя. Вроде были они здесь, музыканты, наяривали, но то ли покурить отошли, то ли куда еще – и уже пылит вдали их тарантас на рессорах и на резиновом ходу. Случалось, за ними и в погоню кидались, доходило дело и до мордобития. Но в итоге – все уважали этот ансамбль, трио, а точнее, как все говорили, троицу Фейгеля. И хорошо платили за выступления.

– Чё-т я не пойму, – подал голос Толик Оглобля, – музыки не будет?

– Поисть-попить и приехали, – бормотнула бабка Алёна.

– А инструментарий зачем? – уже грозно вопрошал Толик, напружинивая свою длинную мускулистую шею.

Обстановка накалялась. Но Фейгель оставался невозмутим. Братья Кулюкины тоже. Они вообще помалкивали, работали челюстями, перегрызая свиные косточки, выпивали умеренно, не зная окончательно, что им предстоит на этот раз: играть или уносить ноги.

И тут подал голос поп Евдоким:

– А ведь на подобном инструменте играл Псалмопевец.

Народ повернул к нему жующие лица.

– Давид, – уточнил священник. – И когда царь Саул гневался на кого-то, он просил Давида поиграть. И тот играл, усмиряя нервного царя.

– Нам не усмирение потребно, а веселие! – воскликнул однозубый Терентий, вытирая масленые загорелые пальцы с задубелыми ногтями.

– Неужли плясать надумал старый? – спросила бабка Алёна.

– И спляшу! – с пьяной угрозой ответил пастух, вставая. – Ну, где музы́ка?

Захарий Фейгель покосился на него, глянул на своих ребят и кивнул им.

– Счас, дед, устроим клинскую кадриль ланце тебе, – сказал один из братьев Кулюкиных, тоже вставая, одергивая полы клетчатого пиджака.

И все как будто выдохнули, задвигали стульями, табуретками. Дюрга благодарно глядел на Евдокима.

Но тут произошла какая-то заминка. Словно резко ветер рванул все пространство этого дома, этого праздника.

И это был пронзительный звук трубы со двора.

14

Все на миг затихли.

– Никак архангелы трубят, – проронил кто-то со смешком.

Звук трубы повторился.

– Что за коленкор такой? – вопросил Дюрга властно. – Ну-ка, там, кто, гляньте.

Сеня вскочил со своего места, уже догадываясь обо всем, и подбежал к окну, глянул влево и увидел легкую кавалерию в полном сборе. Всех комсомольцев Каспли и окрестностей во главе с Тройницким. На трубе играл Вася Березкин, шелудивый, золотушный малый с отечными глазами, горбатым носом, похожий на петушка, за что и звали его Галльский Петух, – сперва-то кликали просто Галкиным Петухом, по мамке, но однажды кто-то из приезжих городских, услыхав его кличку, переспросил: «Галльский?» И объяснил, что так кличут французов, и все сразу же решили, что Васька и похож еще на француза-то, с таким шаблоном – сиречь носом, как у батьки, то ли цыганистого, то ли евреистого, а может, и кавказистого, не сразу разберешь. Многие народности тут пребывали в этом видном селе.

И вот теперь этот Галльский Петух в оранжевой жилетке от чьего-то костюма и кепке с лакированным, сияющим на солнце козырьком кукарекал в свою золоченую трубу.

– Горнист! – оповестил всех Сеня.

– Какой такой? – спросил Дюрга.

– Галльский Петух!

– Играть пришел?! – воскликнул кто-то.

– У нас и свой амсанбль!

– Клинскую кадриль ланце мне обещали!

– О, да их тут как тараканов набежало! – крикнула Лариска, выглядывая в окно.

Сеня искал Илью Жемчужного – и увидел его, прячущегося за спины других.

К окну подошел Семен, глянул и, выйдя на крыльцо, оттуда уже, переждав кукареканье трубы, спросил:

– Эй? Чего шумите? Или зайца закидываете? Так раньше надо было.

Вперед выступил Глеб Тройницкий, белокурый и странно при этом темноглазый, высокий красавец в белой рубахе, наглаженных брюках, в городских штиблетах. Он усмехнулся и ответил Семену под хмельком и не только ему, но и всем открытым окнам дюргинского дома, в которых уже виднелись любопытные лица.

– На кулацко-церковную свадьбу закидывать?!

Голос у него был высок и крепок.

Дед Дюрга, услыхав, побледнел, медленно поднялся.

– Что мы им ответим? – крикнул Глеб Тройницкий, обращаясь к своему отряду.

И отряд дружно проскандировал:

Помещик смотрит злым барбосом,

Кулак сопит бугристым носом,

Шипит продажный журналист,

Острит клыки капиталист!

Меньшевичок вовсю ярится!

Вояка белый матерится!

– Так кто они? – вопросил мощно Глеб Тройницкий.

И те отвечали очень слаженно:

Псы, не посаженные в клетку,

Все, кто стоит за старину!

Зло проклинают пятилетку,

Ведут с колхозником войну!

Снова затрубила труба. Народ уже высыпал наружу, тянули шеи, глазея на новое зрелище. Кто-то даже заливисто смеялся, думая, что так она и была задумана эта забава.

Тройницкий руководил своим отрядом, давал им отмашку. И отряд голосами парней и нескольких девчонок отзывался:

– Беднота! Тех, кто поддерживает протянутый к тебе кулак, заставь протянуть ноги!

– Почему помещик и кулак зубы и ножи на коммуниста точат? В гроб хотят уложить? – зычно спрашивал Тройницкий.

И отряд отвечал на диво слаженно, видно, где-то в оврагах долго репетировали:

– Потому что коммунист грудью за крестьянскую волю и землю стоит!

– В Гражданскую кричали: спеши пана покрепче вздуть, барона тоже не забудь! Ну а сейчас?

– И кулачье, кубышку зла, расколоти!

– Что говорил Ильич?

– Кулаки самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплоататоры!

– Что они делали в истории других стран?

– Не раз восстанавливали власть царей, попов, помещиков и капиталистов!

– А что лучше: смерть под пятой капитала или смерть капиталу?

– Смерть капиталу! Смерть! Смерть! Смерть!

Снова взыграла труба. Священник перекрестился.

– Кулак давит?

– Но революционная рука его раздавит!

– Как?

– Вошь!

Семен попытался что-то сказать, но Тройницкий возвысил голос:

– А что есть религия?

И отряд ответил:

– Религия – яд, береги ребят!

– А бог зовет людей уничтожать! – продолжал Тройницкий.

– Таких богов надо сажать! И прислужников туда же!

– Эй ты, религиозный мракобес!

– Не дадим в обиду научный прогресс! Тянет поп к прежнему! Да где ж ему! Долой попа и знахаря! Хватит их кормить, как у свиньи харя их!

– За кем будущее?

– За безбожником!

Рядом с Семеном стоял Дюрга, глядел исподлобья на голосистых ребят и девчат. А они по знаку Тройницкого растянули плакат. И на нем был изображен старик в картузе, с бородкой и черными бровями, – только по этим бровям и можно было догадаться, что нарисован Дюрга. Над ним шла такая надпись: «Духовная свора – кулакам опора». Это был намек на его прошлое старшинство в церкви Николы. А ниже другая надпись: «Колхозами начисто уничтожим кулачество».

Из окна тянулась шея Толика Оглобли, он вращал налитыми кровью глазами, раздувал ноздри.

– Самое… мляха… уже на кулачках пора биться?

Галльский Петух затрубил.

– Стенка на стенку?! – нетерпеливо взревел Толик и выпрыгнул прямо в окно, приземлился на широко расставленные ноги и начал засучивать рукава, обнажая руки будто стволы вязовые.

Кулаки его сжимались и разжимались. Тут же рядом с ним приземлился его двоюродный брат Лёха Фосфатный. Фамилия у него была – Васильев, но он ездил на фосфоритные разработки в Брянскую губернию и привез оттуда несколько мешков фосфоритной муки для удобрения. Он ее называл фосфатной, отсюда и пошло – Лёха Фосфатный. А рожь на удобренной той мукой земле поднялась сильная, на диво, – пусти табун – запутается.

– Эй, комса алая, рачьё вареное! – крикнул приземистый, с широченной грудью кудлатый Лёха Фосфатный. – Чё приперлись? Чё надо?

– А, и Фосфатный здесь! – воскликнул Тройницкий. – Как же это так получается, тов Фосфатный? Вы же колхозник, член сельсовета, умный, можно сказать, агроном.

– Какой я тебе агроном, чего брешешь?

– Все помнят ваш опыт с фосфатной мукой, – отвечал Тройницкий.

– И чего?

– Как же вы оказались на этом кулацко-религиозном сборище?

Лёха Фосфатный огляделся.

– Где сборище? Чего? Здесь свадьба!

– Кулацко-религиозная! – крикнула звонко комсомолка Петрицкая, девушка с широкими бедрами, выпирающими из трико.

Еще на ней была блузка. И на ногах сандалии. Красная косынка. И все. Бабы глядели на нее осуждающе.

– А значит – контрреволюционная! – увесисто гаркнул комсомолец Пантелеймон Полканов, уже и немолодой, с тяжелым подбородком, выбритым, но черным, с тяжелыми руками.

– Вот! – подтвердил Тройницкий. – А значит, это мероприятие есть контрреволюционная оголтелая агитация! Вызов завоеваниям революции и партии. Надругательство над принесенными в борьбе с империализмом, белобандитами, Колчаком, Врангелем жертвами.

– Чё ты мелешь? – подал голос и Семен.

Тройницкий резко обернулся к нему и наставил на него указательный палец, но заговорил не он, а бойкая бедрастая Петрицкая:

– И вы, Семен Георгиевич Жарковский! Вы бригадир! Руководство доверило вам такую должность, не взирая на ваше сомнительное происхождение. А вы организовали это буржуазное действо с попом и кулаком. Видно, и правду говорят, что яблоко от яблони… И от осины не родятся апельсины. И каков поп, таков и приход!

– Да вы толком скажите, чего вам надо? – спросил, спускаясь с крыльца, Семен. За ним сходили и другие гости. Дюрга и священник оставались на крыльце.

И Дюрга уже не обращал на все это внимания, смотрел, щурясь, на небо, на серебристый тополь, где на гнезде всегда сидел один из аистов; а второй подлетал и стоял некоторое время на гнезде-шапке, а потом опускался на освободившееся место – греть птенцов, а другая долгоносая красноногая птица взлетала.

– Прекращения обряда! – ответил Тройницкий.

– Совецкая власть да не дает жаниться? – крикнула Зюзя, и жилы на ее тощей шее вздулись, а янтарные бусы заколыхались, сияя жарко.

– В сельсовете они не расписаны.

– И чего?.. Если сельсовет то закрыт, то прикрыт, то в разъездах?

– С каких это пор я должен испрашивать дозволения на гулянку? – вопрошал Толик Оглобля. – Мое время – гуляю, хочу – лежу на боку.

– В то время как другие перевыполняют планы пятилетки! – крикнул кто-то из комсомольцев.

– В общем! – крикнул Семен, подымая обе руки, но не для сдачи в плен. – В общем и целом – валите отсюдова! Не мешайте!

Тройницкий с улыбкой оглянулся на свой отряд.

И отряд ответил речевкой:

Если тебе комсомолец имя – имя крепи делами своими!

У партии и комсомола одна цель – коммунизм!

Комсомол – школа воинствующего большевизма!

Если партия скажет надо, комсомольцы ответят есть!

Буржуи, под стол! Идет комсомол!

– Шагай вперед, комсомольское племя! – крикнул Тройницкий.

И его отряд из двенадцати человек и вправду двинулся на дом деда Дюрги. Все опешили. Немота охватила гостей. Они с изумлением взирали на это шествие касплянской молодежи.

Да уже Лёха Фосфатный опомнился и снова закричал:

– Стенка на стенку!

И возле него встали его двоюродный брат Толик Оглобля, Семен, и пастух Терентий, матерясь насчет кадрили клинской ланце, тоже встроился. Маловато было бойцов. И тогда пришлось и Сеньке Дерюжные Крылья подойти к своим. Хотя своими он все-таки считал противоположную сторону и был полностью согласен и с их лозунгами, и с их песнями, и особенно с внешним видом. Это и были люди будущего – Вержавска новой эры.

– Какая глупость и дикость, – говорил горестно Евграф, но и он спускался с крыльца, памятуя боевое прошлое.

Но тут его остановил за руку сумрачный Захарий Фейгель.

– Учитель, туда-сюда, погоди. Вместо тебя я ставлю своих ребят.

И он кивнул ловким брательникам Кулюкиным. И те тоже встали в ряд. Фейгель отвел за руку жениха обратно на крыльцо да там и остался сам. И то верно. Если покалечат его музыкантов, он отыщет и натаскает других. А самого Фейгеля прибьют, что тогда?

Подбежали как раз парни Прокоповы, Никита и Валя, они припозднились на свадьбу, так как ходили в поселок к хворому отцу в больницу, его зашибло телегой на спуске, ребра переломало. Но вроде в себя Прокоп пришел. Оба были в белых напускных рубахах, подпоясанных кожаными ремнями, в хромовых сапогах, но сами-то они были разные: Никита на два года старше, шире, темнее как-то, Валя высокий, кадыкастый, веселый. Они сразу уловили стержень момента, набычились и сжали кулаки.

– Нашего полку прибыло! – крикнул Терентий.

– А чё за полк? – спросил Валя, окидывая взглядом стенку комсомольцев.

– Известное дело, Вержавский! – ответил находчивый пастух и цыкнул одним зубом.

Как это он умудрялся такой фокус выкидывать.

– Так что, уже мятеж? – как-то оторопело спросил Никита.

А может, и в шутку. Но Тройницкий услыхал и подхватил:

– Вот оно! Вот контрреволюционная суть ваша!..

– Вашу мать!.. – заругался в ответ Терентий, видимо, не расслышавший толком.

И тут Тройницкий остановился и закричал:

– Стойте! Молодые строители коммунизма не будут участвовать в ваших темных звериных забавах прошлого!

И он обернулся к своему отряду и, вздернув подбородок, возгласил:

– Мы не будем на кулаках биться! А станем…

– Учиться, учиться и еще раз учиться! – хором ответил отряд.

– Так говорил Ленин!

– И работать станем так, чтоб нам спасибо товарищ Сталин сказал! – прогремел отряд.

Снова заиграл горнист, и комсомольцы стройно отступили на шаг, на второй, на третий, на четвертый. Их слаженность и уверенность завораживали. Деревенские ведь знали этих всех ребят и девушек. Знали их прозвища, слабости. Но теперь с изумлением понимали, что перед ними какие-то совсем другие, действительно новые люди, какие-то особенно стройные, подтянутые, в чистой одежде, умытые и причесанные. Даже Мишка Ширяев, по кличке Хаврон Сладкоголосый, со своими раздутыми ноздрями в вечно засохших козявках, с пухлыми щеками, всегда покрытыми какими-то хлопьями, – даже и он был на диво умыт и опрятен. Вроде та же мешковатая фигура, и серое лицо, волосы на прямой пробор, вислый подбородок, и левый сапог, как обычно, с заплаткой, – а вроде и не он уже, а какой-то его двойник. Да еще и говорун отменный. И туповатая Глашка Лаврентьева туда же: ведь только и может, что семечки лузгать да гы-гы-гы, гы-гы-гы! Слов двух связно не скажет, все блеет овцой: э-э, мэээ, самое. А вон – глаза коровьи ее так и горят, и с речевок не сбивается. От алой косынки вся сама алая, решительная. Где-то Тройницкий раздобыл для своих комсомолок одинаковую алую материю.

Короче, новые люди и есть.

Так это все вдруг увидел Арсений Жарковский, внук Дюрги, кулака – то ли, как иные утверждают, крепкого крестьянина.

У них, у этих ребят и девчат из отряда Тройницкого, была какая-то другая цель, не то что у остальных, хоть у Семена, хоть у Дюрги. У Дюрги одно – достаток. И любимая поговорка у него: «Шелк не рвется, булат не сечется, красное золото не ржавеет». У комсомольцев цель где-то выше… Тут мелькнула мысль о сказанном про Вержавск – небесный. И он отыскал взглядом шкраба-землемера на крыльце рядом с Фейгелем в черной фетровой шляпе. Адмирал-то здесь, по эту сторону. Сеня вздохнул тоскливо. Все тут переплелось и запуталось, как в том романе Льва Толстого про кинувшуюся под поезд…

Наконец Лёха Фосфатный обрел дар речи:

– Алё! Куда ж это вы? А сопатки почистить об мой кулак? Слышь, Хаврон!

И он потряс кулаком.

– Стань к дереву и бей! – крикнула ему бедрастая Петрицкая.

– А с тобой, Прошка, я бы станцевал! – вдруг улыбнулся Лёха.

– Клинскую кадриль ланце! – вспомнил Терентий.

– Ребята! – позвал своих Кулюкиных Фейгель.

И оба взошли на крыльцо, а потом все трое исчезли и через недолгое время снова появились, неся свои инструменты. Стоявшие на крыльце посторонились. Тут и отступающий отряд при виде гигантских гуслей приостановился. Обычная реакция. Хотя все касплянцы видели этот инструмент не раз и слышали. Но невольное любопытство арфа всегда вызывала. Музыканты встали в сторонке от крыльца. Федька пробежался пальцами по кнопкам яркого небесно-голубого баяна с надписью «Братья Киселевы. Тула». Колька положил подбородок на деку скрипки и попробовал смычок. Фейгель пристраивался у своей арфы. И вдруг резко провел рукой по струнам.

Вмиг стало очень тихо. Все замолчали. Даже черный петух на дворе Дюрги. И Галльский Петух тоже.

Захарий Фейгель передернул плечами, как бы вскидывая черные крылья, дернул бородой, клюнул воздух, все бледное лицо его перекосилось, глаза заморгали, губы затряслись – этот его всегдашний тик тоже вызывал удивление народа, и еще через миг музыка родилась на этом дворе на угоре с желтыми цветами, с серебряным тополем, в некотором отдалении от льющейся среди лугов речки Каспли.

Но что это была за мелодия. Вовсе не кадриль! А что-то вроде гимна какого-то. Собравшиеся брови сводили к переносицам, стараясь, разобраться. И вдруг кто-то выкрикнул из комсомольцев:

– «Вперед, заре навстречу»?! Наш марш?!

Но Тройницкий на воскликнувшего грозно прикрикнул:

– РАПМ уже выразил свой протест! Это неметчина, похожая на «Боже, царя храни»!

– А товарищ Рапм сам немец? – переспросил тот комсомолец.

– Это не один, а много товарищей! – драл горло, стараясь заглушить музыку, Тройницкий. – Российская ассоциация пролетарских музыкантов!

– А мы музыканты крестьянские, туда-сюда! – невозмутимо восседая на принесенном по приказу бабы Устиньи Сережкой стуле, белея зубами в черной бороде отвечал Фейгель, продолжая насылать своими длинными крепкими пальцами волны странных звуков на собравшихся. Братья Кулюкины не отставали.

– Требую прекратить! Этот политический маневр! Контрреволюционный выпад! Троцкистский уклон.

– Музыке все равно, туда-сюда, – отвечал ему Фейгель, сумрачно синея озерными еврейскими касплянскими глазами.

Музыка внесла раскол и замешательство в ряды комсомольцев. Кто-то недоумевал: как же так, это ведь гимн ВЛКСМ?! Тройницкий вновь ссылался на товарищей РАПМа. Ему эти сведения передали недавно из обкома, запретив исполнять гимн на собраниях.

– А и то правда! – воскликнул Терентий. – Вроде «Боже, храни»!

И он сдуру – захмелел уже – начал козлиным голосом подпевать:

– …ца-а-рствуй нэа слэа-а-а-фу… нэа-а-а слафу нэ-а-ам!.. – Он закашлялся. – … нэа страх врагам! Цэ-а-арь прэ-а-авославный… – Снова зашелся в кашле.

Но тут вдруг его поддержал бабский голос. Все глянули с каким-то неподдельным ужасом. Это из окна высунулась белая, как привидение, баба Алёна. Голос у нее был не так силен, но неожиданно ясен, чист, хотя и дрожал. И она пела:

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли!

Гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю —

Всё ниспошли!

Правда, поначалу совсем не попадала в такт музыке, да и музыка-то была все-таки другой, зря этот РАМПа или как его… донос строчил. Но разве устоишь, когда всю страну проняло недержание. И музыканты понемногу начали сами сбиваться да и вскоре пошли за бабкой Алёной, не умолкавшей, хотя кто-то сзади ее дергал, пробовал оттащить от окна. Но она вцепилась в подоконник и пела:

Перводержавную

Русь православную,

Боже, храни!

Царство ей стройное,

В силе спокойное!

Все ж недостойное

Прочь отжени!

Лёха Фосфатный с Толиком Оглоблей захохотали.

– Слышь, Глебчик! Отженись от нашего мероприятия! Не нужон тут еще жених. Свой имеется!

– Прочь отженись!

И бабку Алёну наконец утащили. Музыканты перестали играть, весело переглядываясь.

– Что ж! – крикнул Тройницкий с утроенной силой. – Смеется тот, кто последний. А этот акт белогвардейской агитации вам зачтется по первое число. Попомните еще! И не раз пожалеете об этом глумлении над святынями советской власти и о своем подлом пособничестве. Все! Все!

И он махнул Галльскому Петуху, и тот поднял трубу, затрубил. Отряд двинулся со двора кулацкого.

– Куды ж вы? А кадриль? Прошка, подь сюды! Поверчу тебе, покружу! – закричал Лёха Фосфатный.

И музыканты и в самом деле заиграли клинскую кадриль. Может, даже ланце.

15

О пении «Боже, царя храни» на свадьбе в Белодедово на следующий день знала вся Каспля. Событие обрастало подробностями. Говорили о грандиозной драке, побоище с дрекольем, ножами и маузером, выхваченным Тройницким. О том, что гости пели хором «Боже, царя храни» под музыку Фейгеля и его Кулюкиных, а пьяный кулак Дюрга палил из обреза сперва в воздух, а потом по комсомольцам. И то случилось неспроста. Давно ходили слухи об интервенции то ли со стороны Англии, то ли Франции, а может, опять неуемной Германии. Интервентов ждали. Многие – с надеждой. Потому, что они должны были ликвидировать колхозы, налоги, паспорта, выпустить из лагерей сидельцев ни за что, священников, которые смогут снова служить в храмах. Церквям вернут все отнятые ценности. И снова крестьянин начнет себе пахать, да сеять, да жать, косить луга, ездить на ярмарки и торговать сметаной, творогом, хлебом, яблоками, лошадьми, телятами. Земля-то, она добрая, отзывчивая, даже такая скудная, как смоленская. Хоть и говорили даже в былинах: смоленские грязи – а все равно трудолюбивым рукам она дает многое: и хлеб, и лен, и картошку, не говоря уж о капусте, огурцах, репе. Сказывают, до Смутного времени, до анчихриста того Гришки Отрепьева, смоленский крестьянин куда как зажиточен был. Средняя семейка володела несколькими лошадьми, коровами, десятком овец, множеством птицы. На смоленском торгу все находило сбыт, там же немец всегда крутился, литва, поляк, и меха, мед, творог, молоко, зерно все грузили на кораблицы и подводы и увозили восвояси, кто до Киева и даже дальше, кто до Риги, кто в Литву, кто в Польшу.

А как явился на Русь анчихрист тот Отрепьев, так и подрезал крестьянину смоленскому жилы-сухожилия. Так и начала запустевать земелька наша. Покатился голым камнем голод. И большевики его наддали тараном.

Чего только ни придумывали. Слухи – яркий образчик народного творчества.

Шептали, что Дюрге и его Семену со шкрабом Адмиралом в обмотках пришла депеша, в коей сказано, мол, скоро. Вот оне и забузили. А что? Смоленщина-то вблизях западных соседей. Сразу и ломанутся. Да у них же и техника какая! Железные крепости с башнями и пушками ездиют, огнем поливают и болванками-свинчатками. Да еще еропланы казнь египетскую несут: саранчу, зараженную холерой, крыс, больных тифом, птиц с чумой в клюве. Тут, правда, возникали споры. Мол, как же так? Кому ж оне погубители? Коммунистам с ОГПУ или всему народу? Саранча ж или, к примеру, крыса выбирать не станет, не стребует партбилет?

Говорили, что в березнячке у Дюрги склад оружия, винтовок и пулеметов. А его внуки и внучки по окрестностям уже вывешивают какие-то знаки. Что, мол, тута свои. По нам не бейте.

Сенька как то услыхал в школе, так покатился со смеху.

Но остальным скоро стало не до смеха.

Три дня спустя был замечен направляющийся в кабинет к Тимашуку ансамбль Фейгеля в полном составе. В коридоре они ожидали, входя по очереди. А еще через четыре дня состоялось колхозное собрание, на котором был поставлен вопрос об исключении членов Софии Жарковской и Семена Жарковского за участие в церковно-кулацком мероприятии с пением преступного гимна «Боже, царя храни» и контрреволюционными лозунгами, подрывающими веру людей в колхозы и советские партийные органы и призывающими в прошлое во главе с запятнавшим свою репутацию шкраба Евграфом Изуметновым, в некий монархический религиозный центр Вержавский, сопровождавшемся обильным распитием хмельного напитка, добытого преступным путем самогоноварения, и возложением на главы жениха и невесты венцов, а также проявлением агрессии в отношении комсомольских лиц, пытавшихся образумить зарвавшихся членов колхоза и воспрепятствовать проявившемуся бело-бандитскому куражу вкупе с возобновлением отправления культа, названного вождем мировой революции труположеством, то есть бракосочетанием с трупом, что является омерзительнейшей гадостью…

Семен потом рассказывал обо всем этом Устинье и Дюрге. Фофочка со слезами в глазах только кивала растерянно. Сенька слушал.

– А я что вам говорил? – спросил Дюрга. – Это и есть – колхозия. Вроде и наш былой деревенский сход, мир. Но мир, перевернутый с ног на голову. Где это видано, чтобы свадьбу воспрещали играть?.. Ну помешшик и мог до шестьдесят первого девку отдать куда против воли, парня в солдаты забрить. Так оне же коммунисты? От народа вроде власть? Или от Ирода?

– Что же решили? – спросил Евграф.

– Дали нам слово. Я все по пунктам доложил. Что, да как да почему, и кто тут виноватый.

– Песню-то пела старуха, она, Алёна, уже из ума выжившая, – сказала Фофочка.

– Да ишшо и клюкнула малиновочки! – напомнила Устинья. – В голове у старой и вовсе помутнелося… А первый кто запел, я знаю.

– Кто? – спросил Семен.

– Терентий. Оный и есть зачиншшик.

Семен плюнул и выругался.

– Дурак старый!

Сенька со страхом ожидал продолжения. Если Фофочку прогнали из колхоза…

– И что? – вопросил сурово дед. – Взашей?

Сеньке почудилось, что дед так и хочет услышать утвердительный ответ. И он чувствовал, что сейчас не выдержит и заорет благим матом да бросится прочь – и навсегда из этого старого дома, прочь от дедовых поговорок, придирок, вон из душного мира, в основе коего то ли смертоубийство на большой дороге, то ли подачка купца, что одинаково, на самом деле, противно. Сенька сам построит свой мир, свою судьбу. Сам, своими руками и своим разумом, знаниями, упорством, мечтой.

Ему аж жарко сделалось, и он рванул ворот рубахи. Сердце билось.

– Половина народа колебалась, другие и готовы были дать нам под дых, ну как обычно, – заговорил Семен.

– Это тоже любит русский человек, – согласился Дюрга. – Пущай ближнему похужеет, мне, глядишь, какая выгода выгорит, анбар там али что.

– Не знаю, – сказал Семен, – ежли б голосование так и состоялось, то…

– А тут вызвались Алексей да Анатолий! – не утерпела Фофочка.

Дюрга требовательно и пронзительно взглянул из-под смоляных бровей на нее.

– Хто такие?

– Да Лёха Фосфатный и Оглобля, – объяснил Семен. – Да. Выскочили как яичко ко Христову дню. А мы же, говорят, тоже члены и там были. И всё видели и знаем. Это, говорят, была провокационная агитвыходка Тройницкого. Но выходка против чего? Против любовного решения советской девушки Нюры Леонович.

Дюрга поднял брови, Устинья, та аж рот разинула от любопытства. Семен усмехнулся, почесал нос, закинул волосы назад.

– Я и не ведал про то. А бес Лёха владел всей полнотой слухов…

– На что ж он и женат на Сороке, – с невольной усмешкой заметил Дюрга.

– И выяснил всему собранию ситуацию. Безыдейную. Нюрка Леонович слюбилась с музыкой. Сиречь с Кулюкиными.

– То есть… чево? – не понял дед. – С кем?

– С обоими, – разъяснил Семен и для убедительности показал два пальца: – С двумя.

Дед почесал затылок и хмуро посмотрел на Фофочку.

– Истинно, – сказала Устинья, – истинно последние времена настают.

Дюрга поморщился и лениво повел ладонью.

– Да ладно тебе. Бывало на деревне чего и похуже. Уж эти-то нравы всегда омут мути, и оно к лучшему, что муть, а то как рассеется… каких только див дивных не узришь… – Замолчав, он покосился на Сеньку с Варькой и откашлялся в кулак: – Кха! Кха!..

– И они внове порассказали картину. Все и впрямь заиграло иначе. А под конец Тарасов открыл всем глаза и на них самих, на Лёху Фосфатного и Оглоблю, мол, оне же тоже участники, что же, давайте и их голосовать. Всех так всех. По справедливости революционной. Ну и всё. Я-то, может, с Фофочкой и невелика потеря для коллектива… – Семен вздохнул. – А где они таких мастеров сыщут, как Фосфатный да Оглобля? Кто на лету ремонту способен подвергнуть хоть сеялку, хоть мельницу, хоть трактор? Фосфатный да Оглобля. Неспроста же их зовут Мазутными. Целыми днями как черти ходят. И всё, судилище-рядилище забуксовало и захлопнулось. Не стали даже голосовать совсем. Сняли вопрос. А в резолюции сообщили, что дело касается сердечных и запутанных сторон и вопросов и требуются дополнительные усилия по разматыванию клубка и расследованию этого касплянского четвероугольника с последующим отделением плевел от зерен и вообще с разреживанием сорняков…

Шкраб Евграф усмехнулся в усы. Фофочка вздохнула и промолвила:

– Нюрка нас и спасла от прополки.

Дед Дюрга угрюмо крутил ус, хмурился, качал головой.

– Не-е-т. Это не спасение, – заключил он, – а только… – тут он подхватил с пола тыкавшегося в его ногу серого котенка, усадил на колено, стал гладить большой заскорузлой ладонью и закончил: – просрочка. Потопление впереди.

– Осподь с тобой, Георгий Никифорович, – откликнулась Устинья. – Что такое бурчишь.

Дед молчал, и все зачарованно глядели на котенка и на его руку.

Все это время Фофочка и Евграф оставались не расписанными в сельсовете. Председателя им однажды все же удалось застать на месте, но тот сослался на то, что кто-то спер печать и сейчас отправлен запрос на изготовление новой.

– …Да и так ли уж вам это необходимо? – напоследок поинтересовался председатель. – Говорят же, вас венчал Евдоким?

Фофочка возразила, что не было такого, выдумки, и вне храма такое не положено вообще.

– Постойте, но венцы-то были?

– Да девки сплели из одуванчиков! – ответила Фофочка. – Так, ради забавы.

– Забавы, говорите? – переспросил председатель, постукивая крупными пальцами по столу с чернильницей, перьевыми ручками, папками, бумагами.

Фофочка кивнула.

– Только от этих забав разит… – председатель немного подумал и нашел нужное слово: – ладаном!

– Да не, пахли медом, – сказала Фофочка.

– Ну-ну, и село теперь гудит ульем после вашей провокации.

– Перестаньте, – сказал Евграф хрипло, он простудил горло, напившись ледяного кваса наутро после свадьбы. – Это же глупости какие-то, в самом деле. Какой-то град Глупов, а не село Каспля.

Председатель тяжело посмотрел на него своими отечными глазами, качнул вторым брито-синим подбородком и погрозил ему пальцем:

– А вам, тов Изуметнов, не советую нас оглуплять примерами из старорежимых книжек. Читали мы вашего тезку! Как критик царизма он хорош. Но полностью в прошлом. – Председатель помолчал и вдруг навалился полной одышливой грудью на стол и, вращая глазами в мешках, негромко и внушительно проговорил: – Положение твое шаткое и уже почти несвободное. – Он резко распрямился и добавил: – А пока, товарищи, свободны.

Выйдя от него, Евграф сказал Фофочке, что председатель перепутал у Щедрина отчество с именем. Фофочка посмотрела на него сбоку.

– А как?

– Михаил Евграфович.

Фофочка улыбнулась невольно.

– Чем-то чудно твое имечко-то.

Тот кивнул, покашливая и морщась.

– Ну да… В армии смеялись: мол, Граф Позумент… А на самом деле кхм… кхм… Греческое имя. Значит… письмо.

– Письмо?

– Графо – сиречь пишу… Письмо кому-то… кхм… кхм…

– Письмо, – повторила Фофочка. – Надо править это письмо, а то, вон, буковки уже поплыли.

– Мед пил, водку пил…

– Подорожника заварить. Али такое не принимаете, Граф?

Шкраб передернул плечами.

– То Адмирал, то Граф… Аз есмь обычный человек… кхх-кха…

Фофочка с сомнением взглянула на него, покачала головой и ничего не ответила.

Дюрге они передали разговор с председателем. Гадали, что означают его последние слова.

А ответ явился ночью.

16

Вдруг забарабанили отдаленно… В ворота? И никто толком сообразить не успел, кто услыхал, проснувшись, как уже ударили прямо в дверь, а потом и в окна, – значит, без спросу перелезли забор, сами отворили ворота. Кто такие еще? К окну прошлепала босыми ногами Фофочка.

– Люди какие-то…

К ней подошел Евграф в белом исподнем, спросил через стекло:

– Что такое?

– Актив! – крикнули с улицы. – Открывайте, Жарки!

Тут к окну приблизился, тяжко ступая по скрипящим половицам, Дюрга, отстранил рукой и Фофочку, и зятя. Всмотрелся и выругался.

– Пропасть… зараза… Дёмка Порезанный?!

Он велел Фофочке зажечь лампу. Взял ее и пошел в сени. Евграф за ним. Сенька уже прилип к окну, скашивая глаза. Дюрга открыл дверь, поднял лампу, освещая пришедших. Кроме Порезанного там были Ладыга и комсомолец Хаврон и еще двое, стоявшие поодаль.

Дёмка Порезанный приложил ладонь к раздвоенному козырьку милицейской фуражки.

– Актив, Георгий Никифорыч!

– Чего надо? – тяжело сопя, спросил Дюрга.

– Покудова ничего такого, кромя отписи, – сказал Порезанный.

– Какой еще отписи?

– Отписи про твое нажитое имущество, стоящее и ходящее, а также дом, – отвечал с некоторой запинкой и легким дрожанием Дёмка.

– К чему это? – спросил Дюрга. – Имущество-то нажито мною, а не тобою, Дёмка.

– Демьян Гаврилович, уполномоченный, – с вызовом поправил Дёмка Порезанный. – А как оно нажито, я получше иных каких знаю. В моем праве тут и распоряжаться.

– Чего? – опешил Дюрга.

– Того, – ответил смелеющий Дёмка. – Пошли, ребята. Отступи, Георгий Никифорыч. От греха. Ты сам знаешь, что с прошлого года задолжал по индивидуальному обложению.

– Уродилось менее, чем надо, – сказал Дюрга.

– Ха! А на свадьбу кулацко-церковную хватило? – высунулся Хаврон.

– Так по второму кругу обложили-то, – напомнил Дюрга.

– Государство испытывает нужду в зерне.

– Осенью все отдам, коли уродится рожь…

– Стойте! – сказал Евграф. – Но на каком основании вы ломитесь в чужой дом? Что за право такое? Кто дал?

– Кто дал, тот и взял. Взял власть и дал, – ответил комсомолец Хаврон. – Покажите ему бумагу, Демьян Гаврилович.

Дёмка молча полез в командирскую сумку, сшитую из дерюжины, и достал папку, раскрыл ее. Евграф хотел взять лежавшую там бумагу, но Дёмка его остановил:

– Читай так, не трожь!

Евграф взял у Дюрги лампу и посветил в папку.

– Что там? – спросил Дюрга.

– Приказ произвести опись вашего имущества, – ответил Евграф.

– Чей наказ?

– Сельсовета.

– Подписи, печати? – уточнял Дюрга.

– Имеются, – подтвердил Евграф.

Дюрга молчал, тяжко переводя дыхание, словно уморился на трудной работе.

– Ну, нам тут некогда проклаждаться, – сказал повелительно Дёмка, – да комарье кормить. – И он звучно припечатал на шее комара.

Комары и вправду звенели вокруг и ныли.

– Погодь, – сказал Дюрга, – приходи днем, по-людски, а не воровским обычаем.

– Это уж сельсовету и нашей партии виднее: когда и как, кого и где, – сказал комсомолец Хаврон.

– Но… дай хоть бабам-то одеться…

– А то мы баб не видали! – отрезал Дёмка и пошел прямо на Дюргу.

– Не пушшу! – рявкнул тот, раскорячиваясь.

Дёмка обернулся к своим и приказал:

– Давайте.

– Стойте! – снова сказал Евграф. – Георгий Никифорович, это бесполезно, поймите. Ни к чему не приведет. Только все хуже…

– А ты не с ними ль заединщик?! – спросил, отдуваясь, Дюрга.

– Георгий Никифорович, вы же знаете, что нет.

– Да?.. Но кто оне такие есть? Где представитель власти? – не сдавался Дюрга.

– Мы и есть представители, – пробовал чеканить, но как обычно, чуть шепелявил из-за порезанных губ Дёмка.

– Фуражку драную с чужой балды нацепил и думаешь, власть? – прорычал Дюрга.

И тут Дёмка взбесился, захрипел, рванул на боку что-то, и все увидели в отсветах лампы маузер.

– Не токмо фуражка, а ишшо это! Видишь? Гляди! Гляди, морда разбойная, долядудинская! Жидомор, маклак, варяг, мироед!

Дюрга молча глядел. А Дёмка наступал, как-то странно сутулясь, выставив одно плечо вперед, вытянув голову, и во всей его фигуре чувствовалась легкость, затаенная сила, хотя лет ему было немало и за спиной батрацкая, а в былые годы запойная жизнь. Но тут его как будто подменили. Откуда что взялось.

Сенька даже оскал его зубов увидел из окна, и ему стало не по себе, коленки затряслись.

И дед Дюрга отступил. А как увидел тех двоих, приблизившихся по оклику Дёмки, то и вовсе сошел с крыльца и сел в исподнем и босой на скамеечку под окном, опустил голову. Скоро и все другие обитатели дома их увидели. Это были Лёха Фосфатный и Толик Оглобля. На удивленный призвук Фофочки Толик Оглобля хмуро сказал:

– Мы ведь в активе. А тут… этими… Лёха?

– Понятыми, – чуть слышно ответил Фосфатный.

И началась опись. У пришедших с собою кроме лампы со свечкой внутри и керосиновой имелась даже электрическая лампа шахтера. Фофочка и Устинья, Варька поспешно одевались, а Дёмка велел комсомольцу проследить, что именно они надевают и сколько, а то, мол, было такое, когда описывали Каменцева, бабы его напялили на себя по нескольку юбок, кофт, платками пуховыми и шелковыми обвязались, ну чисто матрёшки, едрит их в душу мать!

Такой же однодворец, как и Дюрга, Каменцев был из Хохлова, что за Жереспеей. И также умудрялся долго держаться в стороне от раскулачиваний двадцатых годов, от колхоза. И вот, выходит, его тоже достали.

Сеньке это не понравилось, и он заступил между Варькой и комсомольцем.

– Чё лезешь, малый? – спросил Хаврон, пытаясь его отодвинуть.

Но Сенька набычился, а был он мускулист, не только благодаря вечным трудам под недреманным приглядом Дюрги, но еще и из-за дополнительных тренировок на турнике в школе. Он ведь готовился стать летчиком новой страны. Хаврон надавил сильнее, но так и не сдвинул упорного юнца, и тогда начал светить на Устинью, Фофочку. И Сенька не знал, кинуться ли ему на Хаврона и отнять у него лампу или… И тут он получил хорошую затрещину, аж в глазах затемнело. Глянул – то был Ладыга в расстегнутой шинели, хотя весенняя ночь была теплой. Ладыга в свое время служил, после семнадцатого дезертировал, был призван на Гражданскую и снова дезертировал и как-то ему это сошло с рук. Да, он смыл кровью свое дезертирство, когда остатки банды барона Кыша совершили ночной налет на продсклад в Каспле, а он как раз заночевал у родственника, сторожа, и пришлось ему перехватить ружье у старика и отстреливаться. И так ловко, что налетчики не смогли ворваться на склад, а сторожку всю продырявили, но только ранили в ногу Ладыгу. И, услыхав, как спешит по селу подмога, свернули наступление, поворотили лошадей да и ускакали.

– Никшни, пострел! – вякнул Ладыга.

– А чего… – пробормотал Сенька, пошатываясь, – чего… пялиться?

Ему было обидно. Ведь на самом деле даже Дёмка Порезанный вызывал у него больше уважения, чем Дюрга. Да, Дёмка сумел осилить свое прошлое, пьяным в пыли не валялся, взялся за ум, включился в бригаду колхозных плотников, вступил в партию и в конце концов стал секретарем партячейки. Новая власть подымала людей буквально из ничего. И глаза у этих людей загорались. Ладыга – был дезертир, а стал актив, то есть в авангарде. Склад отстоял, кровь пролил за общее дело.

И Сенька отвернулся, сцепив зубы, удерживая слезы злости и обиды и непонимания текущего момента борьбы.

Дёмке попалась под руку настоящая командирская сумка, с застежками, из толстой рыжей коровьей кожи, и он молча повесил ее себе на плечо.

Варька, уже одевшаяся, это заметила и шепнула Евграфу. Тот увидел и приблизился к Дёмке.

– Это вообще-то моя.

Дёмка бегло взглянул на него, копаясь в сундуке обочь печи.

– А ты что здесь, квартирант? Под единой крышей кулака – все кулаки. Конфискуется.

– Да почему? На каком…

– …на таком, что здесь имеются бумаги, карты.

– Это мои записи исторического плана. А карта – на ней отмечены памятники древности, путь из варяг в греки, древний город Вержавск.

– В ОГПУ это все расценят, что за отметины, и куды путя, и что за греки, ха-ха, – просмеялся Дёмка.

– Дожили… – бормотала Устинья, ходившая тенью за Дёмкой, Ладыгой.

– Эт верна! – согласился Дёмка. – Пожили-то вы жирно. Пора и честь знать. Портитя всеобщую фотокарточку населенной нашей местности. Как прыщ это поместье на угоре. Сколь можно терпеть-то? Истечение гною кулацкого. Дюрга ваш последний кулак и есть. Мог бы и посоображать своим кумполом. А не свадьбы учинять тут.

– Но… но… – подала голос Фофочка, – что же у нас такого кулацкого? Нету ведь никаких признаков. Корова одна, свинья, птица, три овцы, баран…

– А лошадь уж зарезали? – вдруг подал голос Толик Оглобля.

– Нет… но… да… и пускай лошадь. И что же…

– А то же! – рявкнул Дёмка.

– Нет… погоди, Демьян…

– Демьян Гаврилович!

– Хорошо, Гаврилович.

– Демьян Гаврилович.

– Демьян Гаврилович, – покорно повторила Фофочка. – У меня… у меня имеется вопрос… как у колхозницы.

– Ну? – спросил Дёмка, оборачивая к ней темное лицо.

Фофочка проглотила слюну, оправила спутанные со сна волосы.

– Это что же, решение всех? Ну всеми принятое?

– Чево?

– Вот включить Дюргу… Георгия Никифоровича в список?

– Какой список?

– Известно какой, кулацкий. Это… это по голосованию? По большинству?

Дёмка надвинулся на нее и заговорил ей прямо в лицо:

– Я-то знаю всю подноготную этого элемента. По три-четыре батрака держал? Держал. Целое стадо скота содержал? Было! А его сынок Андрюха? Твой муженек? Целые стада скупал у населения, оманывал, ни за что брал тёлок, бычков, за хрен собачий…

– За деньги или зерно, – возразила Фофочка.

– Ай! – отмахнулся Ладыга. – Знамо дело, за грош! И потом торговлю в дому открывал. Купец! Клоп на теле крестьянского труженика и пахаря.

Тут кровь снова бросилась в лицо Сеньке, речь-то шла о его отце, георгиевском кавалере, бившем немца… Он-то не дезертировал, как Ладыга, оставшийся в живых. И Сенька не утерпел, да и затрещина еще горела на его затылке:

– Батька немца бил! А не распускал тута руки!

Ладыга наставил на него уголья глаз, они и так-то посверкивали, а сейчас в отсветах ламп и вообще рдели, будто их вздувала тысяча чертей.

– То была война империализма с империализмом. Хышник суприв хышника, малец. Засеки и заруби себе на носу. И впредь не лезь в разговоры взрослого поколения.

– И помним, что Дюрга был активным членом церковного совета, помним, а то как же, – продолжал Дёмка. – Он и на свадьбу труположного попа притащил, Евдокимку.

– Тебе не позвал, – проронила нечаянно Устинья.

Дёмка тут же круто развернулся в ее сторону.

– А ты, вошь старая, пердунья вонючая, возьми онуч и помалкивай в него, ясно?! Не отравляй тут смысл чужих речей.

– Демьян Гаврилович, – укоризненно сказал комсомолец Хаврон.

Тот глянул на него.

– Не стоит вовлекаться в темные речи старого мира.

– Так старуха эта и вовлекает! – откликнулся в раздражении Дёмка.

– И совершает это специально, – объяснил комсомолец. – Что есть провокация.

– Именно! – воскликнул, осклабляясь, Дёмка, и снова вернулся к теме. – Так что мое заключение таково: бывших кулаков не бывает. Кулак он до мозга костей отравлен кулачеством. И место ему – на Соловках, у студеных морей. Так же считает и партия, руководство, объявившее последнее и решительное наступление на кулачество и ликвидацию его как класс уже не сегодня и не вчера, а даже несколько лет назад!.. Эй, Михаил Ширяев, ну-ка скажи.

И Хаврон тут же откликнулся, зачастил, будто на дворе и не глубокая ночь, будто вокруг не растерянные, кое-как одетые люди, а некоторые – Евграф и Дюрга – не в одном исподнем, будто он в избе-читальне или школьном классе:

– Несколько лет мы, советская власть рабочих и крестьян, цацкаемся тут с этими ярыми прыщами! Другой же нарыв сумели ликвидировать? Смоленский! Прочистили свищ губернских, партийных, профсоюзных, комсомольских организаций, советских органов власти и государственных учреждений. Эти действия были направленные на подавление оппозиции, против нэпа из числа социально чуждых и тех, кто сросшихся с ними.

Хаврон раньше был молчалив, слова не вытащишь, но с ним произошло настоящее чудо, как говорила Анька, мол, был косноязычный, будто Моисей, а стал как Роман Сладкопевец. Она объяснила Сеньке с Ильей, кто это такой был – один неумелый певчий в Константинополе, однажды осрамившийся на праздничном богослужении в присутствии патриарха и императора. А домой пришел, взмолился в полном отчаянии, и вдруг явился ангел со свитком и приказал его съесть, Роман проглотил свиток – и запел так, что ему и дали это прозвище. С легкой Анькиной руки Мишку Ширяева и стали кликать Хавроном Сладкоголосым. Аньку это тоже поражало, все эти превращения окружающей жизни и окружающих людей. И она говорила слышанное от батьки своего Романа, да, по совпадению и бывшего священника так звали, как того певчего, что Бог избирает неразумных, чтобы устыдить мудрецов, и слабых, чтобы усовестить сильных, униженных и презренных, нестоящих, чтобы обратить в прах стоящих. И ее отец еще говорил, что ему кажется, будто рано или поздно что-то такое откроется, свершится немыслимое, а именно: большевики обратятся. Ведь они, по сути, как первые христиане, что хоронились в пещерах палестинских. И только по дьявольскому наущению получили власть… Правда, тут Сенька сказал, что и попы ведь были при власти, разве нет? Что ж, и их, выходит, дьявол вывел из пещер тех палестинских? У Аньки ответа не было. А у своего отца спросить она не решилась. У Дюрги Сенька тоже не спрашивал, зная, что тот может и перетянуть чем.

А Хаврон Сладкоголосый продолжал, пуча глаза:

– Тов Сталин давно призвал ликвидировать кулачество как класс, сломить его сопротивление и ликвидировать! Напрочь и начисто! Как прыщ удаляется, а место прижигается спиртом. У нас теперь есть, говорил он, материальная база для замены кулацкого производства производством колхозов и совхозов. Это вам не двадцатый год, не нэп, когда кулачество имело силу. Даешь сплошную коллективизацию! И нечего плакать по волосам, снявши голову. Но что же? Вот перед нами это кулацкое хозяйство все еще лежит, как громадная голова из сказки Пушкина «Руслан и Людмила». И дует, дует на нас тлетворными ветрами, заражает всю округу. – Хаврон даже поморщился и нагнул башку, будто и впрямь сопротивлялся ветру из сказочной головы.

Все присутствующие невольно оставили свои дела и стояли, смотрели и слушали.

– А мы? – вопросил Хаврон Сладкоголосый. – Мы только и делаем, что щекочем этой главе ноздри, и все. И много уже лет. Вместо того чтобы снести и волосы, и голову. Пусть катится колобком!

– Ну да! – тут же возразил Ладыга. – Никуда она не покатится. В дому решено открыть ветпункт. Вона какой прочный! – С этими словами он поднял стул, собираясь ударить в стенку, но тут же опустил его. – Чижелый, зараза!

– Известное дело, дубовыя стулья-то, – напомнил Дёмка. – Стулья, столы, полы. Я дубы сплавлял.

– С откудова? – поинтересовался Лёха Фосфатный.

– По Жереспее до Бора, оттудова уже конями.

– Погоди стулья-то бить, – сказала настойчивая Фофочка. – На вопрос не дадено ответа.

Все посмотрели на нее. Ее лицо было черно-желто-красным в отсветах ламп, оно напомнило Сеньке какую-то огненную бабочку, готовую выпорхнуть вон. А стекла очков Евграфа были как два бронзовых жука… И они бы тоже полетели за бабочкой… Что за дурацкие мысли! Сенька встряхнулся.

– Слушай, Софка, – сказал Дёмка, наводя на нее удлиненный тенью нос. – Тебе бумаги с печатью и подписью мало, да?

– Мало, – ответила решительно Фофочка.

Сенька снова дивился мамке, как и в тот раз, когда она восставала на Дюргу. Откуда в ней это? Так-то тихоня, делает дело крестьянское, взглянет, улыбнется или нахмурится, промолчит…

– Да, именно, – поддержал ее Евграф. – Порядок-то какой? Сперва пленум сельсовета составляет список кулаков. А потом сход уже голосует за принятие или за отклонение.

– Этот подход устаревший, – отрезал Дёмка. – Партии надоело с вами нянчиться. Все, баста. Скоко можно разлагать идейное настроение масс, нацеленных… как там, Мишка?

– …нацеленных на строительство социализма и коммунизма в конечном итоге, – запел Хаврон.

– Теперь все будет делаться по-быстрому, – сказал Ладыга и засмеялся жестяно, прокуренно.

– Либли… как там, Мишка?

– Либеральничанье отменено.

– Всё. Продолжили! – велел Дёмка.

– Да уже и все вроде описали, – сказал Хаврон, заглядывая в свою тетрадь.

– Тогда на скотный двор айда.

– Скотину сосчитаете да сведете в колхоз? – подала голос Устинья.

Дёмка снисходительно взглянул на нее, рыгнул, то ли нарочно, то ли нечаянно, и ответил, ухмыляясь:

– А ты как думала. Пущай скотина общему делу послужит, даст молока партии и правительству.

И Сенька еще больше удивился, увидев, как Устинья сжала кулачки свои сухие и встала перед дверью. От волнения она не могла и слова произнести, только как-то по-дурацки и в то же время страшно хрюкала.

– Устинья Тихоновна! – мягко и тревожно воскликнула Фофочка. – Бог с ними…

– Не Бох… не Бох… – захрипела бабка, не меняя позы.

– Загнесси, куриная лапа, – проговорил Дёмка, шагая к ней. – Загнесси, говорю… Ну!

А бабка и вправду уже как будто и не в этом мире пребывала, словно уже обернулась агентом мира мертвых, что ли.

Вся ночь эта вдруг страшно напряглась и истончилась, и всем как-то стало ясно, что вот сейчас и разорвется.

Но тут раздался голос Лёхи Фосфатного:

– Э-э, Дёмка… Демьян Гаврилыч, короче, стоп-кран.

Дёмка оглянулся на него, вздергивая бровь и кривясь недоуменно:

– Мм?..

– Так-то оно не пойдет, – сказал Лёха.

– Чево не пойдет?

– Эта акция актива, – сказал Лёха. – Не по уму. Фофочка верное говорит, сперва пленум пусть составит, а мы уже поглядим, утверждать иль нет.

– Да ты чего? Лунатик, что ли? – спросил насмешливо Ладыга сбоку. – Не проснулся, а?

– Я, короче, как член колхоза заявляю протест, – сказал Лёха.

Ладыга хмыкнул и обернулся к Дёмке. Но тот не успел ответить, как послышался и другой голос – Толика Оглобли:

– Проявляю принципиальную солидарность.

Дёмка с Ладыгой уставились на Мазутных. А те и впрямь казались в свете керосинок и фонарей неумытыми, будто только что выползли из-под трактора.

– Наше требование: все прекратить и поворотить оглобли делу, нечего ставить телегу поперед коня.

– Да, пусть сход решает, – подтвердил Толик Оглобля. – За самоуправство нас по головке не погладят.

– Ваше дело смотреть и давать подпись, – нашелся Дёмка.

– Ша, подпись мы не дадим, – заключил Лёха. – И прекращаем участие в описке. Но и не снимаем с повестки… хм… ночи вопрос о прекращении пребывания на хуторе Дюрги. Кто за? – спросил он и тут же поднял руку.

Оглобля тоже поднял. Дёмка с Ладыгой пребывали в замешательстве. Хаврон переводил глаза с Мазутных на Дёмку с Ладыгой.

– Я за продолжение и ликвидацию полную кулачества как класса! – сказал Ладыга и поднял руку.

– А ты, Хаврон? – грубо спросил Лёха Фосфатный.

Тот засопел, опустил голову.

– Ну?

– Я за соблюдение всех регламентов…

– Отлично, – сказал Лёха. – Принимаем самоотвод. Два против два за. Действовать нельзя до нового голосования.

– Принципиально, – поддакнул Оглобля.

– Да это жа балаган, – откликнулся Дёмка, нашаривая в кармане коробку с табаком и вынимая ее, оглядываясь в поисках газеты. – Сенька, дай на самокрутку!..

Сенька помедлил и все-таки пошел, взял газету и отнес ее Дёмке. Тот ловко оторвал клок, скрутил цигарку и прикурил от лампы. Ощерясь, затянулся, пустил густой сладковатый махорочный дым.

– Все, Демьян Гаврилыч, – сказал Лёха, – сворачивай комиссию.

Тот поглядел на него исподлобья сквозь дым, чуть шевеля длинным носом.

– А то что?

– Что? – переспросил Лёха. – Да ничего. Только учти, что и мы не отмолчимся. Раз уж по-принципьяльному. Тут налицо явный прыжок через голову деревенского народа. Какая-то подтасовка факта. Райком не расчухает, обком разберется.

Дёмка затягивался, осыпая пепел на пол, на себя. Все молча ждали. Бабка Устинья, враз ослабев, отошла и села на низкий табурет. В лампах иногда начинал журчать фитиль…

– Ла-а-дно, – наконец протянул Дёмка. – Это называется оченно просто: са-бо-таж.

– …Или са-мо-управст-во, – в тон ему ответил Лёха.

– Этот удар ножом из-за угла в спину комиссии, – сказал Дёмка, – вам зачтется как акт… Мишка?

– …противодействия советской власти, – проговорил тот уже устало и нечаянно громко зевнул, тут же резко оборвал мощный зевок и от неожиданности и натуги пернул.

Наступила пауза. И Варька расхохоталась, резко, со всхлипами, за ней и Фофочка, Евграф, а потом и Сенька; Лёха Фосфатный тоже подхватил, от него не отставал Толик Оглобля, не выдюжил и заржал и Ладыга, и Дёмка попытался спрятать глаза, крепко сжимая губы, как-то забулькал, резко повернулся и пошел прочь. За ним пошел и Ладыга, сотрясаясь от смеха. Следом – сгорбившийся Хаврон.

– Сладкоголосый! – внезапно раздался дребезжащий голос бабки Устиньи.

И уже все взорвались диким хохотом. Ладыга в сенях аж взвизгнул, а Хаврон впопыхах задел ведро с водой, опрокинул его, заругался и пулей вылетел вон. И Лёха с Оглоблей тоже вышли, продолжая смеяться с присвистом и подвыванием.

Там в темноте как истукан сидел в исподнем белом дед Дюрга и с изумлением взирал на высыпающих из хаты хохочущих активистов. И его изумление перерастало в оторопь, когда он видел, как эти ночные визитеры, не останавливаясь, один за другим шли через двор к воротам и исчезали в кромешной ночи, будто опоенные чем или заговоренные.

Дед перевел дух, размашисто перекрестился, встал и пошел в дом все еще хозяином.

17

Не до смеха, а вон как смеялись. Но Дюрга был строг и неумолим. В нем появились новые силы. И он распоряжался. Велел Фофочке и Сеньке съезжать в хату Евграфа, она хоть и кривая, тесная, но лучше такая теснота, чем теснота камеры. Ему пробовали возражать и Евграф и Фофочка, что, мол, почему ж сразу камеры-то? Фофочка – колхозница, Евграф – землемер и шкраб, даже если признáют Дюргу кулаком, они-то при чем? Тот спокойно отвечал, что раз под одной крышей, то тоже виноваты. Даже Сенька с Варькой. А Евграф хоть и бывший шкраб, но есть постановление не производить конфискаций у шкрабов, ему верный человек шепнул.

– Ведь так? – спросил Дюрга, вперяя смоляные глаза в Евграфа.

Тот пожал плечами.

– Ну вот, а работник культа-то знает, – сказал с неудовольствием Дюрга.

И все поняли, что шепнул ему отец Евдоким.

Нагрузили целую телегу сундуков, вороха одежды, самовары, посуду и в ночь отправились Евграф с Сенькой в село. Сенька вел корову и был в небесах от радости! Наконец-то будет покончено с этим житьем на отшибе! Его мечта осуществлялась. Село Каспля было первой ступенью на его лестнице… тут же на ум пришла лестница того Иакова, но Сенька сразу и отмел такой пример. И вообще – его не лестница, а самолет. Ну а пока невидимый планер. И Сенька как будто на планере и летел в ночь.

Да путь из Белодедова в Касплю им заступил вездесущий Ладыга.

– Ну вона что удумали! – воскликнул он, являясь из темноты. – Стой! Тпру! Куды?

– Домой, – ответил Евграф.

– А… как же… хутор?

– Мой дом в Каспле, – спокойно отвечал Евграф. – А сам-то ты куда топаешь?

– Я-а? – изумился Ладыга и даже поперхнулся, закашлялся.

– Ну да, ты. Прогулка? На свежем ночном воздухе?.. Оно тоже хорошо, проветрись. – И Евграф дернул вожжи. – Но-о, пошел, Антон! Пошел!

И они проследовали дальше с Сенькой. А Ладыга так и стоял на дороге, смотрел, сообразив, что Евграфа, как того Косьму Цветочника, не возьмешь, грамотный, законы знает, как и его женка.

Но остальные вещи и птицу уже увозили полевыми путями, над рекой в тумане, понимая, что Ладыга, конечно, сейчас поднимет актив с Дёмкой. И уже под утро Сенька с Варькой гнали овец, спотыкаясь и зевая. Было светло, но еще не угомонились соловьи. Варька тащила под мышкой пеструю курицу, а в заплечном мешке кота Трутня. Это был странный кот, рыжий, он, конечно, ел мясо, рыбу, молоко, но больше всего на свете любил мед. У Дюрги в саду были ульи (сейчас их унес к себе Семен, хотя у него-то их потом и могли конфисковать, но решили рискнуть), и как только дед облачался в пчеловодческий доспех – толстую суконную куртку, прочные штаны, на голову надевал шляпу с сеткой и брал дымокур, Трутень начинал зверски мяукать, бить себя хвостом по бокам и сыпать зеленые искры из глаз. Он хотел, как верный пес, пойти с дедом, но не мог, словно натыкался на невидимую преграду, и тогда уже орал в голос. Трутень знал, чем может обернуться поход в сад за дедом. А пойти очень хотелось. И это представление всегда собирало зрителей, детей и взрослых. Все смеялись и дивились необычной страсти кота. Устинья качала головой и восклицала:

– Чудо-юдо полосатое!

– И хочется и колется! – замечала Фофочка.

На вернувшегося деда Трутень прыгал как ошалелый, вцеплялся в штанину, тот с ругательствами сбрасывал его. Но в конце концов Трутень получал свою плошку свежего меда. И как он умудрялся есть его? Морда его потом была липкая, сонная, довольная, к ней приставал всякий сор, пух, травинки и даже веточки, и Трутень долго потом умывался. Это тоже всем нравилось наблюдать. Трутнем его прозвала Устинья. Хотя дети пытались пересилить эту кличку своей: Кисалапый. Но сам Трутень отзывался на Трутня. Значит, им он и был.

И сейчас этот Трутень сидел в заплечном мешке, тихо и хрипло подвывая.

Они шли, спотыкаясь и зевая. Понизу от реки плыл туман. А верхушку холма, который они огибали, уже озаряло солнце, вставшее далеко над речными просторами, лугами. В лугах кричали журавли. А по речным кустам наперебой щелкали соловьи. Заметив поваленное дерево, Сенька пошел к нему и сел, накрутил веревку, которой был привязан за рога баран черной масти, но со светлой желтоватой мордой, по кличке Македонский. Эту кличку ему дал Сенька, прочитавший о шлеме Македонского, украшенном бараньими рогами.

Остальные овцы в своих грязно-белых и черных шубах остановились поблизости и принялись щипать траву.

– Все равно уже увидят на селе, – сказал устало Сенька, глядя вверх.

Рядом с Сенькой опустилась Варька.

– И пускай, – буркнула насупленная Варька, поправляя платок.

Затихший Трутень снова взвыл и заегозил в мешке.

Сенька усмехнулся:

– Дурень.

– Не, – возразила Варька, – кошки, они чуют перемены к худшему.

– Чего это к худшему? – тут же оживился Сенька, сдвигая берестяной мятый измочаленный картуз на затылок. Его уже и выбросить надо было, а Сенька не выбрасывал, как и Ильюха Жемчужный, получившие их от Марты Берёсты в то лето неудачного плавания.

– Ну как… Улья-то остались у дяди Семена, – напомнила Варька, потягиваясь.

– Перекуется, – бросил Сенька.

– А это, верно, про райскую землю кота и говорится, ну что, мол, кисельные берега, медовые реки, – проговорила Варька.

Сенька улыбнулся. Македонский стоял и как-то требовательно взирал своими желтоватыми глазами с пронзительными иссиня-черными зрачками на Сеньку.

– Чего тебе, Македонский?.. – устало спросил он.

– Бе-э-э, почеши мне лоб, – вместо барана ответила Варька. – И я скажу тебе заветное слово.

– Ха… Какое такое? Для чего?

– Мэ-э-э, для летанья… – продолжала дурачиться Варька, вытягивая губы, плюща нос и щуря глаза.

Сенька отмахнулся.

– Я и так полечу.

– Мэ-э-э, когда еще, а то прям чичас.

– Иде же твой ероплан?

– Мэ-э-э, а так, без моторчика и крыльев полетишь, Сенька Дерюжные Крылья!

– Я вот кэк дам промеж рог! – незлобиво воскликнул Сенька. – Так все слова позабудешь, овечья твоя душа.

– М-э-э, я баран. Я Александер Ма-ки-дон-ский, повелитель мира, – говорила Варька, все так же держа в руках курицу.

Курицу отпустишь, потом и не поймаешь. Эта и так запряталась в самый дальний угол двора, еле сыскали, случаем заметили. Тоже не хотела покидать хутор Дюрги.

– Ты бы, Александер, лучше помалкивал. Время царей миновало. А то, гляди, враз покатится твоя башка в шлёме с рогами, – нравоучительно ответил Сенька.

Трутень снова взвыл с тоскливой силой.

– Это он ему отвечает, – сказала Варька.

– Что?

– Сейчас переведу…

Но перевести не успела. Вдруг раздался окрик. Обернулись: на холме стояли сыновья Ладыги, Степка и Витёк, такие же длинные, кадыкастые парни, с палками.

– Вот оне, пастух с пастушкой!

– А я и слышу – воет ктой-то…

Сенька быстро встал.

– Стой на месте! – крикнули они в один голос, гогоча.

Сенька набычился, следя за ними. Те сбегали с холма, сильно отталкиваясь палками.

Подбежав, они остановились, разглядывая овец, барана, курицу в руках Варьки. Были они босые, в одинаковых темных портках и темных рубахах навыпуск. Глаза, так же глубоко посаженные, как и у батьки, следили горячо вокруг. Витёк был старший, но заправлял всем младший, Степка, с пушком над верхней губой, коротко стриженный, с оттопыренными ушами.

– Ну чиво, контра буржуйская? А? А? – спрашивал Витёк, снимая драный картуз с лакированным козырьком. – Куды намылилися?

– Сам контра, – тут же ответил Сенька.

– Чё?! – вскрикнул Витёк, наступая.

– Тшш, погодь, – остановил его Степка.

Он с интересом смотрел на Сеньку, Варьку.

– А то не контра? – спросил, усаживаясь подле Варьки.

Сенька отрицательно мотнул головой.

Степка ухмыльнулся.

– Ко-о-нтра. Элемент! Вот сеструха твоя… может, еще и не контра. А ты уже закоренел, Сенька Дерюжка. Как твой дед Дюрга. Вас и спутать легко.

– Гы-гы! – засмеялся Витёк, ширя лицо, показывая зубы.

– Ты говори, да не заговаривайся, – сказал Сенька.

– У нас мама колхозница, – напомнила Варька, косясь на братьев. – И дядь Семен с Дарьей.

– Ма-а-мка? А, ну ето да-а-а… Только и колхозники бывают бывшими. Скоро вышибут и дядьку Семена, и тетку Фофу из колхоза, лишенцами станут, – заявил Витёк, обходя сзади Варьку и трогая мешок за ее спиной.

В мешке сразу заурчал грозно Трутень. Витёк даже руку отдернул.

– Чиво эт там у тибе? Аль дите народилось в поле?.. И ты его уволакиваешь от контроля? Избавиться желаешь? А он хоть и кулацкий последыш, а все ж советский гражданин, хы-гы-хых!

– Дурак, – сказала Варька.

– Ну чего вам? – спросил Сенька. – В рань такую шастаете.

– Так с вами не поспишь, с контрой, всех будоражитя. То царские гимны там поете, то расхищаете социалистическую собственность революции и колхоза, – сказал Степка.

– Какую еще собственность?

– А вот хоть и эту, – ответил Степка, указывая на овец и барана. – После описи уже она считается обчественной. Указ вышел давно. Опись была? Была. Так и вот те на, чем возить, так лучше погонять.

– Она признана неправильной, – сказала Варька. – Не было схода.

– Ой-ёй, – дурашливо молвил Степка, толкая Варьку в бок, – какие мы сурьезныя, затейливыя, ай-яй, палец в рот не клади… А в поле две воли: чья сильнее? И ни отца, ни матери, заступиться некому.

– Наша воля такова: вертать овечек-то с бараном, – сказал Витёк. – А там разберутся – и про сход, и про опись, и про кулачество. Надо пождать, а не наутек пускаться. И курочку. И… что тама, в торбе-то?

– Да кот там, Трутень! – воскликнула Варька.

– Кот тоже подлежит конфискации али не? – спросил Витёк у Степки.

– А то как же. Он достояние массы трудящей, как и все вокруг. Это ранее котики и кошечки токо барыньке и грели ручки, а теперь – всем! – ответил Степка.

И Сенька готов был плюнуть и сказать: «Да забирайте!» Но его опередил Степка, и все пошло по-другому.

– Но я вот, что выскажу прямо, – вдруг сказал Степка. – Можно переиграть момент.

Все посмотрели на него. Степка обернулся к брату:

– Дай, Витёк, курнуть.

– У тебя своя, – ответил тот.

– И правда… – Степка полез в карман, достал коробку из-под монпансье, грязным толстым ногтем подцепил ее, открыл, набрал махорки, свернул из газетной полоски цигарку. – Ну хоть спичка есть для родного брательника?

Витёк бросил ему коробок. Тот прикурил и, щурясь, продолжил свою речь с дымом:

– А то и впрямь, ктой его знает, как оно по уму, закону, правилу, ну? Верно, Дерюжка? И чиво мы все задумали, что оно так, а может, и не так? Кто мы такие, чтоб решать – как выстрелом в яблочко?

Сенька переминался, глядел исподлобья, не понимая.

– Ка-а-роче! Гони их дальше, Сенька Дерюжка! Давай! – дозволил Степка и махнул рукой в сторону Каспли.

Сенька с недоверием глядел в бараньи круглые глаза молодого Ладыги и не знал, что делать.

– Забирай, отвязывай! – кивнул тот на барана.

Витёк с удивлением тоже глядел на брата.

– Батька ж наказывал… – проговорил он.

– Да что! – воскликнул Степка, жадно истребляя цигарку и кругля свои странные диковатые глаза. – Плохо лежит – брюхо болит. Да мимо пройти – дураком назовут.

Витёк еще сильнее удивился и воззрился на братца, как на полоумного.

– Ты чё мелешь… Чего ж мы… стороной, что ль?

– Да, Виктор Ларионович, – отозвался тот. – Стороной от овечек да барана. Не видали, не слыхали. Ты ж не сорока, что где посидит, там и накастит? Ну? Кумекай да помалкивай.

Сенька и вправду отвязал барана, потянул его, шагнул в сторону. Встала и Варька, но ее Степка придержал за плечи.

– А ты погодь, погодь. Не спеши.

Сенька остановился.

– Красны займы отдачею, – молвил Степка и почесал острый нос, невинно глядя снизу на Сеньку. – Чего стал? Иди. А ты сиди. – Снова притянул он книзу попытавшуюся встать Варьку. – Побеседоваем давай. О мировой там обстановке, странах вражеских…

– Да вы чего… – сказал Сенька, с трудом сглатывая.

Руки и ноги у него сделались ватными.

Варька сидела бледная. Витёк понял, куда оно идет, и, ухмыляясь, перехватил палку обеими руками и двинулся на Сеньку.

– Давай, давай, контрик! Ступай, забирай чужую собственность. Мы тебе не видали, не чуяли. И ты нас.

Степка поглядывал на свои уже топорщившиеся штаны, метал круглые взгляды вокруг, на Сеньку, на Варьку.

– Вали! – приглушенно крикнул Витёк на Сеньку, замахиваясь палкой. – А то ребра посчитаю! Да в реку к ракам пущу.

Варька снова вскочила, Степка схватил ее за бедра.

– Стоять! Куды? На потную лошадку и овод летит. Вота мы и прилетели. А ты и впрямь взопрела, убегаючи, краля… Ну, ну, не брыкайся. Весна-то какая! Соловушки! Жилы бурлять!.. Поиграй бедрами-то, поиграй…

– Ты, сука ладыжская! – крикнул Сенька, бросая веревку и кидаясь назад.

Но его перехватил сильный длиннорукий Витёк.

– Ай! – взвизгнула Варька.

Степка накрыл ей ладонью лицо.

– А хто тута поминает мое доброе имечко да нехорошим словом?! – раздался издали окрик.

И все вмиг оцепенели, как в сказке. Повернули головы. По склону холма широко вышагивал сам Ладыга в расстегнутой шинели. Степка сразу отпрянул от Варьки, вскочил. Отпустил Сеньку и Витёк.

– Батя! – воскликнул он. – А тута мы, это…

– Глянь-ка, контру-то перехватили! – пришел ему на помощь Степка.

– Вижу, что перехватили, – отвечал тот, приближаясь и сверкая угольями глаз. – Молодцы.

Сенька припомнил затрещину и понял, что они с Варькой окончательно влипли. От этого кадыкастого длинноногого дезертира не жди добра.

Ладыга весело оглядывал овец, барана.

– Значит, перехватили. Добре, добре.

– Ага, батя.

– Токмо зачем же баловать-то? – вдруг спросил Ладыга, остро взглядывая на одного сына, на другого.

Степка потупился:

– Так оне саботаж устраивают. Не отдают.

– Чего она тебе не отдает? – спросил Ладыга.

Степка опасливо посторонился. На скулах Ладыги ходили желваки.

– Не… ну они же сбёгли, – бормотал Степка, – имущество уперли, вот токо овечек мы и перехватили.

– И что? – вопрошал Ладыга, тёмно глядя на него, вздувая ноздри. – Девка-то тебе не овечка! Знаешь, как это называется? Хужей, чем саботаж! Подрыв авторитета партии. И не намеренный ли? А? А это уже контрреволюционной деятельностью пахнет. Троцкистским говном! За такое – на месте вэмэнэ!

Ладыга сильнее распалялся.

– Да ты, чё, батя, – проговорил Степка, хлопая круглыми глазами. – Какое контрреволюционное… Ну ущипнул ее разок. Хых…

– А вот тебе и хых! Хых под дых! Я те покажу, забудешь свой нахрап! Выхолощу жеребца. И тебя. Враз волами заделаетеся.

– У жеребца конская порода, – пробормотал Витёк, – дак, как же он волом сделается…

– Порода? Наша порода тружеников и строителей нового, а тех, которые держатся за старое, – в перековку, в тайгу, к ледяному морю, ну а нет – так в расход, ясно?

Сыновья молчали.

– Я говорю: ясно?

– Ясно… Но мы же всю ночь бегали как угорелыя, – сказал Витёк. – Ловили этих подкулачников. Ну с разгону не токо ущипнешь, а и глазья в глазунью побьешь.

Ладыга сопел, оглядывая строго овец, Варьку, Сеньку, братьев, курицу.

– Ущипну… погоди, кобелька тебя, пащенка, тэ-э-к ущипну, што… – Ладыга повернулся к Сеньке. – Ну вот что. Хватит. Утренняя сходка заканчивается. Заворачивайте свое стадо и гоните обратно. Оно теперь нацина… лизированное.

– Не погоню, – ответил Сенька.

Все тут же воззрились на него.

– То есть как это? – спросил Ладыга.

– А так. Не погоню, и все. Забирайте! – И он повернулся к Варьке. – Пошли, Варька.

И он подошел и взял сестру за руку.

Остальные молча на них глядели.

Они уходили по влажной траве вдоль склона холма, с которого уже катились волны утреннего солнца.

– Эт… а курицу?! – крикнул неуверенно Витёк.

Ни брат, ни отец ему не ответили. И только со спины Варьки послышалось злобное урчание Трутня.

18

Сход был собран, там, как потом рассказывали, долго препирались и уже склонялись к тому, чтобы дать Дюрге отсрочку выплаты индивидуального обложения в сто пятьдесят пудов ржи до осени, до нового урожая, но под конец вдруг прикатил Тимашук и, взяв слово, объяснил, почему, во-первых, старика Жарковского следует аттестовать как кулака и почему, во-вторых, нельзя давать ему спуску. Он заявил о существовании контрреволюционной ячейки на базе хутора Дюрги. И предупредил всех, поддерживающих означенного Дюргу, о последствиях. После этого велел снова поставить вопрос о конфискации имущества и отдаче дома под ветлечебницу. Под его взглядом крестьяне уже голосовали по-другому. Только пастух Терентий так и не поднял руки да Зюзя, которой бабка Устинья много помогала. Правда, они и не подняли рук, когда голосовали против. Остались воздержавшимися. Ну и конечно, Семен, Фофочка голосовали против.

И уже под вечер того же дня деда Дюргу и Устинью вытурили из дома, позволив взять по узлу с вещами, иконы, книги. А в халупу Евграфа пришли милиционер, Тройницкий с двумя комсомольцами и еще Хавроном со списком, они увели скот и изъяли по списку принесенные с хутора вещи.

– Вы не переживайте особо, – успокоил их Хаврон Сладкоголосый, задерживаясь в дверях. – В пятницу в клубе устроим распродажу всего добра, так что вы сможете выкупить то, что особенно вам дорого. Как память. Хотя… лучше отсечь все прошлое. Вот, говорят, отечество, отечество, старина, молитвы, битвы. А тов Сталин на Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности от четвертого февраля тридцать первого года сказал, что у нас не было и не могло быть отечества. Слыхали? Не было и не могло, – повторил Хаврон, поднимая палец. – Но теперь все изменилось. Все. Почти все. Мы свергли капитализм, власть перешла в народные мозолистые руки. И значит, отечество у нас появилось вновь! И оно новое! Омытое, кровью, как младенец! И такое же чистое. А если вы не желаете, чтоб оно было побито, нужно в кратчайший срок – в кратчайший! – произвести ликвидацию отсталости, развить большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Понимаете?

На него молча и устало глядели Фофочка, Евграф, Сенька и Варька.

Хаврон продолжал, стоя в дверях картонным силуэтом:

– А еще и наш староста тов Калинин говорил, что все население необходимо пропитать советским патриотизмом, до такой степени пропитать, чтобы он, наш гражданин, встретившись случайно где-то с гражданином капиталистического мира, ну, там, к примеру, с англичанином или испанцем, а может, и американцем, переплывшим океан, чтобы он, американец тот, смог ощутить пролетарско-мировые очертания нового в глазах нашего гражданина, и чтобы наш гражданин мог с полной гордостью и уверенностью и горячей любовью в сердце, а не в душе, потому как ее выдумали попы для своих реакционных интриг, так вот, чтобы он, наш гражданин нового образа и подобия, кардинально отличного от образа и подобия всяких поповских россказней, чтобы, значит, он мог сказать прямо в лицо, в глаза и в душу, если уж таково их непроходимое мракобесие, американцев и английских лордов, мог сказать представителю буржуазного отгнившего, но еще не отвалившегося напрочь мира, мог провозгласить: «Я – гражданин Советской республики!» Понимаете? – Хаврон подождал и не дождался ответа. – И пусть лорд и сэр смотрят на него как на инопланетянина, пускай! Он, наш гражданин, и есть, по сути, пришелец другого мира. И это мир разума и света. Мир всеобщего равенства и процветания. Мир без плесневелости, потому как в нем нет таких мрачных сырых грязных углов с отбросами всяческими. Все в нем до самых последних окраин высветлено солнцем разума, а не дымными лучинами и свечками. Вот ради всего этого мы и должны извести кулачество как класс. Это первоочередная задача. Таковы наши цели. И эта конфискация, – добавил он со вздохом, – неизбежный шаг оздоровления.

И вышел, споткнувшись.

Фофочка вдруг вспомнила, как закончилось его пребывание той ночью в доме Дюрги и сказала об этом. Варька даже не хихикнула. Происшедшее под холмом поутру темнело в ее глазах. А Сеньке… Сеньку что-то зацепило в речи Хаврона. Он снова почувствовал эту странную светлую правду всего нового. В этом была сила, чудился мощный разбег – как разбег самолета, готового взлететь или даже уже оторвавшегося от земли. Нет, все-таки еще разбег. А оторвется он от земли, когда Арсений Жарковский будет в кабине, за штурвалом.

Но все происходящее ставило под вопрос его будущее. Кем его будут считать? Внуком кулака? Да и сыном – говорят же, что батька его скупал скотину, нанимал пастухов, продавал потом животину, вез всякий товар для торговли, превращая хату в сельмаг. А это первый признак кулачества. У-ух-х! Сенька сжимал кулаки. Как ему ненавистно все это было, это убогое прошлое его семьи. Дюрга этот ему осточертел уже. Ведь он готов был пожертвовать будущностью своих внуков – мол, да и пусть остаются недоучками, как он сам. Какая еще наука разводить да пасти коров с овечками? Да рожь сеять, жать. Что надо крестьянским детям? Поболее земли, да и все. Да чтоб не донимали чиновники всякие, представители. И будет вам крестьянин сеять и пахать, и хлеба даст городским ртам, и сам будет сыт. Не лезьте и ведите дело спокойно… И вот оно, крестьянское счастье?

Ну уж нет! Оно не про него, не про Арсения Андреевича Жарковского. Он не крестьянин. Он жаждет другой жизни. Его зовет небо. А Дюрга готов и птиц с пашни в плуг запрячь.

Не бывать тому.

И Сенька все-таки был тайно рад случившемуся перелому в судьбе хутора Дюрги. Долго его терпели почему-то. Говорят, это в их зоне нечерноземной так, а в зерновых районах, в Поволжье, все по-другому, там уж давно кулака раздербанили, извели. И твердо ведут коллективизацию, строят колхозы и совхозы. Только они и могут обеспечить город хлебом. А единоличники, кулаки зерно прячут, выгадывают, ждут лучших цен, что им голод Украины? У них центр мира, столица – хутор, двор унавоженный. Госдума – сам да сыны, может, и баба, коли умна. Свершения международного масштаба – приезд кума с кобылой к Антону для покрытия, хорош конь-то. Или поездка на базар в Демидов, уж не говоря про Смоленск. И как ни глянешь на Дюргу – все с прищуром, все высчитывает, прикидывает. Наверное, ему и сны такие снятся: про обмен картошки на сало, жеребца на телка, про удачную продажу ржи, покупку сбруи, плуга, косы. И конечно, куда ему в колхоз! Он уже не обычный человек, а такое существо, зверь хуторский. Врос. Ему бы все наособицу ходить. Как волку. Неспроста и святой этот его Георгий-Егорий – волчий пастырь, покровитель волков. Сенька начал думать и про то, что и масть у Дюрги какая-то волчья ведь: черно-серая, будто солью пересыпан… А брови и глаза как волчья ночь. И не корень он женьшень, а именно что волк старый, хоть зубы-то все и целы. А это еще чуднее.

Но уже другому… он уступил, посторонился тогда ночью перед Дёмкой. Да, Сенька снова почувствовал тот страх при взгляде на преобразившегося Дёмку… Демьяна Гаврилыча… Было, было в бывшем батраке что-то от тех волкодлаков, про которых рассказывала им Марта Берёста.

Марта Берёста…

И ведь совсем же недавно то было, сидели они втроем, он, Анька и Ильюха Жемчужный, на взгорке в Горбунах да слушали. На лодке плавали туда, как будто в другую страну какую. Сказки Марты все преображали. Она травница была, в хате все увешано пучками сухих цветов, стебельками, кореньями. И запах-то там был такой чудной, лесной и полевой, луговой. Баба Марта не боялась одна ходить в лесу. Хотя вокруг озера лесов и не было уже. Ни возле села Каспли. Старинное село, за столько веков лес извели, земли распахали. Евграф говорил, что летописный лес Оковский до самых стен Смоленска доходил и Касплю захватывал, по Каспле шла его южная граница. А где он теперь? Отступил тот лес Оковский. И Марта за ним ходила к северу от Горбунов. Она знала этот лес. Но называла его по-другому – Волгинский, потому что простирался он от самой Волги на двести верст с гаком. Марта на целый день уходила, за несколько верст от Горбунов, любила бродить, собирать травы, грибы, ягоды и, как сказала о ней Устинья, – свои крынички, сказки-из-родничков. Были у нее и крынички про волкодлаков…

Внезапно Сеньке и вся его жизнь здесь – уже и прошлая ведь, ушедшая или уходящая, – на хуторе представилась такой крыничкой. Прыжки на дерюге с Ильюхой Жемчужным, пастьба в ночном над рекой, ловля раков в Жереспее, рассказы об отце, погибшем в войне с немцем с рогами и железным хоботом, пускающим отраву, верхом на саранче величиной с лошадь, у которой зубы как у льва, по бокам – железные крылья, а хвост как у крысы и на конце стрекало. И драки с касплянскими, набеги на сады, расконопаченная лодка Протаса, и много еще чего, всяких проказ. И школа, книжка загадочного Лилиенталя – снова немца! Уроки Евграфа, великое плавание к Вержавску, так обидно и страшно закончившееся. И наконец, свадьба, женитьба этого самого Евграфа на его матери, Фофочке, ансамбль с бородатым синеглазым Фейгелем в черной шляпе и с арфой, нашествие легкой кавалерии летучего отряда, ночная опись и потом ночное великое переселение народов, как пошутил Евграф. Утренняя стычка с сынами Ладыги под пенье соловьев с реки, у холма, озаренного солнцем, и урчанье Трутня, морда Македонского, как будто тоже озаренная солнцем, хотя оно еще до подножия холма и не доставало. Но то было какое-то другое солнце, солнце минувших времен, погасшее, но странно существующее. Наверное, этим солнцем до сих пор озарены крыши изб и теремов Вержавска…

«И я его увижу под крылом моего самолета, этот Вержавск», – вдруг твердо сказал себе Сенька.

И никто не сможет ему помешать, ни Дюрга, ни Дёмка, ни Тимашук, ни сельсовет, ни далекая, хотя и близкая, коммунистическая партия, ни тем более комсомол, – а в комсомол он завтра же подаст заявку, вот так.

– Не-е, Сенька, сейчас не время, – сказал ему на это друг Илья.

И Анька грустно кивнула. Она-то и рада была тоже в комсомол вступить, но и ей отец рекомендовал не спешить. И она об этом сказала Сеньке.

– Ну, – тут же откликнулся Илья, – ты-то дочь служителя культа, хоть и расстриги.

– Он учитель! – вспыхнув, заявила Анька.

– А слушаешь его, как будто на проповеди, – заметил Сенька.

– А ты что, был на проповеди? – спросила она.

– А как же, в детстве дед Дюрга нас в церкву гонял, как поросят или гусят.

– Гонял. Возил, небось, на тарантасе.

– Какая разница.

– Нет, Сенечка, Илья прав, не ходи, – отсоветовала Анька. – А то сейчас только и судачат про вас, про Дюргу, про то, как Алёна «Боже, царя» затянула.

– Вот дура старая! – воскликнул Сенька, ударив по коленке.

Помолчав, он вдруг хохотнул.

– А про Хаврона Сладкоголосого не говорят?

– Чего? Что он с чернильницей был у вас ночью на описи? – спросил Илья.

– Не, про его проповедь.

– Какую?

Сенька смотрел на Аньку, взвешивая, рассказать или нет, но уже сообразил, что она и не таких баек наслушалась, хоть и Поповна, а деревенский все ж таки житель. И все рассказал. Илья засмеялся, за ним и Анька, хотя и несколько смущенно. Все же было у нее другое воспитание, как ни крути. Почему и тянуло Сеньку с Ильюхой к ней. Незнаемое всегда вызывает любопытство. Отца сюда направили из Смоленска. Она там родилась и некоторое время даже успела пожить и считалась у них горожанкой. Одно слово – Поповна. Старая кличка все ж таки отпала, а Поповна – осталась.

– Только ты Роману Марковичу ни-ни, – попросил Сенька. – Осерчает. Он же его так нарек.

– Буду молчать, как схимник, – ответила она.

– Это что за гусь?

– Схимник? Монах, когда он дал обет, ну обещание не спать, или не есть, или молчать.

– Не есть? Совсем?

– Ну только пить воду и принимать хлебушек.

– А вот большевики такими схимниками и стали! – вдруг выпалил Сенька. – Таким был Евграф.

– Почему это был?! – тут же вскинулся Илья, поправляя круглые очки.

– И ничего ему не надо, ни есть, ни пить, – продолжал в запале Сенька, – ни быков, ни коров, ни пудов этих ржи. Только установить справедливость.

– И доплыть до Вержавска, – добавил Илья.

– А давайте мы сами доплывем? – вдруг предложила Анька, откидывая назад свою темную косу.

Ребята на нее посмотрели с удивлением.

– Как это… сами? – отчужденно спросил Илья и облизнул полные губы.

– Да вот так и поплывем. Лодка есть. Хоть твоя, Илья, хоть моего папы.

– А… как же без Адмирала? – спросил Илья и посмотрел на Сеньку.

– Мне все равно, – ответил тот беспечно, мотая ногой.

Сидели они на дощатом помосте в школьном саду. На селе брехали собаки. В школе слышны были детские голоса.

Илья воззрился на Сеньку как на доисторическое животное, ткнул указательным пальцем в середину очков. Анька тоже глядела на него с удивлением.

Сенька спрыгнул с помоста, пошел, отрясая штаны, обернулся и крикнул, раскинув руки:

– Я туда полечу!

– Как Отто Лилиенталь? – подхватил Илья.

С этими словами он вскочил на помост, стащил мигом синюю рубаху, распахнул ее позади на манер крыльев, разбежался и тоже прыгнул под Анькин смех.

– А как же мы? – воскликнула Анька, соскакивая на землю, оправляя юбку.

– И вас возьму, – пообещал Сенька.

– На воздушный шар, в корзину, как северян «Таинственного острова»?

– Их было пятеро, – поправил ее Сенька, читавший эту книгу два раза: первый раз – вырывая ее из рук Варьки, а второй уже спокойно.

– Ну в негра никто краситься не будет же, – ответила Анька, тараща глаза, сверкая белками. – Инженер Сайрус не про нашу честь. Остаются трое: репортер, моряк и юнец Герберт.

– Ильюха – репортер, – тут же заявил Сенька.

– Нет, а кто же жемчужниц искал? Речная, а значит, и морская душа. Он моряк Пенкроф, – возразила Анька.

– Ты, что ли, репортер? – с насмешкой спросил Сенька.

– Она горожанка и книг перечитала больше тебя, – поддержал ее кандидатуру Илья. – Так что остается тебе только роль юнца Герберта.

– Нет! – крикнул Сенька. – Вы забыли про еще одного героя!

– Какого?

И вместо ответа Сенька залаял. Все захохотали.

– Точно, с ними на воздушном шаре удрал и пес Топ! – вспомнил Илья.

– Топ, ко мне! – крикнула Анька. – Ко мне! – повторила она и топнула ногой.

И Сенька подбежал к ней и ткнулся лицом в бок, потом нечаянно в грудь. Анька оборвала смех, вспыхнув.

– Э-э, – подал голос Илья, – фу! Фу, скотина! Нельзя! – заорал Илья.

19

Дело о контрреволюционной ячейке на хуторе Дюрги продолжалось. К Тимашуку на допрос ходили Семен с Дарьей, Мазутные, доставили даже бабу Алёну на пролетке. Была вызвана и Фофочка, а потом и Евграф. Фофочка вернулась полностью растерянная. С ее лица долго не сходили красные пятна. Сеньке с Варькой она ничего не рассказывала, хотя те и теребили ее, но мама отвечала, что Тимашук взял с нее подпись, чтоб она молчала о вопросах и ответах в кабинете. Евграф пришел хмурый. И сказал только одно:

– Дотянулся-таки. Щупалец.

Были привезены на допрос и дед Дюрга с Устиньей. После допроса пили чай в халупе Евграфа. Назад-то их никто не собирался отвозить. Дед Дюрга сильно сдал, стал как-то легче, меньше. Если и напоминал еще чем-то волка, то только бровями… Сенька усмехнулся. Как будто у волка есть брови. А Устинья и так-то была мала. А сейчас уже превратилась просто в щепочку. Или щепотку седых волос, морщин и вздохов. Да вечных мелких крестных знамений, которые больше всего и раздражали. Крестятся, крестятся, а что толку! Молитвы какие-то щебечут, как куры глупые. И раз за разом одно и то же: нет никому никакой пощады и защиты ни от Марии, матери этого Христоса, ни от самого ее сына, ни от отца там какого-то, ни от ангелов, ни от святых, ни от кого. Что за дурацкое баранье упорство!

Варьку с Сенькой взрослые услали прочь от своего разговора. И что они там обсуждали, неизвестно.

Потом вышли из хаты.

– Надо б подъехать, – беспокоилась Фофочка.

Дед Дюрга усмехнулся, огладил отросшую бороду.

– Где коня взять? – буркнул. – Все ж теперика колхозники, а вам по закону быть верховыми нельзя. Были всю жисть низовыми, черными, имя и останетесь.

«Хм, – соображал Сенька, даже сейчас хорохорится, верховым себя почитает. Антон-то его уже в общей конюшне».

– Ничего, дойдем, а, старая? – спросил дед бодро, оборачиваясь к своей маленькой спутнице. – А не дойдем, так доплывем.

– Это как же? – не понял Евграф.

– Утачками, утачками, – дурашливо ответил Дюрга, шевеля ладонями у груди, как ластами. – По пылюке.

– Мы вас проводим, – сказала Фофочка.

Дед повернулся и поднял вверх руку в запретительном жесте.

– Нет. Сами дойдем.

– Ну хоть до окраины…

– Говорю, не маленькие, – сказал он грубо. – А то еще приплюсует Машук… показуху… Как это, Сенька?

– Демонстрацию, – тут же ответил внук.

– У них всякое лыко в строку. Скоро и пернуть по старопрежнему не позволят, будут ходить, прислушиваться по задним дворам. Это и есть ваш новый мир. С ним и оставайтесь.

Дюрга надел картуз и шагнул прочь.

А бабка Устинья вдруг испуганно как-то взглянула на всех и кинулась обнимать сперва Варьку, потом Сеньку, наклоняя их головы и прижимая к своей дряблой щеке, крестя их; обнялась и с Фофочкой, и с Евграфом, шепнув ему:

– Сберегай их, Евграфушко, сберегай.

Дед нетерпеливо обернулся, метнул неуступчивый, как и раньше, смоляной взгляд из-под надвинутого на брови козырька. И внезапно вновь обнажил голову с заметной уже лысиной, мгновенье стоял и склонил ее, махнул картузом, отвернулся и пошел. Устинья засеменила за ним.

Остальные смотрели им вослед, как они удаляются по дороге в сторону краснокирпичной Казанской… И неожиданно Варька сказала, вытягивая руку:

– Гляньте, гляньте!

И все увидели бегущего вдоль плетней рыжего кота. Это был Трутень. И бежал он в ту же сторону. Потом сиганул от плетней, выскочил на дорогу и припустился по ней уже прямо за стариками, не скрываясь. А те остановились напротив Казанской, оба поклонились, перекрестились и пошли дальше. Кот – за ними.

Два дня спустя старики исчезли, оставив позади гигантский костер, освещавший низкое ночное небо в тучах, березовую рощу, отдаленные дома Белодедова и даже как будто деревню Язвище.

Это пламя видели все Жарки, перебравшиеся в Касплю. Первой далекое зарево заметила Варька, вышедшая до ветру. Она и разбудила всех, сказав, что горит… горит хутор!

– С чего ты взяла? – накинулась на нее Фофочка. – Типун тебе на язык!

И они смотрели сначала в низкие окошки, потом обошли халупу и стояли на углу, глядели. Все-таки еще гадали. Хотя уже и были уверены, что Варька-то права.

– Я сбéгаю?! – крикнул Сенька.

– Ну да! – осадила его Фофочка. – Я те сбегаю!.. А ну в дом.

– Чё ты, мам?

– А ничего. Спасать там некого и нечего, если это и впрямь хата Дюрги. Давайте в дом, – говорила Фофочка, растопыривая, как курышка, руки-крылья, – в дом, спать.

– Мам, ты не понимаешь! – воскликнула Варька упрямо. – В дом-то сейчас как раз и ни к чему же! Ну! Наоборот же, надо здесь крутиться, чтоб соседи слышали и видели всех-всех.

– Она права, – сказал Евграф со вздохом.

Фофочка изумленно уставилась на дочь.

– Вот видишь же, – сказала Варька.

Фофочка покачала головой…

Евграф направился к крыльцу, то есть к заменявшей крыльцо большой дубовой колоде с вырубленными ступеньками.

– А куда ты сам-то? – окликнула она.

– Надо громче, – сказала Варька и как крикнет, аж до звона в ушах: – Евграф Василич! Куда вы?!

– Очки забыл, – ответил тот.

– Ну чего вы, мы ж условились, – напомнила Варька.

Евграф откашлялся и повторил то же самое громче. Но Варька осталась недовольна, это было недостаточно громко. Фофочка махнула рукой, мол, не дождешься. А Варька сама крикнула:

– Вы очки забыли, Евграф Василич?

Но тот уже поднялся по колоде и скрылся за дверью. И тогда вместо него, придавая голосу взрослости, крикнул Сенька:

– Да! Забыл нацепить на… – но дал петуха и закашлялся.

Фофочка качала головой и неотрывно смотрела на далекое зарево.

– Но неужто, – бормотала она, – неужто и впрямь…

В соседнем саду уже тоже слышались голоса.

– Фофочка! – окликнули ее. – Никак Белодедово горит?

– Может, Алфимово?..

– Не! Белодедово. Алфимово левее, на речке.

– Выходит дело, так и есть! – согласилась Фофочка.

– Ах ти мне, Осподи! – кликнула соседка. – И чаю – дед ваш Дюрга!

Фофочка хотела ответить, но Варька замахала на нее руками, делая страшные рожи.

– Неизвестно еще! – вместо нее крикнул Сенька осипло.

– Вы так щитаете, Евграф Василич?

Варька глянула на Сеньку и прыснула.

– Щитаю! – отозвался Сенька, закашливаясь.

Изображая первый раз Евграфа, он и осип.

Утром пришли верные известия: хутор выгорел, а старики Жарковские пропали. Испарились. Сенька все-таки умотал в Белодедово на велосипеде Аньки, учитель, ее отец и отпустил его. У Аньки уже был велосипед, и у ее отца тоже. Они часто вдвоем катались по окрестностям, вызывая завистливые взгляды касплянских ребят да и взрослых. Иногда на велосипеде отца ездил с Анькой Сенька Дерюжные Крылья или Илья Жемчужный.

Еще на подъезде Сенька почуял страшный какой-то запах гари. Горелый лес так не пахнет, как сгоревшее жилье. Проехал Белодедово под взглядами деревенских, здороваясь, свернул с густой дороги на дорогу пожиже, ведущую к хутору на взгорке. Ехал и не узнавал место. Все стало не так. Впереди громоздились какие-то черные вороха, задранные черные кости будто какого доисторического животного. И всюду реял пепел. А дым еще сильно шел, клубился. В глубине хутора тлели очаги. Толком его никто и не тушил. Ворота были распахнуты настежь. Березы в роще все почернели, будто изошли дегтем. Вона куда, значит, огонь достигал.

Во дворе сидел с чумазым лицом и перепачканными сажей руками Семен. Рубаха на плече у него была разодрана. А вместо портков – тоже все в саже исподние подштанники. Он и не замечал того. Глянул слепо на племянника, кивнул и отвернулся. Тут же в сторонке топтались сыновья Ладыги, тоже перепачканные. Курили, поглядывая исподлобья то на Сеньку, то на пожарище. Валялись ведра вокруг подводы с бочкой. А лошади не было видно. Сенька оглянулся. И чуть не вскричал, сразу заметив крупные яблоки: Антон! Спутанный, он пасся на лужку. Сенька сразу и не сообразил, что увели-то Антона давно, сперва в Касплю, а потом в колхоз, сюда, в Белодедово. Он даже глаза потер. И уже понял, что и не мог Антон погореть. Вот он как есть – живой, все не теряющий стати, хотя уже и старый ведь…

– А, прилетел соколик, – хрипло проговорили сзади.

Сенька, оглянувшись, увидел входящего во двор Демьяна Гавриловича в новенькой форме, с командирской сумкой Евграфа на боку. Демьян Гаврилович поправил фуражку за козырек и уставился на пожарище.

– И-эх! Дюрга, Дюрга!

Это уже был кто-то еще. Сенька глянул – старик Протас в серых портах, серой рубахе и в занюханной лоснящейся овчинной безрукавке, в лаптях. Стоял, чесал седую бороденку. Ветерок шевелил редкие длинные волосы на голове. Демьян Гаврилович тоже посмотрел на него.

– Ты тоже убежден? – спросил.

Протас повернул к нему лицо. Смотрел как бы с трудом. Да, видно, и впрямь уже тяжело ему было смотреть.

– Говорю, – пояснил Демьян Гаврилович, поглаживая толстую кожу командирской сумки, – нету сомнения, хто и зачем произвел это… эту, по существу, кражу социалистического имущества. Спланированное уничтожение колхозного добра.

– А? – переспросил старик напряженно и вытер слезящиеся глаза. – Об чем ты?

Демьян Гаврилович вздохнул.

– Об том, – ответил он, кивая на пожарище.

Протас приложил ладонь ко лбу, глядя куда-то вверх. Посмотрел и Сенька. Серебристый тополь весь потемнел, завял, но гнездо казалось целым и невредимым. Да только ни одного аиста на нем не было. Такого не бывало ни разу, всегда на гнезде кто-то сидел, согревал будущих птенцов, они еще только летом должны были вылупиться.

Протас махнул рукой.

– А-а-а, – протянул, – вишь… тоже кинули хату свою…

– Ты, Протас Исаич, когда последний раз видел Жарковских? – строго спросил Демьян.

– А?

Тот повторил вопрос громче. Протас ответил, что не видел их совсем, то бишь уже и не помнит когда…

– А, вона, гляди! – воскликнул он.

Все вздрогнули и стали смотреть по сторонам, на пепелище… И наконец сообразили, кого имеет в виду, буквально – видит – старик. Вверху кружили аисты. Старик глядел на них из-под заскорузлой трясущейся ладони. И все глядели вверх.

Красноклювые и красноногие белые птицы кружили молча над серебристым тополем, поворачивая головы и как будто внимательно разглядывая гнездо.

– Хых! – хохотнул Витёк Ладыга. – На яешню прилетели?!

– Можа, еще яиц принесли? – подхватил Степка. – Давай, бросай, бей! Мы поджарим!

Витёк хохотал. Степка тоже.

Старик устал глядеть вверх, опустил голову, покачал ею и молвил:

– Нашла кара за разбои родителя.

И Сенька вспомнил, что именно Протас тогда и толковал про разбойника солдата Максима и его сына Никифора.

– Чего? – тут же ухватился за сказанное Демьян.

Протас посмотрел на него снизу, щуря один глаз.

– Да вота… все, – ответил он, повернулся и пошел прочь.

– Э-э, Протас Исаич, погодь! – окликнул его Демьян.

Но тот уходил, не задерживаясь, шаркал лаптями, и за ними тащились развязавшиеся веревочки. Демьян хотел было догнать старика, но раздумал и остался расспрашивать Сеньку. А что тот мог сказать. Семена он, видимо, уже донимал своим расследованием. Но и Семен ничего не сказал такого. Он утверждал, что не видел, когда дед с бабкой ушли от него. На работе так умаялись они с Дарьей, что и спали без задних ног, как говорится. Ничего не могли добавить и девочки. Старики ведь так и не захотели теснить их в хате, устроились после изгнания из своего дома на сеновале, там им Дарья постелила, Семен поставил столик и даже зеркало, два стула, к столбу прибил рукомойник, под него сунули таз. До нового сена можно жить. А в дому у него и действительно тесновато. Хотя он и звал настойчиво стариков все же в избу, но если Дюрга уперся, переубедить его – все равно что срезать косой валун в поле. Да и еще была тень обиды у сына на отца… Или уже и нет? И сам он ведь был этой жарковской породы. Дарья могла подтвердить.

Ждали, когда пожарище остынет, чтобы поискать на всякий случай кости среди головешек. Хотя никто и не верил, что старики могли так-то покончить свой век. Но, правда, тут же поминали вспыльчивость деда. В сердцах тот мог натворить делов.

На пожарище приезжал Тимашук. Судя по всему, он был доволен таким поворотом. Ведь изба уже считалась колхозной собственностью и уничтожение ее отягчало вину всей ячейки. Как и Демьян, он определил случившееся спланированной акцией противодействия советской власти. И снова вызвал на допрос и Фофочку, и Евграфа, и Семена с Дарьей, а также девочек – Лариску, Зойку и Маринку.

На пожарище сыскались только кости кота. Скорее всего, Трутня. Как он туда угодил? Девочки Семена и говорили, что Трутень, прибежав со стариками, не пошел за ними на сеновал и в дом к Семену не пожаловал, а все сидел на верху ворот оставленного хутора. Там и сгиб. Может, проскользнул под ногами новых хозяев, колхозников, заглянувших в дом, с тем чтобы уже начать устройство там ветлечебницы, да и оказался заперт.

Значит, старики сбежали. Но как? Куда? Зачем? С чем? У них же ничего уже и не было, кроме летней одежки. И деньги все, считай, ушли на выплату хотя бы части оброка… то есть индивидуального обложения. Жерновами-то этими не одного Дюргу новая власть задавила до хрипа предсмертного.

Но тут Протас снова подал голос и напомнил о Максиме – солдатике николаевском, ага. Ведь он мудёр был и завещал сыну все не тратить, пограбленное или полученное от купца Максимова, ежели было то спасение его дочки́. Словом, все давно знали, что есть, есть у Жарковских драгоценности. К ним в дом и воры пробирались, но лишь одежкой и серьгами с колечками поживились, а главного клада не нашли. А он был, был и есть, тот клад солдата Максима Долядудина. Иначе откудова такие хоромы-то выстроились? Откудова все коровы многодойные, статные лошадки, Антон в яблоках, полей туча, лугов? А? Ну вот откуда? Иконы в серебре – были? Были. Чарочки золотые были? Были. Протас сам из такой на Пасху у них пил кагор. И на церкву всегда Дюрга жертводеял, всегда. Да и окружающим жильцам одалживал. Без всякого проценту! Но, правда, с помощью по хозяйству. Делов-то было много. Хоть бы и вычистить хлевы, и конюшню, и коровник. Обычно таков и был его процент. Так это крестьянину проще и легче, чем деньгой-то возвращать. А у него они, по всему выходит, водились. Ну откуда? Что у него, какие-то руки-ноги другие? Спина из железа, можа? А голова – боярская дума? Да умом-то он не сиял. Ну знал там молитвы, читал Библию, мог старинную песнь под хмельком пропеть, и все. Крестьянин он и есть крестьянин. А видишь, как заматерел, накопил добра. Почему? А потому, что был, был клад! Была щасливая звезда солдатская Долядудина.

Была, да и закатилася!

Таперика Жарки повьются ужами на сковородке советской власти у Тимашука, Машука грозного. Пущай. Поделом. Девоньку приморили. Ведь шкраб тот уже ихний. Вот. И соки выжимали из трудового батрачества. А то свадьбу какую учинили с развратом царского пения. Белогвардейщина и есть. На Колчака, поди, молятся. Али на нашего барона Кыша. Он-то тоже куды-то подевался, испарился, как весенний туман. Вот оне все где-то и сбираются, думу думают, как сгубить советских представителей и известь бедноту под корень. Он умом не блистал, Дюрга, и силов у него уж нема, но клад, клад отрыл вдвоих со своей козявкой Устьей, да и поволокли его в леса к барону Кышу. На, мол, купляй у Франции и Германии пороху, пуль, снарядов, сбирай сорванцов, контриков недобитых, дезертиров всяких, мазуриков-ворье, латышей, китайчиков, снаряжай армию…

Старик заговаривался после чарки мутного самогона, поднесенной дознавателем, посланным Тимашуком. Но эти россказни уже вовсю обсуждались на селе. И все дружно порешили: был, был клад.

20

Сенька смеялся, услышав от Аньки и Ильи об этих пересудах.

– Ага! Остров сокровищ, а не хутор Белодедово.

– Ну ты же сам толковал про Дюргу, что прижимистый и хитрый, – напомнил Илья. – И тебе чуть ли не враг? Не давал учиться дальше?

– Так и что?.. А то – клад!

– Кто-то у нас давно рыщет клады, то на дне речек, то еще где, – с улыбкой заметила Анька. – Лучше б не давала тебе «Остров сокровищ».

– Жемчужный, одно слово, – сказал Сенька.

Илья покраснел, насупился.

– Куда уж нам до летчика Отто Дерюжные Крылья, – буркнул он.

– Но где же твои старики? – сказала Анька озабоченно.

Сенька пожал плечами. Анька пытливо всматривалась в него.

– Чё?! – воскликнул Сенька и передернул плечами. – Хотел бы я сам знать…

– А, по-моему, тебе все равно, – сказала Анька.

– Мне? – переспросил Сенька, прижимая даже руки к груди и тараща глаза.

Анька кивнула печально.

– С чего ты взяла?

– Ну-у… – протянула Анька, глядя вдаль, – я на твоем месте уже что-то предприняла бы.

– Например?

Она тряхнула головой.

– Организовала поиск.

– Зачем? – искренне удивился Сенька.

– Это же твои дед с бабушкой. Пусть у вас имелись расхождения, но родные ведь, так же?

– Дед еще не совсем сдурел, да и бабка, – ответил Сенька. – У них своя голова…

– Одна на двоих, – заметил Илья.

– Могли куда-то податься…

– Куда?

Сенька мгновенье мучительно раздумывал и вдруг выпалил:

– В Вержавск!

Илья аж подпрыгнул на помосте, на котором они опять сидели в школьном саду, и очки у него сползли на кончик носа.

– Ты им рассказывал? – тут же спросил он.

– Ну… и не только я. На свадьбе об этом речь завели. Даже, кажется, и поп что-то говорил там, ну про этот город подводный… Китеж. А этот, мол, вознесся.

– Да? – с интересом спросила Анька, отгоняя от лица мошек. – Фу, кыш!

Сенька хохотнул.

– Ага, а не к Кышу… А этот Терентий из Язвища, он же там был на охоте или рыбалке у свояка, что ли, – продолжал Сенька припоминать говоренное на свадьбе.

– Где?

– Да на тех озерах, на Ржавце и Поганом. Говорит, ничего и нету там, кроме деревьев, бурьяна да могил.

– Каких? Древних? – быстро спросил Илья.

– Ага, с кладами, с кувшинами, набитыми золотишком. Держи карман. Уже теперешние. Возят на лодках мертвецов, дальше гроб на веревках тягают.

– Хоронят там? – удивилась Анька, расширяя глаза.

– Ну да, говорит.

– Зачем?

– Чтоб не воняли!

– Ай, ну и дурила ты, Сенька, – обиделась Анька и спрыгнула с помоста.

– Да чтоб поближе быть к Боженьке, – сказал Сенька.

Анька отмахнулась и пошла прочь.

– Я читал, что в тайге охотники там всякие, ну тунгусы в общем, оленеводы тоже, они так и вовсе на дерево запирают труп.

– В гробу?

– Не, так, обмотают тряпками или чем там, обвяжут веревками и на елку, ку-ку. Кукуй, трупик: ку-ку, ку-ку.

Анька повернулась и покрутила пальцами у висков.

– Оба! – воскликнула она и отвернулась.

– Анька, не бросай нас! Кто будет кашу варить нашей экспедиции?

Но ребята и в самом деле отправились на поиски в окрестностях Белодедова, Анька с Ильей на велосипедах, а Сенька пешком. Договорились, что он пойдет вдоль реки, а они заедут в Язвище и направятся ему навстречу. Встретились. Никто не видел стариков. Ни их следов… Какие еще следы. Посидели, бросая в реку камешки. Сенька полез купаться, хотя было прохладно. Но на то он и Жарóк. Решили добраться до Жереспеи, другой реки. Побывали и там. Завернули на хутор Косьмы Цветочника. Дом разобрали уже давно и увезли, а постройки какие еще остались, с завалившимися стенами, рухнувшими крышами. Сад задичал, заглох. Еще доцветала поздняя яблоня. Кругом вились пчелы, жужжали шмели, сновали по веткам птицы. Валялся битый кирпич, поблескивала разбитая чашка. Они заглядывали с осторожностью во все уголки развалин. Илья с жадностью копался в черепках, рыл землю, все осматривал и даже как будто принюхивался, раздувая ноздри и безумно сверкая стеклами очков. Он был похож на какое-то странное насекомое. И Анька сказала то же самое:

– Ты как доисторическое существо…

– Не! Историческое! – тут же подхватил Сенька. – Любит копаться в истории.

– Ага, а это Троя! – иронично воскликнул Илья.

Но глаза его возбужденно и нешуточно сияли… Точнее – стекла очков. Они пыхали золотом.

– Но золота мы здесь не отыщем, – сказал Сенька.

– А вот… смотрите… – проговорил Илья, – чего я нашел…

Он вертел перед носом целую глиняную чашку, заляпанную какой-то спекшейся грязью, с прилипшей палочкой.

Анька поморщилась:

– Фу, гадость какая-то.

Но Илья так не думал. Он быстро пошел прочь, по направлению к Жереспее. Анька с Сенькой остались вдвоем.

– О чем ты думаешь? – спросила она. – Честно.

– Я?.. – переспросил Сенька. – Ну… о том…

– О чем?

– О том, что сверху бы я их быстро сыскал. Бабу с дедом…

– Тебе этого точно хочется?

Сенька ударил палкой по фанере и кивнул.

– А я вот не люблю, когда криводушничают, – сказала пытливая Анька.

Сенька посмотрел на нее.

– Я и не криво… Ничего не криво, а все прямо. И могу сказать.

– Ну так и скажи.

– Дюргу мне не жалко. А бабу Тину… да. Он же ее за собой увел. Она, небось, с нами хотела остаться, с внуками и внучками. А Дюрга… Дюрга кулак и есть. Во всем. Даже и теперь бабку зажал в кулак.

– Мне это тоже не нравится в старорежимной России, – сказала Анька, сдвигая темные брови. – Домостроевщина эта. Ведь раньше даже на сход женщину не пускали. Только домохозяева. И если это вдова, солдатка и сама хозяйство тянет – куды прешь? Женщина были, как овцы.

Сенька криво улыбнулся.

– А теперь стали львицами?

Анька грозно посмотрела на него.

– Да! Паша Ангелина трактор водит. А Валя Гризодубова?! Она же в четырнадцать лет на планере летала. А не на… – Анька запнулась, исподлобья глядя на Сеньку.

– А не на?.. – с вызовом и ужимками спросил Сенька.

Тогда и она выпалила:

– А не на дерюжке!

– Так у нее батька – летчик, изобретатель! – крикнул запальчиво Сенька, сверкая глазами. – Еще когда – при царе – в своей халупке построил самолет, и тот полетел.

– А чего ж ты не построишь? – спросила Анька.

– Ха, построишь тут! – обозлился Сенька. – Построил бы, а кулак Дюрга как раз бы все и спалил.

Они замолчали, слушая кукушку за Жереспеей.

– Надо не самолет строить, – примирительно произнесла Анька. – А и вправду – воздушный шар шить.

– Ну, это тебе надо обращаться к Йоське Шнейдерову, – резко ответил Сенька.

Анька улыбнулась.

– И сошьет он такой шар – как бальное платье! – Она указала в небо на далекое белое облачко. – А вон уже кто-то и сшил!

– Портной Иисус Христос, – откликнулся иронично Сенька. – А, нет! – воскликнул он, хлопнув себя по лбу. – Тот же был плотником. Ему-то и надо аэроплан сколотить.

– Он был сыном плотника, – поправила его Анька.

– А сам-то?..

Анька развела руками, как бы охватывая все.

– А дед говорил, там же камень сплошной? – вдруг вспомнил Сенька. – Ну в той Палестинской земле. И дома, мол, сплошь каменные.

Анька пожала плечами, раздумывая.

– Хм… Нет, но есть же «Троица», к примеру, икона, это, когда три ангела явились к Аврааму и Сарре, там дуб нарисован… И как говорится? – Анька потерла переносицу. – «И явился ему Господь у дубравы Мамре». Дубрава. И потом… с гор Ливанских к ним доставляли кедры. – Анька продолжала, воодушевляясь: – «Вид его подобен Ливану, величествен, как кедры».

– Чей? – спросил Сенька с какой-то осторожностью.

– Соломона, царя еврейского.

– Того, шибко умного?

Анька кивнула. Щеки ее рдели, глаза как-то особенно блистали, и брови казались яркими, а с кос струился свет. Сенька еще больше оробел, поглядывая на нее, и даже слегка попятился.

Пытаясь скрыть смятение, Сенька снова ударил в фанеру, как копьем, и пробил ее. Анька вздрогнула, гневно взглянула на него.

– Чего ты?! Так и заикой станешь!

Сенька засмеялся.

– А вдруг там змей!.. Я ж все-таки внук Георгия!

Заулыбалась и Анька.

– Ты хамелеон, вот ты кто, – проговорила она, с неожиданной ласковостью глядя на него и убирая со лба волосы. – То отрекаешься, то…

– Ничего я не отрекаюсь, – буркнул Сенька. – А ты – мракобесница. Соломон, да дуб, да плотник. Будто из короба Марты Берёсты сказочки. Небось, и крестик таскаешь?

Анька наклонила голову, потянулась к ноге, сгоняя муравья или какую букашку или делая вид, что сгоняет. Поморщилась, оглядываясь.

– Куда там подевался наш Жемчужный?

– Ага, – не отступал Сенька, – таскаешь причиндалу? Таскаешь?

– Ну и дурень же ты, – ответила Анька с досадой.

– А ты веришь в сказочки, веришь! Ровно дитё малое с соплями.

Анька пыхала глазами, не находя нужных слов и наконец ухватилась за прошлые деньки:

– А сам в Горбуны плавал!

Сенька хотел ответить, что со всеми же, но тут появился Илья Жемчужный. Очки его торжественно сверкали.

– Глядите, – сказал он и показал отмытую чашу.

Чаша была расписана яркими алыми цветами по голубому. И краски не увяли за столько времени.

– Ого, – сказал Сенька, – это, верно, Греков работа.

– Косьма Цветочник, видно, краску сюда наливал, – сообщил Илья деловито.

– А может, квас? – возразил Сенька.

Илья победоносно усмехнулся и продемонстрировал кисточку.

– А это? Она в чашке залипла.

– Илья, ты настоящий археолог, – подхвалила Анька.

– Так сыщи же стариков, – сказал Сенька с завистью.

– Они ж не глиняные истуканы, – с упреком молвила Анька.

– И то правда, – добавил Илья.

Стариков и в самом деле след пропал. Никто их не видел ни в окрестностях Каспли, ни в окрестностях Белодедова, ни где-то и подальше. Жарковские боялись, что рано или поздно кто-то в перелеске наткнется на стариков – уже умерших, самим себе причиненной смертью. Хоть они уже и все колхозники были, да и большинство жителей окрестных деревень, и тем паче села, и почитали себя кто разуверившимся, кто впавшим в сомнение, а кто и воинствующим безбожником, но грех самоубийства оставался таковым для всех. Иметь в семье самоубийцу было каким-то дополнительным тяглом. И Фофочка всегда с тревогой глядела на какого-нибудь белодедовского или язвищенского жителя, вдруг оказавшегося в селе и идущего ей навстречу с приветствием.

Тревога и без того была неизбывна. Тимашук не ослаблял хватки и клеил, клеил, как паук паутину, дело о кулацко-церковной ячейке правого уклона, хотя, что такое правый уклон, может, один только Евграф и знал: это позиция так называемой группы Бухарина, тормозившей коллективизацию и к тому времени уже разгромленной; но сам Бухарин и остальные были еще живы, и Бухарин являлся академиком и членом всяких комиссий, а Рыков был народным комиссаром почт и телеграфа СССР. Их-то пока оставили в покое, а вот с правыми уклонистами на местах не церемонились, да еще и с кулаками-церковниками.

– Какой ты кулак? – недоумевала Фофочка, когда Евграф возвращался с очередного допроса у Тимашука. – Или я. Или Семен с Дарьей – ну какие мы кулаки?

– Вам припоминают те тучные годы, когда Дюрга процветал, – устало отвечал осунувшийся Евграф.

– Ну а ты?

– Я? – переспрашивал он, снимая очки, тщательно протирая их и бормоча, что Машук так сыплет всякими уклонами и акциями, что все стекла в брызгах. – А мне припоминают, что я землемер.

– Ох ты, боже ж ты мой! – отвечала Фофочка, всплескивая руками. – Так что, землемер уж и вражина, да?! Будто их нетути? А кто колхозам поля мерит?

– Это новые землемеры, а я успел поработать в былые годы… на Столыпина.

– Ну где ж их набраться-то новых всех?! – в сердцах вопрошала Фофочка. – Значит, давай да и пореши, пореши тех, кто рожден до революции ихней. Так и самого Машука туда же?!

– Ну… – Евграф смотрел очки на свет, надевал их. – Кто-то способен полностью обновиться, а кто-то и нет.

– Вона что! И ты так раздумываешь? Мудрец!

«И я», – хотел сказать Сенька, но молчал, чтоб не огорчать мать окончательно.

– А как же… как же то установить, ай? Кровь забирать, как те врачи, пробовать ее, смешивать с чем? Да и ставить печать?

– Зачем, – спокойно отвечал Евграф. – Суди по делам, так и в той Библии сказано.

– По плодам! – ввернула Варька.

– Тебе не спрашивают! – оборвала ее мать.

– А зря, – своенравно отвечала та.

– Ай?

– Я человек новой формации.

«И я!» – хотел крикнуть Сенька, но снова мужественно промолчал.

Фофочка некоторое время ошарашенно на нее глядела, глядела, не зная, что ответить или даже предпринять.

21

Но что-то не клеилось у Тимашука. Говорили, что это из-за Фейгеля, точнее, благодаря тому его загадочному родственнику из облисполкома. На селе тоже судачили, что считать пьяную выходку на свадьбе контрреволюционной диверсией или, там, саботажем, – потешно. Если уж и судить кого, так Дюргу – за поджог. Но тоже вопрос: во-первых, где тот Дюрга и точно ли это он?.. Ну конечно, ясно, что он, кому еще пришло бы такое в ум. Но ты его сыщи, схвати, выбей из него сознание, то бишь признание.

Фофочка робко напоминала Евграфу о том, что надо ж все-таки и расписаться, а то… и не расписаны на новый лад, и не венчаны по-старому. Евграф же отвечал ей, что надо погодить, зачем связываться так крепко с еще одним… представителем прошлого.

– Каким таким?

– Да землемером.

– Ну окстись же! – воскликнула Фофочка и даже пристукнула кулаком по столу, так что чашки задребезжали. – Вот заладил, как пономарь.

Но Евграф спокойно ей отвечал:

– Много землемеров взяли по делу Чаянова.

Фофочка нахмурилась.

– Эт кто таков?

– Агроном всея Руси, можно сказать. Ученый. Но, как видно, так и не обновившийся. На руку кулаку играл. Впал в правый уклон, готовил кулацкие мятежи по всей стране. Была у него и партия даже своя: Трудовая крестьянская. В ней-то и заправляли землемеры.

– Ну так не ты же!

Евграф вздохнул, зашевелил русыми торчащими во все стороны усами, уставился в окно. Наконец ответил:

– Но Машук, видно, того и добивается…

– Чего?

– Да чтобы и меня загнать в тот гурт. – Он перевел светло-голубые глаза на Фофочку. – Ведь тут что… Ведь все дело во мне, а не в той же Алёне или в Фейгеле с ребятами и даже не в Дюрге. Во мне, и только.

– Как… в агрономе… то бишь… в землемере? – спросила с отчаянием Фофочка.

– Нет. Как в шкрабе, который не уберег его дочь…

Вернувшийся с улицы и таившийся все время в сенях Сенька увидел высунувшуюся мордочку крысы, не удержался, схватил лежавший на полочке увесистый амбарный замок, выждал, пока крыса вся выйдет и запустил в нее. Крыса тут же шмыгнула назад, в щель в полу.

– Это хто там войну устраивает? – крикнула Фофочка.

И Сенька вошел в дом.

Наконец Машук, как его все звали между собой, допросил и Сеньку. Но его он не вызывал в свой кабинет, а вроде случайно встретил на улице. Сенька, правда, был не один, с Ильей. Но Машук, когда они поздоровались, сказал Илье, чтоб он ступал домой, и тот сразу послушно потопал дальше, ни разу не оглянувшись. А с Сенькой Машук заговорил.

Был Машук невысок, плотно-коренаст, смугл, носат. Маленький подбородок и общее выражение лица как будто настраивали на легкость общения, он казался человеком не то что добрым или мягким, но дружественным, не хищным. Но в то же время весь он как будто странно шевелился от пяток до кончика носа. И это беспокоило. А может, конечно, все дело было в его должности и работе. На нем была простая летняя гимнастерка белого цвета, с красным кантом по воротнику, белые брюки и черные начищенные ботинки. В руке он держал белую фуражку со звездой.

Он прихватил Сеньку за рукав, проговорив с белозубой улыбкой:

– Ну а ты, это самое, не торопись, Арсений Евграфович.

Сенька глянул на него искоса и, сглотнув, хотел сказать, что не Евграфович же он, а по батьке – Андреевич. Но не смог, как-то горло сперло.

Машук поднял глаза, следя за реющими в небе стрижами.

– К доброй погоде. Ишь, как самолетики. Истребители… – Он сощурил один глаз. – И-пять? Угадал?

Сенька мотнул головой.

– Не-а.

– Шесть? Или, какие уже там модификации? Я же, как говорится, рожденный ползать по грешной земле, а не летать. Не слежу.

– Уже есть И-пятнадцать, – сказал Сенька.

– Ага! Так значит, пятнадцатые! – воскликнул Машук, указывая пальцем на стрижей.

Но Сенька отрицательно помотал головой.

– Что не так? – спросил Машук.

– Пятнадцатый полутороплан.

– А, то есть с двумя крыльями?

Сенька кивнул.

– А эти? – снова спросил Машук.

– Ну… Шестнадцатый, – сказал Сенька, тоже следя за стрижами. – Моноплан.

– Какая ж у него скорость?

Сенька пожал плечами.

– Да… за триста, верно, кэмэ.

– А высота?

– Ну… под десять тысяч.

Машук достал серебристый портсигар, вынул папиросу, постучал мундштуком о портсигар, дунул в него, смял гармошкой и прикурил.

– Какие у тебя сведения! – засмеялся он с дымом. – А ну признавайся, это самое, откуда? – Он прицельно сощурился с улыбкой.

Сенька смутился.

– Да… это… так… Слыхал.

– От кого? – быстро спросил Машук, блеснув золотым боковым зубом.

Сенька оторопело взглянул на него и ответил, что не помнит.

– Ну, ну, – сказал Машук. – Те-те-те… Много ль тут у нас людей, интересующихся самолетами?

– Да все пацаны, – тут же ответил Сенька, оживляясь.

– А-а… Но таких-то, как ты, – немного. Кто так целенаправленно движется к поставленной цели. Молодец, молодец, – говорил Машук, приобнимая Сеньку и увлекая его по дороге. – И учеба у тебя на высоте. И физическая культура тоже.

По дороге тарахтел грузовик. Оба остановились и смотрели на него. Он проехал мимо, обдав их пылью. Шофер даже не взглянул на них.

– Ну вот, выделили и Каспле авто, – сказал Машук. – А скоро везде будет техника. И на земле в колхозах, и в небе, везде. Промышленность набирает обороты. Сеялки, трактора, комбайны – и уже не американские «хольты», а наши «коммунары», «сталинцы».

Машук сошел с дороги, уводя Сеньку на аллею, устремленную к реке.

– Ну тебя-то в первую голову интересуют небесные авто, – сказал он с улыбкой. – Хотя в летное училище не так-то просто поступить, не про-о-сто. И не только по физическим данным, они-то у тебя отличные. И не по знаниям, ты хорошо учишься, много читаешь. И даже на немецком. – Машук вопрошающе смотрел на Сеньку, подняв брови.

Сенька удивленно взглянул на него.

– Не! – воскликнул он. – Откуда?

– Ну как же… А книга Отто… как бишь его?

– Лилиенталя?

– Именно! Как она там называется?..

– Книга? «Полет птиц как основа искусства летать».

– Да, она.

Сенька махнул рукой.

– Я ее не читал. Не дошла книжка из Москвы, затерялася.

– Угум, – отозвался Машук. – Но ведь она не переведена.

Сенька быстро взглянул на него.

– Книжка?

– Да. Кто ее пересылал?

– Родственник Ильюхи, Игнат. Он студент.

Машук кивнул.

– Знаю, знаю. И он вам не сообщил, что книга на немецком? Оригинально… И, в общем, здорово. Подвигает к глубокому изучению. Стал бы изучать со всем рвением?

Сенька глядел на него пытливо и кивнул.

– И правильно, – одобрил Машук.

Навстречу им шла баба с корзинами простиранного белья. Поклонилась.

– Здрасте, Юрий Максимович!

Он кивнул. За бабой семенили малые босые дети в рубашках, мальчик и девочка.

– Правильно, – повторил Машук, отстреливая окурок в траву. – Врага надо изучать со всей возможной тщательностью. – Тут он засмеялся какой-то своей мысли и сразу высказал ее: – Хорошо, что мы живем не на Дальнем Востоке!

Сенька так и не понял, что он хотел этим сказать.

Они вышли к реке. Над водой кружили чайки. Влево река, расширяясь, уходила в озеро. Справа горбатился высокий берег, поросший темным бором. Под соснами маячил рыбак с удочкой. А уже на озерной ряби темнела чья-то лодка.

– В Горбуны больше не плаваете? – спросил Машук, приближаясь к старой лавочке и опускаясь на нее. – Садись, в ногах правды нету. Иногда и в голове. Бывают такие субъекты. – Он снова засмеялся. – Но я не о Марте Берёсте! Не подумай. Она-то по жизни была сказочница. Как Пушкин родился Пушкиным, так она – Берёстой.

Сенька присел на скамейку, соображая, откуда ему все досконально известно?

– Так о чем это мы толковали… – Машук посмотрел под ноги, двигая мысками ботинок. – Да, об училище. Ты уже надумал, в какое именно?

– Не-а… рано еще.

– А это ты зря, надо загодя все продумывать до мелочей. И знаешь, – сказал он, потягиваясь, – есть одна такая мелочь, как анкета… А на самом деле совсем не мелочь. Анкета может погубить все твои начинания и достижения, зарубить мечту под корень. – И Машук провел себе по шее ребром ладони. – Анкета, она как второе я. Как отражение в зеркале. Только если в отражении не указано, например, какая твоя национальность или какое твое происхождение, то в анкете все налицо. – Машук провел ладонью по своему лицу. – На лице. И знаешь ли, Арсений Евграфович, этот твой, так сказать, двойник, не совсем похож на то, что тебе хочется видеть. Вот это самое.

Сенька облизнул пересохшие губы и промолвил сдавленно:

– Папку моего зовут… звали Андрей. Андрей Георгиевич.

Машук круто повернул голову и некоторое время смотрел в упор на Сеньку. Ударил его по колену и рассмеялся:

– А я ждал, когда ты меня поправишь! Что, не хочешь быть шкрабовым сынком? Помнишь батьку, павшего смертью храбрых? Молодец, молодец, самое, Сеня. Это хорошо, что не забываешь. И не роднишься с Евграфом Изуметновым. Человек он темный, мутный и опасный. Я вот что откровенно скажу тебе: он – гиря, камень на вашей шее. Прежде всего – на твоей. На твоей, Сеня. Скажу больше и по строжайшему секрету: как контрреволюционный элемент, он будет изъят из нашей социалистической свободной жизни и отправлен на переплавку и перековку в лагерь. Не скажешь?

Сенька в смятении глядел во все глаза на следователя, темноволосого, в ослепительной белоснежной одежде, которая оттеняла его смуглость и немного выявляла как будто иную породу, какую-то южную, наверное, неспроста и на селе его фамилию переделали в Машука, есть такая, говорил учитель, кавказская гора, где был убит на дуэли Лермонтов.

Сенька отрицательно покрутил головой.

– Смотри! – погрозил ему пальцем Машук. – Считай это подпиской о неразглашении государственной тайны следствия. И давай смотреть дальше на твое истинное отражение. Вот, во-первых, ты сын своего отца. Отец твой, хоть и геройски погиб, но – защищая чуждый нам строй, чуждое нам отечество. И был он до войны по всем статьям – кулацкий элемент, уж не обижайся. Таков же и его отец, а ныне твой дед Дюрга, самое. Понимаешь? Большой кулак. Это уже зафиксировано в деле методом опроса его бывших батраков и местных жителей. Все в один голос свидетельствуют о его стадах, землях, об эксплоотации, о его участии в церковной деятельности по затмеванию сознания народа, о его дружбе с братьями Савинкиными, державшими в Каспле кожевенный завод, а также о его шашнях с помещиком Кшиштофом Боровским, белополяком, у которого еврей наш и спер инструмент арфу… Это так, к слову. А Дюрга у Боровского покупал лошадей. И это все очень сильно искажает твой облик, Сеня. Это как будто, знаешь, самое, жирное пятно, два пятна сальных и безобразных на лбу твоей биографии. Это как свиные уши вместо твоих вот этих. – Он потянулся к уху Сеньки, но тот отпрянул. – Да, Сеня, да. Такова суровая правда, брыкайся не брыкайся. И у меня лично имеются большие сомнения, что облик современного советского летчика не противоречит облику твоей анкеты. Понимаешь?.. Противоречит. Факт. Но! – Машук вздернул прокуренный палец. – Все-таки надо заметить, что твоя мать поступила правильно, став колхозницей. Также как и дядя Семен с Дарьей. Хотя тут имеется изъян в решении общего собрания. Но что уж получилось, то получилось. Тем более ради учебы детей. А советские дети и построят будущее коммунистическое общество. Итак, Арсений Андреевич, эти два пятна как бы затушевываются, почти смываются… Как вдруг появляется новое огромное… самое, даже не пятно, а клякса размером с коровью лепеху. Шкраб Изуметнов. Ярый контрреволюционер под маской мечтателя и бывшего красноармейца, получившего рану. Даже если он и был идейным красноармейцем, в дальнейшем стал перерожденцем. Уж не знаю, под воздействием каких сил на нашей местности. – Машук развел руками. – Это еще предстоит выявить. Есть известия, что он распивал чаи с Марьенковым и его товарищем Твардовским. А стишки последнего… от них душок идет кулаческий. Неспроста. Ведь батьку его раскулачили, на Урал отправили. А вот и самого стихоплета исключили уже из РААП. Это Российская Ассоциация Пролетарских Писателей. Удивляюсь, самое, как это его вообще держат в газете, на идеологическом фронте. Он же в любой момент повернет оружие. Тебе ничего не известно об их разговорах? Может, Евграф стишки какие читал?

Сенька отрицательно покрутил головой.

– Да… так вот, – продолжал Машук, похлопывая фуражкой по колену. – Все-таки наш Евграф проявил себя. Эта свадьба на хуторе… – Машук вдруг хохотнул, покачал головой. – Да! Почти как у Гоголя, только там вечера… А у нас свадьба. Но тоже с чертовщиной. И это яркое свидетельство.

Сенька нетерпеливо повел плечами и спросил:

– Чего?

Машук отстранился, поглядел издали на Сеньку.

– А ты еще не понял?

– Не знаю, – ответил Сенька с мучительным выражением лица. – Но дядя Евграф никакой не перерожденец. Мы с ним думаем похоже, вот как.

– О чем же?

Сенька набрал воздуху и облегченно выдохнул.

– Обо всем. Дядя Евграф обеими руками за все новое и передовое, и он терпеть не может все прошлое и забитое.

– Как же он пошел на смычку с кулаком Дюргой? И принял участие в церковно-кулацкой свадьбе?

– Да он и не хотел вообще никакой свадьбы, это все на него навалились.

– Кто именно?

– Ну… – Сенька хотел назвать маму Фофочку, но прикусил язык.

– Кто? – повторил Машук.

– Да все же, – уклончиво ответил Сенька.

Машук с улыбкой погрозил ему пальцем, сияя дальним золотым зубом или коронкой.

– Ох, парень, хитер же ты, ой, хитер. – И тут он вдруг принял строгий вид и сумрачно сказал: – Но и мы не лыком шиты. У следствия имеются неопровержимые сведения, изобличающие Изуметнова как вредителя-землемера, подчинявшегося непосредственно Трудовой крестьянской партии. Слыхал о такой?

Сенька вспыхнул и чуть было не ляпнул, что давеча в сенях про такую и слыхал. От Тимашука не ускользнуло его замешательство.

– Слыхал? – повторил он с нажимом и крепко ткнул пальцем Сеньку под ребро, так, что тот даже сморщился. – Да? Ведь не впервые о такой слышишь?

И Сенька нечаянно кивнул.

– Вот как?! – воскликнул Тимашук.

Он, видимо, и сам не ожидал этого.

– От кого? Когда? Где? – тут же налетел он коршуном на паренька.

Сенька не отвечал.

– Говори. И помни, что под вопросом твое будущее, твой анкетный двойник, ну?

Сенька посмотрел по сторонам. Эх, как бы ему хотелось сейчас дунуть прочь, задать стрекача, да вон хоть и в воду сигануть, уплыть куда подальше. Ему было жарко.

– Да… это… нет… – попытался Сенька увильнуть, впрочем, хорошенько и не понимая, что таится за вопросом Тимашука.

– Не запираться, – отчеканил Тимашук, надвигаясь.

– Ну… я случайно…

– …подслушал?

Сенька кивнул.

– Молодец, правильно. Храбрость города берет, говорил Суворов, а мы заявляем, что бдительность их бережет. Города нашей молодой республики. И что же именно, где, когда?

– Ну давеча… в сенях… Мамка с дядей Евграфом толковали промеж собой.

– О чем?

– Да не знаю… Я только и услышал… это…

– Про Трудовую крестьянскую партию?

Сенька кивнул.

Тимашук устремил взгляд на реку, вертя фуражку в руке.

– Так, так… А что именно?

– Да не помню я!

– Ну как? Просто, мол, Трудовая крестьянская, и все?

– Все.

– А не говорил, что состоит в ней? Не звал Фофочку?

– Да нет же…

– Так, так, – бормотал Тимашук, с какой-то яростью вперяя глаза в воды реки.

Сенька с тоской его слушал. Ему было муторно. И совсем не хотелось больше говорить о Евграфе. Он чувствовал, что просчитался, что этот разговор может боком выйти всем и прежде всего Адмиралу.

Тимашук вдруг резко встал и положил руку на плечо Сеньки.

– Пойдем.

Сенька снизу посмотрел на пружинисто покачивающегося как бы на одной точке Тимашука.

– К-куда?

– Вставай, – потребовал тот.

И Сенька подчинился. Тимашук привел к одноэтажному кирпичному дому администрации, окруженному тополями, здороваясь со встречными, – а те значительно глядели на Сеньку и, небось, сразу думали о свадебном деле, как его окрестили на селе. У стены на скамеечке сидел Генка Милитинский, худой темноволосый парень, в кепке, застиранной гимнастерке с чужого плеча, в широких старых штанах и разбитых ботинках, и лузгал семечки. Это был посыльный, он же и почтальон.

– Гешка! – окликнул его Машук. – Никуда не уходи. Ты мне нужен.

– Повестка будет, Юрь Максимович?

– Жди, – ответил тот.

Они вошли в коридор. Там за столом сидела секретарша в светлых кудряшках, белой блузе и черной юбке, мать Ильи Жемчужного. Поздоровались. Женщина зорко глядела на Сеньку мгновенье, поднимая накрашенные брови и сжимая узкие губы, и отвернулась.

Машук толкнул дверь в кабинет, но она была заперта, он полез в карман за ключом, обернулся к женщине и спросил, разве Вася еще не вернулся? Вася Тихомиров был комсомольцем-дознавателем при Машуке вместо уехавшего учиться Гращенкова. Женщина ответила, что нет.

Дверь открылась, и Машук кивнул Сеньке. Тот вошел. В кабинете по стенкам стояли стулья. У окна стол. Напротив шкаф с бумагами и настоящий сейф, выкованный хромым касплянским кузнецом Герой Родионовым. Вообще-то настоящее имя его было Михаил. Но какие-то умники еще из церковно-приходской школы прозвали его за хромоту Герой, спутав, видимо, хромоногого кузнеца Гефеста с его матерью, женой Зевса – Герой. «Ладно хоть не назвали Афродитой», – шутил отец Аньки, объясняя, что Афродиту Гефест получил в награду от Зевса, когда вызволил свою мать из объятий искусного кресла, которое сам он и выковал в отместку за то, что она, негодуя на его хилость и хромоногость, в свое время швырнула его вниз с Олимпа.

На стене карта бывшего Поречского уезда, портреты Ленина, Сталина.

– Садись, – приказал Машук.

От его чуть расслабленной доброжелательности не осталось и следа. Теперь он был строг, четок, деловит, весь напружинен, как если бы в полусдувшуюся велосипедную камеру пустили воздух из насоса. И Сеньке казалось, что эти кольца резиновой камеры и его захлестнули, сдавили горло, грудь. Ему было трудно дышать.

– Не сюда, а туда, – сказал Машук, беря стул и ставя его к столу.

Сенька сел.

Машук вынул из папки листы бумаги и положил их перед Сенькой, пододвинул к нему писчий прибор. Крышку чернильницы зеленого стекла венчала точеная изящная фигурка дельфина.

Сенька обернулся к Машуку.

Тот наклонился над ним.

– Что смотришь? Пиши. – Он прошелся по скрипучим половицам. – Пиши все, как есть.

Сенька ощущал страшную сухость в горле. На столе стоял графин. Но он был пуст. Машук перехватил его взгляд. Он открыл дверь и крикнул:

– Ирина Павловна! Кликните Гешку мне!

Вскоре явился Гешка. К нижней губе его прилипла шелуха семечек.

– Водички свежей, – велел Машук.

Гешка взял графин и удалился. Через несколько минут он поставил уже полный холодный графин на фиолетовое сукно стола.

– Да сколько раз тебе говорить, – посетовал Машук, – ставь на подставку.

Он сам взял графин и поставил его на стеклянное блюдо. Звякнул стеклянной пробкой, налил в стакан.

– Пей.

Сенька схватил стакан и жадно выпил. Вода казалась ему какой-то спасительницей. Она должна была не только утолить жажду, но и как-то погасить… погасить это недоразумение… Сенька вытер губы.

– Пиши, – повторил Машук и постучал костяшками кулака по столу.

– Что? – снова спросил Сенька.

Машук хмыкнул.

– Пиши все, что знаешь о контрреволюционной деятельности Дюрги и Евграфа. Пиши о разговорах против советской власти.

– Таких не было, – сказал Сенька.

– Да? И что они промеж собой о колхозе толковали, как о рае с молочными реками да кисельными брегами?

Сенька кашлянул.

– Да нет…

– А значит, ругали. Так и пиши: ругали колхозы и не хотели туда вступать. И других агитировали не вступать.

– Евграф Василич хотел, – возразил Сенька. – Но его не принимали.

– И Дюрга, твой дедушка, тоже горел туда пойти?

– Нет, дед не горел.

– А погорел, – пошутил Машук. – Значит, так и пиши, что дед Георгий Никифорович был настроен яро против колхоза и линии партии на коллективизацию вообще. А Евграф Васильевич говорил о Трудовой крестьянской партии. Вероятно, вовлекая в нее свою гражданскую жену Фофочку, то есть Софью Жарковскую.

– Да он не вовлекал…

Машук вдруг подошел к столу и сел на него, склонился над Сенькой.

– Я тебе хочу сказать одну штуку, малец. Твою анкету я беру под личный контроль. Ни директор школы, ни председатель сельсовета, никто без моего ведома в ней запятой не поставит. Понимаешь, самое? У нас не так много летных училищ. В какое бы ты ни сунулся, я туда буду делать запрос. Выбирай. Либо ты с нами, рабоче-крестьянской властью, и тогда перед тобой открыто будущее, либо ты по ту сторону баррикад, как говорится, то есть там, среди заросшего шерстью кулачества, которое обречено на полную и безоговорочную ликвидацию, на полное исчезновение, как мамонты далеких первобытных времен.

– Но Евграф никакой не кулак, – в отчаянии проговорил Сенька.

– Перерожденец, землемер, связанный с Трудовой крестьянской партией. Ты же сам уже признался. У меня память не девичья. Его судьба уже решена. Твое показание уже простая формальность – ради тебя самого. Мне, признаться, жаль будет, если такой парень из нашего села не станет летчиком и не прославит своих земляков каким-нибудь дальним перелетом к Северному полюсу или куда-нибудь еще в Индию. Разделайся со своим темным прошлым одним ударом перьевой ручки. Давай, пиши. Пиши: «Мне не раз доводилось…»

В дверь постучали. Машук, не оборачиваясь, крикнул:

– Нельзя!

Но в дверь снова постучали, и стал слышен голос матери Ильи:

– Юрий Максимович! Вас срочно к телефону!..

Машук соскочил мягко и почти неслышно со стола и вышел, одергивая низ гимнастерки. Сенька сразу посмотрел на окно – нельзя ли открыть. Он был готов выскочить в окно. Ему было душно. Горло снова пересохло. Налил еще воды из графина, осушил стакан, громко глотая и с опаской поглядывая на портреты, особенно на портрет усатого руководителя с хитрым прищуром, он ведь был жив и хотя и далеко в Москве, но… вездесущ. Правда, и ленинский взгляд был с хитрецой. И усы у него имелись, светлые. И бородка, как у трактирщика. Это Дюрга так о нем говорил. А у самого тоже небольшая была, это уже под конец отросла… Ленин все-таки больше был похож на шкраба или дьячка, а Сталин – на… какого-то визиря или шаха. Тут мелькнуло, что Евграф называл его звездочетом даже. Он был загадочнее Ленина. В лице Ленина светилась какая-то простота. А этот был непонятнее, темнее и – сильнее.

Сенька перевел взгляд на листы. Они все еще оставались чисты. И еще никогда ручка с пером, чернильница, никогда эти предметы не казались ему такими жуткими и могущественными. В голове крутились обрывки фраз о будущем, училище, анкете, втором я.

За дверью послышались быстрые шаги. В кабинет вихрем ворвался Машук. Он бросился к сейфу, отомкнул его и вынул кобуру, закрыл, но снова открыл и еще что-то достал, – Сенька успел заметить тусклый блеск верхних патронов в обойме. Цепляя кобуру на ремень, он схватил фуражку со стола. Бледный Сенька встал.

– Бумага у тебя дома имеется? – спросил Машук. – На, бери. Дома все напишешь. Никому не показывай. Мне принесешь. А сейчас иди. И помни, что ты на подписке. Молчок.

И он подтолкнул Сеньку с тонкой пачкой бумаги к выходу.

22

Сенька не знал, что делать. Домой он не хотел идти. К Илье почему-то тоже… И тогда он отправился к дому бывшего священника Романа. Его дом стоял на горе, слева от краснокирпичной внушительной Казанской церкви. Он был обшит и выкрашен в зеленый цвет, крыт железной крышей. Вокруг рос сад, сбегавший к реке. В саду с видом на реку красовалась резная деревянная беседка. Вообще сад был затейлив и ухожен. Во все стороны расходились тропинки, посыпанные речным песком. Всюду кусты роз, белых и красных, перед домом пестрели цветы на клумбах. Матушка Аньки, Пелагия, была неутомимой женщиной. Ее Сенька сразу и увидел, загорелую, сероглазую, с выбившимися из платка темными волнистыми волосами, в рабочем темном халате. Она копалась на грядках. Сенька подумал, что лучше уйти, но Пелагия его заметила, распрямилась, поправляя тыльной стороной ладони, запачканной землей, платок на лбу. Сенька поздоровался. Пелагия ответила хмуро. Сенька давно замечал ее недружелюбие и не мог уяснить причину того.

– Теть Поля, – сказал он, – Аня дома?

Пелагия не сразу ответила, как бы раздумывая, говорить ли с ним вообще. Так и всегда было. Сенька топтался на месте, держа в руке свернутую трубочкой бумагу Машука. Пелагия глядела на него, на эту трубку.

– Аня?.. – переспросила Пелагия. – Да, поди, укатила на вилисипеде.

Пелагия была, как и Роман, смолянка. Грамотная. Много знавшая. Но название этого транспортного средства так и не научилась правильно произносить.

Тут послышался скрип, Сенька оглянулся и увидел подъезжающего на велосипеде отца Аньки, Романа Марковича, бывшего священника, а теперь шкраба. На нем была синяя свободная рубаха с отложным воротником, широкие темные штаны, сандалии. Высокий загорелый лоб бликовал на солнце. Костистый нос выделялся изрядно, за что его и прозвали Фрицем. А он вправду в этой свободной рубахе напоминал какого-то иностранца, что ли. Сенька уже видел его в школе, но снова поздоровался.

– Что топчешься? – весело спросил Роман Маркович. – Заходи.

А вот он к Сеньке относился с симпатией. Не поймешь этих взрослых.

– Да… я хотел Аню повидать…

– Ну понятно, давно не виделись, – сказал Роман Маркович и засмеялся.

– Да ее же нету… На велосипеде катается.

– Как? – переспросил Роман Маркович, оглядываясь на веранду. – А вон же руль ее техники торчит. – И он кивнул на веранду.

Пелагия молча склонилась над грядками.

– Аня ведь дома, – обратился к ней Роман Маркович.

Та нехотя ответила:

– Тут в три погибели одно только видишь: корешки сорняков.

Роман Маркович махнул Сеньке:

– Заходи, Арсений.

И Сенька прошел за калитку.

– Проходи в дом да кликни ее, – сказал Роман Маркович.

Сенька поднялся по крыльцу, тщательно вытер ноги о тряпку в сенях, или, как они это называли – на веранде. Но, пройдя дальше, обувку все же снял, стукнул в дверь и вошел.

– Аня-а! – позвал от порога.

Никто не отзывался. Сенька глядел на великую печь Исачкиных, о которой все знали и говорили, она была отделана светло-голубыми изразцами, украшенными цветами. От этой печи по всему дому шло как будто сияние. Полы были чисто вымыты. Дом пятистенка. Слева от входа в отгороженную часть висело большое зеркало в деревянной резной раме. Рядом со столом стояла этажерка, заваленная книгами и журналами. Над входом висела картина с боярыней Морозовой, уезжающей на сене в санях прочь из Москвы, с рукой, поднятой для крестного знамения старым образом – двумя пальцами. Эта картина многих сбивала с толку. Хозяин же – не старообрядец, да еще священник, пускай и расстрига… Или в этом и дело? А справа от входа висела другая картина, изумительный итальянский дворик в виде живого коридора из деревьев и деревянной рамы сверху, оплетенной виноградом, выводящий в синь моря и с видом на горную неясную гряду на горизонте. Было похоже, что хозяин и задался целью воплотить эту картину Брюллова в жизнь. Из его сада тоже открывался вид на озеро Касплю, только на горизонте не горная гряда млела, а продолговатый холм темнел, поросший соснами.

В большие окна тоже лился свет, но приглушенный садом.

И не скажешь, что дом попа.

Но не ошибешься, почуяв запах. Видимо, даже упрятанная в какие-то сундуки ряса и прочие одеяния священника насквозь пропитались запахом ладана, и этот аромат витал в доме.

Из большой комнаты неслышно вдруг явилась белая кошка с большими темными очами. Она уставилась на Сеньку. Сенька всегда почему-то побаивался этой кошки Майи. Сначала ее назвали Май, думая, что это кот. Но, когда она разродилась четырьмя котятами, имя переменили, прибавив еще одну букву.

Она была похожа на призрак, всегда так внезапно возникала.

Сенька смотрел на нее. Она – на него.

– Где Анька? – хрипло спросил он и откашлялся.

Тогда в доме кто-то еще завозился, послышалось шарканье, поскрипывание половиц и вышла заспанная Анька. Она терла глаза и с недоумением глядела на Сеньку.

– Дрыхнешь? – спросил он.

– …Это ты? А я не пойму чегой-то такое – послышалось… или приснилось…

– Ты можешь выйти на пару минут?

– А… чиво?

– Ну, хотел сказать тебе…

И вдруг Сенька разозлился на себя. Чего ему непонятно? Что ему может такое посоветовать эта заспанная глазастая, как та кошка, девчонка с растрепанными волосами? Кто, в конце концов, собирается стать летчиком, он, Арсений Жарковский, или, может, эта Анька Поповна?

Сенька попятился.

– Ты куда? – спросила она.

– Дай чего почитать! – выпалил он.

Анька проснулась окончательно и, потягиваясь, спросила, чего именно ему надо?

– У Беляева в «Вокруг света» ничего нового нет?

– Не-а, – ответила Аня, качая головой.

– Ну… дай «Продавца воздуха».

– Ты же читал.

– Нет, лучше про Атлантиду давай.

– «Последний человек из Атлантиды»? – уточнила Аня.

– Ага. Перечитать охота.

Анька хотела пошутить, но вдруг осеклась и внимательно посмотрела на Сеньку.

– Ладно.

Она порылась на этажерке, потом ушла в комнату и вскоре вернулась с четырьмя номерами журнала.

– Только это не в «Вокруг свете», а во «Всемирном следопыте», – сказала она, протягивая ему журнал.

Сенька кивнул, принимая потрепанные журналы.

– Совсем обложки измочалились, – заметил он.

Анька улыбнулась и хлопнула себя по бокам ладонями.

– Знаешь, сколько раз их брал наш мореход Жемчужный?! Он уже наизусть знает все!

– Ну еще бы… – пробормотал Сенька. – Спит и видит себя тем профессором с экспедицией… в Вержавск, – неожиданно закончил он.

Анька засмеялась.

– А что, может, и есть тоже рукопись Вержавска, как Атлантиды… – Она немного подумала. – На бересте!

От Аньки вкусно пахло молоком. И она вдруг предложила:

– Хочешь молочка холодненького?

– Не, – отказался Сенька. – Пойду читать про атлантов и этого… – Он быстро пролистнул один номер, другой, пробегая глазами строчки, и нашел: – Раба Адиширу-Гуанчу.

– Адиширну, – поправила она его.

– И царицу Сель.

– Она еще только царевной была, – откликнулась Аня, задумчиво глядя на Сеньку.

На улице Сенька увидел Пелагию, все копавшуюся в земле, и Романа Марковича, перевернувшего велосипед кверху колесами и склонившегося над ним. Он оторвался от своего занятия и взглянул на Сеньку.

– В чем алчба? – спросил, показывая глазами на журналы.

– Беляев, про Атлантиду, – ответил смущенно Сенька.

Роман Маркович улыбнулся в усы, их он все-таки оставил, а густую красивую бороду начисто сбрил.

– Понятно. Страсть к чтению похвальна, конечно, но все-таки надо разнообразить его, – с легкой укоризною проговорил он. – Хотя лакомства ведь нам никогда не надоедают, верно? Ладно, ступай. А то как бы еще один чтец не поспел за этими же пряниками.

И Сенька вышел за калитку, сказав в сторону Пелагии «до свидания».

Она не разогнулась и не ответила.

Сенька шел с журналами, поглядывая на обложку верхнего. Там был изображен свирепый динозавр, выбегающий из джунглей и преследующий человека, схватившегося в диком отчаянии за голову.

«Вот-вот…» – думал он.

Но каков дурак, поперся к девчонке, Поповне. Испросить дозволения на донос? Мол, благослови, Поповна, а может, и твой батюшка старое вспомнит и благословит?

Почему донос? А может, просто отречение?

Сам-то Роман Маркович тоже взял да и отрекся ради будущего дочкиного. Да и своего. Ведь церкви всюду обдирают, закрывают, попов кулачат. Скоро и здесь прикроют. Я бы тоже выбрал на его месте школу. Это же интереснее. Чем служить неизвестно кому и чему.

Но… чего ж мне отрекаться от Евграфа-то?

Этого Сенька понять не мог.

Вечером вернувшаяся с работы Фофочка умыла лицо и руки под рукомойником в сенях и устало прошла в дом. Пора было ужинать. Все приготовил Евграф, он занимался домашним хозяйством, чистил хлев, – Семен отдал им поросенка, кормил кур и гусей и телку, подаренных свояком Дюрги. Еще он пек хлеб, научился у бабки Устиньи да и полюбил это дело. Хлеб у Евграфа получался легкий, пышный, с поджаристой корочкой, пшеничный и ржаной. Пшеничный круглый каравай он называл почему-то петухом, а ржаную буханку – курочкой. Вот и была у них всегда на столе петушатина да курятина.

Но скоро с вынужденной безработицей Евграф хотел покончить. Ему написал из Демидова прежний редактор. Он предлагал переезд в Демидов и работу в тамошней газете и в сельхозтехникуме. Фофочка была рада, это сулило освобождение от многого. Варька тоже радовалась. Все-таки Демидов город, а не село, хотя и дальше от Смоленска. А Сенька не знал, хочется ли ему уезжать. Жемчужный завидовал ему снова, ведь Демидов много ближе к Вержавску, всего-то и надо подняться сорок километров вверх по речке Гобзе. А если на велосипеде, так и того ближе. Но все-таки Каспля казалась ему желаннее. Да, село, но большое, видное. На огромном озере. К Смоленску ближе. Здесь все привычное, друзья: Жемчужный, Анька с библиотекой ее отца. Да говорят, в Демидове книг больше в библиотеке. Там кирпичный завод, лесопильный, куча всяких мастерских и даже гармонная фабрика. Ну и действительно, лучше уж, как говорится, замести следы. Там можно будет заново создавать анкету, творить биографию. И Сенька тоже начал ждать переселения.

Правда, затеянное Машуком расследование, откладывало переезд, – иначе это будет похоже на бегство, говорил Евграф.

Все уселись вокруг круглого стола на качающихся гнутых ножках, – под них подкладывали щепки, бумажки, но те рано или поздно выскакивали, и стол почти вертелся, как у мракобесничающих спиритов, по замечанию любознательной Варьки.

– Это хто такие? – спросила Фофочка. – Самогонщики?

Варька и Евграф засмеялись, а Сеньке было невдомек, о ком это речь.

– Те, кто вертят стол, – объяснила Варька.

– Зачем? – удивилась Фофочка.

– Чтобы предугадать будущее аль побалакать с помершей родней, – сказала Варька. – Может, спробуем?

– Чиво?

– Повертим?

– Вызовем бабу с дедом? – тут же подхватил Сенька.

– Откель ты знаешь, что они мертвы?! – накинулась на него Фофочка. – Типун тебе на язык.

– Так вот и узнали бы…

И теперь, как стол качался, Сенька сразу начинал думать про это, они переглядывались с Варькой значительно, пряча улыбки. Но в этот вечер Сеньке было не до улыбок. Он старался ни на кого не глядеть, а смотрел на поджаренную до хруста картошку с луком, на черный ноздреватый хлеб – ржаную курочку.

Варька что-то стала рассказывать про подружку, но Фофочка ее перебила, спросив Евграфа о тёлке. У той, похоже, началось вздутие рубца. Говорят, это от того, что еда слишком грубая. Уже два дня теленок тяжко дышал и страдал вздутием.

– Поил молоком? – спрашивала Фофочка.

– А как же, – отвечал Евграф, цепляя вилкой картошку.

– А жамкал вздутье?

– Жамкал.

– Ну пущала она газы?

– Ой, мама, – молвила Варька, поджимая губы.

Фофочка перевела глаза на нее.

– Чиво тебе?

– Ничего. Можно и потом обсудить.

Фофочка с непониманием глядела на нее еще некоторое время и снова обратилась к Евграфу:

– Мне Маланька Терехова совет дала скармливать маслом.

– Ой, все этой телке, и молоко, и масло, самим не хватает, – сказала Варька.

– Маслом растительным, – откликнулась Фофочка.

– Сколько? – уточнил Евграф.

– Да стакан.

Помолчали, хрустя поджаристой корочкой картошки. Ели ее с кислой капустой и солеными огурцами, что увезли с хутора в ту ночь. Огурцы и капусту не конфисковали. Хотя у других забирали все, и сало, и яйца, и хлеб.

– Ее все одно надо продавать, – сказала Варька. – Куда мы ее потащим в город?

– Фу ты, матушки мои, – отозвалась Фофочка. – Нашла город.

– А что же? – насупленно спросила Варька.

– Да одно название. Такая же Каспля. У всех огороды да дворы, скотина, птица. Так ведь, Евграф?

Тот кивнул.

– Да и еще и неизвестно-то, сколь тута провозимся, – заметила Фофочка и перевела взгляд на сына.

Тот взглянул исподлобья, опустил глаза.

– Он тебе об этом не сказывал? – вдруг спросила она, не спуская глаз с Сеньки.

Тот молча ел.

– Сеня, к тебе говорю.

Он передернул плечами, мельком глянул на мать.

– Ну чего?

– Говорю, не определил чего Машук-то? – спросила Фофочка.

Сенька молчал.

– Ай не слышишь?

– Да чего тебе?

– Об чем толковал Машук? – спрашивала безжалостно Фофочка. – Почему не рассказываешь? Лизка Заманиха вас видала, как с речки шла. Грит, с речки шла, толковали, а потом и сами вместех пошли к райкому. Она уже из хаты видала.

– Шпионит? – буркнул Сенька.

– Глаза не зашнурованы, – ответила мать. – Так об чем у вас?

Евграф, медленно жуя, поднял синие глаза и близоруко уставился на Сеньку. Он за столом снимал очки, чтоб не туманились от пара, не забрызгивались жиром.

Сенька помрачнел еще сильнее.

– Чё дуешься, ровно индюк?! – одернула его мать. – Или уже под секретом?

И Сенька вдруг кивнул. Все замерли, глядя на него.

– То исть… как же это? – растерялась Фофочка.

– Под секретом и есть, – сказал Сенька. – Весь разговор.

– Ты подписал бумагу какую? – спросил Евграф.

– Не. Так. На слове.

Евграф усмехнулся и сделал вилкой жест, как бы отметая такую подписку.

– Действенна только бумага.

– И потому… говори-ка все как есть, – потребовала Фофочка, глядя во все глаза на сына. – Все как на духу.

Сенька затравленно посмотрел на нее.

– Да что там говорить, ну?! Выспрашивал он…

– Про чего?

– Про все. Про Дюргу, Семена. Про Евграфа.

– Ну… а ты?

– А чего я?.. Я ничего. Так… мямлил чего-то. Ни бе, ни ме, ни кукареку.

– Зачем он повел тебя в райком? К себе?

Сенька подумал и кивнул нехотя.

– А там чего?.. Да говори ж ты, сотона! – воскликнула в сердцах Фофочка. – Как будто клешшами тяну. Не темни. Выкладывай.

– Да ничего… – Сенька сглотнул. – Тож да потом…

– Ну а все-таки? – спросил и Евграф.

– Говори, темнила! Всю правду, как она есть, – потребовала Фофочка и пристукнула кулаком по столу. – С живого не слезу.

Сенька озирался, как волк в овчарне. Щеки его горели.

– Пусть она уйдет! – сказал, кивнув на Варьку.

Та сразу сделала хныкающее лицо.

– Чего? Чего меня? Куда я?

– Варька, уйди, – сказал Фофочка.

– Ах так! – крикнула та и вскочила, двинула табуретку и кинулась вон.

Но тут же побежала обратно, схватила кофту и, натягивая ее, тяжело прошагала к двери, со скрипом раскрыла ее и с силой захлопнула.

– Да ты всю эту халупу завалишь, верзилка! – крикнула ей вослед Фофочка. – Попотамка!

Она обернулась к Сеньке и уставилась на него со всей строгостью. Глядел на него и Евграф. Путаясь и сбиваясь, Сенька все выложил начистоту.

Повисло молчание. Слышно было, как тикают ходики на стене и кто-то ходит по крыше, что ли, какая-то птица будто цокает когтями. А как она может цокать, ежели крыша-то соломенная?..

– Ну… – Фофочка набрала воздуху. – Ну… живоглот поганый. За детей взялся, ирод. Что ж это за власть такая? – Она смотрела на Евграфа.

Тот сидел, поглаживал усы.

– Чего теперь ты как рыба задохлая? – спросила она Евграфа.

– Давайте чай пить, – ответил Евграф, вставая и уходя к печке.

Вернулся он с небольшим медным мятым самоваром, водрузил его на качнувшийся стол.

– Того и гляди запрокинется, – сказала Фофочка.

Она молча наблюдала, как из краника льется чай, заваренный чабрецом и зверобоем, собранными летом самим Евграфом. Пахло немного терпко и обещающе.

– Власть здесь ни при чем, – сказал наконец Евграф.

– А кто жа? Пушкин?

– Таков Машук, – сказал Евграф и, положив в рот кусочек сушеной свеклы, которую использовали вместо сахара, и, прихлебнув чая, добавил: – И я.

– Чего ты? – не поняла Фофочка, тревожно глядя на него.

– Да все это дело только на мне и держится. Из-за меня и заведено, – сказал он твердо.

– Ну ты, что ли, попа звал?.. Иль про царя пел?

– Это неважно, – отозвался Евграф спокойно. – Спьяну чего не бывает. На то она и русская свадьба. И для Машука это только предлог.

– Под такой-то предлог да стоко народу хочет пересадить! – воскликнула Фофочка. – Даже, вон, мальца затягивает, как колесо мельницы. И ведь посодют! Нарыв-то той смоленский как резали-рвали, больших партейных людей не пощадили. А тут? Мелюзга же. И не заметят, как смелют в труху, а ветром дальше и сдует. И поминай как звали.

– Там за дело шапки посшибали, – убежденно сказал Евграф. – Мне рассказывали гости из Смоленска… Да и писали об этом много, и «Рабочий путь», и «Западная область»… Про катушечную фабрику, где процветало воровство да шли бесконечные пьянки с танцами на столах комсомолок…

Тут Фофочка озабоченно оглянулась на Сеньку. Сенька набычился, шумно засербал чай. Уши у него горели.

– Да и весь Смоленский уезд опух. Взятки, оргии да смычка с кулаками, бывшими помещиками, растраты. Даже связь с лесными бандитами выявили. А губернское руководство благодушествовало, извращало реальность в своих докладах в центральные партийные органы… Ну и сняли да засудили секретаря губкома Павлюченко, членов бюро, заместителя председателя губисполкома Мельникова да и прочих ответственных лиц. И поделом.

– Поделом и поделом, – нетерпеливо отозвалась Фофочка. – А что сыночку-то делать?.. Ведь и точно у него на уме одни еропланы. И старательно учение одолевает, все за учебниками тыми сидит. А иуда-то этот, Машук поганый… – Фофочка пугливо оглянулась на окно, снизила голос, – он же и впрямь нагадит. Мало что пересажает все Белодедово, так и судьбу поковеркает пареньку-то? А то и в тюрьму загонит тоже.

Эта мысль озарила Фофочку ужасом. Она Сеньку любила, любила больше Варьки, любила за его схожесть, конечно, с отцом, и за упорство и ясный ум. Фофочка верила, что он добьется своего. Летчиком не летчиком, а видным человеком станет. Такова уж порода ихняя, жарковская. Дюрга ведь и правда сумел многого достичь, считай, помещиком почти был. Неспроста и знакомство с тем Кшиштофом водил. И ее Андрей не лыком был шит, под стать отцу. Мельницу начал строить на Жереспее, хотел и кирпичный заводик открыть, собирал деньги. Да немец проклятый его отравил… С железными рогами и носом-трубой.

Фофочка встряхнулась, как птица, и вопросительно взглянула на Евграфа.

– Да, – отозвался со вздохом Евграф. – Кабы успели уехать в Демидов…

– Ну дак и давай, давай поедем, – с жаром сказала Фофочка.

Евграф покачал головой.

– Машук не даст.

– А мы ноченькой, ноченькой, – говорила Фофочка, ластясь взглядом к Евграфу.

Тот покачал головой, ущипнул пшеничный ус.

– Машук теперь не отстанет и туда дотянется. Дело-то он уже раздул…

Фофочка сникла, но тут же и воспрянула:

– А ежели жалобу написать? В верха? Раз там всю нечисть ту вычистили?

– Нет, – сказал Евграф, – чего уж в заблуждение вводить.

– Какое ж тут заблуждение?

– Да такое, – сказал Евграф. – Вина на одном мне. И она точно есть.

– Ах ты, боже ж ты мой! Снова ту же песню завыл. Ну коли и так? А ирод-то поганый Машук вона сколь народу тянет! Это ж и есть заблуждение и обман, намеренный и злой.

– Ничего, – сказал Евграф, – я его развею.

– Кого? – не поняла Фофочка.

– Обман.

23

И утром Евграф собирался куда-то, тщательно брился, под гимнастерку надевал рубаху, заматывал новые портянки. Фофочка этого уже не видела, была на работе. А Сенька в школу уходил позже из-за того, что учитель Ершов Аким Павлович заболел.

Не утерпев, Сенька спросил:

– А вы к Левинсону, что ли, Евграф Василич?

Левинсон был фотограф, в Каспле у него имелось фотоателье. Его раскулачили было, как и Косьму Цветочника и братьев Греков, как представителя деревенской буржуазии, охотно дававшего деньги в долг, но потом задумались. Земли у него не было, кроме той, на которой стоял его дом с крошечным палисадником. А батрачество не было доказано, так как в услужении у него были ребята, промывавшие ванночки, делавшие растворы и выполнявшие прочие лаборантские обязанности совершенно бесплатно, да еще готовые за эту возможность лицезреть чудо проявления изображения на бумаге платить какой-нибудь дополнительной работой. Правда, долго размышляли, не считается ли платой обучение фотоделу? Но кто-то из комиссии высказал соображение о художниках вообще, мол, тогда и живописцев надо кулачить? Петрова-Водкина, к примеру? Да и вообще, кто будет на документы карточки-то делать? И семейные портреты? Посчитали, что погорячились, и все Левинсону вернули, аппарат, ванночки и прочие вещи, изъятые в ночь. Поговаривали, что Фейгель сообщил своему родственнику в Смоленск, ну а тот уже нажал на кого нужно. Дюрга тогда смеялся: мол, как это еще не додумались медведя кулачить – эвон, в какой храмине-берлоге живет, сосет лапу да налогов не платит, ни гужналог, ни сельхозналог, ни самообложение. Он считал, что Левинсона спасла статья «Головокружение от успехов», в которой вождь, как нашкодивший кот, драпал, отрясая лапы от сметаны, только не сметана то была, а кровушка. И виновными за разорение и кровушку оказывались не в меру ретивые начальники-коммунисты на местах. Как будто до этого сам же он их и не подначивал, объявив ликвидацию кулачества как класса.

Евграф блеснул в его сторону очками, поправил их и ничего не ответил.

Так что Сенька убежал в школу, не зная, к чему эти сборы и что задумал Адмирал…

Узнал позже, уже вечером. Правда, еще днем заподозрил неладное. Евграфа дома не было. Варька его не видела. На привязи дурой ревела телка. Ее снова пучило, а помять рубец Евграф не помял. Сенька не умел это делать.

– Может, ты попробуешь? – спрашивал он Варьку.

Но та отмахивалась.

– Куда же подевался Адмирал?

– А что такое? – заинтересовалась Варька.

– Ну… брился, одевался как-то так… Куда-то явно намыливался.

– Слышь, Сень, а не подался ли в Демидов уже?

Сенька смотрел на сестру, размышляя.

– Не, такого не может быть.

– Почему? Они ж с мамкой так и не расписаны? Вот. Чего его тута держит? Руки в ноги да и…

– Эх ты, голова-мякина. Ноги в руки. Что он, цыганин-конокрад?

– Не цыганин, а может, и хуже.

– Как? Чего такое балакаешь?

– А такое. У нас сегодня рассказывали о землемерах-вредителях, а Евграф как раз землемер.

Сенька вспомнил подслушанный разговор матери с Евграфом и нахмурился.

– И чего они?

– Вредят нашему строю.

– Как?

Варька взмахнула руками.

– Ну по-всякому. Землю неправильно режут. Кулакам и полупомещикам больше, а бедняку меньше и хуже. Партия у них какая-то вредительская. Хотят немца позвать и разрушить наш строй, снова чтоб кулаки и помещики верховодили.

– А Дюрга-то правду баил: бабье вранье и на свинье не объедешь, – сказал Сенька.

– Чиво-о?! – всколыхнулась Варька.

– Того-о-о, – в тон ей ответил Сенька. – Какую еще тебе землю режет Адмирал? Он давно уже шкраб.

Варька не смутилась.

– Говорят, бывшего кулака не бывает. Кулак он всю жизнь такой. У него кулацкий лад здеся, – сказала Варька и постучала себя по лбу.

– А какой тебе Евграф кулак?

– Да все землемеры подкулачники!

– Ой, глянь-ка, Варвара варила, варила, да не выварила. Много ты их видала, землемеров! Закрой уж варежку совсем. Зашей.

– Сам зашей.

Так они препирались, гадали, выглядывали в окна. Сенька ходил поить телку.

А вечером пришла усталая и мрачная Фофочка. Ни Варька, ни Сенька ничего не приготовили, спирая эту обязанность друг на друга и все же надеясь, что вот-вот придет Евграф. Но тот так и не появился.

Фофочка опустилась на табуретку так и сидела, подперев кулаком щеку.

– Ма, – позвала ее Варька, – телку дует, все ревет… Евграф не мял ей… И конопляного масла я не нашла. А так бы дала.

Фофочка подняла совершенно черные глаза на нее и смотрела, кажется, плохо понимая или вообще не слыша сказанного. Платок сполз у нее на шею.

– Ма… – проговорила Варька, – я пойду дам масла… И картохи разогревать поставлю… Ай дождаться Евграфа?

Фофочка покачала головой.

– Не дождешься его теперь, – хрипло и как-то звучно сказала она. – Самим надо идтить.

– Куда, мам?

Она махнула рукой.

– К Савинкиным.

Сенька вздрогнул. Так на селе называли тюрьму. Ее устроили в кирпичном складе для кож, бывшего кожевенного завода братьев Савинкиных. Там были даже четыре просторные камеры с окнами, забранными решетками, с дубовыми дверями. Если в какой камере находился подследственный, то в бывшей конторе дежурил милиционер, Пантелеймон Лызлов или Егор Трофимов с винтовкой и наганом в кобуре. Глазастая проныра Лизка Заманиха снова узрела, как Пантелеймон и отводил Евграфа к Савинкиным.

И туда они и отправились уже в сумерках, положив в корзинку кастрюлю с горячей картошкой, бутыль молока, соли, хлеба и огурцов. Да еще коробку с самосадом и газету на самокрутки. Варька осталась дома. Поначалу Фофочка одна хотела идти, как-то так со значением глянув на сына, но тот, уловив этот взгляд, насупился и заявил, что пойдет тоже, и баста.

Шли, стараясь не попадаться на глаза селянам. Озирались, как воры на лай собак, мычанье коров во дворах, чьи-то голоса.

И уже на подходе к бывшему кожевенному заводу за шеренгой тополей столкнулись с пьяными мужиками, топтавшимися в обнимку. Услыхав шаги, один обернулся и воскликнул:

– На лайця и звер!

Это был белорус, лесник Королёнок, такая у него фамилия была. Вообще в Поречском уезде жило много белорусов, и в Каспле их было полно. Но то были обрусевшие вполне белорусы, речь их ничем не отличалась от русской, разве что звучнее слышны были «ч» и «ц». А уж лица, волосы, глаза – те же, что и у смоляков или рязанцев. Хотя – глаза, да, в глазах-то и мелькало временами некое другое выражение – то ли затаенной тоски, то ли меланхолии. Королёнок лишь недавно появился в Каспле, переехав откуда-то из Гомельщины, потому и говорил часто по-своему. Был он невысок, коренаст, лыс по верху, но щедро обросший по низу.

Он попытался отцепиться от своего товарища, но тот не пускал. Они то ли в драке сцепились, то ли в объятиях взаимопомощи.

Фофочка быстро поздоровалась, стараясь поскорее пройти.

– Стойця, грю. Тытуню… дайце.

– Нету у нас табаку, – отозвалась Фофочка.

– Эт… хто? – спросил второй, поднимая темное худое и длинное лошадиное лицо. – Хто, спрашиваю, здеся шляется?..

Это и был Лошак, колхозный конюх, на вид лядащий, а в деле семижильный, и особенно в драке. Если в клуб на вечорку заявлялся Лошак, да еще под хмельком, – жди большой бузы. Очень корявый и заносчивый был мужик, литовец Витас Урбонас, ну а на селе для всех – Витька Лошак.

– А ну!.. – рявкнул он и выпустил длинную очередь кондового мата.

– Ня дуры́! – попытался осадить его лесник.

Но Лошак вскидывал голову, мотал, будто гривой, сверкал белками глаз.

– Иди сюды!.. – орал он, маня Сеньку. – Дай закурить!

– Ма, – сказал Сенька, – может, чуть сыпанем им?

– Я те сыпану, – прошептала она и, схватив его за руку, дернула сильно.

– Куды?! Хто ты таков есть? А! Королёнок, лесное отродье, хто тама? – вопрошал он, качаясь из стороны в сторону, как древо под ураганным ветром.

– Да эти… Евграфские, – отвечал тот.

– А! Контра, кулачье недобитое. Куды крадетися?.. Что поджигать? Мою конюшню?!

Лесник икнул и засмеялся в русую широкую бороду.

– Чего гогочешь, метелка? – грозно спросил Витька Лошак.

– Приснилося тебе? Твоя конюшня!..

– А чья, твоя, что ли?.. Твои лошадки… серые… по лесу скачут да воют. А у меня – жеребцы! Иноходцы! И тяжеловозы!..

– Да ты сам жарабец хоць куды.

– Жарабец! – передразнил его Витька Лошак и вдруг размахнулся и ударил.

Королёнок сразу повалился, как сноп.

– Я те дам прикурить! – рычал Витька Лошак, нагибаясь над товарищем и добавляя ему.

Он, кажется, уже забыл про Жарковских. Фофочка снова с силой дернула Сеньку.

– Че ты, сдуревший совсем? – отчитывала она, когда они отошли подальше. – Нашел, с кем лясы точить. Это же темное отродье! Им бы токо нажраться самогонки да после кулаки почесать. Этот же Лошак – зверь. У него в ноздрях мох, загривок, как у медведя.

– Так это… – бормотал Сенька, – забьет еще лесника-то.

– Туда и дорога! – в сердцах воскликнула Фофочка. – Одним пьянчугой будет на земле менее. Они бы вот, вместо того чтоб кулачить да ломать хозяина, с пьянством покончили на Руси. Тогда б новая-то жизнь и началася. Это б и была настояшшая революция-то.

– Это они пили от безысходности.

– А теперика?

– То родимые пятна прошлого.

– Не прошлого, а русской нашей породы! – в сердцах воскликнула Фофочка.

– Ха, а эти… литовец да белорус.

– Дак в жилах у них уже то же самое – самогон!

Сенька озадаченно улыбался, дивясь этому выводу матери.

– Наш-то Евграф – золото, – не утерпев, добавила Фофочка.

Да, Адмирал был равнодушен к спиртному. Остальные все пили, кто больше, кто меньше, по праздникам, будням, утром, днем и в глухую полночь, всегда и везде. Пил и Семен, пил и бухгалтер, отец Жемчужного, и даже Роман Маркович любил побаловаться кагором или хотя бы вишневой настойкой. Крепко мог выпить и Дюрга, правда, не разгонялся дальше, как многие, наутро никогда не похмелялся, работа на прохладе, говорил, лучший опохмел, с потом вся дурь и выходит, да еще на перекур самовар поставить и крепко чайку заварить.

Наконец они приблизились к кожевенному заводу Савинкиных.

В конторе окно было темное. Фофочка хотела туда пойти, но Сенька властно задержал ее.

– Погодь, мам.

И взошел на крыльцо сам. Только хотел постучать, как дверь и открылась и на крыльцо, тесня его назад, вышел Егор Трофимов с худой шеей, торчащей из ворота гимнастерки, в фуражке, галифе и сапогах, ушастый и с усами.

– Стой на месте! Пароль! – сказал он.

– К-какой пароль? – растерялся Сенька.

– Такой. Тебе чего?

– Егор Саныч, – позвала Фофочка, приближаясь к крыльцу. – Здрасте.

Голос ее звучал просительно, пристыжено. Егор глянул на нее сверху.

– Все зрасте-до-свиданья на завтрева. А сёдня – поворот кругом и ша-а-гом арш!

– Нам бы… – начал Сенька, но Егор его оборвал.

– Кому не ясно? – спросил он и пошел на Сеньку буром.

Тот чуть не свалился с крыльца, сбежал на землю, едва на ногах устоял. Хорошо, что корзинка была у Фофочки.

– Чего это вы, дядя Егор? – спросил Сенька обиженно.

– Егор Ляксандрыч, – тут же поправил его Трофимов. – Чай не пироги у тебе в гостях кушаю – а на службе по охране домзака. Внял?

– Внял…

– Егор Саныч, у вас же наш Евграф? – жалобно спросила Фофочка.

Сенька даже не узнал совсем этот голос и удивленно посмотрел на мать. Она глядела просительно снизу вверх и прижимала руку к груди, а то и вовсе отрывала ее и протягивала как за подаянием.

– Это который? – грозно вопрошал Егор.

– Ну шкраб Изуметнов.

– Кто тебе сказал?

– Да Лизка Заманиха вас видела. То бишь… Пантелеймона, как он вел к Савинкиным.

– Хэ! Вота у него и спрашивай.

– Ну Егор Саныч, ну за ради бога… ну пожалей нас, мы же целый день как в омуте мечемся тыды-сюды, воздуху нету.

– Ладно, – сжалился Егор. – Тута ваш шкраб. Токо он и не шкраб ведь. А как той Роман-расстрига. Бывшай.

– Ну да, ну он… – бормотала Фофочка со слезой в голосе. – Он самый и есть.

– И чиво?

– А как бы нам свидеться? – спросила она с жалкой улыбкой.

– С кем? Зачем?

– Да с Евграфом. Вот, передать корзиночку. Тута картошки, огурчики, самосадику чуток…

– Не положено.

– Да поисть… покушать же. Вы ж, поди, не кормили.

– А и нечего!.. С подведенным брюхом оне сговорчивей. А то будут один только роздых получать. Домзак, а не салаторий.

– Но он же целый день не кушавши, Егор Саныч, сам же подумай, а?

– И чиво?

– Так, вот, передать.

– Свиданиев не положено.

– Ну, ладно, ладно, – говорила она, махая свободной рукой, – ты сам отдай, ежели воспрещено. Ага? Вот, корзиночку, и все. – Она подняла корзинку.

Егор смотрел на корзинку.

– И чиво там?

– А вот хлебушек, огурчики… Картошки. И да, бутылочка…

Егор вопросительно крякнул.

– Молочка, молочка…

Егор раздумывал.

Фофочка поднялась на одну ступеньку и протягивала ему корзинку.

Егор потянулся было за корзинкой, но вдруг отстранил ее.

– Что ж вы, Егор Саныч? – опешила Фофочка.

Егор повернул голову и сплюнул на сторону, утер усы.

– А вы, гражданочка, извиняюсь, кем ему будете?

– Я?

– Вы, вы. Какое ваше фамилиё?

– Жарковские мы.

Егор удовлетворенно кивнул.

– Вота, вота оно и есть. Он же Изуверов?

– Изуметнов! – поправил Сенька.

– Именно. А вы даже не расписаны, доходил такой слух. А токо гулянку с попом и пением царева гимнища состроили, так? Нету у вас росписи с им. А так – самокруткой оженились, как говорится. Никто вы ему. И он вам.

– Да боже ж ты мой! – всплеснула рукой Фофочка. – И что с того? Нищим на паперти подают, а оне не родныя! Арестантам всегда люди с сердцем давали хлебушка.

– То раньше было! – ответил Егор, воздев палец. – Теперика по-другому налажена жисть. По-новому, по социализму.

– Так что же теперь, арестант подыхай? – начала яриться Фофочка.

– Нет, зачем. Пусть трудится, искупая вину перед классом рабочих и классом крестьян. И заработанное ест. А покуда… покуда его и на довольствие не поставили.

– Так вот мы и принесли свое ему довольствие.

– А не родня.

– Да даже и если не родня?! – не выдержал Сенька.

Егор посмотрел на него с крыльца, поправил портупею с кобурой и ответил:

– Ты, пащенок, не ори здесь на представителя советской власти, внял?.. И давайте… очистите место. Двор принадлежит домзаку. Пошли, пошли.

– Ты нас не гони, как курей каких, – попросила Фофочка. – А толком скажи…

– А я тебе и говорю: не положено, и все.

– Есть такой закон? – снова встрял Сенька.

Егор кивнул ушастой головой.

– Есть, имеется.

– Покажите.

– На, мотри.

И он повел головой влево, потом вправо, зыркнул на Сеньку и Фофочку.

– От чужих не положено точно, – добавил он, покашливая. – А то всякое бывает. Дадут – а оно отравленное. Для враждебных целей. Чтоб потом свалить вину на советскую милицию. Все. Препирания закончены.

Фофочка повернулась и, потерянно опустив голову, двинулась прочь. Сенька еще постоял, глядя на ушастый силуэт на крыльце, и тоже повернул и пошел следом. Когда проходили мимо склада, он нагнал Фофочку, выхватил корзинку и подбежал к первой двери, стукнул в нее и крикнул:

– Дядь Евграф! А дядь Евграф!..

– Сеня, – тут же послышался его голос из окна за соседней дверью. – Здесь я. И все слышал. Зря вы…

Сенька метнулся туда.

– Ах ты, пащенок, ублюдок! Контрик! Пристрелю! – заорал Егор, не трогаясь с места.

Но Сенька стоял под окном, забранным решеткой и вынимал из корзинки бутылку с молоком и совал между прутьев, потом хлеб, потом кулек с огурцами. А кастрюля не пролезала.

– Ну, кому говорю, зараза! – орал Егор. – Оторву уши!..

Сенька открыл кастрюлю и передавал жирные и уже чуть теплые картошины, пахнущие жареным луком. Все отдал и оглянулся на крыльцо. Егор Трофимов что-то делал, вертел перед грудью руками. Потом плеснул огонек, и у лица с вислым носом затлелась-зардела цигарка, освещая козырек милицейской фуражки, торчащие усы. Сенька обтер руки о штаны.

– Сенька, – укоризненно сказала Фофочка, – и так обворзопанный, как свинопас!

– Спасибо, – послышался снова голос Евграфа. – Идите, идите.

– Евграф… – молвила Фофочка и не смогла продолжать, захлюпала носом.

– Не плачь, Фофочка.

– Как же та-а-к… Зачем ты содеял такое?..

– Всё, всё, идите, – снова сказал Евграф.

И они пошли уже в темноте прочь.

24

Анька с Ильей были поражены случившимся. Жемчужный поверить не мог, что Евграф Васильевич контрреволюционный враг, хотя Сенька и объяснял ему, что Адмирал просто решил все взвалить на себя. Но Илья лишь хлопал глазами да все снимал и протирал очки, как будто что-то мешало ему смотреть. Он не мог взять в толк, как это шкраб добровольно пошел, как говорится, к Савинкиным. Ну? Если он к этой секте землемеров не имеет никакого отношения? Да уже слухи по Каспле бежали огоньком: секта землемеров тайно перекраивала все наделы, занималась вредительством, подбрасывая потраву на пастбища и внедряя в пашню жучков, заливая ядовитый химикат в колодцы, а главное, готовясь к предательству и свержению законного правительства при помощи иностранных интервентов.

Анька поняла все быстрее.

– Подействовал по Евангелию.

– Чего? – спросил Сенька. – Адмирал? Да он безбожник!

– Там сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя».

Сенька с Ильей погрузились в молчание.

– Что, там так у вас и записано? – спросил наконец с недоверием Сенька.

– Да, – ответила Анька.

– Не брешешь?

– Я тебе не шавка, – обиделась Анька.

– Ладно вам, – сказал Илья. – Лучше покумекать, чего мы можем сделать для Адмирала.

Но что они могли придумать?

– Нет, – сказал Илья Жемчужный, поблескивая стеклами очков, – но как же он… как же он мог? Говорить одно, а делать другое?

Сенька чуть не расхохотался.

– Опять двадцать пять!..

Он со злостью смотрел на Илью, уже жалея об этом разговоре, но, вместо того чтобы повернуться и уйти, взял и выложил все начистоту – про Тимашука, его угрозы. Тут уже и Анька захлопала глазами.

– Ой, Сеня, а ты-то при чем?..

Тот просмеялся и ударил себя в грудь.

– Может, и я в этой секте? – спросил он запальчиво у Ильи.

Илья поправил очки, облизнул толстые губы и спросил тихо:

– А ты хотел написать?

Сенька вздрогнул, бледнея, отвернулся, а потом взорвался:

– Я похож на иуду?!

Илья молча глядел на него. И Анька. Сенька вскочил, но не убежал, а начал расхаживать перед ними, сжимая кулаки, играя желваками, сплевывая, сопя.

– Да хватит уже, – сказала ему Анька.

– Я думаю, – произнес Илья, – думаю… надо писать письмо.

Сенька остановился, взглянул на него.

– Какое?

– Вот обо всем этом. Об этой нелепице, свадьбе, пении дуры Алёны…

– Куда, в Смоленск?

– Нет, – ответил Илья, качая головой, – в Москву. Сталину.

К вечеру пришло новое известие: арестованы Семен и священник Евдоким; рассказывали, что и за Алёной приехал Егор Саныч, но с той приключился обморок, и милиционер плюнул да так пустой и вернулся в пролетке. Фофочка снова наладилась нести передачу, но Сенька сказал, что и сам по-быстрому сбегает, взял еду уже не в корзинке, а в холстинке, и в сумерках поспешил к домзаку. Сегодня дежурил толстячок Пантелеймон. Он не ругался, а только велел оставить холстинку, мол, сам передаст. Сенька так и поступил. Хотя ему и не терпелось все узнать у Адмирала, как же, мол, так? Что происходит? Но Пантелеймон сразу щелкнул затвором винтовки, как только увидел, что Сенька подался к складу.

– Садану, больше не упреждая, – сказал Пантелеймон спокойно.

И Сенька отступил. О Пантелеймоне ходили слухи, что он родного брата Олега зарубил, бегавшего по густым поречским лесам с братьями Жигаловыми. А в другой раз штыком заколол бродягу, притащившегося откуда-то в Касплю, ошивавшегося у церкви, выпрашивавшего подаяния, а потом залезшего в огород за капустой к Пантелеймону. Кличка у него, у этого Пантелеймона, была Стюдень из-за его толстоты и хладнокровия.

На следующий день к Савинкиным пожаловали и все музыканты во главе с Фейгелем. Это уже по-настоящему взбудоражило Касплю. Говорили, что секта землемеров использовала музыку для классового угнетения сознания трудящихся. Неспроста же и чудной инструмент Фейгеля был конфискован у помещика Кшиштофа. Ладно, баян, скрипка, но арфа? В арфе той и было скрыто главное зло. Она настроена – на былую жизнь. Не хочешь, а загрустишь да запоешь, как то и произошло с бедной бабкой Алёной.

Вся свадьба-то к Савинкиным и угодила, говорили с радостью. Радовались, что не были на той свадьбе. Ну и вообще, оно ведь интересно получается, когда кого-то выводят на чистую воду. И особенно ежели раскулачивают: дома ладные освобождаются, земли, скот уходит в общее пользование, а в клубе устраивается аукцион, распродажа конфискованных вещей. Там и добротный тулуп можно недорого приобрести, и пуховые платки, и мягкие валенки, платья, самовары, чашки, блюдца, ложки из серебра, ножи позолоченные, портсигары, подсвечники, домотканые дорожки, половики, сапоги, гребенки черепаховые, украсы всякие, шкатулки, да хоть бы и только чернила в чернильнице, бумагу и книги, ежели грамотеев зацепили, – оно очень даже в толк и впрок, детки-то сейчас все в учебе, в гоньбе за новым счастьем новой жизни, в ней без грамоты никак, а ты попробуй все это купи для обучения, деньги требуются лишние, а откуда они у крестьянина? Другой раз на праздник престольный и выпить нечего или на день рождения. Жить-то так веселее!..

Даже если и не достанется, к примеру, дом никому, как то и приключилося с хутором Дюрги. Пожар всегда весело смотреть, хоть издалека. Да и погадать занятно, куды оне подевалися, Дюрга с Устиньей? А ну не ровён час, заявятся в глухую полночь, хлебушка попросят? Вроде по-человечеству, по-християнству и подать надобно. Но ведь оне ж преступники? Перешедшее в колхоз добро пожгли. Мироедствовали всю жизнь и под конец злое сотворили миру. Что ж их – приласкать за такое? Накормить да спать уложить на печку, согнав ребяток?.. А может, и так. И покормить. И уложить. Да как захрапят в четыре дырки – дуй до Машука. А то ведь такое уж бывало: укрывали, кормили дезертиров, а как тых споймали, оне всю подноготную и выдали, у кого и где пряталися, кто им сала с хлебушком отрезал, да лука с чесноком добавлял. И добродеев тож тащили к Машуку.

Жизнь трудная, неласковая, а то и попросту живодерня. Но говорят, так надобно. Счас живодерня, а завтрева – рай коммунизьма. Попы обещали той рай с тыщу лет. И хватит. Надо новых пророков послушать. Авось, оно и получится. Потому и кровь, и разор бывают. Значит, продвижение происходит в заданном направлении. Как об том и говорил вождь. И один, и другой.

Фофочка теперь от любого стука на дворе вздрагивала, тревожно глядела потемневшими глазами на Сеньку. За него боялась. Но рассуждала, что ведь Евграф-то сам ушел, снял груз тот с сыночка. Так думал и Сенька, с облегчением, конечно, думал…

Но на следующий день на улице повстречался ему дознаватель Василий Тихомиров, симпатичный блондинистый парень со светлым умным взглядом, одетый, как обычно, во все чистое и наглаженное, – мамка старалась, надеялась, что рано или поздно займет сынок место Тимашука, самый его кабинет с сейфом, выкованным Герой.

– А, Сеня, привет, – запросто сказал он, похлопывая себя по бедру папкой.

– Здравствуйте, – отозвался Сенька, пытаясь уйти, но Тихомиров остановил его.

– Не торопись, пожалуйста.

Сенька задержался, бросая на него исподлобья колючие взгляды.

– Ты ничего не забыл?

Сенька начал мрачно краснеть, но отрицательно помотал головой.

– Хорошо, что помнишь. Но не слишком ли затягиваешь?

– С… чем? – с трудом выдавил из себя Сенька.

Тихомиров светло и радостно улыбнулся.

– Ну не валяй дурачка. Это тебе не к лицу. Ты же почти отличник. И будущий пилот. Товарищ Тимашук с нетерпением ждет твое донесение. Как полководец с линии фронта. И я присоединяюсь. Считай это поручением комсомола. Ты уже комсомолец? Как нет? Почему?

Сенька вернулся домой подавленный. Вечером Фофочка тут же заметила это и выудила все подробности в конце концов. Удивление ее было безмерным. Она сжимала пальцами виски и бормотала:

– Ах… ироды… лжецы… душегубцы… всех передавить задумали… Что ж нам делать-то?..

Сенька тоже был в полной растерянности. Не мог уразуметь: как же так? Зачем Машуку еще и его донесение? Ведь, наверное, Евграф «во всем сознался». Чего ему еще? Зачем? Да в самом деле, отсюда надо уносить ноги, вослед за дедом Дюргой. Но куда? Он мучительно раздумывал, не мог спать. Потом проваливался в черную яму, которая тут же вспыхивала яркими снами с погонями, драками. Пробуждаясь, он думал, что уж лучше драки, сражения, чем такая вот морока бумажно-чернильная. То он вдруг засыпал и видел это донесение проклятое размером с простыню, и он малевал его кистью, какой красят дома. Малевал алой краской, и вся простынь напитывалась ею, намокала, и те слова стекали на пол, воняя… Даже отца увидел. Правда, тот был в противогазе, и глаза его лишь смутно виднелись за стеклами. Сенька его спрашивал, что делать-то? Отец отвечал, но голос его звучал так глухо, что ничего не разберешь… Но, очнувшись, Сенька вдруг ухватил окончание отцова слова: «…асс». Асс? Сенька напряженно думал, думал. Встал и побрел впотьмах по избе. В сумерках смутно виднелась кадка с водой на скамеечке у двери. Зачерпнул ковшом, напился. А в висках стучало: асс! асс! И вдруг гулко как в колокол ударило: Дон-басс! На Дон-басс, к братьям, к Тимохе и Ваське!

Сенька ошалело глядел вокруг и готов был прямо сейчас подхватиться и сорваться.

Также на него смотрела измученными глазами Фофочка, когда рано поутру он остановил ее, уходящую на работу, и все выложил.

– Ты чиво… совсем очумел? – наконец хрипловато спросила она.

– А что, лучше настрочить донос на Адмирала?

– Погоди, еще неизвестно, как оно все повернется…

– Да и пусть поворачивается, – сказал Сенька жарко, – но без меня, ма!

– А учеба? Ты же… летчиком задумал?..

– Ну и там есть школа, Тимоха писал. Да по дурости своей не хочет доучиваться. А я – доучусь.

– Как же ты поедешь… с чем… Нет! Замолчи. Мы что-то другое придумаем.

И она ушла. А Сенька не находил уже себе места, спать так и не лег. В школу идти не было мочи, и не пошел, сказав Варьке, что у него живот болит чего-то, будто хвостом кто в нем вертит, пусть там скажет.

– Сам ты прохвост, Сенька! – выпалила она и ушла.

А Сенька сразу принялся собираться. Он уже окончательно все решил. Недаром и Дюрга братьев услал туда же. Может, и сам? А что?! Сенька аж сел на скрипучий табурет, потер глаза. Как это сразу об том не подумалось? Что Дюрга с Устиньей побегли на Донбасс за внуками? И Машук не сообразил. И Семен. И никто. А хитрые брательники сидят там молчком на своей шахте, понимая, что письмо могут перехватить. Ну и ну… Вот дела. Сенька снова встал и заходил по скрипучим половицам туда-сюда. Да! Да! На Донбасс! Он уже не маленький. И кайло и лопату сможет применять, как оно требуется. И чего там? Вагонетку гонять с углем. Даешь родине угля! Настоящей родине, а не Каспле Машука. Вержавску будущего! И ведь как все сходится, в той стороне и летное училище – Харьковское. Ай! Сенька чуть не подпрыгнул от радости, внезапно затопившей его. Он пьянел от грядущей воли. Прочь отсюда, от ваших кулаков-подкулачников, от Тройницкого, Машука, Хаврона Сладкоголосого. Там настоящая жизнь, настоящее новое. Хоть и нелегкое, как пишут братья. Да ему сил достанет справиться с трудностями. Просто у братьев нет мечты. А когда она есть, то и все трудности по плечу. И Сенька припомнил песню, переписанную в письме Тимохой, да и запел ее:

Гудки трево-о-жно загудели,

Народ бе-э-жит густой та-а-л-пой,

А молодого коного-о-на

Несут с разбитой гэ-э-ловой…

Тимоха писал, что эта народная песня самая любимая у шахтеров Донбасса. И Сенька пел дальше на свой лад:

Прощай, Маруся плитова-а-я,

И ты, братишка стволовой,

Тебя я больше не у-ви-и-жу,

Лежу с разбитой гэ-э-ловой.

Смысл песни совсем не вязался с воодушевлением певшего. Сенька был в ударе. Он размахивал воображаемым молотом. Закидывал чуб набок и даже курил несуществующую папиросу. И пел дальше, пропустив пару или больше куплетов:

Ах, глупый, глупый ты, мальчишка.

Зачем так быстро лошадь гнал?

Или начальства ты боялся,

Или конторе угождал?

– Конторе? Я? – громогласно вопрошал Сенька. – Да никогда!

И распевал во всю глотку дальше:

Прощай навеки, коренная,

Мне не увидеться с тобой.

Прощай, Маруся ламповая,

И ты, товарищ стволовой.

Но, повторяя последние строчки как припев, он немного изменил их, и получилось даже лучше: прощай, Анюта-ламповая. В этом была какая-то неясная правда про Аньку… то ли лампада тут слышалась, то ли вообще в том смысле, что шел от Аньки Исачкиной свет. И, кручинясь на манер забубенного взрослого, он пропел с лихим отчаянием последний куплет:

Я был отважным коногоном,

Родная маменька моя,

Меня убило в темной шахте,

А ты осталася одна.

И тут даже слезы выступили на его глазах, хотя Фофочка оставалась с Варькой. Но ему уже казалось, что он и вправду был тем парнишкой коногоном на шахте.

Он не знал еще, будет ли прощаться с Анькой и Жемчужным. Не опасно ли? Анька-то вряд ли кому скажет, а вот Илья… кто его знает. Хоть и друг закадычный, но… И может, отнести Аньке журналы? Или пускай Варька отнесет?

Но Сенька взял все четыре журнала с повестью Беляева и понес их после обеда Аньке.

А она – прямо на него и едет на велосипеде. Сенька чуть не подпрыгнул от радости. Так ему не хотелось попадаться на глаза ее матушке. Он представлял эти ее глубоко посаженные сердито-вопрошающие глаза и ежился.

– Анька!

Та ехала, конечно, в черной юбке и сиреневой старой вязаной кофте, босая. Родители ей запрещали надевать штаны, точнее – матушка запрещала, отец не был так строг во всех этих мелочах и до своего ухода из церкви, а тем более сейчас, после того, как стал расстригой. А матушка спуску не давала.

– Кто подарил? – спросил Сенька, кивая на багажник.

Анька с улыбкой тормозила, вставала на землю босыми ногами, убирала прядь за ухо и оглядывалась с недоумением.

– А, это…

За багажник зацепилась ветка цветущей сирени. Сейчас дом Исачкиных утопал в белой и махровой сирени.

– Арутюнчик? – не отставал Сенька. – Ухажер зубастый?

Анька замахнулась на него.

– Вот как сейчас д-э-а-м по балде!

Николо Арутюнян был сыном зубного врача Еразика Ивановича, присланного из Смоленска несколько лет назад спасать касплянцев, воющих от зубной боли и прочих недомоганий, вместе с другими советскими врачами, да так и оставшегося в селе из-за судьбоносного стечения обстоятельств: здесь он повстречал рыжую зеленоглазую Раю, дочь священника Евдокима, и бросил семью, квартиру в Смоленске на Армянской улице над Днепром. Жена его вскоре вышла замуж за военного, и тот начал, как говорится, строить ее сыновей, Николо не выдержал и сбежал к папке, двое других остались, видимо, им по вкусу пришлась эта муштра отчима.

Кудрявый белозубый черноглазый Колька был шибко умен, всем помогал с уроками, задачки щелкал как орехи и никогда не зажимал несколько копеек для похода в клуб, если приезжала передвижная киноустановка. Деньги-то у него водились. Еразик Иванович все время починял зубы касплянцам.

Ну и как новоиспеченный зять священника дружил с семьей другого священника – с Исачкиными, навещая тех в праздники, приходя на семейные торжества, конечно, со своим Колькой. И мальчик сдружился с девочкой.

Это все не нравилось ни Сеньке, ни Илье Жемчужному. Они даже однажды подстерегли Кольку и начали задирать его, но тот им ответил, что ежели они хотят с ним сразиться, то пожалуйста, он, как говорится, к их услугам, хоть сейчас. Только один на один. Озадаченные Сенька и Жемчужный пошли за ним. Он привел их в ничейный вишневый садик позади дома и велел ждать. Вскоре вернулся с шахматной доской.

Сенька начал озираться и узрел в кустах крышку старого улья.

– Досками будем драться? – спросил он, отломив с треском доску и оборачиваясь к Кольке.

Жемчужный покатился со смеху. Он кое-как умел играть в шахматы, а Сенька нет. И Жемчужный принял вызов. Колька быстро и легко обыграл его. А Сеньке вдруг что-то сверкнуло из игры, шахматные фигуры как будто на миг исполнились каким-то необъяснимым смыслом. И он попросил научить его, научился и, выменяв старый штык на шахматы у Ильи, научил всех играть на хуторе, даже деда Дюргу.

Но с Колькой они так и не подружились. Изредка схлестывались за шахматами, подначивали другу друга.

– Я журналы несу, – сказал Сенька.

– Уже прочитал? – удивилась Анька.

– Перечитал.

– Снится Атлантида?

Сенька усмехнулся и ответил:

– Снится Вержавск… – Он помолчал и добавил со вздохом: – Так туда и не доплыл.

Анька рассмеялась. По ее лицу прокатывались солнечные волны. Они стояли под большой липой с клейкой зеленой листвой, трепетавшей от порывов ветра.

– Так чего вы ждете, капитаны? – спросила она с вызовом.

– Нету… – Он потер пальцами воздух. – Да и вообще… Не до этого.

Они помолчали.

– Так чего с журналами? – спросил Сенька.

Анька кивнула назад.

– Отнеси домой, там мама в огороде копается.

Сенька тревожно зыркнул на нее.

– Ань, возьми ты, ну пожалуйста.

Анька улыбалась, ее ореховые глаза сияли, на щеках играли солнечные блики.

– Эх ты, – сказала она, – пятнадцатилетний капитан. Давай уже.

Она положила журналы на багажник, но не смогла хорошенько придавить их железной пружинистой рамкой, журналы разъезжались.

– Ну вот видишь? – спросила она.

– Счас, – откликнулся Сенька, вынимая ремешок из штанов.

Он ловко привязал журналы к багажнику.

– Когда отдать? – спросила Анька.

– Ремешок? Да потом, когда вернусь.

Она быстро взглянула на него исподлобья.

– Откуда?

– Из Африки! – выпалил он.

– Из… какой еще… – проговорила она растерянно.

– Из черной, из какой же, – ответил он. – Туда же занесло Дика Сэнда?

– Ой, совсем задурил мне голову, то вы в Вержавск, то к Атлантиде, то… Ладно, пока!

И она поехала назад. Сенька глядел, как она удаляется, крутит педали, и темнеют ее грязные пятки, развевается выбившаяся прядь, трепещет юбка вокруг бедер. На повороте она оглянулась. Сенька махнул ей, нагнулся и подобрал выпавшую ветку сирени, повертел ее, отряхнул от пыли, понюхал, повернулся и пошел домой, выронив ветку.

Жюль Верн снова был тут как тут. Они наперегонки врывались в жизнь троицы, это уж так – то Жюль Верн, то Беляев. Сеньке с Ильей больше нравился все-таки Жюль Верн. Аньке – Беляев, она считала его более научным. И у них по этому поводу случались жаркие споры.

А ведь и впрямь, он как Дик Сэнд, пятнадцатилетний капитан, и есть, думал Сенька. И ждет его Африка – черный Донбасс.

Фофочка вечером не хотела и слушать его, все доводы отметала, как шелуху веялка, пока… пока Сенька не выложил последнюю карту, – обмолвился, что про Донбасс ему сказал отец.

Фофочка замерла, широко глядя на него в свете летучей керосиновой лампы.

– Что такое ты еще удумал-то? – проговорила она тихо.

Сенька отвечал, что ничего не удумал и не сочинил, а так оно и было, папка приснился в противогазе, он и сказал про Донбасс.

– А… с чего ты взял, что папка? – спросила потерянно Фофочка. – Как ты его узнал-то?

– По голосу.

– Ты же не слыхал… – усомнилась Фофочка.

– А узнал, – ответил убежденно Сенька.

Она помолчала, разглаживая льняную тряпицу, которой сметали крошки со стола, возвела глаза на сына.

– Так и сказал?..

Тот кивнул.

– О Господи… – выдохнула она.

Рано утром, в прозрачных сумерках по дороге на Смоленск уже шагал Сенька в пиджаке Евграфа, кепке, широких штанах и ботинках, с заплечным мешком. Накрапывал мелкий дождик, начавшийся до выхода из дома. И Фофочка сперва еще пыталась его удержать, мол, разойдется непогода, весь вымокнешь, но, видя настойчивость сына, сдалась и молвила, что оно и к лучшему, на счастье. Крепко обняла Сеньку за шею, прижалась мокрыми губами к щеке.

– Ну лан, ма!..

Он вырвался и зашагал.

А дождик беззвучными иголками искалывал пыль, беззвучно и безбольно. И Сенька уже не чуял никакой боли, а только напряжение и нарастающую радость долгого пути.

Вторая часть

25

– Соль! – закричала Аня, оборачиваясь к Илье и Арсению, когда впереди показались крыши и трубы бывшего Поречья, а ныне города Демидова.

– А я уже и забыл! – крикнул ей вдогонку Арсений.

– А я нет, – сказал Илья. – С исторической точки зрения… – начал было он, но не договорил, попав колесом в ямину, и чертыхнулся.

Они выехали на поле и остановились, переводя дыхание и разглядывая город. Солнце то светило, то заволакивалось легкой пеленой. В небе посвистывали ласточки.

– Ох, неужели мы действительно едем? – спросила Аня, оглядываясь на своих спутников.

– Я предпочел бы плыть, – заметил Илья.

Арсений усмехнулся:

– Сколько Геродота ни корми, а все подай ему древность. Желательно на ладьях?

– Да на байдарочке бы…

– Ну, это несерьезно, – сказал Арсений. – Взаправду так взаправду по пути из варяг в греки. Может, мы и имена какие-нибудь такие себе возьмем?

– Имена и эти сойдут, – сказал Илья.

– Что, язычников тоже так звали? – спросил Арсений. – Илья Прохорович? Анна Романовна?

Илья покачал отрицательно головой.

– Нет, конечно. Эти все имена еврейские и греческие пришли с христианством. А язычников наших звали… Ну, там… Владимир, Добрыня, Бажена. Правда, у Тупикова, в его «Словаре древнерусских личных собственных имен» Бажены и нет, но есть Бажен, а значит, должно быть и женское соответствие, как Олег и Ольга, Снежко и Снежана.

– И Владимир? – удивился Арсений. – А он же вроде и крестил народ?

– Ну да. И при крещении получил христианское имя Василий.

– А что это за имя Снежана? – спросила Аня.

– Соответствие мужскому Снежко. Сейчас оно у болгар в ходу.

– Чýдное имечко, – отозвалась Аня. – Легкое.

– Так, значит, ты будешь Снежаной, – сказал Арсений, – Илья…

– Я похожа на Снегурочку? – обиделась Аня.

– Ну хорошо, какие там еще были? – спросил Арсений.

– Мм… Женских совсем мало, буквально пятнадцать, а то и меньше, – откликнулся Илья.

– Это еще почему? – с возмущением спросила Аня.

– История – дело мужчин, – сказал Арсений. – Ну так было до семнадцатого, – тут же поправился он.

Илья тер лоб.

– Вот… Найда. Сбыслава… Гостена… Малашка.

– Мне нравится Гостена! – заявила Аня.

– А для мужиков? – спросил Арсений.

– Да… вот… Ставр, Фай… Дивей… Мисюр. Рах.

– Мне – Раха.

Девушка засмеялась.

– Хорошо, вас никто не слышит, – сказала она радостно.

– А себе-то? – спросил Арсений.

Илья растягивал толстые губы в улыбке.

– А мне нравится Сновид.

– Такое имя?

– Ага.

– То есть – соня?! – воскликнула Аня.

– Тот, кто видит сны. По сути, вся история и есть огромный бесконечный сон. И мы его растолковываем, – глубокомысленно заметил Илья. – Хотя, исторический Сновид был конюхом княжеским. И участвовал в ослеплении Василька Теребовльского.

Аня передернула плечами.

– Ну, как всегда! За что?

– По навету…

– Ладно, товарищи язычники, вперед! – воскликнул Арсений, выкидывая руку и указывая на город.

При въезде в Демидов за ними увязались лающие собаки. Из-за плетней с повисшими банками, крынками на них глядели ребятишки, мужики и бабы. Демидов хоть и был возведен Екатериной Второй в статус города, но по сути оставался огромным селом. Правда, некоторые улицы были мощеные и каменных домов было побольше, чем в Каспле. Больше магазинов, мастерских, заводиков с длинными трубами. Здесь был техникум, две больницы, несколько церквей и два собора. Возле лесопилки громоздились штабеля бревен и досок. Сразу за Демидовом начинались поречские леса, и за столетия лесосплавов их не выбрали.

На камнях мостовой трясло. С оглушительным стуком мимо прокатилась телега, на ней сидел вихрастый паренек, старался солидно не пялиться на троицу велосипедистов, а все равно таращил синие глазенки.

Они доехали до центра, пересекли по деревянному мосту Касплю, но на середине остановились, чтобы посмотреть сверху на реку, начинающуюся в их селе.

Арсений поднял камешек и бросил его вниз, тот упал, хлюпнув.

– Сюда и должны были прибыть корабли Адмирала, – проговорил он, хмурясь.

– Утекли денечки, годы, – откликнулся Илья, поправляя очки.

– А Адмирала все нет, – сказала Аня.

– Ладно хоть мы еще… еще, – начал Илья, но его прервало появление грузовика.

Это был военный грузовик. В кузове сидели солдаты в гимнастерках, пилотках. Они смотрели на велосипедистов, – мельком на двух молодых мужчин и пристальнее на черноволосую невысокую стройную девушку в трико, кофте и в косынке, повязанной на пиратский манер.

– И не отдали честь товарищу лейтенанту! – воскликнула укоризненно Аня.

Арсений с улыбкой потрогал козырек кепки, надвинул ее плотнее.

– А хорошо бы так и дальше по реке поплыть, – сказал Илья, махнув рукой вниз по течению. – До самой Риги, Балтики.

Под мостом пролетали чайки. Вода серебрилась в лучах солнца. Ветерок колебал желтые кувшинки у берегов, заворачивал округлые листы, похожие на зеленых черепашек. Пахло речной свежестью, рыбой. На дальнем зеленом мысу стоял рыбак с удочкой.

По мосту шли мужик с бабой. Мужик покуривал самокрутку, обволакиваясь дымом, баба несла корзину, чем-то наполненную. У мужика на плече висел хомут.

– Здрасте! А где же Гобза впадает в Касплю? – спросил Арсений, когда прохожие поравнялись с ними.

– Здорово, коли не шутишь, – хрипло отозвался загорелый, плохо выбритый мужик с жесткими складчатыми щеками и, указывая на голубоватую церковь без крестов, ответил: – Вона та церква стоит уже на другом берегу Гобзы.

– А, спасибо.

– На здоровьице.

– Это Успенский? – спросил Илья.

– Ён самый, – сказал мужик.

– Закрыт?

Мужик, проходя мимо, быстро и с новым интересом зыркнул темными глазами на Илью, на остальных.

– Ну а то? Склад имущества.

Илья кивнул. И мужик с бабой пошли дальше. Арсений с любопытством взглянул на Аню. Ее взгляд был устремлен на луковки без крестов.

– Это после нашего смоленского Успенского собора самый большой храм в области, – сказал Илья. – Купец его заложил, начал строить, а другие потом продолжили.

– Папа говорил, колокол здесь был на сто пудов. Бил – за двадцать верст слыхать, – сказала Аня.

– Так почти до нас долетал, – отозвался Арсений. – Небось, на переплавку ушел.

– А новая медь из него уже дрянная, – заметил Илья. – Ни богу свечка, как говорится, ни черту кочерга.

Арсений поднял брови.

– А, по-твоему, пусть бы и бултыхался без толку, людям спать не давал за двадцать верст? Так хотя бы какая-то польза. Выплавили чего-нибудь нужное стране и народу.

– С исторической точки зрения… – начал Илья, но его перебила Аня.

– Лучше места для спора не найти! – воскликнула она, садясь на велосипед и отталкиваясь от перил.

За ней покатили и друзья.

Они проехали мимо райкома, но дальше направились не по той улице, уже на выезде из города спросили у мальчишек, и те им объяснили, что по этой дороге они доедут до озера Акатовского, а на Шапы им надо по другой.

– Что ж, возвращаться придется, – сказал Илья.

– Не, дяденька, чиво ж вы?! – воскликнул босой мальчонка, стриженный, как и большинство ребят, налысо, в серой рубашонке и то ли длинных трусах, то ли оборванных портках. – Вона до поворота докрутитя и тама вправо и возьмитя! Аккурат на ту дорогу и выскочитя.

– Баран, Шконя! – закричал на него другой мальчишка, с замазанным зеленкой ухом, выше его на две головы, и дал тому подзатыльник.

Третий чернявый мальчишка в драной соломенной шляпе крикнул:

– Не вправо, а влево! А этот грамотей все время путает, Шконя!

И он тоже хотел дать мальцу подзатыльник, но тот отбежал в сторону, почесываясь еще от первого удара, и яростно провопил:

– Чем бранить и бить, лучше книжку мине купить!

– Книжку?! Да ты читать не могешь, обезьяна!

– А сами? – не унимался малый.

– Ха! Еще как!

– Чиво ж не читаетя?

– Так лето!

И малый тогда крикнул:

– Дизиртиры!

– Чиво?! – в один голос заорали ребята и кинулись за Шконей вдогонку.

Тот припустился прочь, за ним только пыль летела. За его погоней – еще гуще.

Путешественники смеялись.

Указанная плохонькая дорожка и впрямь вывела их на другую дорогу. Надо было бы, конечно, уточнить, ведет ли она на Шапы, то есть в сторону Вержавска, но уже не хотелось возвращаться, да и в этот предвечерний летний час, как обычно, на сельской улице мало народу, почти никого и нет, все в деле. И они решили ехать дальше. И, проехав, может, с километр, увидели петляющую чистую и быструю реку.

– Это Гобза, – убежденно сказал Илья.

– Значит, товарищи язычники, мы на верном пути, – заявил Арсений.

Аня при этом повела плечами, как бы сбрасывая что-то. Хотела ответить, но передумала. И они покатили дальше по ухабистой пыльной дороге.

– Ну и дела! – выкрикнул Арсений. – Тут целый тракт к Вержавску! Может, и город уже отстроили?! С кинотеатром и планетарием, библиотеками и стадионом!

– Подожди, – откликнулся Илья. – Там дальше будут настоящие дебри.

– Откуда ты знаешь? – спросила Аня, слегка задыхаясь от езды.

– А на что же и существуют карты? – ответил Илья.

– Может, ты все-таки уже бывал там, а? Признавайся, Геродот!.. То бишь… Сновид! – воскликнул Арсений, обогнавший всех.

Некоторое время ехали молча.

– Так бывал? – снова подал голос Арсений.

– Мы же вроде как поклялись? – вопросом ответил Илья.

Голос его дрожал от тряски.

– Ну у тебя и воля, – заявил Арсений. – Я бы не выдержал. А ты, Ань?.. Снежань… То есть… как это там?

– Гостена, – напомнил Илья.

– И у меня воля, – ответила Аня.

– Но одна… ак бы ты… хала… да? – насмешливо спросил Илья.

Ветер срывал звуки с языка. Листва шумела.

– Нашл… бы провож… – отозвалась Аня.

– Ник… антист? – спросил Арсений.

Аня не ответила, с улыбкой глядя ему в спину и крутя педали.

Когда они порядочно уже отъехали от Демидова, Аня вдруг затормозила.

– Полундра, хлопчики! – закричала она.

Арсений и Илья останавливались, оглядывались на нее.

Отдышавшись, девушка выпалила:

– Соль!..

Раскрасневшееся потное лицо Ильи затряслось, задергалось от смеха так, что и очки сползли. Арсений тоже смеялся.

– Это крик из семнадцатого века, – выговорил Илья, поправляя очки.

– Нет, я серьезно, – сказала девушка. – Ну чего вы? Как жеребцы. И головы у вас дырявые.

– А сама-то? – спросил Арсений. – В древнерусских мечтах витала?

– Что же нам делать? – говорила Аня, оглядываясь назад. – Вон в какую даль заехали… И не видать ничего.

А дорога уже шла по лесу, лишь иногда слева открывалась Гобза в ивовых кустах, и за нею луга. Пахло смолой, багульником болотным, прошлогодней листвой и всякой лесной рухлядью гниющей. А то наносило аромат каких-то цветов. К вечеру, как обычно, куковала кукушка.

– Ерунда, – сказал Арсений, махнув рукой. – Будут же там деревни, у кого-нибудь и купим.

– А сколько еще ехать до деревни какой-нибудь?

– Да недалеко, – отозвался Илья.

Он слез с велосипеда, расстегнул карман рюкзака и достал фляжку, откатил назад велосипед и протянул ее Ане. Она благодарно кивнула и отпила воды, хотела протереть горлышко, но Илья опередил ее и взял фляжку, приник к ней. Утираясь тыльной стороной ладони, Аня с улыбкой смотрела на него. А вот Илья, прежде чем отдать фляжку Арсению, горлышко протер.

Солнце освещало макушки высоких елей.

– Я уже уморилась, – призналась Аня. – Вон там бы и остановиться, разбить наш бивак. – Она указала на полянку слева. – И до речки рукой подать… Там же рядом Гобза?

Арсений прислонил велосипед к березе, снял кепку и повесил ее на руль, полез в карман и вынул коробку с папиросами.

– Геродот-Сновид, будешь?

Тот покачал головой.

– И как это три богатыря без курева жили, – проговорил Арсений, закуривая папиросу.

– Они бы тогда всё кашляли да кашляли, как черти у печей, – сказала Аня.

Арсений взглянул на нее и, подумав, кивнул.

– Наверное, попы, выдумавшие ад, бывали на Донбассе. Все там под землей с рожами черными – ну точно чертяки. Сразу и не узнаешь: брат Васька, или Тимоха, или еще кто другой…

И, поглядывая на озаренные солнцем верхушки елей, он начал напевать:

Гудки трево-о-жно загудели,

Народ бе-э-жит густой та-а-лпой,

А молодого коного-о-на

Несут с разбитой гэ-э-ловой…[5]

Аня хлопнула в ладоши.

– А какая еще там песня про курганы темные! – воскликнула она.

И запела довольно мелодично, чисто:

Спят курганы темные,

Солнцем опаленные,

И туманы белые

Ходят чередой…

Через рощи шумные

И поля зеленые

Вышел в степь донецкую

Парень молодой…[6]

– Какая же славная кинокартина, – сказала Аня.

– Это про парочку вредителей, кулака и сына кулака, что обвал на шахте учинили? – спросил Илья.

– Да ну тебя, – откликнулась Аня, с неудовольствием глядя на него. – Картина же не про это.

– А про что?

– Про… любовь.

Илья усмехнулся:

– А ты что скажешь, Сенька Дерюжные Крылья?

Арсений пустил дым кверху и ответил, что ему чудно было услышать ту песню про коногона, которую еще брат Тимоха в письме в Касплю давным-давно присылал. Да с другим мотивом. Он же не знал, как ее петь… Но слова сразу выучил и пел на свой лад.

– Ну а еще удивился, что режиссер тот ни одного коногона так и не показал. Как будто, мол, все такое механизированное, вагонетки на электрической тяге по рельсам бегут. А они на тяге Рыжака да Жазели…

– Жизель? – переспросила Аня.

– Жазель. Соловая была кобыла с почти белой гривой. Своенравная. Лишнюю вагонетку причепил – не потянет.

– Тяжело? – спросила участливо Аня.

– Лишняя. Положено две – значит, две, и баста.

– По весу определяла, что ли?

– Шахтерские лошади грамоте обучены, – отвечал с улыбкой Арсений. – Нет, по звуку. Чикнула сцепка – раз вагонетка, чикнула другая – две. Всё. Третья клацнула – с места не сдвинется, хоть убейся.

– А Рыжак?

– Рыжака можно было обмануть.

– Как?

– Да когда коногон цепляет вагонетку, его подручный – тормозной, то есть такой примерно паренек, каким и был я, в это время горбушку с солью ему сует. И тот, дурина, глох от жадности. А Жазель – никогда. И горбушку ухватит, и с места не стронется.

– Ой, ну зачем же третью цеплять, если положено две? – спросила Аня.

Арсений взглянул на нее.

– Ну ты же «Большую жизнь» глядела? Не помнишь, из-за чего там весь сыр-бор?

– Из-за… – Аня запнулась и начала краснеть, с досадой отвернулась.

– Из-за нового метода дóбычи угля. А в чем он был? Да в перевыполнении плана. Чем больше, тем лучше. Все просто. Если человека заставлять в два раза больше бить угля, – а лошадь? И ее надо заставить. Но Жазели было плевать на соцобязательства.

– Не стахановка, – заключил Илья.

Арсений кивнул.

– Ага.

– «Жизель», – сказала Аня, – есть такая опера.

– Про любовь?

– Ну этого уж я не знаю. Не довелось в клубе в Каспле увидеть.

– Почему в Каспле? В Смоленск труппа, так сказать, не пожаловала? Когда ты там училась?

– А я знаю, – подал голос Илья, – там… лесничий разбивает любовь графского отпрыска и девушки, и она погибает. Это балет.

– Верно, коногон тот, хозяин лошадки, видел этот балет? – спросила с улыбкой Аня у Арсения.

– Да уж! Грош Метёлка был большой любитель балетов и опер! – откликнулся Арсений. – Как поднимется наверх – так сразу и побежал по театрам… Хорош: давал за него черт грош, да спятился. Это его любимая присказка. Вот он по театрам-то тем и гулял, пока не спятится до чертиков. Ну а домой приходит на рогах, как говорится, и там начинается балет и опера с его Агрипиной в главной роли.

Арсений вздохнул и заплевал окурок.

– А ты-то где видел? – спросил, оборачиваясь к Илье. – В Москве?

– Нет, читал где-то… в каком-то журнале.

– Девушку звали Жизель? – спрашивает Аня.

– Наверное.

– И это все?

– Ну… – Илья пожал плечами. – Не помню хорошенько.

Арсений пошел к поляне, походил там, все осматривая, спустился к речке. Река прозрачно и стремительно набегала сверху, колебля желтые кувшинки с зелеными черепашками листьев. Берег был песчаный и каменистый. Над водой змеились корни елей.

Он вылез наверх и, вернувшись на дорогу, сказал, что место и впрямь хорошее, можно остановиться.

– А, Геродот-Сновид? Иди, глянь, не ленись.

Пошел на поляну и Илья.

Там они и решили остановиться. Илья достал из рюкзака выцветшую палатку. Он называл ее на древнерусский манер вежей. Аня спустилась к Гобзе, набрала в котелок и чайник воды, вернулась с мокрыми ресницами и прилипшими ко лбу волосами.

– Чистенькая Гобза! – сказала она радостно.

Арсений помогал Илье устанавливать палатку. Аня ломала сухие маленькие веточки на ближней елке, отгоняя комаров и слепней. Попросив спички у Арсения, она опустилась на колени, разожгла огонь и принялась раздувать костерок. Закашлялась, распрямляясь.

– Фу!..

Дымок с огнем поднимались над хворостом. И сразу слепней как ветром сдуло.

– Ага, ордынцы клятые, – злорадно выдохнула Аня, протирая слезящиеся глаза.

– А сюда они, пожалуй, и не доходили, – тут же заметил Илья.

– Кто? – не поняла Аня.

– Ордынцы, – ответил он, поправляя очки, – они севернее прошли, выше, по верховьям Западной Двины и Волги, хотели на Новгород ломануть… Да весенняя распутица не пустила.

– Природа за нас! – отозвался Арсений. – Наполеону Мороз-воевода сопли морозил, ордынцев распутица вязала.

– Мороз да Распутица, князь с княгиней, правили в Оковском лесу, – распевно проговорил Илья.

– Как будто голос твоей родни, – сказала Аня.

Арсений удивленно глянул на нее, потом на Илью.

– И мне Марта Берёста померещилась!.. А была у нее такая сказка?

– Что-то не помню, – сказал Илья.

– Рогульки мне нужны, – сказала Аня.

Арсений взял топорик и срубил две рогульки и поперечную палку, отнес к костру, вбил рогульки, хотел повесить на палку котелок, но Аня его остановила:

– Стой!.. А как же без соли-то?..

– Без хлеба смерть, без соли смех, говорят, – вспомнил Илья, остругивавший колышки для растяжек. – Будем смеяться. Но не бунтовать.

Аня снова стала казниться за такую-то оплошность.

– Слушай, Ильюха, ну так впереди деревня, да? – спросил Арсений.

Тот кивнул и ответил, что там, в рюкзаке, планшет с картой. Арсений вынул из его рюкзака офицерскую рыжую сумку.

– Хм… Что-то мне это напоминает, – проговорил он. – Откуда это у тебя?

Илья не отвечал, остругивая обрубки сухих толстых веток.

– Илья? – снова спросил Арсений.

– У Дёмки купил, – ответил тот неохотно.

– Это же Адмиралова! – воскликнул Арсений.

– Ну да…

– А как же это получается?

– Да так. Как он снова запивать начал, то и таскался по поселку, продавал то да сё, сапоги, тужурку, даже фуражку. Ну и попался мне с планшетом.

Арсений молчал. Илья поглядывал на него. Аня тоже глядела на Арсения.

– Хочешь, подарю? – сказал Илья.

Арсений усмехнулся, поводя отрицательно головой.

– У меня новенькая есть…

Он раскрыл сумку Адмирала наподобие книжки и под прозрачным прямоугольником увидел карту. К нему подошел Илья, почти не глядя, ткнул в карту и сказал:

– Здесь мы. А вон деревня. Я сейчас съезжу.

– Ты?

– Ну. А ты давай дровишек наруби.

– А ты хитер! – засмеялся Арсений. – Хитер, Сновид этакий.

26

Дорога шла по лесу. Колеса велосипеда мягко и бесшумно тянули петляющий двойной след по пыли, а потом и по влажной колее. Дорога понижалась. Здесь воздух был свежее. Слепни исчезли. Комары оставались позади.

Внезапно с обочины что-то рванулось вправо. Переднее колесо вильнуло влево и врезалось в стенку глубокой колеи, Илья остановился, глядя вправо на убегающего почти черного зверя. Это был кабан. Нанесло и его запах. Илья подумал о Марте, снова о ней, о бабе Марте Берёсте. Это ей все время звери попадались в лесу, то заяц, то лисица, то белка – прямо из лукошка своровала орех, пока она отходила к ручейку, умывала лицо. Был у нее и знакомый волк. Она его узнавала по каким-то особым приметам. Говорила, что как заберется в лес, где-то он и объявится, и сначала она это просто чувствовала, присутствие зверя, а потом и видела мелькающий среди стволов легковейный хвост. Почему это происходило, она не знала. Но догадывалась. Любила баба Марта рассказывать волчьи сказки, крынички, про охотника и волчицу, про оленя и волка и про волчьего пастуха Егория…

Тут ему подумалось про деда Арсеньева – Дюргу. Дюрга – Георгий, соименник Егория.

Дед тот как раз волка своими бровями, повадками, резкими взглядами и напоминал.

Волком и канул в поречских лесах… Ну или в Волжском, как называла этот Оковский лес баба Марта. Ее тянуло к этому Дюрге.

Дорога повернула вправо, обогнула большую, заросшую рдестом лужу, потом резко взяла вниз, к реке, и Илья лихо съехал, попытался одолеть подъем, но не смог, запыхался, слез с велосипеда и, поднимаясь, увидал вверху чью-то фигуру огромную. Остановился.

Это был всадник.

Мужик с вислыми седыми усами и огромной медвежьей бородой, в брезентовом плаще, фуражке, восседал на лошади удивительной масти: с черной гривой, белым хвостом, черными ногами и в светлых яблоках по темному фону.

Мужик спокойно глядел с высоты на велосипедиста.

– Здравствуйте! – выдохнул Илья снизу.

Мужик молчал и ответил лишь, когда тот поднялся к нему.

– Здравствуй.

Илья сразу увидел на фуражке эмблему лесника или лесничего: серп и молот на дубовом листе.

Всадник разглядывал Илью сверху. Бородища его казалась громадной.

– Скажите, – проговорил Илья, – а далеко до ближайшего жилья?

Всадник поводил головой из стороны в сторону.

– Значит, близко? – обрадовался Илья.

Всадник кивнул.

– Это хорошо, – сказал Илья, оседлывая велосипед. – А то соляной бунт назревает.

Всадник молча слушал. Лошадь прядала ушами и тоже глядела на Илью, на его велосипед, качала головой.

– Отправились в поход, а соль забыли, – объяснил Илья. – Мы там остановились, – добавил он, оборачиваясь и махнув рукой назад.

Лошадь качала головой. Всадник слушал недвижно.

– Ну ладно! Поеду, а то стемнеет… До свиданья!

Лошадь в ответ фыркнула. Илья закрутил педали, покатил дальше по дороге. На повороте оглянулся: дорога уже была пуста, словно и не существовало на свете никакого всадника с медвежьей бородой. «Может, это призрак балета, – подумал Илья, улыбаясь. – Расскажу ребятам…»

Он ехал, думая не только о друзьях, ожидавших его на берегу Гобзы, но и о приятелях и сослуживцах, оставшихся в Смоленске. Ему представлялась церковь Иоанна Богослова на берегу Днепра. В этой церкви, построенной еще в домонгольские времена Романом Ростиславичем, сыном самого знаменитого смоленского князя Ростислава Мстиславича, и располагалось его рабочее место, исторический отдел Смоленского областного музея. Из трапезной, в которой был устроен большой, так сказать, кабинет для сотрудников, можно было видеть Днепр, мост. Точнее и не Днепр, а только старые ивы и тополя, кусты на его берегах. А вот с колокольни уже можно было и Днепр узреть. Илья любил туда забираться, чтобы размяться после сидения в «кабинете». Особенно хорош был Днепр весной, в ледоход, и позже, когда его берега окутывались зеленой восхитительной дымкой первой зелени. На том берегу краснел тонким кирпичом – плинфой – другой домонгольский храм, Петра и Павла, устроенный еще отцом, Ростиславом Мстиславичем. Правда, к нему сбоку несуразно лепилась церковь Варвары восемнадцатого века. Но Илья старался ее не замечать, устанавливая зрительный мост между сыном и отцом, смоленскими славными князьями. Ну это он в себе их так называл. Вслух об этом говорить можно было только с друзьями, и то не со всеми. Не то чтобы сразу и схватят, затолкают в воронок за таковые-то словеса, но… подобные высказывания лепятся одно к другому и создают предосудительный фон. Князей, даже и хороших, лучше все-таки поругивать. Узурпаторы и все такое. Ретрограды, Маркса не читали или хотя бы передовиц «Правды» со статьями Самого… Или хотя бы не устраивали замятню против каких-нибудь узурпаторов, как то случилось в пятнадцатом веке: смоляне подняли мятеж против литовского наместника, утопили в Днепре маршалка Петрыку, прогнали наместника, и установилась на некоторое время власть веча. Эту замятню новые смоленские историки расцвечивают и превозносят на все лады, именуя исключительно народным восстанием, чуть ли не революцией… Хотя уже скоро в Смоленск прибыл и князь, по просьбе веча, из Мстиславля – Юрий.

Историческая наука должна воспитывать, прежде всего, патриотизм и вызывать энтузиазм, как бесхитростно втолковывал ему партработник с почти созвучной фамилией – Гузьменков, занимающийся музеями. Абсолютно лысый, с усами, похожий на легендарного Котовского, к тому времени уже убитого, забальзамированного и водруженного, как и Ленин, в мавзолее в Бирзуле, сейчас Котовске. При этом Гузьменков глядел с жалостливой улыбкой. Он был отменный циник. Крутил роман с сотрудницей музея Юлией Страцевой, довольно страшненькой, но с пышной каштановой шевелюрой и обаятельно черноглазой, – Каштанкой. Их так и звали: Котовский и Каштанка. Котовский этот любил навещать исторический отдел музея в Иоанне Богослове. Каштанка сразу расцветала и только что не тявкала, кружась возле него, осанистого, с брюшком мужчины в коричневом костюмчике и фетровой шляпе, нахлобученной на яйцо головы. Брал то один экспонат, то другой, черепок или наконечник стрелы, стеклянную бусину или височное кольцо, весело спрашивал, что за обломок веков? Отвечала ему Каштанка весьма витиевато, у нее был такой припудренный стариной стиль: «Ах, Ляксандр Ляксандрович, с победным блеском белоснежных зубов щеголь вы наш, с пламенем синих немецких очей сударь милостивый, се – височное кольцо, семилучевое, бронзовое, найдено в кургане в Гнездово». Тот посмеивался: «Отчего это мои сибирские глаза стали у вас немецкими?» – «Оттого, любезнейший вы наш милостивец, что они рыцарские», – говорила она. «Хм, как-то это двусмысленно в политическом плане». – «Ну полноте, Ляксандр Ляксандрович. У нас же с Германией дружба и взаимопонимание».

Гузьменков поворачивался к Илье Кузенькову и спрашивал: «А что вы скажете по этому поводу, почти тезка?»

Илья отвечал, что… ну да, Юлия Владимировна права, как всегда.

Его тяготили оба.

«А кстати, – припоминал этот Котовский, пуча синие глаза то ли от радости, то ли от удивления, – тут же рядышком немцы обретались? В седые, так сказать, времена?» – «Ах, ну как же! – восклицала Каштанка, закатывая свои черные глаза под самую челку. – Божница. Немецкая божница. Купцы, здесь проживая и торгуя всем, и сотворили свой храмик в устье речки Чуриловки, а слобода, возникшая здесь, наименовалась Немецкой же». – «И на Смоленск не зарились?» – с сомнением спрашивал Гузьменков. – «Ах, милостивец вы наш. Нет. Уживались мирно. Это литовцы и поляки посягали».

Гузьменков кивал. «Ну да, ну да… А все-таки немец – опасный друг». – «А разве вы не опасен, как Дракула?!» – с хохотом вопрошала Каштанка. Ей позволительно было так-то шутить и как интимной подруге, и как сибирячке. Они оба были из Сибири. Оттого и в лице Каштанки угадывалась тундра, то есть черты тундровых аборигенов. «Ну я же не пью кровь, – теребя чуть рыжеватые усики, отвечал как-то в нос, с особенной гнусавинкой Котовский и добавлял: – младенцев».

Котовский этот, как рассказывали Илье уцелевшие сотрудники Смоленского областного музея, играл ключевую роль в известной чистке в начале тридцатых годов, когда все лучшие кадры были выметены железной беспощадной метлой. Ну а кого не вымели – так сильно подрали, изранили. На то и метла чистильщика. Так что Котовского Боря Желницкий, актер драмтеатра, с которым дружил Илья, после одной-другой заздравной чаши называл только так: «Кот, брат Ежа». Намекая на исчезнувшего год назад наркома… Это было, конечно, хмельным преувеличением. Но Борьку Желну, как его звали, – а он и впрямь чем-то напоминал черного дятла – такой же стремительный, с большим горбатым клювом-носом, чернявый, – Борьку Желну уже было не остановить, и он напевал из Джамбула:

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова[7].

И они смеялись, обыгрывая эту рифму: нарком – знаком, – правильно-то было: знáком и тогда нáрком. Илья говорил, что Котовский – настоящий, а не фальшивый Гузьменков, – почтил своим присутствием Смоленск: когда его, известного налетчика, главаря вооруженной шайки, переправляли по этапу, то привезли и в Смоленскую тюрьму.

Во всем Смоленске только этому Борьке Илья и доверял. Борька был то ли еврей, то ли цыган. Но для еврея он, был, пожалуй, слишком резок, а для цыгана – несребролюбив. Родителей своих он потерял в три или четыре года, оба умерли от тифа в Брянске, оттуда его забрала смоленская бабушка, мать его отца. Бабушка рассказала, что в жилах матери Борьки текла кровь не еврейская и не цыганская, а греческая: дед матери был грек.

И Борька Желна полюбил Смоленск с его плохими мостовыми, разрушающейся крепостью, собором на холме и домонгольскими церквями. После смерти бабушки его взяла и усыновила актерская семья Разумовских, с которыми та была дружна. Так и определилась стезя Борьки. Его отчим, Герман Яковлевич, в свое время приятельствовал с Александром Беляевым, успешным частным поверенным, то бишь юристом, актером-любителем и журналистом, писавшим для «Смоленского Вестника» репортажи о театральных постановках и концертах. Беляев и актером подрабатывал в Народном доме, рисовал декорации и даже ставил спектакли. Да и решил бросить к черту юриспруденцию и стать писателем и актером. Но – он ведь, как и Сенька Дерюжные Крылья, горел небесной страстью и в детстве сигал с крыш с зонтиком, да побился, повредил спину. Вот и начался у него туберкулез позвоночника. Отказали ноги. Вместо театральных подмостков – постель, лежал загипсованный. Герман Яковлевич с супругой Жанной навещали его, чтобы хоть как-то скрасить эту неволю, длившуюся около нескольких лет. Наконец врачи рекомендовали сменить смоленский климат на более благоприятный, и в девятнадцатом году он с матерью – молодая супруга оставила его – уехал в Ялту. А сейчас он жил в Ленинграде.

И Борька Желна собирался к нему поехать. Как пасынок старинного приятеля из Смоленска. Борька при всей его любви к старому городу, к его – как он говорил – благородным каменьям – рвался в столицу. Только там и можно было надеяться на известность. Провинциальный театр – это приговор, утверждал он, сверкая иссиня-черными глазами. «Но Ленинград же не столица?» – возражал Илья. На что Борька разражался демоническим хохотом. «А, по-вашему, милорд, колхозная Москва – столица?!» – «Ты изъясняешься, как наша Каштанка». – «А мне нравится ее вычурный стиль. Чем-то напоминает, знаешь кого?.. Короля поэзии – Северянина!» И он, дирижируя себе, читал нараспев:

Как безответно! Как безвопросно!

Как гривуазно! Но всюду – боль!

В аллеях сорно, в куртинах росно,

И в каждом франте жив Рокамболь.

И что тут прелесть? И что тут мерзость?

Бесстыж и скорбен ночной пуант.

Кому бы бросить наглее дерзость?

Кому бы нежно поправить бант?[8]

Илья соглашался, что вычурность у них одинаковая. Но все же Северянин как-то лучше, смелее, резче, необычнее. «А… кто это Рокамболь?» – спрашивал невзначай. Борька Желна вспыхивал черными синеватыми очами. «Как?! Ты не ведаешь того, мон ами? Да это же ловкий и опасный, авантюрный и хитрый, пронырливый и обворожительный… Чеснок!..» – восклицал он и заходился каким-то каркающим смехом. Потому Илье казалось, что лучше бы дать ему другое прозвище, Ворон. Вдоволь насмеявшись и наиздевавшись над Ильей, Борька снисходил до выходца из Каспли и объяснял, кто такой Рокамболь. В общем, литературный французский авантюрист. И в самом деле – Чеснок. Точнее Лук причесноченный. Есть такой сорт – рокамболь. Этот Борька сам был причесноченный.

Илья усмехнулся, проезжая дальше дорогой в Поречском-Оковском лесу и думая, что, возможно, как раз сейчас Борька садится на поезд и по Рижско-Орловской дороге уезжает в Ленинград с рекомендательным письмом отчима – к Беляеву. Авось тот составит ему протекцию, как говорится. Но вообще-то Борьке не терпится познакомиться с великим фантастом, у которого только что вышла книга о летающем человеке.

«Вот бы подарить эту книгу Сеньке», – думает Илья, крутя педали.

Хотя с Борькой Желной он и говорит бесстрашно обо всем, а с Сенькой – и не знает теперь, можно ли некоторых тем касаться? – а все равно друг детства есть друг детства. Самый близкий друг. И еще, конечно, Аня… Неужели и она тут? В этом лесу у водной извилистой дороги?.. Ведущей к Вержавску.

И вот он едет за солью…

Не сказка ли это бабы Марты Берёсты?

27

А дальше и впрямь, как в сказке, лес раздвинулся и на краю поляны показалась изба, пахнуло дымом, навозом. Из трубы курился дымок. Дом стоял на взгорке, и отсюда открывался вид на речку и луга на той стороне. Луга были озарены вечерним солнцем и казались золотыми. Тут ему блеснуло одно название – «Лимонарь»…

Лимонарь, Лимонарь…

Никак не мог вспомнить, что это и откуда. То ли в разговоре кто произнес, то ли в какой-то книге было…

Но уже некогда было копаться, собака лаяла, учуяв и, наверное, увидев его. Выбежала за плетень с навешанными тряпками, старыми крынками, кудлатая, невысокая, звонкая собака с белыми ушами, мастью слегка в желтизну.

– Ччч! – попытался остудить ее пыл Илья.

Но песик бросался прямо на его ноги, и он перестал крутить педали, остановился и слез с велосипеда. Собака яростно лаяла и не давала ему подойти даже к плетню. Илья беспомощно смотрел на маленькие оконца избы, поправляя очки.

– Да выйдет же кто-нибудь… – бормотал он.

Но никто не выходил.

– Лимонарь, Лимонарь, – позвал он песика.

И тот вдруг осекся и, поворачивая потешно голову с белыми ушами, прислушался.

И тут дверь в избе отворилась, и на крыльцо вышел старик, глянул, прикрикнул:

– Лимонад!

Пес оглянулся. И с новой яростью набросился на Илью.

– Подь сюды! – крикнул старик, по пояс голый, с загорелыми до локтей руками, в серых портах. – Лимонад! Ну! Тьфу, зараза!

И старик повернулся и ушел. А песик этот Лимонад опять атаковал Илью. И он выглядывал, нет ли какого обходного пути.

Как вдруг дверь снова распахнулась со стуком и на крыльце уже явилась хозяйка, толстая носатая баба в сером рабочем халате, сапогах, выцветшем платке.

– Ай, Лимонад, ирод, а ну-к! – визгливо крикнула она.

И Лимонад враз прижал уши, озираясь.

– Бяжи сюды! На, на-ко! На!

И это подействовало безотказно. Лимонад припустился на многообещающий зов. Баба нагнулась, сцапала его за шиворот и втолкнула в сени, еще поддав сапогом, захлопнула дверь и, разгибаясь, хмуро воззрилась на пришельца.

Илья подошел, ведя велосипед. Поздоровался. И чуть не спросил про Лимонарь, но вовремя спохватился. Бабка не спускала с него светлых въедливых глаз, морщила носище свой – того гляди и сама загавкает.

– Вот незадача у нас приключилась! – как можно радушнее воскликнул Илья.

Баба молча ждала, жуя губами.

– Поехали в поход. В велопоход, – уточнил он. – А соль забыли.

Бабка широко на миг раскрыла глаза.

– Не пособите, как говорится? – спросил Илья, подделываясь под деревенский язык и мгновенно думая, что в городе он подделывался под тот язык, а здесь под этот… Хотя чего уж? Этот язык его и есть.

Баба еще некоторое время пожирала очкастого пришельца взглядом, потом круто развернулась, и, рванув дверь, шагнула с крыльца в темную глубь сеней, и захлопнула с треском дверь. Слышен был лязг засова.

Илья в недоумении взирал на серую дверь.

– Нетути! Нетути ничóго! Уходи! – глухо произнесла за дверью баба.

Илья закашлялся даже от неожиданности.

– То есть… соли? – спросил он. – Нету соли?

– Нетути! – ответила дверь.

Илья тупо смотрел на дверь. Он не мог в это поверить. Но уже вспоминал, что и его мать что-то мудрила с солью, набивала банки…

– Да что вы все, – проговорил растерянно Илья, топчась на скрипучем крыльце, – очумели? Нам же совсем немного… А, хозяйка! – позвал он громче.

Но дверь отозвалась заполошным лаем Лимонада.

Пожимая плечами, Илья спустился с крыльца, посмотрел на оконца, там кто-то мелькал. «Азия», – невольно проговорил он в себе… Как тот чиновник из «Писем из деревни» Энгельгардта… Да, ехал чиновник в распутицу мимо имения профессора химика, сосланного в смоленское Батищево за участие в студенческих волнениях в Петербурге, а помещик, то есть Энгельгардт, любивший ходить в обычной деревенской одежде – в полушубке, сапогах, – как раз прогуливался. Экипаж чиновника застрял, была весенняя распутица, злые собаки накинулись с лаем, и чиновник разорался, понося Энгельгардта. Но тот разом его окоротил, заявив, что если гость не умолкнет, сейчас же позовет работников и те зададут ему. Чиновник с кокардой разом присмирел, разобравшись, кто есть кто. Разговорились. Энгельгардт объяснил, почему он держит злых собак: это дешевле, чем платить двум сторожам, вот и все. И чиновник в ответ воскликнул что-то вроде этого: «Помилуйте! Но ведь это Азия!» А Энгельгардт, уже проживший в глухой смоленской ссылке года три, спокойно согласился: «Да-с, а вы думали, Европа?»

«Письма из деревни» очень нравились Илье. Он такую деревню и застал. Она мало изменилась даже при большевиках. Только помещики – кто попрятался, а кого и выслали в Сибирь или вовсе извели. Борька Желна тоже читал Энгельгардта и хотел ставить спектакль по этим письмам, но не мог найти драматурга, тогда он сам взялся писать, но дальше первого акта не продвинулся. А вот его приятель художник Глеб Смядынский, загоревшийся этой идеей, начал писать декорации, это был дремучий мир, населенный коровами, быками и овцами и волками в духе помешанного врага рабочего класса, как клеймили его газеты, Павла Филонова, формалиста. Илье не довелось видеть картин Филонова, он только слышал восторженные рассказы тонкошеего Глеба Смядынского, чем-то напоминавшего Адмирала…

Илья вернулся к велосипеду. Что было делать? Золотой луг за рекою угас. Солнце садилось, освещая уже только верхушки елей вокруг хутора. Можно было, наверное, попытать удачи и проехать дальше. Но он чувствовал страшную усталость. Все-таки жизнь музейного работника малоподвижна, это уж так… «Мы тут Тортиллы все», – говорил, посмеиваясь, уцелевший при чистке, старый сотрудник Петкевич, с желтыми от табака усами и грустными выцветшими глазами. «А у кого же, любезнейший Филипп Ахромеевич, золотой ключик, а, а, а?» – вопрошала Юлия Страцева, игриво кося своими сибирскими тоже каштановыми глазками. Петкевич отвечал образно: «У всех у нас». – «То есть? Не говорите загадками, этакой вы Вельзевул!» Кличку эту Петкевич получил за упорную борьбу с мухами: он сражался с ними мухобойкой и всем предлагал делать то же самое, даря эти мухобойки, которые сам и мастерил. Петкевич был отменно брезглив и боязлив по части всяких заболеваний, а мухи-то и являются главными переносчиками болезнетворных микробов. Еще он развешивал всюду клейкие ленты на погибель мухам, что, впрочем, не нравилось музейным сотрудницам: ленты пачкали их блузки и платья, липли к прическам и вообще раздражали своим унылым колыханием и запахом касторки, смешанной с вареньем и канифолью.

И Петкевич, взглядывая на Каштанку, отвечал, разводя белыми пухлыми руками: «Ведь Смоленск город-ключ? А мы горожане… хе-хе, сиречь – ключники».

Хотелось есть, пусть и не соленую пищу. Поужинать, позавтракать, а уже в обед они доедут до деревни и там раздобудут соль.

Но каково? Не выпросить соли?.. Это уже не то что Азия, а вообще черт знает что. Россия, одним словом.

И он развернул велосипед и покатил назад. Тут же послышался приближающийся лай. Лимонада то ли выпустили, то ли он сам вырвался на свободу. Илья оглянулся. Точно – из-за плетня вылетел этот желтоватый пес и бросился за ним вдогонку. Илья налег на педали. Пес бежал стремительно. Илья крутил педали, пока не заметил на обочине хороший камень, тут же затормозил, соскочил, уронив велосипед, схватил камень, обернулся и метнул в подбегающего пса. Камень угодил прямо по желтоватой хребтине, пса кинуло в сторону, он отчаянно завизжал и упал, но тут же поднялся, постоял, пошатываясь, и побежал, воя и скуля, восвояси.

Илья вытер руки о штаны, поднял велосипед.

Пес, воя, убегал, скрылся за плетнем. Не успел Илья сесть на велосипед и поехать, как сзади раздались матерные проклятья. Ругался, видно, тот старик, хозяин хутора. Ругался то ли на дурного воющего пса, то ли на незадачливого туриста.

Илья нажимал на педали, крепко держал руль, чертыхался.

А тот чиновник-то остался по приглашению хозяина в имении на ночь и оказался, как пишет Энгельгардт, милейшим человеком и прекрасным собеседником.

– Ну, я не чиновник, а тот дед не Энгельгардт! – воскликнул Илья на ходу.

Он лихо спустился с того высокого места, где повстречал всадника.

Еще издали он почуял запах костра и пожалел, что вызвался поехать за солью, пусть бы ехал вояка Арсений, может, у него это лучше получилось бы. А он посидел бы с Аней у костра… Тут ведь нельзя доверять и лучшему другу?

Увидев на полянке неподалеку от палатки две фигуры у веселого красно-золотого костра, Илья внезапно твердо решил сделать в этом походе предложение Ане. В Вержавске. Да. Сколько можно тянуть. Просто, как верный друг, он не хотел воспользоваться своим преимуществом. Когда-то они поклялись, что чувство их к этой девушке с ореховыми глазами останется платоническим во веки веков. Но это было наивно. И нечестно в отношении Ани. Она ведь все это время тоже ждала, пропуская мимо ушей насмешки селянок, укоризны матушки, мол, так-то и останешься в девках. Но – кого именно она ждала?.. Этого Илья не знал.

И сейчас у него похолодели руки и уши от ужаса предстоящего действа где-то на кручах исчезнувшего града Вержавска.

Еще они не видели и не слышали Илью, сидели, обратив друг к другу лицо, и лица их сияли, да, как будто изнутри исходило золотое свечение. Илье мгновенно все стало ясно… Но он тут же отринул все догадки и озарения. Мало ли что почудится в лесных сумерках!

Арсений уже услышал скрип велосипеда и обернулся, лицо его сразу стало наполовину черным и наполовину багровым. Повернулась и Аня, она заслонилась ладонью от костра, и ее лицо все стало темным.

– Соленый вестник! – воскликнул Арсений.

– Илья, все уже готово! Где ты пропадал? – спросила Аня, указывая на котелок и чайник у костра.

Илья оставил велосипед у березы и нехотя подошел к костру, оглядываясь, на что сесть. Арсений и Аня сидели на чурбаках. А третьего не было.

– Садись, ты же уморился, – предложила Аня, вставая и отходя чуть в сторону.

У Ильи сердце сжалось. Аню отличало от всех известных ему девушек это особенное самоотречение. Наверное, все дело в происхождении все же… Это чистое явление его и влекло с неудержимой силой… Да еще наделенное таким притягательным девством. Глеб Смядынский, однажды ее увидев в Смоленске, сразу схватил: да это Ренуар, Ильюша! «Девушка с веером»! Но Илья не видел этой картины и не мог ни подтвердить, ни опровергнуть замечание товарища. Смядынский обещал достать фотографическую карточку этой картины, купленной Морозовым и виденной смоленским молодым художником в Музее нового западного искусства еще в Москве, а сейчас находившейся в Петербурге, то есть в Ленинграде. Но так пока и не выполнил своего обещания.

«Если Желна еще не уедет в Ленинград к Беляеву, – быстро подумал Илья, – поеду с ним».

Арсений не встал, смотрел снизу.

– Ну что?

Илья вздохнул и развел руками, как провинившийся школьник.

– Не достал.

– Ах! – эхом откликнулась Аня.

И Илья чуть не расхохотался. Ну что за притча такая! Соль как некий кумир. Он снял очки и, достав платок, стал протирать их. Потом он нагреб нарубленных дров поближе, и сел на них, и все рассказал.

– Может, тоже вышел указ, как при царе Горохе, о подорожании соли, пока мы ехали? – предположил Арсений.

– Не знаю, – откликнулся Илья, слепо глядя на огонь и продолжая протирать очки.

– Мистика какая-то, – заметила Аня.

Арсений меланхолично постукивал веточкой по земле.

– Я-то вот отдохнул, – сказал он, глядя в огонь, – возьму и поеду. Там же по карте деревня?

– Ну уж нет! – воскликнула решительно Аня, скрещивая руки на груди. – Никто больше никуда не поедет. А мы просто сядем и умнем наш ужин.

И она принялась доставать миски, ложки, кружки, хлеб. Арсений встал и подал ей котелок.

– Ну странные все-таки люди, – проговорил Илья, рассматривая в свете костра очки, поблескивающие как живые.

– Это лесник, – объяснила Аня.

Илья с удивлением взглянул на нее.

– Лесник, – повторила она, начерпывая из котелка пшенную кашу с мясом и пережаренным луком.

– Да, поступила такая информация от его непосредственного начальника, – промолвил Арсений, забираясь в карман и доставая пачку «Богатырей».

Был он как-то сумрачен, чем-то озабочен.

Но Аня тут же на него прикрикнула, и он послушно спрятал папиросы и взял миску и ложку.

Илья уже догадался.

– К вам подъезжал тот… балетный персонаж?

Аня и Арсений воззрились на него.

– Ну лесничий из «Жизели»? – уточнил Илья, надевая очки.

– А он тебе представился? – спросила Аня.

– Нет, но я увидел кокарду. Действительно лесничий?

– Прокоп Савельевич, – сказала Аня, подавая и ему миску с дымящейся кашей. – Собственной персоной. Житель Демидова. – Аня метнула взгляд на Арсения.

Тот с преувеличенным вниманием смотрел в свою тарелку и старательно зачерпывал ложкой кашу и ел, отламывал хлеб.

– А чеснок будем? – спросила Аня.

– Рокамболь? – переспросил с видом знатока Илья. – Чеснок по-французски.

– Ну раз даже французы его едят… – проговорил Арсений.

– Ой, я страсть, как его люблю! – воскликнула Аня, прихлопывая в ладоши. – И в городе, когда училась, мучилась…

Она тут же отыскала головку чеснока и накрошила несколько зубцов всем в кашу.

– Правда, и здесь не каждый день поешь, – добавила она. – Пациенты нос воротить будут. Так что только в выходные и праздники.

– Скоромная пища советской медсестры, – заключил Илья.

Они некоторое время молчали.

– Кстати, – вспомнил Илья, – никто не знает, что такое… Лимонарь?

– Лимонарь? – переспросил Арсений.

– Да, прицепилось словечко… Откуда-то всплыло…

– Наверное, из твоих исторических снов, Геродот.

– Что-то… – Аня потерла ладошкой лоб. – Что-то припоминается… Вот тетеря… ну, думай, думай, – говорила она себе. – Это что-то греческое. У папы спрошу… – Она осеклась.

Роман Маркович, ее отец, трудился сейчас в Вяземлаге на строительстве дороги Москва – Минск.

– Ладно, Аня… И что этот лесничий? – спросил Илья, поднося ко рту ложку с кашей и посверкивая белками глаз в сумраке.

28

Оказалось, что лесничий тот даже присел у костра и выкурил трубку. И кое-что поведал им, на удивление Илье, посчитавшему его великим молчальником земли Русской. Да, в ответ на замечание Арсения о его лошади, мастью точь-в-точь как у деда, лесничий спросил, кто таков его дед? И услышав ответ, огладил свою медвежью бороду, похмыкал и вдруг величаво спустился на землю, походил немного да и сел, достал кисет и трубку. Окутываясь дымом хорошего табака, – это Арсений враз определил по запаху, – лесничий вдруг молвил, что эта лошадь – прямой потомок дедова Антона, ведь так тот звал своего великолепного рысака? И он указал дымящимся мундштуком на привязанную к березе лошадь в яблоках. Пораженный Арсений подтвердил. Антон был метисом, помесью орловского рысака и лошади горной норвежской породы, лошади фьордов или викингов, как ее называют. Метис – всем на загляденье. С дедом Дюргой лесничий и познакомился ради лошади, приводил свою кобылу орловской же породы на случку. Тут лесничий окинул долгим взглядом Арсения, как бы стараясь припомнить те времена и мальчишку с черными волосами… Арсений этого лесничего не признал, но вспомнил, что дед действительно говорил о лесничем из Поречья, – он упорно называл этот город на старый лад. В Поречье он ездил на осенние ярмарки. И останавливался у меня, подтвердил Прокоп Савельевич, кивая. Пришел к нему дед Дюрга и тем летом, когда он пропал вместе со своей маленькой Устиньей.

Илья перестал есть, глядя во все глаза на друга.

Арсений доел кашу и, привстав, хотел взять чайник, но тут же отдернул руку. Аня стащила косынку и дала ему.

– Испачкаю…

Она махнула рукой. И он взялся за дужку чайника и налил себе чаю.

Попивая чай, он продолжил рассказ.

Дед Дюрга явился однажды ночью к Прокопу Савельевичу… да.

Просил купить в магазине всякую снедь… Рассказал все, что произошло на его хуторе. Деньги у него были. На реке его осталась ждать Устинья с лодкой…

Прокоп Савельевич хотел тут же за ней поехать на двуколке, но дед наотрез отказался от предложения пожить у лесничего. Не хотел подвергать опасности его и семейство… И так-то уже втягивал его в историю…

Но все же Прокоп Савельевич взнуздал Варяжку и нагрузил на нее два мешка с хлебом, крупой, салом, старой картошкой и кое-чем еще. Денег, он, конечно, не взял. И в ночь они и отправились на речку. И он увидел у лодки старушку Устинью в тулупе и белом платке… Она тонула в этом тулупе, как птенец в дупле.

Мешки разместили в лодке…

Еще они поговорили…

И дед с Устиньей отчалили.

– Куда?! – в сильнейшем изумлении спросил Илья.

Арсений, прихлебывая чай, пожал плечами.

– В Эстляндию.

– К-куда? – Илья поперхнулся.

Арсений глядел в огонь.

– Я помню, дед рассказывал про одну коммуну. «Диво» называлась. Ее эстонцы и латыши устроили. И там один был мужик, приятель деда. Так вот, когда коммуну эту… распустили, тот мужик собрал весь скарб, женку, детей да и уплыл по Каспле на родину. Я даже запомнил имя его женки: Элизабет. А самого как звать, уже позабыл. Так вот, он деду и рассказывал про Эстляндию, страну хуторов, сосновых боров, песчаных пляжей. Еще дед говорил, что, мол, он, как Ной… Это он рассказывал Евграфу, – сказал Арсений, посмотрев на Илью. – Ну а я слушал…

– Так он и решил, по примеру того латыша? – спросил Илья.

– Выходит, что так…

Илья покачал головой.

– Ну и ну. Вот это дед Дюрга. Я… я восхищен!

Аня и Арсений посмотрели на него.

– Ты ешь кашу-то, – напомнила Аня, – остынет.

Илья взялся за ложку.

– А чему тут восхищаться? – потерянно спросил Арсений. – Потащил за собой бабушку. Куда? Какая еще Эстляндия? Какие хутора! Жить-то осталось… Я думал, он к внукам на Донбасс подался. Но как сам к ним приехал, узнал, что они ни сном, как говорится, ни духом про стариков. Хотели отправиться на поиски. Я их еле убедил, что это уже бесполезно. Ищи в ветре поля… Тьфу, наоборот… Стариков в поле, в ветре…

– А если они все-таки доплыли? – спросила Аня.

– Куда?

– До земли хуторов? Сколько тут километров? А, Илья?

Илья подумал.

– Ну… километров, наверное… хм… восемьсот или девятьсот.

– Это же путь из варяг в греки? – спрашивала Аня, убирая волосы за уши; щеки ее рдели, глаза поблескивали в свете костра. – Наши купцы туда ходили.

– Ходили, – отвечал Илья. – Князь Мстислав Давыдович посылал из Смоленска попа Еремея и княжеского человека сотского Пантелея в Ригу для составления торгового договора. В тринадцатом веке то было. В январе они отправились. То есть по рекам и шли, но в санях. Недели две, наверное, и ехали. Смотря по погоде.

– А с кем они заключали? – спросил Арсений рассеянно.

– С немцами.

– Опять немцы… – проговорил Арсений.

Он выплеснул остатки чая в костер, достал коробку, вынул папиросу, дунул в мундштук, смял его, нагнулся и поднял головешку, прикурил.

– А знаете что? – вдруг вдохновенно вопросил Илья. – Нам надо взять у моих товарищей археологов байдарку и отправиться на поиски стариков!

– В Эстляндию? – спросил с мрачной иронией Арсений, пуская вверх дым.

– Да. – Илья встал, прошелся с пустой миской возле костра, повернулся. – Теперь же это советская республика.

– А дед-то от всего этого и сбегал, – пробормотал Арсений и глубоко затянулся. – В Страну Хуторию…

– Муравию, – проговорила Аня. – Му-ра-вию, – повторила она. – Друг нашего Марьенкова Твардовский написал такую поэму «Страна Муравия». Кто читал?

Илья, как ученик на уроке, поднял руку.

– Молодец, Илья Жемчужный, – пародируя учителя, сказала Аня. – А что ты можешь сказать по поводу начала поэмы?

Илья хмыкнул, поправил очки и наконец поставил миску на землю.

– Ничего-ничего? Совсем ничего? – спрашивала Аня.

– Ну-у… там едет мужик на телеге…

– И подъезжает к большому селу? – спросила Аня.

– Вроде.

– А это село большое и есть наша Каспля!

– Да ну, – не поверил Илья, нагибаясь и наливая себе чаю.

– А то не то! – ответила Аня, радуясь, что может открывать, как прежде, глаза своим друзьям на новые вещи.

Она рассказала, что герой, Никита Моргунок, отправляется на своей телеге на поиски счастливой страны Муравии, где нет никаких колхозов, и сразу въезжает в большое село с золотоглавым храмом на горе. Точнее, у него это золотоглавое село.

– Ну разве не наша Казанская? – спросила Аня.

И в селе этом он попадает на пир, который устроил кулак один перед отправкой куда-то на Соловки, наверное, или еще куда… Тут Аня притихла и посмотрела на Арсения. И вдруг вспомнила:

– А лошадь-то у Моргунка – в монетах!.. Нет, правда!.. – Она оглядывала друзей широко распахнутыми глазами. – Ну как такое может быть? А, Сеня? Илья?

– Наш был в яблоках, – отозвался Арсений.

Вдруг с реки донесся резкий птичий вскрик. Все туда посмотрели.

– Цапля, – сказал Илья.

– Но это почти одно и то же, – возразила Арсению Аня. – Подождите, с чем вы чай-то пьете? Я же пряников взяла. – Она пошла к рюкзаку, покопалась и принесла кулек пряников. – Вот, налетай, подешевело!

Илья взял пряник. Арсений отбросил окурок в костер и налил себе вторую кружку чая, тоже взял пряник.

– Не знаю, но я, как читала, так прямо нашу Касплю и видела.

– Все может быть, – согласился Арсений. – Он ведь бывал здесь.

– А в Смоленске я столкнулся с ним однажды на вокзале. Он, видимо, в Москву ехал, – сообщил Илья.

– Твардовский?

– Да. Я встречал Игната.

– Это… – начал Арсений.

– Ага, Задумов, тот самый. Он уже инженер в Москве.

Арсений повернулся к Ане:

– Так и что, добрался тот Никита до Муравии своей?

Аня тряхнула головой.

– Нет. Всюду колхозное строительство.

– Я думаю, и дед никуда не доплыл, – сказал Арсений.

– Он мог и где-то по пути остановиться, – предположил Илья. – Хоть на Витебщине, или на Полоцкой земле… И вот мы бы и могли на байдарке…

– Я еле в этот отпуск вырвался, – возразил Арсений. – Германский друг не успокаивается. Идет с огнем и мечом по Европе. И даже мимо пирамид и гробниц фараоновых. Как тебе такой сон, Геродот?

– Сюда-то он не сунется – за второй ролью Наполеона.

– Ты так думаешь? – спросил Арсений. – А смотри-ка, как он расчихвостил французов? Потомков Наполеона. Значит, чувствует себя уже выше и сильнее.

– Французы быстро сдулись. Но англичане держатся. А там и Америка. На два фронта он не безумец воевать.

– Ну… в общем, да, – согласился Арсений. – Хотя… он всюду: в Африке, на Тихом океане вместе с японцем, в Греции, в Ираке… Всюду уже. Только еще не на Южном полюсе. Но, может, уже и туда едут Гансы на собачьих упряжках.

– Ой, ребята, – подала голос Аня, – как же я не люблю эти разговоры… Мы-то с вами здесь. Остановились по дороге в Вержавск. Вон гляньте, сколько уже звезд…

И она запрокинула голову к небу. Стали глядеть вверх и Арсений с Ильей. Над макушками елей колыхалось звездное небо. Дышало, смотрело…

– А нам ведь туда? – спросила Аня, взмахивая рукой.

– Ага, – ответил Илья.

– Вдоль по Млечному Пути, – сказала Аня.

– Вверх по Гобзе. Так и ходили в древности воины и купцы на ладьях, – откликнулся Илья. – Варяги…

– Этот лесничий на Варяжинке сам как варяг. Бородища – во! – вспомнила Аня, сверкая глазами. – Только меча на боку не хватает.

– Вы его расспросили про дорогу?

– Да как-то… не до того было, – откликнулась тихо Аня, бросая быстрый взгляд на Арсения.

Тот снова доставал папиросу и закуривал.

– Дай и мне уж, – попросил Илья.

Прикурили от головешки. Костер дымил, постреливал, отгонял комарье, звеневшее всюду вокруг.

– А может, они на Гобзу свернули и ушли по ней вверх, – сказал Арсений. – Никто же не видал… Иногда мне кажется, что в том Вержавске… там они все. И Дюрга с Устиньей, и Евграф, и даже мой батька.

– Евграф же сейчас тоже в Вяземлаге, – заметил Илья.

Арсений молчал.

– Он писал Фофочке, что отправили на лесоповал, в леса на верхнем Днепре, – продолжал Илья.

– Для строительства дороги? – спросила Аня.

– Ну да. Но и в качестве наказания. А за что – не напишешь ведь… – проговорил Илья.

Арсений помалкивал. Он не любил говорить о Евграфе. Это Илья знал. Такое родство могло повредить ему на службе. Хотя какое ж родство? Они с Фофочкой так и не расписались. Евграфа осудили и отправили в Дмитровский лагерь, в Борисоглебский монастырь сначала, потом – на строительство канала Москва – Волга. Когда был организован Вяземлаг и началась прокладка дороги Москва – Минск, его перевели туда. Осудили и остальных по делу землемера, связанного с Трудовой крестьянской партией. Правда, дали мало: оркестру Фейгеля – всем по полгода условно за исполнение враждебной советскому строю музыки; Семену, сыну Дюрги – три года; бабке Алёне год условно за пение гимна прежних времен; больше всех – Евграфу, как руководителю этой контрреволюционной ячейки, – восемь лет, да священнику Евдокиму – пять лет. Но, можно сказать, успели свое отхватить перед тридцать седьмым годом. В тридцать седьмом все получили бы совсем другие сроки, а Евграф, скорее всего – высшую меру.

Впрочем, Илья тоже предпочитал не вступать в переписку с заключенным бывшим учителем и все узнавал у его гражданской жены Фофочки.

– Вот тебе и Оковский лес, – проговорил раздраженно Арсений.

Илья взглянул на него, поправил очки. Арсений молчал. Тогда продолжил его мысль сам Илья:

– Могут не только священный лес рубить заставить. Но… и Дантовы дерева.

– Почему священный? – спросила Аня, передергивая плечами и протягивая ладони к костру, и они стали розово-прозрачными.

«Вот как твои ладони», – хотел сказать Илья, но вместо этого ответил:

– Потому, что в нем начало трех великих рек.

– Ну и что? – возразила Аня. – Реки – это вода, аш-два-о. Лес – это деревья, древесина, по сути, ага?

– А что за Дантовы дерева? – спросил тяжело Арсений.

Илья посмотрел искоса на него и ответил:

– В одном из кругов ада Данте нечаянно отломил веточку у дерева, и оно застонало, из обломанной ветки потекла кровь. В этом круге были люди, превращенные в деревья.

– Брр! – произнесла Аня.

– За что? – спросил Арсений.

– Не помню. Да и какая разница.

– Верно, – поддержала его Аня.

– Почему же, – возразил Арсений. – Может, это был подлец, предатель, заговорщик, отравитель.

– Землемер-вредитель, – тут же подхватил Илья. – Или священник на свадьбе этого землемера.

Арсений повернулся и внимательно посмотрел на друга. Илья выдержал его взгляд и добавил:

– Хотя, оно, конечно, по известной поговорке: лес рубят – щепки летят. Но я не хотел бы оказаться этим лесорубом.

– Это легче всего, – согласился Арсений, – умыть руки. Надеть белые перчатки. Но кто-то же должен исполнять черную работу?.. Да и вообще, Данте… он же кто был?

– А?

– Ну то есть… какой веры? Или атеист?

– Христианин.

– Католик, – уточнила Аня.

Арсений кивнул, мрачно глядя в костер.

– Вот-вот. Значит, в этом аду все было по закону. По заслугам. Или не по заслугам, а?

Он обернулся к Ане. Та взглянула на него и ответила:

– Да.

– Но здесь-то все шиворот-навыворот, – заявил Илья, доставая из-под себя дровины и подкидывая их в костер.

Вверх взлетали красные искры. Аня за ними следила. И глядела снова на звезды.

– То есть? – спросил Арсений с вызовом.

– Наизнанку, – ответил Илья и показал руками эту изнанку. – Там у Данте в конце первой части такой трюк: доходят они до дна ада, до ледяного озера, в которое вморожен по пояс сам Сатана, и вдруг все выворачивается, и они оказываются уже у подножия горы Чистилища. И на этой горе уже, в общем, нормальные люди, ну, там, завистники, ленивцы, гордецы. Они успели что-то понять про себя…

– Покаяться, – подсказала Аня.

– Да… – поддакнул Илья и замолчал.

– Ну и что дальше? – спросил Арсений сурово.

Илья как будто очнулся.

– Дальше?.. А вот сейчас эту гору с нормальными людьми и вывернули наоборот, – сказал он и повел в сторону Арсения стеклами очков, красноватыми от костра.

Он продолжительное время не сводил с Арсения глаз, будто взвешивая, говорить дальше или нет. Арсений ждал. Илья посмотрел на Аню и продолжил:

– У Данте это гора Чистилища, у нас – воронка адская. Вся Россия.

29

– Та-а-а-к, – проговорил Арсений, снова забираясь в свою коробку с папиросами и, не спрашивая, протягивая одну Илье.

Илья взял, подул задумчиво в мундштук, смял его гармошкой, прикурил от веточки, повел ею в сторону Арсения. Но тот уже прикуривал от головешки. Аня встала и сходила за кофтой, надела ее, косынку завязала под подбородком и стала похожа на девочку.

– Может, еще чайничек заварим? – спросила она.

Ей никто не ответил. И она взяла чайник и пошла к реке.

– Значит, ты так считаешь? – спросил Арсений, взглядывая исподлобья на друга.

Тот убрал с толстых губ табачинку, навел красные стекла очков на Арсения.

– А ты по-другому?

– По-другому, – решительно заявил Арсений. – По-другому, – повторил он. – Страна в кольце врагов. Весь мир трещит по швам. Ты хочешь, чтобы и у нас то же самое пошло? Капиталисты с их якобы свободой падают, как гнилые… фрукты под сапог тевтонца. Это и есть результат. Итог западной демократии. Тевтонец тот идет и переспелые яблочки срывает. Они сами падают в его каску. По всей Европе, что на севере, что на юге. А это они голосили во все трубы, мол, Советы нелюди, в Советах казни, процессы…

– Разве не казни? – тут же спросил Илья.

– Казни! – воскликнул Арсений. – Хирург вынужден удалять больные части, отсекать зараженное, чтобы весь организм остался здоров. – Он рассек ребром ладони воздух. – Как может тот же новый лес подняться? Не высаживают же деревца где-нибудь в дебрях? А – в поле, в новых бороздах, чтобы вдоволь было воды и солнца. Старое, трухлявое, гнилое – сметаем. Новое – поднимается.

Илья кивнул, набирая дым и пуская его в щель в толстых губах. Он курил не взатяг.

– В разряд каких же деревьев ты отнесешь… Адмирала?

Арсений зло взглянул на него.

– Оставь ты его в покое.

– Хорошо, отца Ани. Своего деда. Или, вот, музейных работников, пострадавших во время чистки. Палашенкова, светлого ума директора и порядочного человека… Вычистили в Карлаг. Андрей Федорович ведь был из крестьян, выучился на народного учителя. Потом постигал науки в Московском архитектурном институте, в Смоленском отделении. Хранитель музея древностей, потом и директор всего Смоленского музея, организатор экспедиций по Смоленщине. И на него делала налет легкая кавалерия комсомола, как и на твоего деда… Щелкоперы заставляли пожилого ученого держать перед ними ответ, по первому требованию приносить тот или иной предмет. Они опись перед носом имели. Ткнул пальцем – а вот, наконечник дротика. Или – поясной набор. Пряжка, гривна… Не к чему придраться. А придрались: малое, мол, вовлечение в работу музея общественности и плохое распространение и агитация за себя в рабочих районах и среди просвещенцев. Так, спрашивается, а вы на что? Комсомольцы, газетчики, райкомовцы, инструкторы всякие… Вот и вовлекайте, агитируйте. А дело музейщиков – хранить и показывать. Налетали и на музей Тенишевой, теперь он музей Крупской… Как будто Крупская его и организовала и передала Смоленску великолепный двухэтажный каменный терем, набитый бесценными этнографическими экспонатами. Хм… Но комиссии – это уже была не легкая кавалерия щелкоперов, а когорта мужей и жен, таких, как Елагина, бывшая портниха, с низшим образованием, но партийная с одна тысяча девятьсот пятого года. Так вот комиссии…

Вернулась Аня с полным чайником и повесила его над огнем.

– О какой это вы тут комиссии толкуете? – спросила она.

– Той, что занималась чисткой. Это про музей Тенишевой, то бишь Надежды Константиновны Крупской.

– И что?

– Да ничего. Заявили, что это молельня, а не музей. Отдел иконописи им не понравился. И то, что много изображений Тенишевой, а не Крупской. Музей-то Крупской. Ну и погнали с работы Барщевского, фотографа, ученого, сподвижника Тенишевой. А рекомендовали рабочего с большим производственным стажем, члена партии, с образованием низшим Зайцева, тоже члена комиссии.

– Ой, как мне там нравилось, – сказала Аня. – Тенишева молодчина.

– А Надежда Константиновна? – спросил Илья.

– Крупская?.. Я не знаю, – смутилась Аня.

– Тоже молодчина, – сказал Арсений. – Верная сподвижница вождя. А это не так просто. И уж точно сложнее, чем быть княгиней да скупать на тысячи муженька всякие экспонаты, прялки там разные, колотилки-молотилки.

– Ну Сеня, – отозвалась Аня, – эти колотилки-молотилки на выставке в Париже произвели фурор. И, как я слышала, княгине предлагали астрономические деньги за все, но она не согласилась и все подарила нам. Так ведь, Илья?

Тот кивнул.

– Колотилку-молотилку и учинили эти легкие кавалеристы да комиссии, – сказал Илья. – Вышибали всех самых ценных и опытных музейщиков. Погодина шельмовали. Вы знаете историка Погодина? Друга Пушкина? Так вот Михаил Иванович был его внуком. Учился в Лозанне, потом в Московском университете, был слушателем Московского археологического института. Выучка! Поселился в родовом имении матери в Ельнинском уезде. Работал там учителем, заведующим народным образованием в земской управе. Кем еще он был?.. Да кем только не был! И действительным членом ученой архивной комиссии. И заведующим секцией охраны памятников уезда, и уполномоченным Смоленского губернского музея по Ельнинскому уезду. Преподавал заодно французский в тамошних школах. И наконец, стал блестящим хранителем усадьбы Барышниковых в Алексино в Дорогобужском уезде, восстановил архив, библиотеку. Ездил в Крым для приведения в порядок Алупкинского дворца-музея, а как вернулся, стал хранителем историко-архитектурного отдела нашего музея. Бывал в экспедициях и по Северу, и здесь у нас… В Болдинском музее-монастыре перефотографировал по заданию Барановского все музейные экспонаты, которые сам и собирал в Ельнинском и Дорогобужском уездах. А эта коллекция потом была перевезена в Дорогобуж, там и пропала. Только тридцать фотографий Погодина и остались.

– Ну и что с ним сталось? – нетерпеливо спросил Арсений.

Илья взглянул на него и с усмешкой ответил:

– Вычистили. Дескать, не имеет квалификации этнографа. И к тому же чуждый по происхождению элемент. Да, еще не превращал музейную работу в орудие.

Аня прыснула, прикрываясь ладонью.

– Какое еще орудие?!

– Не знаю. Кувалда или лопата классовой борьбы!

– Но его что, припечатали кувалдой? – раздраженно спросил Арсений.

– Пока жив. Унес ноги в музей Коломенское в Москве, к Барановскому. Москве-то спецы нужны больше, а нам – Зайцевы.

– Пусть и радуется, – сказал Арсений, выстреливая в костер окурок. – Пошел на повышение. Москва не Смоленск.

– Так пусть и Евграф радуется, – тут же откликнулся Илья. – Тоже пошел вверх по Днепру – в истоках лес валит, на Валдайской горе.

– Какие глупости ты говоришь! – возмущенно воскликнула Аня.

– Я? А может, он? – спросил Илья, прикладывая ладони к груди, а потом указывая на Арсения.

– А что он говорит? Что такое ты говоришь, Сеня?

Тот покрутил головой.

– Ничего такого сверхъестественного. Простые слова, понятные любому сознательному гражданину своей страны.

– Лес рубят – щепки летят, – подхватил Илья. – Только лес-то живой, человеческий.

– А… не было такой сказки у Марты? – вдруг спросила Аня.

– Не помню, – сказал Илья. – Нам сейчас навешивают другие сказки.

– Это же какие? – спросил Арсений.

– Да такие… Будто чем больше крови, страданий, бедствий, тем оно и лучше, веселее. Светлее путь. Только это еще вопрос: путь куда?

– В Вержавск, – сказала нечаянно Аня.

Илья с Арсением посмотрели на нее.

– Ну, вержавцы уже никогда не увидят этого, – заметил Илья.

– А может, там построят город. Город будущего – Вержавск, – сказала Аня. – И мы будем первыми его жителями.

– Вержавск, Вержавск, – проговорил Арсений. – Как будто там все было расчудесненько, распрекрасненько. Ни бедных, ни богатых, ни попов, ни плетей, ни казней. Ни голода, ни болезней… – Он взмахнул рукой. – Да на дыбах кости ломали. Ноздри рвали раскаленными клещами.

– На дыбе руки выворачиваются, – уточнил Илья.

– Что в лоб, что по лбу. Ты не увиливай. А отвечай по совести.

– Как на партсобрании? – спросил Илья.

– А разве ты партиец?

– Нет еще. А ты?

– Да!

Наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием дров. Да вскоре задребезжала крышка чайника, вода вскипела. Аня подступилась к костру, Арсений помог ей, взявшись за палку с другого конца. Аня насыпала в булькающий чайник заварки. Арсений снова полез в коробку, вынул папиросу и прикурил.

– Будешь? – спросил, сидя на корточках у Ильи.

Тот отрицательно покачал головой.

– Да, – сказал Арсений, вставая, пуская дым. – Я решил вступить в партию.

– Зачем? – тихо спросил Илья.

– Это дисциплинирует, делает тебя причастным общему делу в большей степени. Вот как раньше говорили какому-нибудь гаду: креста на тебе нет. То есть: будь истинным христианином, ты бы этого не сделал. И точно так же звучит: ты же коммунист! Только за христианством – прошлое, а за коммунизмом – будущее.

– А всегда ли оно лучше, чем прошлое? – спросила Аня.

Арсений отмахнулся.

– Да знаю я!.. Знаю. Бывают моменты… перегибы, провалы, а то и обыкновенное вредительство, чтобы посеять недоверие и все такое. Но ведь главное-то остается чистым. Как срединная струя реки. Стрежень. Да и вспомним то же христианство, вот-вот, ага, кстати. Сколько было вывертов, костров, пыток, мучений. Одни крестовые походы чего стоят. Потом эти все процессы против ведьм в хваленой распрекрасной Европе. Да никакие язычники столько народу ради веры не погубили в своих жертвоприношениях, как эти попики с постными лицами да с умильными всякими словесами. И у нас то же самое: Аввакума сожгли с друзьями, да? И сколько еще пожгли, замучили. Из-за чего, спрашивается? Там, не двумя пальцами надо, а тремя. Цирк! Цирковые обезьяны! Опа! Сделай три скачка. А ежели сделаешь два – а-та-та задаст тебе дрессировщик. Ибо! – воскликнул Арсений, воздевая руку с дымящейся папиросой. – Ибо Главный Дрессировщик в шатре на небесех… иже еси… обидится. Ему хочется, чтобы три раза обезьяны подпрыгивали. Два раза – это для него позор, а три – великое почитание. И чтоб они не ели определенный фрукт. Ананасы, там. А только редьку! – воскликнул он и рассмеялся. – Ну ведь смешно же, ей-богу, как говорится. А?

Невольно улыбались Илья с Аней.

– И что?.. Да ничего, – продолжал он упрямо. – Как верили, так и верили. С боженьки все как с гуся вода. И все так же крестили, махали кадилом, окунались в воду, строили церкви, рисовали иконы, торговали свечками. Да! Вот свечками торговать – это да, прибыльно ведь. Ведьмы ведьмами, три или два перста – это одно, а свечки да индульгенции еще! – вспомнил он. – И всякие иконки, и венчание, и отпевания – это же деньги, злато. Это оставалось неизменным, чистым барышничеством. Святое, не трожь! Это стрежень христианства. Золотой стрежень. И кровь к нему не пристает, так ведь? Ну и вообще, к главным требованиям, конечно, чего уж там: не укради, не лги, почитай старших. Так я вас и спрашиваю, почему же новое учение, коммунизм, вы сразу хороните из-за неверных каких-то шагов, из-за оплошностей? Дело-то неслыханное какое. Этого нигде не было. Власть рабочих и крестьян.

Арсений замолчал, бросая сверкающие взгляды то на Илью, то на Аню. Аня снова стащила косынку и разливала чай по кружкам. Слышно было журчание горячей воды.

– Пейте.

Илья подошел и взял кружку, подул на чай.

– Бери, – сказала Аня, протягивая ему пряник.

Арсений тоже взял кружку и пряник, прихлебнул осторожно, колюче взглянул на Илью. Тот кивнул, хотя смотрел не на него, а на костер. Снова кивнул, отпивая из кружки.

– Почему не было, – сказал он наконец. – Было.

Арсений вскинулся:

– Когда же это? Во Франции, что ли?

– Раньше, – отозвался Илья спокойно. – Раньше на четыре тысячи лет.

– Древний Египет? – догадалась Аня.

Илья кивнул, откусывая пряник.

– Папирус, найденный в восемнадцатом веке в некрополе около Мемфиса. Там некий Ипусер или Ипувер, мудрец или жрец, описывает примерно то же, что и у нас: переворот с ног на голову. Бедняки стали богачами, разрушены святилища, повержены кумиры, богачи в пыли. Все время повторяется: воистину, смотрите, разрушено. Хотя, надо сказать, не все считают, что описываются реальные события. Предполагают, что это просто литература. Жанр пророчества. Но читаешь – и веришь. Благородные женщины стали рабынями своих рабынь. Брат восстал на брата. Отцы бессильны, дети беззащитны… – Илья возвел глаза к звездному небу. – Воистину – лица свирепы… Воистину – кроткие говорят: нет нигде человека вчерашнего дня… Нет, по-другому. Говорят… говорят: человек свирепый лицом стал повсюду. И нет нигде человека вчерашнего дня. Кто не мог изготовить себе даже сандалии, стал обладателем сокровищ. Воистину: многие трупы погребены в Ниле. Нил превратился в гробницу. Люди стали как птицы, ищущие падаль. И да вот, как он точно говорит: воистину: земля перевернулась подобно гончарному кругу. И маленькие дети говорят: о, если бы отец не дал бы мне жизнь! И зерно гибнет на всех путях… – Илья замолчал.

– Что же плохого, – сказал Арсений, – если тот, кто был без сандалий, надел, видно, сапоги?

– А стал босым его господин, такой же, по сути человек, из плоти и крови, – подала голос Аня.

– Советская власть всех обувает. И не в лапти! – воскликнул Арсений.

– В лагерях люди в обмотках, – возразил Илья.

– Это еще не народ, – отрезал Арсений.

Илья взглянул на него сквозь стекла очков. Но промолчал. Ответила Аня:

– А кто же, Сеня? Отбросы? Обезьяны действительно?

Арсений посмотрел в землю, сжав губы. На его кружке играли блики костра.

– Некоторая часть народонаселения, – наконец проговорил Арсений. – И не думайте, что если кто-то… из тех, кого мы знаем, попал туда случайно, по какому-то недоразумению, то и все остальные там паиньки. Преступный элемент был всегда. И после революции он никуда не делся. Царизм передал нам эту эстафету. А откровенных врагов тоже хватает. Откуда взялись Врангель и вся эта белогвардейская сволота с казаками? Или это тоже выдумки? Наговоры? И борьба с ними была перегибом?

– Это была Гражданская война, – сказала Аня. – И она давно закончилась. А людей хватают. За что, Сеня?

– Прошлое живуче, как ящерица, – отвечал Арсений. – Той тоже отрываешь хвост, а она бежит, и хвост отрастает. Так и тут. Побили Корнилова с Врангелем, усекли. А контра снова шевелится, растет по закоулкам страны. Страна-то большая, во-о-н какая… Я летал за Урал, видел сибирские просторы… дух захватывает.

– Адмирал контра? – прямо спросил Илья.

Арсений посмотрел на него. Желваки на его скулах ходуном ходили. Он хотел ответить, но сдержался и поднес кружку к губам, неосторожно хлебнул и обжегся, сморщился и выплеснул чай в костер.

– Черт!.. – Он свирепо оглянулся на Илью. – Слушай, Жемчужный, а тебя почему не прочистили?

Илья усмехнулся:

– Сенька Дерюжные Крылья, возрастом не вышел. Припозднился. Но ведь это как перманентная революция – все время тлеет. Можно и раздуть. Мировой пожар в отдельно взятом храме Иоанна Богослова, в историческом отделении.

– Что ты хочешь сказать этими своими троцкистскими штучками?! – бешено воскликнул Арсений и рванул ворот рубахи.

– Да ничего, – ответил Илья. – Не больше того, что хочешь сказать ты.

Арсений вскочил. Илья продолжал сидеть.

– Ребята… – проговорила Аня примирительно. – Ну чего вы вдруг?.. Хватит уже, а?

– Ну и ну! – крикнул Арсений. – Ха-а-рош гусь! Перевертень!

– Я?

Очки Ильи, казалось, треснут, такими они были яростно раскаленными.

– Ты! Ты! – отозвался безжалостно Арсений.

– Доказательства!

– Короткая же у тебя память, Геродот, да не тот. Впрочем… – Арсений взглянул на Аню. – Я не стану говорить, ладно. Может, сам когда-нибудь вспомнишь. А точнее – признаешься себе в очевидном.

– Нет! – Илья тоже встал. – Я требую доказательств!

– Ну, Илья, – проговорил, задыхаясь Арсений. – Сам нарвался. А не ты ли был в той легкой кавалерии, что прискакала на своих двоих на свадьбу Фофочки и Евграфа?! Забыл?.. И то, как перед этим наскоком сам мне признавался, что не можешь уклониться, потому, что вступаешь или уже вступил в комсомол. Запамятовал, Геродот, да не тот?!

Илья мгновенно сник и даже стекла его очков угасли. Он только беззвучно хлопал толстыми бледными губами, как вытащенный на берег карп.

Аня отвернулась. Арсений же зорко наблюдал за другом, наверное, уже бывшим другом.

– Что же ты вдруг запел по-другому? – наступал Арсений. – Что такое произошло там в Смоленске? Не взяли в легкую кавалерию? Провалилась попытка записаться в партию? Кто наступил на мозоль? И сразу весь мир перевернулся, как… как тот гончарный круг у египтян? Не надо свои мелкие личные обиды превращать в мировую катастрофу. Ты был бесхребетным, бесхребетным и остался, Илья Жемчужный. И все твое человеколюбие так называемое – от трусости и бессилия. Прячься, как страус, в пыли прошлого. Там, в египетских гробах, твое место!

И Арсений замолчал, достал коробку, чиркнул спичкой, прикурил и пошел по поляне, глядя направо и налево, а то и вверх, на звезды. Илья постоял, тяжело дыша, и сел. Голова его была опущена. Он не смел взглянуть на Аню.

Аня молчала.

30

Спать они все-таки все легли в палатку уже под утро. Первой ушла Аня. За нею, немного погодя, Арсений. Дольше всех у дотлевающего костра сидел понурый Илья. Ему в голову лезли строки древнеегипетского папируса. Воистину. Смотрите. Разрушено.

Смотрите: погребенный соколом царь лежит на простых носилках… Смотрите: владетели гробниц выкинуты на вершины холмов… Смотрите: тот, кто не имел тени, стал собственником тени…

Но что толку было горевать да пробавляться древними строками. Четыре тысячи лет ничего не изменили в человеческом мире.

Но это еще была не разруха.

Разруха наступила позже, буквально на следующий день. Хотя – нет, он уже наступил, этот день. Ведь Илья встал и пошел от костра, когда звезды почти истаяли над макушками елей, и небо стало бледнеть, и завели свои рулады самые поздние соловьи – двое, один где-то в кустах на дороге, а другой у реки. От реки, неслышно текущей поблизости, веяло ознобной свежестью. Всю ночь Гобза несла свои чистые воды мимо дебрей Оковского леса, южной его окраины. Она исходила из самых глубин этого края. Лилась у подножия неведомого града Вержавска.

Первым проснулся Илья. Он выбрался из палатки, умылся на реке, напился старого горького чая, не зная, чем себя занять, вырезал орешину и наладил снасть, накопал червей, спустился к Гобзе и забросил поплавок.

Ему вспоминались странные сны… чуть ли не мумии снились… черный шакал – Анубис, наверное.

Клева не было.

Неужели из-за такого спора может закончиться дружба? Илья вспоминал ночную перепалку… И в ней сверкали слова того жреца-предсказателя: воистину, смотрите, разрушено. Да ведь раньше бывало, они дрались с Сенькой… И ничего.

Но тут драка была посерьезнее. Илья вдруг поймал себя на мысли, что, в общем, не доверяет Арсению, хоть он и Сенька Дерюжные Крылья. Нет, уже не тот Сенька, далеко не тот. Ночью он это ясно увидел. Хотя… А разве не то же самое всегда и говорил Сенька? О новом времени, о новых людях? Разве не восхищался он красными командирами, летчиками? Даже Дёмкой? Мол, смотри, какая сила воли и веры – новой веры. Да только эта новая вера не так долго и несла в светлое будущее Дёмку…

Но Сенька – он ведь тем же самым Сенькой и остался, Сенькой Дерюжные Крылья.

А переменился он, Илья.

Да.

И ответ предельно ясен почему: в Смоленске он много узнал. Только слепой и глухой не прозрел бы в кровавый тридцать седьмой год. А начал работать в музее – услышал от того же Вельзевула все эти истории чисток. Его воззрения полностью разделял Борька Желна, да и Глеб Смядынский был настроен так же, только он был осторожнее в высказываниях. Не мог он смириться и с тем, как расправились со шкрабом Евграфом Васильевичем Изуметновым. Благодаря учителю ему впервые сверкнул реверс этой древней монеты Клио. Да, говорят, нумизматам влетает в глаз игла-лучик реверса какой-нибудь монеты, и уже никакая сила не способна оторвать их от этого занятия.

…И вот – уже где-то там, за стеной елок, за речными поворотами, за буреломами и болотами светился город Вержавск. Он был рядом. Может, к вечеру они и увидят его, если, конечно, все-таки сумеют преодолеть себя. Да, свою неприязнь. Разве это ненависть? Всего лишь недопонимание… Или нет?

Клюнуло. Это был голавль. Илья приободрился. Снова клюнуло – подсек слишком резко, сорвалось. Но следующую поклевку не проворонил, выхватил из воды сверкающую серебром крупную плотву. За ней еще четыре подряд.

Было воскресенье. В лесу на все лады распевали птицы. Над рекой то и дело пролетали сороки, яркие голосистые сойки. А однажды Илья увидел стремительный полет дятла-монаха – черной желны. Илья улыбнулся.

Солнце то проглядывало, то пряталось в утренней пелене. Было тепло. Зудели комары.

Постепенно все ночные неурядицы отступали, делались несерьезными, какими-то детскими обидами.

– Доброе утро…

На реку пришла заспанная Аня с полотенцем. Илья улыбнулся ей.

Умывшись, она подошла к нему и заглянула в котелок. Села на корточки.

– Ого, сколько рыбы.

– Да вот решил порыбачить, – небрежно откликнулся Илья, втайне гордясь своим уловом. – Ухи давненько не пробовал…

– Ухи? – спросила Аня, взглядывая на него снизу.

– С перчиком, с крапивой, – откликнулся Илья.

На ресницах Ани дрожали капли речной воды. И вдруг ее лицо скривилось.

– Без соли? Нет уж, уволь.

– Черт, точно, – вспомнил Илья.

– Тшш! – вдруг прошептала Аня и приложила палец к губам. – Смотри.

Илья уже тоже услышал шум воды на реке, оглянулся вверх по течению: прямо по реке брел лось с короной рогов. Видимо, там была мель. Вода доходила ему до брюха. Лось то и дело наклонял горбатую морду и что-то ловил губами с поверхности. Вид его был задумчив.

Но вот он что-то учуял, поднял голову и воззрился на две неподвижные фигурки на берегу ниже по течению. Постояв так, он снова было нагнул голову к воде – и вдруг плавно и быстро повернул к берегу и пошел, рванулся, выскакивая на землю, резко обернулся, чтобы еще раз посмотреть на людей, встряхнулся и, вскидывая длинные сильные сухие ноги, побежал, скрылся в кустах, и через некоторое время раздался трубный мощный звук. Это лось проревел недовольно и грозно.

– Здорово! – воскликнула Аня.

Когда они поднялись в лагерь, то увидели Арсения, сидевшего у кострища и пытавшегося вздуть огонь из старых углей.

– Доброе утро! – сказала ему Аня.

Он обернулся и хмуро буркнул:

– Привет.

Наконец дымок заструился, и вспыхнул огонек, охватил сухие еловые мелкие веточки. Арсений взялся за топор.

– А мы с уловом, – сказала Аня. – Но без соли. Лучше тогда, наверное, отложить уху на обед. Достанем же мы соли?

– Да, можно переложить рыбу крапивой, не пропадет, – сказал Илья.

– Что готовить? – спросила Аня.

– Хватит чая, – откликнулся Арсений.

– Да уже, наверное, время обедать, – возразила Аня. – Сколько там на твоих кировских?

Арсений посмотрел на часы.

– Почти двенадцать.

Илья присвистнул.

– Ну и сони, – сказала Аня. – Так что будем готовить обед.

Арсений рубил дрова, бросал чурки ближе к костру.

– Сварю гороховый суп, – сказала Аня.

– Да, с «Минской», там у меня, полукопченая колбаса из сухпая, – проговорил Арсений. – В ней хоть сколько-то соли.

Нарубив дров и отдав Ане палку колбасы, Арсений ушел умываться на реку. Илья начал собирать палатку. Было не ясно, отправятся ли они дальше, в Вержавск, или уже повернут обратно. Впрочем, Илья надумал во что бы то ни стало добраться на этот раз до древнего города. Даже если Арсений с Аней повернут… Но непохоже было, чтобы Аня собиралась обратно. Это наблюдение обдало жаром Илью… Но ведь все складывается как нельзя лучше? Пускай Арсений возвращается. И это и будет ключевой момент, выбор. Так Аня все и решит. Само собой все решится. Или повернет – или поедет с ним. В Вержавск. И там Илья сделает ей предложение. На вершине гряды над озерами, где стояла, как предполагают, церковь – Ильи же!

Рано или поздно все вдруг начинает совпадать.

Аня порезала колбасу и бросила крошево в котелок. По поляне поплыл восхитительный аромат. С реки доносился плеск, видимо, Арсений купался. Пусть, может, после купания в себя придет, опомнится, скинет морок казармы с застоявшимся духом политинформаций и партийных собраний. Но уже Илья и не знал, чего больше хочет: дружбы или окончательного разрыва.

Арсений вернулся с мокрыми причесанными черными волосами, по пояс голый. Аня взглядывала на его мускулистый торс, отводила глаза, нарезывая хлеб.

Да, думал Илья, в казармах его не только пропагандой накачивали. Да и в шахте пришлось хорошенько руками поработать. Силен.

– Всё! Готово! – объявила Аня. – Но пусть суп настоится… А я пока тоже схожу искупаюсь. Никак проснуться не могу.

И она ушла. Арсений присел возле велосипеда, достал ключи и отвертку, снял заднее колесо и принялся копаться во втулке. Илья сидел у костра.

Молчали.

Вскоре вернулась Аня с мокрыми концами волос, прилипшими к шее, ко лбу, щекам. Лицо ее раскраснелось, глаза стали яркими.

– О-хо-хо! – восклицала она, подбегая к костру и вытягивая ладони к огню. – Да просто дикая холодрыга!.. В Каспле вода теплая, а здесь, в этой Гобзе… Действительно дикая река какая-то. Дико древняя.

– Тут, видимо, родники бьют, – сказал Илья.

Аня никак не могла согреться.

– Ну зато проснулась? – спросил Илья.

– До сих пор мурашки… – откликнулась Аня, оглаживая пламя ладонями. – Не хватало еще простудиться. Дура, зачем полезла. Не удержалась. Что летчику бодрость, гражданскому – брр!

Сели обедать.

– А мы лося видели, – сказала Аня, зачерпывая ложкой из миски и дуя на суп.

Арсений сосредоточенно хлебал суп и молчал. Аня продолжила рассказ о лосе.

– Наверное, там вверху настоящий зверинец, – заключила она.

– Как в Писании? – спросил Илья, наводя на нее вымытые, но сейчас чуть запотевшие от пара над супом стекла очков. – Лев, телец… – начал он перечислять. – Ань, кто еще? Ты же про этих зверей наизусть знаешь. Не бойся, прочти.

Аня быстро на него взглянула.

– Чего мне бояться? Кого? – спросила она.

Илья выразительно посмотрел на Арсения. Он хотел, чтобы тот поймал этот взгляд. Как-то помимо воли ему хотелось раздразнить спорщика и окончательно разругаться.

Но Арсений не отрывал глаз от своей миски.

– Вот еще! – отозвалась Аня и, сунув ложку в миску, немного подумала и стала нараспев читать, слегка покачивая головой: «…и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет»[9].

В это время над поляной пролетела, треща сорока, за нею другая. Илья взмахнул вслед им ложкой.

– Беспартийные, не донесут! – воскликнул он.

Арсений оторвался от еды и тяжело исподлобья посмотрел на него. Мышцы на руках играли.

– Что ты хочешь этим сказать? – негромко спросил он.

– Мальчики, только, пожалуйста, не начинайте опять, – попросила Аня.

– Нет, пусть уж все скажет, – возразил Арсений.

– Ты все и сам прекрасно понимаешь, – отозвался Илья.

– Жемчужный, не виляй, говори. Я люблю во всем ясность.

– Ладно, – вдруг примирительно произнес Илья, пожалев о своем запале. – Не будем уже ворошить…

– Не-е-т, – глухо проговорил Арсений, набычась. – Или ты все выложишь начистоту – или… или я расквашу тебе морду, побью очки вдребезги…

– Ну вот! – вскрикнула Аня. – Перестаньте сейчас же! Или я уеду от вас, дураков.

Но это уже не могло никого остановить.

– Что тебе выложить? – спросил Илья.

– Все.

– Хорошо. Я просто хотел сказать, что ты человек, не меняющий своих убеждений. Вот и все.

Аня с изумлением посмотрела на Илью.

– А, по-твоему, это хреново? – спросил Арсений.

– Ну как тебе сказать?.. В общем – да. Эта прямая партийная линия отречений и забвений: прошлого, истории, предков – далеких и близких, совсем близких, вчера живших…

– Говори точнее, не мути.

– Куда уж точнее! Дюргу ты всегда поносил, клеймил кулаком. Что это, как не отречение? А твой отец, кем он был? Разве не кулаком? Значит, и от него. А еще и от Адмирала. Все, что ты тут говорил ночью, – чистой воды отречение.

– От отца?! – вскричал Арсений, мутнея глазами. – Да ты сволочь, Илья! Провокатор!

Арсений готов был кинуться на Илью. Аня вскочила и пошла прочь, бормоча:

– Ах ты, боже ж ты мой, сцепились, как бараны рогами… Вы же друзья! – Ее трясло то ли от этой сцены, то ли она все никак не могла согреться после купания.

– Да какой он мне друг! – выкрикнул Илья с презрением.

И в это время на дороге послышался мерный топот. Это был звук лошадиных копыт. Он приближался. Поравнялся с их поляной.

Все посмотрели на дорогу и увидели белобрысого загорелого мальчишку верхом на лошади. Босые пятки сжимали бока в яблоках. Кажется, это была Варяжка лесничего. Мальчишка осадил лошадь и горячо озирал поляну, костер, троих незнакомцев. Лошадь танцевала на месте, фыркала. Видно, она быстро скакала. Ее глаза тоже были горячи, немного безумны. Мальчишка стащил кепку с белобрысой головы, утерся ею и вдруг звонко и весело крикнул:

– Война!

И он махнул рукой в сторону Демидова. Лошадь громко фыркнула. Мальчик ударил лошадь пятками:

– Н-но, пошла!

И поскакал дальше.

– С Гитлером?! – крикнул вдогонку Арсений.

– Ага! С ним! – азартно отозвался, не оборачиваясь, мальчик.

Все смотрели, как он удаляется по лесной дороге… И вот уже только солнечные пятна и тени играли среди елей, дорога была пуста.

– Это внук лесничего, – проговорила Аня, – он вчера говорил…

– Соль… – сказал Илья с досадой, как будто именно это и было причиной объявленной войны.

Аня взглянула на него, и ее ясные, умытые глаза вдруг закрылись рукой и снова открылись, а рука коснулась живота, потом правого плеча и левого.

Так закончился мир.

31

Илья жил в башне.

Еще впервые увидев башни крепости, построенной Федором Конем, он подумал, что хорошо бы и жить в такой башне. И поселился на улице прямо напротив стены.

А теперь он в башне и жил. Дом на Тимирязева, в котором он снимал комнату, сгорел. Зажигательная бомба угодила в соседний дом, тот загорелся, а пламя от него перекинулось и на жилье Поливановых.

Хозяева, старый железнодорожный мастер Поливанов и его жена Степановна, остались целы и невредимы. Даже сибирский кот Ермак уцелел, только подпалил бока и усы. Они ушли в башню. Вернувшийся к дому Илья застал только догорающие бревна вокруг почерневшей печи с трубой. Он стоял и тупо смотрел на печь, потом пошел по булыжникам мостовой, не понимая, куда идет и зачем. Но тут его окликнули откуда-то сверху. Он поднял голову и увидел усы Петра Ефремовича, а потом разглядел и его форменную фуражку с черным околышем со звездой и паровозом, выдающиеся скулы, глаза. Петр Ефремович поманил его, и растерянный Илья свернул в башню. Здесь в полутьме сидела на табуретке Галина Степановна в платке, домашнем цветном халате, с Ермаком на коленях. Сверху спустился по узкому проходу Петр Ефремович. Он отдувался, смахивал пыль с рукава своего темно-синего кителя с воронеными пуговицами и нагрудными и боковыми карманами, чем-то набитыми.

Петр Ефремович сказал, что ступени почти напрочь разрушены, того и гляди свернешь шею… Да и нечего там делать. Главное – есть крыша над головой… а остальное – придумаем.

Действительно, над этой башней, в отличие от других, была уже старая, но еще достаточно крепкая крыша. И башня не разрушалась, как соседние: Лучинская, Веселуха…

Поговорив с Петром Ефремовичем, Илья, конечно, поднялся на второй ярус, оттуда смог выйти и на стену.

Огляделся.

Смоленск горел.

Смоленск горел уже почти месяц. Первые бомбежки начались через два дня после того воскресенья… Того воскресенья на Гобзе, на поляне с костром и гороховым супом, в который Аня порезала «Минскую» полукопченую колбасу из сухпая Арсения. Но этому уже Илья не мог поверить. Тому, что они там были – там, на лесной дороге в Вержавск. И о чем-то спорили… Он наловил рыбы… Которая так и пропала. Ее просто забыли на той поляне. Да, наверное, какие-нибудь зверьки полакомились.

С тех пор как будто целая эпоха миновала. Мощный разлом отделил тот мир от мира настоящего – и не мира уже, а войны. Время убыстрилось. Все завертелось с какой-то бешеной скоростью, как кинопленка в руках обезумевшего киношника. Но при этом персонажи двигались с обычной скоростью, ну только некоторые чуть быстрее: милицейские, солдаты, какие-то служащие…

В то же воскресенье вечером они уже были в Каспле, утром, когда он зашел попрощаться с Аней, появилась ее хмурая мать и сказала, что Аня в огне – высокая температура только сейчас она забылась, поэтому не стоит ее тревожить…

И в огне через две недели был весь Смоленск.

Илья озирал со стены холмы города. Всюду полыхало зарево. К небу тянулись черные и белые и серые дымы, а то и оранжевые яркие дымы.

Это было непостижимо. Об этом можно было только читать. Читать, как Наполеон сравнивал огненный вид Смоленска с извержением Везувия. Или свидетельство гетмана Жолкевского, видевшего, как смоляне подорвали себя в соборе на Соборной горе во время польской осады. Читать, как взрывались одни башни, заминированные французами при отступлении, а майор Горихвостов со своими егерями успевал гасить фитили под другими башнями.

Уже двадцать восьмого июня полыхал дом ИТР на улице Бакунина. Вспыхивали беспричинно и другие дома. А потом прилетали самолеты и сбрасывали бомбы примерно на эти пожарища и вокруг них. Это было похоже на диверсии. Не могли же сами смоляне поджигать дома? Значит, в город проникали диверсанты? Или как это все понять?

На следующий день Илья шел через Блонье, и тот показался ему огненным садом. Полыхали дома на Дзержинского, а с другой стороны – бывший губернаторский дом, партшкола. Среди вековых деревьев летели искры, тянулись шлейфы черных и белых дымов, как будто в небесах мародеры потрошили пышный гардероб. Лицу было жарко. Бронзовая фигура Глинки с дирижерской палочкой, казалось, падала и все никак не могла грохнуться о землю и преломить волшебную палочку. И как будто эта волшебная палочка и дирижировала музыкой в огненном саду, дирижировала против воли хозяина. Искры еще яростнее разлетались огненными нотами среди древес, дыхание перехватывало и от жара, и от ужаса.

Это было непостижимо, немыслимо. Всего за неделю немецкие летчики дотянулись до Смоленска на дороге в Москву. И остановить никто не сумел их, ни зенитчики, ни советские летчики. Куда они все подевались? Можно было подумать, что русскую армию охватил паралич. Что русская армия сосредоточена где-то на другом краю страны. Хотя военных было много и на улицах города, и на вокзале. По дорогам с грохотом передвигалась техника. Военные лихорадочно что-то делали… Но тевтонец ломился сквозь все преграды. И уже в середине июля подступился к древним стенам Смоленска.

И Смоленск горел.

Черные клубы дыма затягивали видимый почти отовсюду пятиглавый Успенский собор на холме. Немецкие летчики не трогали собор.

От вокзала за Днепром отходили составы. Вокзал представлял собой какое-то гигантское стойбище, вокруг всюду были люди, они сидели и стояли возле железнодорожных путей, осаждали составы. Над вокзалом висело облако женских, мужских голосов, детского плача, паровозных гудков, железного лязганья. Летели черные хлопья сажи.

Наверное, можно было уехать. Как уехала семья родственников Ильи, родителей Игната Задумова. Учась в институте, сам Илья жил у них на улице Большой Советской. Но, когда устроился работать в исторический музей, решил снять отапливаемый флигель на Тимирязева, возле крепостной стены. Этот флигель ему рекомендовал один сотрудник музея, уезжавший в Москву, он там и сам долгое время обитал и нахваливал хозяев Поливановых, Петра Ефремовича и Галину Степановну. И точно, хозяева оказались добрыми и нежадными. Галина Степановна пекла пироги, ставила утром самовар, и Илья столовался у них, что было очень удобно, не надо тратить время на готовку, лучше ведь лишний часок посидеть с книгой или побродить по крепостной стене – древний город сам был как книга, книга, распахнутая любому пытливому исследователю. И Кузеньков Илья не уставал ее изучать.

С Задумовыми он не поехал куда-то в Брянск и дальше, только помог им взять штурмом вагон, закинул тяжелые чемоданы.

Почему он не уезжал? Он и сам не знал. Что-то его останавливало. Может, мысль об Ане? Один знакомый из Каспли, встреченный на вокзале, сообщил последние сведения: Аня слегла в больницу с двусторонним воспалением легких. Илья хотел добраться в Касплю, но все машины шли оттуда, в том числе и военные. По дорогам старики и бабы, мальчишки и девочки гнали колхозные стада – к Смоленску, а дальше куда-то на восток. Над ними вставали пыльные клубы. И казалось, что эти клубы издают протяжное мычание, блеяние и куда-то бредет, бредет с тяжким долгим вздохом гигантское небесное стадо.

Утром Илья шел вдоль крепостной стены по булыжной мостовой мимо еще целых и уже сгоревших дворов с садами, огородами, спускался до двухэтажного каменного дома девятнадцатого века, в котором когда-то располагался полицейский участок и выходил на Армянскую улицу, вспоминая, что здесь и жили Арутюняны. Дальше он шел этой улицей вдоль Днепра. А слева возвышалась Соборная гора с величественным собором… В польскую осаду собор был взорван, потом отстроен за сто почти лет и выстоял нашествие Наполеона. Говорят, его тоже хотели взорвать, как и башни крепости, но не получилось. Уцелеет ли теперь? Сейчас в нем был антирелигиозный музей. Илья бывал там не только из любопытства, но и по служебной необходимости. В соборе были выставлены различные музейные экспонаты: каменный фаллос, найденный рославльским археологом и переданный сначала в Тенишевский этнографический музей; «куриные боги» – камни с естественными отверстиями, которые крестьянами подвешивались в курятниках, чтобы куры хорошо неслись; теремок – намогильный деревянный сруб, привезенный, как раз из Касплянского района; железные вериги, погребальные урны; среди икон там странно выглядел барельеф с изображением вождя пролетариата Ленина; также там была гротескная фигура нищего из воска, и еще маятник Фуко; оставалась в соборе и древняя Одигитрия, привезенная в город еще строителем первого собора Владимиром Мономахом. И у Ильи мелькала мысль проникнуть в собор и что-то предпринять, эту святыню нельзя было бросить…

Дальше он шел снова вдоль уцелевшего участка крепостной стены, мимо Днепровских ворот – теперь уже просто пролома, и крепостная стена оставалась позади; вдоль Днепра дорога приводила в церковь Иоанна Богослова. Там он встречался с Вельзевулом, продолжавшим упаковывать экспонаты в корзины, раздобытые сторожем Ерофеичем где-то на Колхозной площади. Зачем Вельзевул это делает, он и сам не знал. Ясно было, что до музеев уже нет никому дела.

Илья говорил с Вельзевулом, с плешивым рыжебородым Ерофеичем, поднимался на колокольню, осматривал окрестности. За Днепром тоже все горело, и горело еще сильнее: там было множество деревянных домов. Особенно сильными были ночные бомбежки двадцать восьмого и двадцать девятого июня. Горожане прятались в подвалах и бомбоубежищах, Илья со своими хозяевами и другими жителями Тимирязева скрывались в нишах и башнях стены. И две бомбы попали в стену неподалеку, но сидевшая в нише семья не пострадала – старинная кладка, выдержавшая удары поляков, французов, выстояла и сейчас.

А некоторые жители близлежащих домов приходили прятаться в церковь; Ерофеич им открывал. Стены домонгольской церкви были достаточно толсты. Да и вообще стариков и старушек успокаивало, видимо, то, что они под защитой церкви. Антирелигиозный напор новой власти не мог сокрушить эти старые души.

Третьего июля, вернувшись в трапезную, Илья услышал выступление Сталина. Наконец-то вождь собрался с духом. Ведь двадцать второго июня к народу обращался Молотов. И после его обращения, как потом говорили, все ждали и ждали выступления Сталина. Но не дождались. И вот, десять дней спустя Сталин обрел голос.

Илья не поспел к началу речи, но главное услышал.

Сталин говорил, что «нависла опасность». И тут же бесстрашно вопрошал: «Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?»

Вельзевул переглянулся с Ильей. Ерофеич воздел указательный прокуренный палец с грязным ногтем и округлил глаза: на одном глазу у него голубело бельмо.

Сталин продолжал из своего кремлевского далека: «Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период Первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и наконец была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьезного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьезное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма».

Вельзевул, то есть Филипп Ахромеевич, недоуменно воззрился на Илью, потом на радио.

– Разбиты дивизии… А говорят, Минск взят.

Но Сталина ничего не могло сбить, он напористо продолжал: «Что касается того, что часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы и сто семьдесят дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам. Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключенный в тысяча девятьсот тридцать девятом году…»

– Что же мешало отмобилизоваться и нам? – спросил в свою очередь Илья.

«Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией».

– Успехи! – эхом отозвался Вельзевул.

– Успехи… кха-кха, – повторил Ерофеич.

Сталин еще говорил, но в этот момент загудели идущие мимо машины. Они были видны в окно: тяжелые бронемашины, танки.

Это продолжалось недолго, и снова прорвался голос кремлевского жителя: «Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет…»

И тут радио охнуло и замолчало.

Вельзевул начал крутить ручку громкости. Но все было бесполезно. Ерофеич махнул рукой.

Вельзевул вышел на улицу. За ним и Ерофеич с Ильей. Филипп Ахромеевич похлопал себя по бокам, оглянулся на Ерофеича и жестом попросил закурить.

– Дак у меня токо таковский табачок, – ответил тот, доставая жестяную коробку из-под конфет, наполненную махоркой и аккуратными газетными прямоугольничками.

Вельзевул махнул рукой. И сторож протянул коробку. Кое-как Вельзевул свернул цигарку и прикурил от спички, зажженной сторожем. Тот тоже закурил. Махорочный дымок был сладковат.

– Ну вам что-то понятнее стало? – спросил Вельзевул, взглядывая на них.

Выцветшие его глаза сейчас казались цветными, синими и зелеными, наверное, от отражений неба и листвы.

– А что он вначале говорил? – спросил Илья.

Ерофеич тут же воспроизвел грузинский голос:

– Братья и сестры!.. Бойцы! К вам обращаюсь я.

– Друзья мои, – добавил Вельзевул.

Они замолчали, увидев спешившую запыхавшуюся Юлию Страцеву.

– Скорее! – крикнула она. – Сталин говорит!.. Я мимо дома шла, там из окна слышно было! – Она кивнула на ближайший к церкви дом.

– Уже отговорил, – ответил Вельзевул, пуская дым.

Страцева возбужденно оглядывала их и перебирала ногами, стоя на месте, как разгоряченная лошадка.

– Провод где-то перебило, – объяснил Ерофеич. – Может, и нарошно кто перекусил.

– Ах!.. Но вы слышали? Что, что он сказал?!

– Да что, – отозвался Ерофеич, затягиваясь, – сестрой назвал.

– Кого?

– Тебя, к примеру.

– Меня-а? – удивилась Страцева.

Ерофеич кивнул.

– Ага… А нас… – Он окинул взглядом Илью и Вельзевула, расправил плечи и добавил: – А нас – братьями.

Юлия требовательно взглянула на Вельзевула.

– Что это такое он тут говорит?

– Все верно, Юлия Владимировна. Так и сказал.

– И… и все?

– Нет, почему же, – продолжал Вельзевул, глядя на другой берег Днепра. – У нас громадный выигрыш. Политический. А у Гитлера – проигрыш. Только мы не успели отмобилизоваться и придвинуться.

– Куда?

– К границам. Но еще успеем. Главное, нас… как это он сказал? Безмерно много.

– Неисчислимо, – добавил Илья.

Вельзевул кивнул.

– Именно.

– А скоко у них жителей? – спросил Ерофеич. – Ну всего? В целом?

– По-моему, миллионов под сто, – ответил Вельзевул.

– А нашего брата? – спросил Ерофеич и, взглянув на Юлию Владимировну, добавил: – И сестер?

– Да почти двести.

– Ну!.. – Ерофеич стащил картуз, обнажая потную лысину, и длинно сплюнул на сторону.

– Да, но не надо сбрасывать со счетов уже покоренные народы, – напомнил Вельзевул, заплевывая окурок. – Потом, итальянцев всяких, румынцев и прочих шведов.

– А что, много их-то? – тревожно спросил Ерофеич.

– Думаю, что достаточно наберется.

Ерофеич поскреб лысину и вздохнул.

– Этта, конешна… Но, главное, чтоб китаец за нас стоял.

– На китайца наседает Япония, – заметил Илья.

– Вот я знал, – сказал Ерофеич, – не простит нам капиталист ничего.

– Чего? – спросил Вельзевул.

– Да всего. Октябрьской революции, колхозов.

– Так капиталист капиталисту рознь, – возразил Вельзевул. – Черчилль воюет с Гитлером, американцы ему помогают.

Ерофеич махнул своей большой лапой.

– Ай! Это чтобы мы несчислимым числом фрица дружнее давили. Он же им тоже всыпал перцу на морях.

Как быстро человек привыкает ко всяким переменам. Город чадит головешками, по ночам его бомбят, к нему подбирается враг, а вот они, работники музея, стоят, покуривают, глядя на дымы, да рассуждают. И сейчас вернутся к своим занятиям.

А что было делать?

32

Но это и было непостижимо. Взрывы, гудение самолетов, лай зениток, пожары и смерть. И – какие-то разговоры, рассуждения, мысли о чем-то постороннем, прежнем…

Да хотя бы о Вержавске, о походе к нему. Неудачном.

Теперь уже Вержавск представлялся абсолютно сказочным городом. И Илья не мог взять в толк, как это вообще пытались туда проникнуть. А сперва и Евграф Васильевич. Целую экспедицию организовал, школьный донкихот.

Жизнь брала свое, приходили усталость и голод, валил с ног сон. Даже порой скука одолевала, как в былые дни сидения в музее.

Нет, нет, что-то во всем этом было невероятное, ускользающее, простое и жуткое.

Начальник гарнизона и комендант города Малышев пытался организовать оборону. В южных и западных предместьях горожане рыли окопы. По ночам оставшиеся жители уходили за город, в овраги и поля, чтобы переждать бомбардировку. А утром возвращались. Илья предпочитал ночевать в крепости, на доски стелил овчинный старый полушубок старика Поливанова, под голову клал маленькую подушку, укрывался походным спальником, не раздеваясь и не снимая обуви.

Из горевшего Дома советов обком передислоцировался в Лопатинский сад; вместо кабинетов там нарыли землянок. Малышеву помогал первый секретарь обкома Попов.

Магазины еще работали. По городу днем и ночью носились машины с пожарными командами. Малышев требовал, чтобы горожане не уходили по ночам из города и могли вовремя тушить пламя и в своем, и соседнем жилище. Военные показывали, как справляться с зажигательными бомбами. Бояться их нечего. Заметив, куда упала зажигалка, надо было тут же подхватить ее щипцами и отбросить на пустое место и тут же залить водой и засыпать песком или землей. Возле домов устанавливали бочки, корыта и прочие резервуары и наполняли их водой, а также насыпали горки песка и земли. В этих работах участвовал и Илья.

Скоро горожане попривыкли к ночным налетам, и многие перестали уходить из города. Но город все равно выгорал. Выгорали не только деревянные дома, но и каменные.

Собор стоял неколебимо на горе.

И однажды Илья все-таки решил подняться к нему. Вельзевул предполагал, что Одигитрию так и не забрали. Во дворе валялись осколки стекла. Окна в соборе были выбиты. Илья взошел по ступеням к массивным дверям. На них висел громадный замок. Он приложился ухом к двери и затаил дыхание. Как будто что-то мог услышать. Но все-таки услышал шевелящуюся тишину. Впечатление было необычным. Как будто нечто огромное там таилось, живое, ждущее и следящее за Ильей сквозь щели…

У кого же ключ от этого замка?

Он оглянулся на хлопки. Это летели голуби.

К середине июля немцы уже были где-то совсем рядом. По Смоленску била артиллерия. С воем пролетали снаряды и мины. А город был брошен.

Трудно поверить, но это так.

Обороняли его совсем малые силы. Илья встретился с отрядом милиционеров, гражданских с винтовками и охотничьими ружьями. Белобрысый милицейский старший лейтенант с конопатым лицом и синими глазами, заметив Илью, махнул ему, требуя подойти. Илья подчинился.

– Фамилия, имя, отчество?

– Кузеньков…

– Кто таков? Документ!

– Сотрудник музея…

– Почему не мобилизован?

Илья поправил очки с толстыми стеклами.

– Но оружие-то вы держать способны?

Илья кивнул.

– Считайте себя мобилизованным. В строй.

Илья встал в строй.

– Вперед! – скомандовал старший лейтенант.

И они шли по улице, пока не достигли окраины за областной больницей. Впереди виднелись брустверы окопов, занятых бойцами, и надо было туда и попасть, но ничего не получилось. По земле вдруг как будто стегнули пастушьим бичом, и она запылила.

– Вперед! – крикнул старший лейтенант.

Но все побежали врассыпную назад.

– Ложись! – гаркнул кто-то.

И вот эту команду выполнили все.

Все, да не все. Один пожилой мужчина с бородкой клинышком продолжал бежать и вдруг как-то нелепо подскочил, будто ступил босыми ногами на раскаленную плиту, – и упал. Илья приподнял голову и увидел, как из него бьет фонтанчик, красный фонтанчик, и его тело дергается, голова мотается из стороны в сторону, как будто человеку снится дурной сон и он никак не может пробудиться.

Но вот замер. Всё. Пробудился. Да так и остался лежать.

Что делать дальше, никто не знал. Лежали, пока со стороны больницы не ударило орудие. И старший лейтенант снова приказал:

– Вперед!

И все привставали, озирались и, пригибаясь, побежали. На этот раз удалось добежать, и все попрыгали в окопы. Отдышались. На них смотрели милиционеры, молодые и в годах, в касках, фуражках, курсанты.

– Прорвался фриц, – сказал один курносый курсант, – со стороны Краснинской дороги. На танкетках и мотоциклах.

Илья озирался.

– Потерял чегой-то? – спросил темнолицый милиционер.

Илья посмотрел на него и показал пустые руки.

– А-а-а… – протянул тот. – Вот на тебе, держи.

И он подал ему бутылку с примотанной к ней вонючей паклей.

– Что это? – спросил Илья.

Слева послышался смешок. Он оглянулся. На него весело смотрел курносый курсант.

– Одеколон «Красная Москва».

– «Красный Смоленск», – подал голос кто-то еще.

– Тогда уж просто «Красный».

Под Красным сейчас как раз и шли бои, оттуда и наступали немцы.

Илья уже догадался, что это такое и проговорил:

– Спичек нету, некурящий…

– Так я слышал, вы музейный работник? – проговорил темнолицый милиционер.

– Да.

– Ну и что, не знаете, как это делали первобытные люди?

Слышавшие это, засмеялись.

– Трением…

И тут снова раздалась стрельба, над головами засвистели пули, ухнула мина позади окопа.

– Не стрелять! – раздался зычный командирский голос. – Беречь патроны!

И солдаты лишь осторожно выглядывали из окопа, не отвечая врагу.

Пахло землей… Вскоре запахло и табачным дымом. Кто-то закурил.

– Нашли время для перекура… вашу мать!.. – выругался старший лейтенант.

Но что было делать? Ответный огонь не открывали.

Так и сидели они в этом окопе. Немцы больше не стреляли. А вот где-то в стороне Краснинской дороги шел бой. Там работала артиллерия. Раздавались глухие разрывы. Илье спичек никто так и не дал, забыли. А он больше и не просил.

Время текло медленно. Было жарко. В поле стрекотали кузнечики, пересвистывались птицы. В близкой деревне мычала корова, лаяли собаки. По небу плыло облачко… Илья за ним следил. И вспоминал кличку, данную ему в недавнем путешествии: Сновид.

Вот все дни и ночи с тех пор он и вправду воспринимал, как сновидец.

И сейчас. Это облако – самое обычное, но и какое-то сверхъестественное. Так ведь и бывает во сне. Там привычные вещи вдруг обретают какую-то грозную силу. Какой-нибудь камень и впрямь судьбоносен, как на картине Васнецова «Витязь на распутье». И деревья, окна, лестницы. Весь мир другой – неравнодушный. Чаще – опасный.

Он вспоминал того с бородкой, как он подпрыгнул… И думал, что он не видит это облачко. Облачко – не для него.

И наверное, его видят и с той стороны? Затаившиеся неведомые немцы, пришельцы с запада. Неужели они так хотели смерти этого пожилого человека?

Непостижимо. Еще три недели назад вот здесь спокойно проходили люди, никто ни от кого не прятался. И точно так же стрекотали кузнечики, и горячий воздух струился от земли, и деревня дремала… И вдруг мироздание надломилось. И этот пожилой человек, может, учитель или инженер, мертв, абсолютно отныне равнодушен ко всему происходящему здесь.

Хотелось пить. Никто не предлагал. Илья облизывал пересохшие губы.

– Командир, – послышался голос. – Солнце пекёт… Пить охота. А?

– За водой надо идти, – ответил тот. – Вы готовы?

– Так это… – Говоривший замолчал.

– Пусть идет музейный. Все равно он без спичек, – сказал темнолицый милиционер, с ухмылкой взглядывая на Илью.

– Как вас там…

– Кузеньков, – напомнил Илья.

– Пойдете в больницу. Возьмете там что-нибудь…

– Да фляга вон имеется. Порожняя. Один он ее не утащит. Я с ним пойду…

И в это время послышался нарастающий гул. Все замолчали, вытягивая шеи, тараща глаза на июльское жаркое, белесое небо. Гул приближался с запада. Это летели не два, или три, или четыре самолета – много больше. В сознании Ильи всплыли какие-то фантастические образы журналов с повестями и романами Беляева, Жюль Верна, которыми их снабжала Аня. Даже мелькнула мысль об Отто Лилиентале – и вот они, эти птицы железные, которых вскармливал и легендарный тот немец.

Раздались первые взрывы где-то на Краснинском большаке. Потом уже на западной окраине города. И наконец эти самолеты стали видны: темные кресты в небе. Много крестов, больше двадцати. Больше тридцати. Наверное, сорок или полсотни. Доносился свист падающих бомб, взрывы следовали один за другим. Над домами, деревьями вставали черные клубы. Было похоже, что город решено стереть с лица земли.

Илья не верил своим глазам.

Земля дрожала. Он это чувствовал всем телом. По вискам стекал пот. Не хотел бы он сейчас очутиться в городе.

Милиционеры, курсанты и добровольцы молча наблюдали за бомбежкой.

Несколько самолетов взяли правее и уже летели над больницей, с воем понеслись бомбы, вокруг больницы вставали взрывы. Несколько бомб угодили прямо в больницу.

Самолеты разворачивались и уходили.

Не успели все опомниться, как услышали рев тяжелой техники. Оглянулись: прямо сюда ползли три танка.

Орудие молчало. Видимо, бомба накрыла его.

– Подпустить и забросать бутылками! – раздалась команда.

Но появились еще два танка. А за ними – пехота.

Илья вперился в эти фигурки. Вот они – живые немцы. Их было много.

– Что же там гаубица?!

– Батальон самообороны! Всем отходить! В зданиях занять оборону! Пулеметчики – огонь!

И они стали вылезать из окопов и, пригибаясь, побежали к городу. А два пулеметчика оставались. Они били в сторону наступающих. Те отвечали автоматными очередями. С танков тоже ударили пулеметы. Воздух вдруг наполнился лопающимися пузырями. Воздух стал как будто стеклянным или каким-то еще: пук! пук! пук!.. Воздушная субстанция лопалась вокруг Ильи, возле его плеча, возле ног, вокруг головы. Он бежал без оглядки, крепко сжимая бутылку со смесью и паклей. Бежавший впереди милиционер вдруг побежал еще быстрее, как будто его подцепила некая сила – даже следы когтей на спине появились – и он уже летел вперед лицом, пахал пыльную землю, а из рваных дыр на вспотевшей гимнастерке выбулькивалась кровь. Но и лежа он продолжал куда-то бежать, дергать яловыми пыльными сапогами. И совсем рядом пуля шпокнула по железу, Илья обернулся и увидел милиционера в каске с совершенно белым запредельным уже мертвым лицом. Даже глаза его были белыми, а изо рта текла кровь, обливая грудь, живот, и он заваливался вперед, но еще выкинул одну ногу, другую и все-таки упал навзничь, разбросав руки.

Непостижимо, но большинство остались живы, добежали до домов. Одни дома были целы, другие выгорели внутри или напрочь сгорели. Милиционеры, курсанты и остальные рассыпались по домам, прятались за стенами.

Но как они могли противостоять тяжелым мрачным танкам, что ползли с тевтонской неумолимостью вслед за ними. Да хотя бы можно было открыть огонь по немецкой пехоте.

И они принялись палить по немцам. Илья только смотрел из окна пустого дома.

Немцы уже достигли тех окопов, в которых сидел этот истребительный батальон. Танки остановились там, где засели пулеметчики. Открылся люк на одном танке. Как вдруг башню охватило пламя. Видимо, пулеметчик бросил бутылку с зажигательной смесью. Танкист бросился на землю, пытаясь сбить огонь. К танкам бежали пехотинцы. Пулеметы уже молчали.

И танки двинулись дальше.

Надо было и отсюда уходить. Илья прислушивался, не последует ли команда.

И внезапно раздалось громкое уханье, и с переднего танка сорвало башню.

– Гаубица! – крикнул радостно курносый курсант, занявший этот дом вместе с Ильей и еще одним курсантом.

Илья смотрел, как из танка выкарабкиваются люди, похожие на черных каракатиц. Курсанты открыли по ним огонь. Но другой танк медленно развернул дуло в их сторону, и в следующий миг дом наполнился пылью, и крыша рухнула.

33

Илья почувствовал удар, да какой-то мягкий. Его придавило, но, кажется, кости остались целы. Он лежал и все слышал. Снаружи раздавалась стрельба. Строчили автоматы. Иногда рыкало орудие танка. Лязганье гусениц тоже было слышно. Кто-то кричал. Не разберешь, что именно.

Потом стрельба стала отдаляться. Наверное, милиционеры с курсантами отступали. Страшно хотелось пить.

Илья еще полежал и, собравшись с силами, попытался выбраться из-под рухнувшего потолка и балок. И это удалось. Но куда дальше ползти? Перед лицом серела стена. Илья ее ощупывал. По ней шли трещины. Он двинулся влево, но сразу наткнулся на балку. Тогда пополз вправо и вскоре уже смог не только поднять голову, но и даже сесть. Он шарил руками над головой. Под пальцами прогибалось что-то похожее на фанеру. Он надавил сильнее, фанера затрещала, но тут совсем рядом зашаркали шаги, и вдруг человек громко сказал что-то по-немецки. Издалека послышался другой голос. Потом выстрел.

Илья напряженно слушал. Где-то совсем близко стоял этот немец. Илья даже как будто услышал его дыхание. Или казалось?.. Но раздался треск. Треск спички? И точно – потянуло ароматным дымом.

Это было так же невероятно и непостижимо, как и то облачко над окопом. Как и все остальное: тот мальчишка на лошади в яблоках, принесший весть о войне, первые налеты бомбардировщиков, первые пожары в городе, ночевки в крепости, речь Сталина, бутылка с паклей и зажигательной смесью… Он наклонился влево и пошарил под нависающим потолком, протянул руку еще дальше и наткнулся на бутылку. Она была цела. Илья взял ее. И совсем рядом продолжал курить неведомый человек, которого отныне надо было считать врагом и при случае – убить. Разбить на голове эту бутылку и чиркнуть спичкой… Да только спичек у него и не было. И как бы он мог осуществить это? Проломить фанеру?

Снова послышался отдаленный голос. Потом захрустели шаги. И голос раздался совсем рядом. И второй. Немцы говорили. Голоса их звучали устало, раздраженно. Илья слушал, трудно сглатывая слюну. Вдруг оба замолчали. Илья испугался, что они услышали, как он сглатывает… Но кто-то издали окликал их. Немцы ответили, и шаги их быстро захрустели прочь. Все стихло. Но тут же послышалась стрельба. Следом – гортанные крики.

Илья слушал, прислонившись лбом к стенке.

Все стихло, но он сполз на пыльный пол и так и лежал не в силах двинуться.

Из-за ночной бомбежки он не выспался. И сейчас все тяготы ночи и дня навалились на него. Тяготы всех дней и ночей после той ночевки на берегу Гобзы. И оставалось только лежать и ждать. Ждать чего-то. Прилива сил, появления своих…

Горло саднило, как будто началась ангина. Он вспоминал чистые воды Гобзы. И родник на берегу Горбунов со скамеечкой, на которой любила сидеть баба Марта.

Казалось, что в таком положении нельзя пробыть и двадцати минут, тем более часа… А прошло, видимо, несколько часов. И в его закутке стемнело. Значит, настали сумерки.

Звуки боя долетали издалека. Снова гудели самолеты и взрывались бомбы. Но поблизости не стреляли. Илья опять собрался с духом, привстав, приложил ладони к фанере, надавил – еще сильнее. И фанера изогнулась и затрещала. Еще надавил – и она стала рваться и лопнула, обдав его лицо пылью и запахом гари. Вечерний воздух хлынул в разрыв. Похоже было, что это низ окна или какого-то проема. Илья выбирал куски фанеры, вырывал их. И когда лаз очистился, просунул голову в него, осмотрелся, потом вытянул руки, оперся на что-то деревянное и пролез вперед. Неловко упал и ткнулся лицом в вонючие окурки и осколки, щепки.

Но оставалось лишь вытащить ноги. Что он и сделал. И оказался на свободе.

Действительно был поздний вечер.

Со стороны города его подсвечивали зарева пожаров. Озираясь, Илья пошел к дороге, остановился, всматриваясь в силуэт танка без башни… Отлетевшая башня валялась в нескольких метрах. Пахло гарью, бензином. Илья принюхивался. Да, от танка разило бензином, а не соляркой. Странно, неужели они использовали бензин для заправки танков?

Он вспомнил, что оставил в той щели свое оружие – бутылку. Но спички у него так и не появились, и возвращаться за бутылкой было ни к чему.

Постояв еще у танка, Илья направился к городу.

Там раздавалась стрельба.

Илья посматривал по сторонам в поисках какого-либо подходящего оружия. И, увидев на обочине темнеющее тело, свернул, подошел, осторожно заглядывая. Оказалось, что милиционер. Никаких ран на нем не заметил. Но тот несомненно был мертв. Лежал вниз лицом, подмяв под себя обе руки. Фуражка слетела, но лбом человек придавил козырек, и она так и не упала на землю. Илья потянул за рукав и сумел выпростать руку с зажатым наганом. Фуражка наконец упала на землю. Он попытался отцепить пальцы милиционера от рукояти, но пальцы уже закостенели и просто стальной хваткой держали наган.

Из-под милиционера вдруг хлынул тошнотворный запах спекшейся крови.

Илья отпрянул.

Да и что толку? Может, в нагане нет и патронов.

Он оставил эту затею, пошел медленно дальше, всматриваясь в какие-то силуэты на обочинах и подальше, возле разрушенных домов. Но это были не люди.

А человек появился внезапно, вместе с собачкой. Светлая собачка молча набежала на Илью и остановилась, вопросительно глядя на него снизу. Раздался кашель. Илья глянул. Позади собачки шагал человек, сгорбленный, узкоплечий, в кепке, с мешком за плечом. На мгновенье человек замер, вглядываясь в Илью, потом подошел ближе.

– Куда идешь? – сипло спросил он. – Там немец. Все, нах… Город взяли. Мосты взорвали и ушли.

– Куда? – спросил Илья.

– Куда, куда… На тот берег. А там – поминай как звали и давай бог… нах… руки в ноги и фьи! – Человек свистнул.

– Взяли? – пробормотал Илья. – Что же теперь делать?

Но ответить человек не успел. На дороге появилась какая-то техника, и человек, вскинув голову, миг глядел, повернул и бросился, подпрыгивая и прихрамывая, в сторону, к развалинам дома. Илье ничего не оставалось, как поспешить за ним. И только они укрылись, как мимо покатили танкетки, мотоциклы, потом пошли с грохотом и лязгом танки.

– Прет фриц, – пробормотал человек ожесточенно. – Прё-о-т… нах…

Илья поворочал во рту распухшим языком. С невольным стоном вздохнул.

– Чего ты? – спросил сиплый человек. – А не то ранен?..

– Целый день не пил… Не могу… – проговорил с усилием Илья.

– Не пил?.. Чем же ты занимался?

– В окопе сидел.

– Так ты из этих?..

Илья молчал. Человек сопел, возился с чем-то, потом послышались булькающие звуки, резко запахло чем-то приятным, и он вдруг ткнул в плечо Илью.

– На, смочи горло.

Илья нащупал бутылку.

– Что это?..

– Пей!

Илья приложился к горлышку. Рот и горло обожгло.

– Настойка? – спросил Илья, вытирая губы.

Человек усмехнулся:

– Настойка… Настойка на зверобое и иных невинных травах, нах… Что, смочил? Пей еще. Как говорится, нет питья лучше воды, как перегонишь ее на хлебе… А эту – на винограде.

Горло горело, и Илья снова приложился к бутылке. И уже почувствовал, как в солнечном сплетении распускается горячий цветок. Человек взял у него бутылку и тоже отпил.

– Ха-а-а, – выдохнул. – Угостят тебя шимпанским, чем ворота запирают… А у нас и не шимпанское, а – коньяк. Нах…!

Пить хотелось еще сильнее. Но и тот цветок все раскрывался как будто, огневел и мягко ударял в мозг. Илья быстро хмелел.

– Еще? – спросил человек. – Выпьем по полной, век наш недолгой. Нах…

Илья не отказался. Коньяк он пил всего раз на дне рождения у Бориса Желны. Напиток крепкий, но приятный. Человек чем-то шуршал.

– Шикаладу?

Илья отказался.

А мимо уже в ночи все катила немецкая техника. Человек ел шоколад, распространяя густой аромат.

– Оно, конешна, и засмолить папиросу хорошо б, а нельзя, – подал голос человек. – Тебя как звать-то?

Илья ответил.

– Ага. А я, значит, буду Гюнтарь.

Илья так и не понял: имя это, или кличка, или фамилия.

– А ты не из милицейских?

– Нет, – ответил Илья.

– Ага, я так и сообразил. Мобилизованный?

– Да, в строй поставили…

– А что толку? Зачем? Нах…! Вона, какая сила прет. Супротив танка – куда? А они все разбежались. Нету настоящей защиты городу. Всё. Смоленск пал.

Через некоторое время на дороге стало тихо. Гюнтарь выглянул, потом и вышел, послушал, посмотрел и окликнул Илью.

– Нету никого. Ну, я пошел… А ты?

Илья не знал, что ему делать.

– Тебе куда? – снова спросил Гюнтарь.

Илья сказал, что вообще-то к крепости, на восточный конец.

– Смотри сам, – ответил Гюнтарь. – Но подстрелют за милую душу.

– А вы куда идете?

– В деревню. Только тебя с собой не возьму. Моя баба шибко злая. Хоть я ее сегодня и задо-о-брю, – проговорил он нараспев, дернув плечом, на котором висел увесистый мешок. – Ну, бывай, Илья. Или питья тебе оставить?

Но Илья отказался. И человек тот исчез в темноте вместе с молчаливой собачкой.

«Мародер», – понял Илья.

Через некоторое время снова пошла техника. А стрельба в городе не стихала. Илья еще слушал ее сколько-то, задремывая, роняя голову. Наконец встал, прошел в соседнюю комнату, хрустя осколками стекол и щепками, наткнулся на железную кровать. Надо было поискать воды, но сил уже не было, и он просто завалился на кровать, еще немного послушал ночь и отключился.

34

Да, в эту ночь немцы захватили всю южную часть Смоленска. Уйдя на другой берег, немногочисленные защитники города закрепились на северной стороне. Мосты взорвали. На подмогу защитникам подошли регулярные части. И начался долгий бой между берегами. Теперь уже по домам южного берега на холмах и в оврагах била советская артиллерия. Город снова горел. Им отвечали немцы. То и дело на северную часть города сыпались бомбы с самолетов. Советских самолетов в смоленском небе вообще не было. Просто не было, и все.

«Где же ты, Сенька?» – спрашивал в сердцах Илья.

Днем он прошел через город к крепостной стене. Дымили остатки деревянных домов. Горели многоквартирные дома. Их уже никто не тушил. На улицах валялись куски деревьев, кирпичей, тела мертвых людей и лошадей. Краснели и чернели сгоревшие машины. Все немцы были сосредоточены у линии противостояния – у Днепра. А на холмах находились танки и орудия, из которых вели огонь по северной части. Из уцелевших домов выходили немецкие солдаты с набитыми карманами и вещмешками. И тут же следом за ними в эти дома устремлялись жители. Они уже тащили на спинах целые тюки чужого, а кто-то, наверное, и своего добра – поди разберись, кто тут есть кто. В магазинах шла деловитая возня. Оттуда выносили ящики и мешки. Некоторые на ходу жевали, роняя куски вафель и печенья на тротуары, залитые машинным маслом, кровью людей и животных.

Илья был пьян ночью. А сегодня весь город казался хмельным, сдуревшим. Лица мародеров были какими-то стертыми, отрешенными – люди, похожие на лунатиков. Или на крупных крыс из какой-то невероятной сказки.

Он видел уже ясно и немцев. Это были молодые и средних лет мужчины в пилотках и касках, с автоматами, гранатами, подсумками на ремнях. Резко выделялись погоны и петлицы, орел справа, над карманом. Офицеры в лихо заломленных вверх фуражках. Проезжали мотоциклисты в больших очках и черных плащах.

Странно, но немцы смотрели как-то поверх смолян, будто смоляне были прозрачны и почти не существовали.

В глаза снова и снова бросался этот орел, распахнувший крылья, над верхним карманом. Какой-то такой вот орел всю ночь и когтил Смоленск. И теперь Смоленск стоял с выбитыми очами. Трубы печей повсюду торчали, как трубы странных пароходиков. Нечто похожее на кладбище кораблей, на заколдованную флотилию.

И все это происходило при несмолкающей стрельбе внизу у Днепра.

Наконец Илья добрался до своей башни. Старики находились там. На костерке Галина Степановна что-то готовила. Петр Ефремович таскал доски и разбивал их топором, складывал у костра. Дым уходил вверх. Старики оглянулись на Илью.

– Ильюша? Живой! – приветствовал его старик, разгибаясь и поглаживая усы. – А мы вот похлебку варим. Суп из топора. Галька брешется, мол, ударит кто, свой или немец. А чего бить-то? Когда все и так побито, пожжено и порушено. И всюду дым коромыслом.

Галина Степановна неодобрительно поглядывала на мужа и на Илью. Конечно, теперь он был нахлебником. А есть ему очень хотелось. По пути сюда он наткнулся на колонку, надавил на рычажок – и вода весело ударила, как будто и не было никакой войны и всего ночного морока. Илья нагнулся и принялся ловить рвущую губы и щеку струю. Вода шла холодная, хотя и припахивала железом. Илья не мог отойти от этой колонки. И это все ему тоже казалось странным. Вот он пьет из колонки… Жажда осталась той же, довоенной. И вода имеет тот же вкус. И механизм подъема воды из глубин работает по-прежнему. Но мир уже абсолютно переменился. Смерть вошла в него уже не на правах гостьи…

– А немец сюда заглядывал, – продолжал рассказывать Петр Ефремович, и его голос отдавался от мощных стен. – Но что взять с нас, стариков?

– Что, что, – подала голос Галина Степановна, поправляя выпачканный в саже платок. – То и взять – жизнь.

Петр Ефремович махнул рукой.

– Ну, это, вон, Ильюше и жаль отдавать, потому как вся, почитай, впереди. А нам уже и отдавать-то нечего…

Внезапно что-то с воем стремительно надвинулось, и в тот же миг раздался звук удара. Со стен посыпалась кирпичная крошка. Галина Степановна резко обернулась, возвела глаза вверх и, шмыгая длинным носом, чуть вздернутым, зашептала молитву и перекрестилась.

Петр Ефремович устало выругался.

– Это уж и не впервой. Но! – Он воздел указательный палец. – Ни-ни. Стоит Позднякова, хоть бы хны. Стоит… Башня, она, конечно, заметная… Но так не одна же башня. Другие вон, Пожарисские и Павловы, Скурлатовы прячутся в нишах. То бишь: с той стороны, от наших-то, защита. А с этой? Как будто немецкая пуля не дура. Дура. И уже у Павловых подбили бабку. – Петр Ефремович кивнул влево. – Пуля нашла ее шальная. Мучается Варвара… Нет уж, лучше в башне сидеть, со всех сторон броня кирпичная.

Когда варево было готово, Петр Ефремович пригласил Илью на чурбак, – а несколько чурбаков стояли кружком, посередине другой, и на нем отполированная задняя стенка стола с нехитрой снедью, мисками и ложками. Тот начал отнекиваться, но Петр Ефремович вдруг заявил, что и он тогда есть совсем не будет и так сыт, страхами. Галина Степановна зло зыркнула на него и покачала головой.

– А ты кушай, кушай, мамаша, – сказал ей муж.

– А ну садитеся! – приказала старуха.

И тогда Илья уступил. Они расселись на чурбаках. Прилетел со свистом еще один снаряд, да ударился подальше, где-то возле башни Веселухи.

– Стоят, – снова молвил старик. – Авраамиева, Орел, наша…

Орлом все неправильно называли башню Веселуху, о которой написал авантюрный роман Федор Андреевич Эттингер в прошлом веке. Там творилась всякая чертовщина, в подземелье сидел неповинный узник. Правда, все башни имели по два-три имени. Башня, в которой они сейчас находились, называлась и Поздняковой, и Роговкой. Поздняков – был такой купец, совершивший путешествие по заданию Иоанна Грозного на восток, в Царьград и Иерусалим, и написавший «Хождение на Восток». Точнее, его звали Позняков Василий. Какое отношение он имел именно к этой башне? Мог ли он жить тут поблизости, когда каменщики и плотники под водительством зодчего Федора Коня строили церковь, то есть в начале семнадцатого века? Посольство ушло в середине шестнадцатого. Купцу тогда могло быть лет тридцать… Что ж, мог он быть и долгожителем. И в те времена доживали до восьмидесяти, хотя и редко. Кроме того, с ним был сын. Вот он даже мог участвовать в строительстве крепости.

Илья хлебал варево и продолжал думать о походе Василия Познякова. И вдруг ему показалось, что они и сидят внутри купца, внутри его сознания, старик со старухой и молодой музейный работник. И внезапно ему стало необъяснимо хорошо. И свист снарядов, стрельба на Днепре, запах гари показались не такими уж страшными. Он почувствовал себя каким-то младенцем или щенком в могучих добрых ладонях, красновато-кирпичных, шершавых и теплых.

И это сознание неторопливо ему говорило о долгом пути к Царьграду, о том, как умер глава посольства архидиакон Геннадий…

…А старой Египет ныне пуст, немного в нем живут старых египтян и цыганов; а турки и християне не живут. А город был каменной, да развалился, токмо одне врата стоят целы…

«Это ведь Каир?» – думал Илья.

Не наши же там пустыни: в их пустынях нету ни лесу, ни травы, ни людей, ни воды. И идохом пустынею три дня и не видехом ничтоже, точию песок един да камение…[10]

Эх, Василий Позняков, скоро и русская пустыня будет такой же.

Илье не терпелось пойти в церковь и посмотреть: цела ли? И где Ерофеич, Вельзевул, Страцева?

Но после еды его неудержимо клонило в сон, он зевал, мотал головой. Петр Ефремович говорил, что чаю нету и нечем разогнать сон.

– Да ты ляжь, ляжь, – сказала Галина Степановна.

И Илья так и поступил, лег на доски и тут же уснул. Сквозь сон слышал, как в башню кто-то приходил, раздавались голоса, лаяла собака, и даже кто-то блеял и мычал, земля содрогалась от взрывов.

Когда он очнулся, то увидел, что в башне народу прибавилось, да и другие живые существа появились. Сюда пришли маленькая согбенная бабка с козой и женщина средних лет с подростком и пегой коровой; да еще у входа устроилась остроухая собака.

– …надо травы накосить, – говорила загорелая сероглазая женщина с черепаховым гребнем в волосах, в обгорелой на рукавах зеленой кофте и в перепачканном сажей светлом платье. – А нечем, – продолжала она растерянно. – Даже ножика нету.

– Я, ма, пойду поищу, – тут же вызвался русочубый подросток в клетчатой рубашке, широких штанах и крепких ботинках.

– Я те пойду! Я те поишшу! – тут же гневно крикнула женщина. – Никшни! Кругом немец рыщет.

И тут Илье ярко вспомнился рассказ Арсения о немце с железными рогами и носом-трубой и с огромными глазами – величиной с окуляры противогаза, каким Сенька и представлял его себе после того, как впервые услышал о гибели своего отца. Этот немец захватил уже большую часть города. Он и обглодал Смоленск до печных труб, выел глазницы, вырвал сердца, выхватил клыками куски кирпичного мяса, залил тротуары липкой кровавой жижей. Конечно, именно такой немец, а не какой-то орел с невиданным размахом крыл.

Правда, на улице Илья видел других немцев… Но они были ненастоящими, настоящий немец – как у Арсения.

…Снова хотелось пить. В башню пришла еще одна женщина с маленькой белобрысой девочкой. Девочка хныкала. Сперва Илья думал, что она плачет по утерянной кукле любимой, но потом сообразил, что по живой сестре. Видимо, уже и неживой.

– Тут не травы, а хоть бы водичкой напоить, – сказала хозяйка коровы.

– Внизу колонка, – откликнулась Галина Степановна.

– А ведра есть? – спросил Илья.

Ведро было одно. И он взял его и отправился на колонку. Спускался по булыжной мостовой улицы Тимирязева. Слева раньше тянулись дома, а теперь – трубы печей. Одни дома сгорели уже давно, другие недавно и даже только этой ночью. Все дышало смрадной гарью и жаром. Да и солнце, клонившееся над куполами собора на Соборной горе, через два оврага отсюда, все так же горячо светило. В воздухе реяли черные и серые хлопья.

Наверное, и Вержавск был так же сожжен поляками и литовцами, он-то весь был деревянный, подумалось Илье. Был сожжен и пропал навсегда. А Смоленску уже не раз приходилось гореть. Но он восставал. Недаром и птицу на его гербе называют фениксом. Ну или гамаюном. Последнее-то точнее. Но ведь Смоленск и как феникс…

Нет, все-таки это было непостижимо и нелепо, его мысли, какие-то наблюдения и мир, по краю которого он шагал, вернее, не мир – а война. А ведь шагал, с пустым ведром, за водой. То за солью, то за водой…

Колонка не работала. Хрюкнула под давлением рычага высунувшейся трубой и засипела, и все.

Илья озадаченно озирался. Куда же идти? Где может быть вода? Отсюда можно было перейти на соседнюю улицу – Зеленый ручей. Может, там? И он так и поступил. Быстро перевалил небольшой гребень и оказался на Зеленом ручье. Но и там колонка не дала ни капли воды.

Тут из ближайшего уцелевшего дома раздался стариковский голос:

– Нету! Всё, хана!

– А где взять? – спросил невидимого жителя Илья. – На Днепре?

– Не слышишь, что тама деется?.. Иди по Красному ручью, под собором ключик.

Точно! Илья и забыл совсем об этом роднике, хотя даже пил однажды из него воду в одну из своих исторических прогулок по улочкам Смоленска.

И он пошел на Красный ручей. Да сразу остановился. Слева, на Армянской улице было много немецких солдат. Лязгая, переезжали с места на место танки с крестами. Все старались держаться за башней Костыревской с участком обсыпающейся с обеих сторон стены, башней, восстановленной в свое время губернатором Хмельницким за баснословную сумму в двести тысяч рублей, что дало повод императору Николаю Первому молвить сыну, что в России только они двое и не воруют.

Один танк переехал на другое место и выстрелил по другому берегу. То же сделал и второй танк. Оттуда ударил пулемет, а потом заныла летящая мина, вторая, третья. Они взрывались вокруг стены и башни.

Илья нагнул голову и побежал по Красному ручью, хотя это было глупо. В воздухе свистели пули.

Отдышался он за кирпичным домом, точнее, это был кирпично-деревянный дом, но второй, деревянный этаж напрочь сгорел. Справа возвышалась Соборная гора. Илья видел стены, круглые громадные окна и купола собора.

Внезапно из дома вышли немцы, двое автоматчиков и сухощавый офицер в запыленном кителе. Офицер смотрел на него. Один из автоматчиков что-то спросил у офицера. Тот, махнув рукой, бросил:

– Geht!.. – Немного помешкав, внезапно добавил по-русски: – Идийте.

Илья, ничего не отвечая, пошел дальше, по булыжной мостовой вдоль старой трех-четырехметровой кирпичной стены, построенной на деньги Екатерины Второй, бывавшей в Смоленске дважды. Дома под горой уцелели. Улочка уводила выше, к улице Большой Советской, и Илья понял, что надо было идти по улице, проходившей ниже, – на нее он и спустился. В садах за заборами мелькали немецкие каски. Непонятно было, оставались ли в этих домах их хозяева. Теперь-то можно было не опасаться немецкой бомбежки, но зато из-за Днепра мог прилететь роковой снаряд Красной Армии.

Илья наконец добрался до родника. Он назывался по имени смоленского святого монаха двенадцатого-тринадцатого веков – Авраамиевым. Из песчано-глиняной чаши пила воду трясогузка. Илья остановился и ждал, пока она напьется и улетит. Но трясогузка и не думала улетать, все бегала над прозрачной водой, помахивая длинным хвостом, иногда быстро нагибала головку и касалась клювом воды. Илья уже больше не мог терпеть и шагнул к роднику, трясогузка взлетела. Он снял очки, положил их на камень и подставил ковш ладоней под струю, вытекавшую из трубы, вделанной в землю, и плеснул водой в лицо. Она была вдохновенно холодна. Илья хорошенько умылся, а потом начал хлебать эту воду, выбегающую из тайной глуби земли. И тоска жгутом провернулась в его сердце, и все дела людей на поверхности этой земли показались безумными. Разве это им нужно? Разрушать и убивать? Неволить и пытать друг друга? Тогда как земля и небо полны какой-то несказанной тайны, и только в познании этой тайны есть радость и смысл. И этому можно посвятить всю свою жизнь – следованию за тайной. Как он в детстве искал этот жемчуг, потом – Вержавск…

Он уже прожил на белом свете больше двадцати лет, а все так и не добрался до Вержавска. Рядом же этот Вержавск был… Вниз по Каспле, потом вверх по Гобзе, всего-то километров… ну шестьдесят. Или на велосипеде… Да на машине, хоть и круг дать, через Слободу, в которой на озере Сапшо жил Пржевальский, но все равно быстрее получится.

Но вот – теперь Вержавск уже несказанно далеко.

35

Подумав, что одного ведра воды будет недостаточно, Илья пошел в ближайшие уцелевшие дома, постучал в одну дверь, ему никто не ответил, потом в другую, пошел уже прочь, как вдруг позади дверь со скрипом раскрылась, он обернулся и увидел в щели между дверью и косяком девичье лицо.

– Вам чего, дяденька? – спросила девочка-подросток.

– Ведро ищу. Мы там в башне сидим… люди, коза, корова. Одно ведро у меня есть. Для воды. Но этого мало. А идти сюда далеко и опасно.

– А немцы ушли?

Илья смотрел на девчонку. Значит, она ему открыла, подглядев, что вроде свой, и решила узнать про немцев. Да куда ж они так быстро денутся?

– Нет, – ответил он и пошел дальше.

Но девочка его окликнула.

– Дядя!

Он оглянулся снова. Девочка замялась.

– Возьмите ведро.

Илья вернулся к крыльцу.

– Входите.

– Нет, я обожду, – сказал он, но, оглянувшись, подумал, что лучше все-таки не маячить здесь, и вошел в сени.

В сумраке он озирался. На стенах висела какая-то рабочая одежда. На полках стояли пустые банки, коробки. В углу разглядел алюминиевый большой бидон, в какой обычно в деревне набирали молоко на дойке.

Девочка принесла ведро.

– Вот такой бы бидон, – проговорил Илья, показывая в угол. – Всем воды хватило бы, и людям, и животным.

Девочка легко согласилась:

– Берите.

– Да как же?.. Хм, я, конечно, потом постараюсь вернуть… Но ведь у меня сил не хватит тащить, тем более в горку.

– А у дедушки тоже силенок бы не хватило, – тут же ответила она. – Да он смастерил тачку.

И она показала на прислоненную к стене самодельную тележку с маленькими колесами.

Илья поправил очки.

– А где же сам дедушка?

– Не знаю! – воскликнула девочка с отчаянием. – Ни мамы, ни дедушки! Дедушка как ушел еще вчера наверх за хлебом, так и не вернулся. А мама еще раньше пропала.

– Так ты здесь одна?

– Нет, Барсик где-то прячется и Борька в хлеву.

– А соседи?

– Заперто, ушли. Тут так все взрывалось… ужас! Дома горели.

– Ну может, дедушка все-таки вернется, – ободрил ее Илья.

– Дяденька… можно я с вами? В башню? – попросилась она.

– В башню?.. Да там и спать не на чем. И есть нечего. Даже воды нет.

– Ну и что, ну и что, дяденька! Я так… как-нибудь. Дом запру и пойду. Сала возьму, картошки.

– А поросенок?

– Я его уже поила и кормила. А Барсик и сам напьется и мышей половит.

– Ладно, собирайся пока я воды наберу, – сказал Илья.

И девочка, неестественно хохотнув, побежала в дом. А Илья взял бидон, и тележку, заодно уж и ведро и вернулся с гремящей повозкой на родник и набрал холодной и чистой воды. Возле забора его уже поджидала девочка с мешком. Илья взглянул в ее ясные, голубые, резкие глаза. Она надела белую беретку, куртку, юбку, сандалии.

– Ты бы штаны какие надела, – посоветовал Илья. – Ночью будет холодно.

– Я с собой взяла, – тут же сообщила она. – И козье одеяло.

– Надо было написать что-то, – сказал Илья. – Дедушка придет и станет волноваться. Или мама.

Девочка насупилась и отрицательно покачала головой.

– А если немцы прочитают? – тихо спросила она.

– Ну пошли.

И они пошли по улице Красный ручей. Илья тащил тележку за веревку, а девочка сзади придерживала ведра.

– Не везите так шибко! – остерегла она. – Вода расплескивается.

– Тебя как звать? – спросил Илья.

– Ира.

– Угу… А меня Илья.

– А по отчеству?

Илья усмехнулся. Но ответил.

– А вы учитель, Илья Прохорович?

– Нет. Я музейный работник. Сотрудник исторического музея. Знаешь, в Иоанна Богослова музей? И библиотека. Вот там…

Возле того дома со сгоревшим верхом снова были немцы. Они громко говорили, а, увидев Илью с девочкой, примолкли. У всех были запыленные лица, белесые губы, сверкающие глаза. По курткам расплывались пятна соли. Одни коренастый немец поднял властно руку с закатанным по локоть рукавом.

– Halt! – приказал он зычно.

Илья и девочка остановились. Немец, сдвинув автомат на спину, подошел к тележке, заглянул в ведра, потом жестом велел открыть бидон. Илья повиновался. Немец и туда заглянул. Потом присел на корточки у ведра и стал пить. Второе ведро взяли другие солдаты.

Илья слушал, как громко булькает вода смоленского Авраамиева родника в горле у солдат, и думал, стоило ли им затевать такую бурю, чтобы просто испить этой глубинной воды. Они могли прибыть сюда паломниками, пешком или на велосипедах, это было бы и трудно, и интересно.

Немцы переговаривались, посматривая на Илью и девочку. Напившись, они отдувались… Тот коренастый немец жестом велел поставить на землю второе ведро. Потом указал на бидон.

– Илья Прохорович, чего это они, а? – растерянно спрашивала Ира, глядя снизу на немцев.

Русые ее косицы покачивались.

– Но у нас нет там воды, – сказал Илья. – Вассер, – вспомнил он немецкий, которому учился в школе и в институте не очень хорошо. – Найн вассер. – И он показал на далекую башню.

Немцы туда посмотрели.

– Kein Wasser? – спросил тот немец.

– Найн, найн, – подтвердил Илья.

– Aber solange es Leben gibt, gibt es Hoffnung, – ответил немец.

Илья не понимал…

– Но пока есть щизнь и надещда, – раздался голос.

Илья и девочка посмотрели на вышедшего к ним сухощавого офицера.

– Эта фаша дощь? – спросил он, указывая на Иру.

Илья замялся и кивнул.

– Hübsches Mädchen. Красивая дефачка, – проговорил офицер.

Из-за реки со свистом пронесся снаряд и ударил по склону Соборной горы. Илья пригнул голову и присел, девочка вообще села на корточки и накрыла голову руками. Немцы дружно засмеялись.

– А теперь вам лучше verschwindet jetzt, – сказал офицер. – Убирайться отсюда.

– Но у нас нет воды… там, в башне, – проговорил Илья.

– Вы не понимайте?

– Пошли, пошли, – проговорила Ира и потянула Илью за рукав.

Она подобрала упавшую веревку и потянула тележку за собой. Тележка загрохотала по булыжникам мостовой. Илья последовал за ней.

– Куда ты идешь? – спросил он. – Ира!

– Назад, у нас есть бочка.

– Какая бочка?

– Деревянная. Для засолки огурцов. Но огурцы все давно поели.

Илья оглянулся на немцев, они тащили флягу в кирпичный дом со сгоревшим верхним этажом.

Бочка была объемистая, крепкая, в железных обручах. Пахла, конечно, укропом, солью, всякими специями. Вспомнив о корове, Илья спросил, нет ли у них косы или серпа. Резать траву. Коса была, и серп нашелся, правда, ржавый. Илья решил все-таки, что лучше взять серп и брусок, чтобы наточить его. А косу оставил. Кто знает, как отреагируют немцы на это сельское орудие труда.

Илья наполнил бочку, водрузил ее на тележку, и они снова двинулись по Красному ручью.

И снова их остановили возле того же дома, но какие-то другие солдаты. Один из них бесцеремонно скинул крышку с бочки и сунул свой длинный нос в угрях в бочку, ну склонил над бочкой… потянул, сморщился… Но плюнул в сторону. А Илья уже напрягся, ожидая плевка в бочку и не зная, что тогда предпримет.

– Haut ab, verschwindet, los! – гаркнул он.

Последнее слово означало, вспомнил Илья, то ли прочь, то ли пошел. И он потянул за собою тележку. Та грохотала по камням, как целая телега, и Илья ненароком вспомнил, что какой-то древний поэт в Риме писал жалобу на ночные телеги торговцев, и передвижение этих телег, не дававших никому спать, было запрещено…

Когда они приблизились к Зеленому ручью, в воздухе засвистели пули.

– Ирка, беги туда! – крикнул Илья, пригибаясь.

Девочка затопала сандалиями по булыжникам, устремляясь во все лопатки к Зеленому ручью. Илья тоже поспешал. Тележка грохотала, бочка покачивалась, сдвигаясь с одного края на другой. Наконец и он достиг Зеленого ручья, сюда уже не попадали пули из-за Днепра, точнее, они летели много выше и не так страшно пронзали воздух над головой. Илья взглянул на поджидавшую его девочку. У нее лицо раскраснелось, глаза блестели. И снова на него нахлынуло чувство таинственности жизни. Эта девочка и была воплощением нераскрытых тайн.

– Теперь… нам туда, – сказал он, отдышавшись.

И они полезли вверх на гребень, разделяющий улицу Зеленый ручей и улицу Тимирязева. Подъем был довольно крут, и девочка поддерживала бочку сзади. Перевалив через гребень, они оказались на мостовой Тимирязева и загрохотали вверх, вверх, пока не свернули к башне Позднякова.

Воде все обрадовались. Мальчишка уже притащил из ближайшего двора корыто, и туда налили воду и дали корове. Но корова водила большим коричневым носом в розовых пятнах, хлопала длинными ресницами, фыркала и пить не желала.

– Как тот немец! – вспомнила Ира.

Она достала из мешка серп.

– Можно травы ей нарезать.

Мальчишка подошел к ней и взял серп.

– Дай сюда! – воскликнула его мать, отнимая серп. – Я сама уж как-нибудь.

И она вышла из башни. Остальные пили воду. Она хоть и благоухала солениями, но была чистой и холодной. Пила воду и коза, и остроухая собачка.

– А та башня, – сказала согбенная бабка в сером платке, рваной телогрейке и бурках – мягких сапогах из войлока, хотя на улице и стояла жара июльская, – как бочка набита солью. На всю войну хватит.

– Откуда ты знаешь? – спросила Галина Степановна, поводя в ее сторону чуть вздернутым носом.

– Сынок туда и возил. Всё возил и возил… Я прям дивилася, чего соль-то все возишь да возишь, иль к войне у них идет дело? Шофером он у меня робил… пока в солдаты не забрали.

– Я что-то такое слышал, – согласился Петр Ефремович.

– А их-то, начальство, за ту соль и судили, – продолжала бабка.

– Как это? – спросил Петр Ефремович.

– Оченно просто, – отвечала бабка. – Как ужо обвыкли.

– За соль? – спросил Илья, удивляясь этому очередному совпадению.

– За нее, родимую, сольцу, – ответила бабка. – Сынок, Витёк мой, робил у них в потребиловке… Под началом этого… Репинского.

– Там же был Дубровский, – возразил Петр Ефремович.

– Это который?

– Ну председатель потребительской кооперации Запсоюза. В газете сообщали про это дело.

– Нет, Репинский, он над всеми шоферами у них начальствовал, – объяснила бабка. – У него шофера были, машины эти…

– Начальник транспортного отдела, – подал голос Илья.

– Выходит, так, – согласилась бабка. – Витькá свидетелем туда потянули. Я ему – да не ходи, сынок! Упекут! Он: ай, мама, это ж свидетелем. А у них разве разберешь? Счас свидетель, счас уж и арестант. Вот и обвиняли их там, что всё развалили, всю эту потребиловку. Да солью забили церкву Свирскую, Благовещенскую, Воздвиженскую и нашу башню Веселуху-то. А на кой, мол, нам столько соли-то? На кой… Вот оно и вышло: для этого самого. Как война – так соль и пропадает. Так и в ту, германскую войну было. То и счас. И, выходит, тех начальников не судить надо, а награждать. Как пророков древних еврейских… Токо и тех не награждали, а мучили…

– За что же награждать-то? – возразила Галина Степановна. – Соль-то кому досталась?

– Еще неизвестно! – воскликнул подросток.

– А их и не осудили, – сказал Петр Ефремович. – Оправдали. Я читал. Там защитник у них был – не человек, а съезд народных депутатов. Меньшагин, три часа свою речь держал, да так, что зал вскочил с аплодисментами. Это же недавно и было – в марте.

Женщина через час, наверное, вернулась с целым тюком травы.

– Вот, простыни там сыскала, – говорила она, развязывая обгорелые перепачканные простыни и насыпая травы перед коровой.

– Дай жа и моей Милке, – попросила бабка.

Женщина недовольно покосилась на козу, но немного травы дала и ей.

– Дядя Илья Прохорович, – проговорила Ира, – надо было и мне Борьку привести, а?

Илья молчал.

А город всё горел. И после некоторого затишья его снова затрясло от взрывов, пальба на Днепре усилилась. Один из снарядов опять ударил в стену где-то около башни Веселухи, той, в которой и хранилась соль. Бабка перекрестилась.

– А сольцы-то надо бы набрать, – сказала она.

– Там наверняка заперто, – предположила Галина Степановна, шмыгая носом.

– Так что ж… – откликнулась бабка и зыркнула на Илью, на Петра Ефремовича, заправляя выбившиеся волосы под платок. – Есть и у нас мушшины.

– Это уже будет мародерством, – заметил Илья.

– Чего? – не поняла бабка.

– Воровством, – пояснил он.

– И-ии-их, – отозвалась бабка. – А когда немец взломает, это будет-таки по-благородному, ага?

– Наши еще ударят, дадут им жару, – подал голос подросток.

– Отбить эту часть города будет очень трудно, – сказал Петр Ефремович. – Мосты взорваны. И немец здесь укрепился.

– Но они же полезут через Днепр? – не унимался паренек.

– Кто?

– Немцы!.. А наши что, не могут?

Петр Ефремович покачал головой.

– У нас, видно, нет таких сил…

Послышалось тарахтенье моторов. Все примолкли. Подросток осторожно выглянул из башни, хотя мать на него и шикала.

– Мотоциклисты, – сообщил он.

И в этот момент корова протяжно замычала. Хозяйка замахала на нее руками, дернула за веревку, покраснев от натуги и выпучив глаза. Но один мотоцикл заработал на сбавленных оборотах напротив башни. И вскоре в арке появились две фигуры в касках.

– Ja. Und wer bist du? – громко спросил один.

– Das ist ein Kolchos! – откликнулся другой.

Оба засмеялись. Люди в башне молча глядели на них.

– Hier nehmen Sie das Wasser! – воскликнул один.

– Он просит воды, – сказал Илья.

Галина Степановна взяла кружку, зачерпнула из бочки и подошла к немцам. Немец, просивший воды, принял кружку и залпом осушил ее. Показал знаками, что хочет еще. Галина Степановна снова набрала воды и поднесла ему. Он выпил и, утирая губы, кивнул на товарища, мол, и ему. Галина Степановна и второму принесла воды. Но тот, едва поднес кружку к губам – сморщился, быстро взглянул на Галину Степановну, потом на товарища. Брови его ломались, лицо кривилось.

– Ich will nichts von dem Zeugs, – проговорил он.

– Genau genommen ist es Wodka, – со смехом ответил первый и сунул кружку Галине Степановне, расплескав немного воды.

Но другой перехватил кружку и, опрокинув ее, вернул женщине.

– Aber ich bin nicht so der Trinker, also… – проговорил, он, круто поворачиваясь на каблуках и направляясь к арке.

– Danke, verrückte Dame, – сказал тот, что пил, уходя.

Мотоцикл затрещал громче, и его звук стал удаляться.

– Чего они балакали там? – спросила бабка.

– Один не хотел пить гадость, другой пил… Потом что-то про колхоз, – вспоминал с трудом Илья. – И называл вас, Галина Степановна, кажется, сумасшедшей…

– Тьфу! – плюнула бабка. – Сам-то он хадость. А вода ведь из святой крынички.

Так называли сказки бабы Марты из Горбунов, тут же вспомнил Илья: крынички.

– …А мог бы просто дать очередь… – проговорил задумчиво Петр Ефремович. – Ты, баба, язык-то за зубами держи, среди них есть и понимающие.

– Да, нам сегодня такой попался, – подтвердил Илья.

– А у мене уж и зубов-то нема! – откликнулась бабка.

36

Ночь пришла снова теплая. Стрельба поздно вечером поутихла, наверное, сражающиеся отдыхали и ужинали. В башню еще заглядывали немцы. Подросток, все-таки умудрившийся ускользнуть от пригляда строгой матери, рассказал, что по всей стене стоят немцы и что они затащили наверх пулеметы и подняли минометы. Все думали, что сейчас их отсюда и выгонят. Но нет. Немцы больше не обращали на них внимания. Иногда доносились их голоса.

Что ж, когда-то эту же стену взялись охранять поляки с литовцами, а русские под началом воеводы Шеина держали город в осаде, били по стенам из пушек, а один участок и подорвали, – он называется сейчас Шеинов бастион, потому что поляки пролом заделали землей.

Все как будто повторяется. Запад снова ломает Русь. Города покоряются в конце концов, а леса – нет. Оковский лес, лес трех рек, никто так и не смог полонить. И при Сигизмунде Третьем из высокого и таинственного родника истекали эти великие реки, а по сути, одна речь – русская. И при Наполеоне. А речи ничего не сделалось. Малый срок? А Смоленск полтораста лет был польско-литовским. Юрий Крижанич – сербский… или хорватский? – ученый муж, приехав в Смоленск в середине семнадцатого века, услышал на его улицах только польскую и литовскую речь, да еще и латынь.

…И все равно речь вернулась, да и как же иначе, если стопы его, города, омывает Днепр. Днепр – река славянская. Как и Волга, и Западная Двина. Такова и речь этой земли.

Смогут ли новые рыцари Запада сковать эту речь?

Илье пришел на ум известный исторический анекдот про Ксеркса, который высек море. Море секли плетьми и бросали в него цепи. И даже отрубленные головы надсмотрщиков, которые якобы были виновны в том, что буря разметала понтонные мосты, погубив многих персов.

По сути, любой властитель, задумавший поработить тот или иной народ, – безумец, который пытается высечь море и надеть на него цепи.

Но сила немцев велика. Это чувствовалось во всем. Даже в том, как выглядели солдаты вермахта.

Илья не знал, что будет дальше.

Он устроился на ночь уже не на досках, а на кусках обгоревшего шифера и толя, притащенных с пожарищ. Свои доски он уступил девочке. Рядом с ней пристроился и подросток, звали его Алешкой. И остальные кое-как улеглись. Все, кроме бабки. Она спать не хотела, сидела у входа маленьким согбенным стражем, что-то бормотала себе под нос.

В башне пахло дымом, коровой, сопревшей травой. В общем, обычные деревенские запахи. Но с улицы наносило резкими запахами гари, пороха, ядовитыми и катастрофическими.

И никто в башне не мог уснуть. Тем более что ночью стрельба возобновилась, полетели снаряды. Правда, немцы на стене пока не стреляли. Бой разгорался на Днепре.

Илья ворочался на своей лежанке, вставал, пил воду из бочки, пахнущей огурцами, и чесноком с перцем, и смородинным листом, снова ложился.

Ему вспоминался стих про одного грека, поэта… То есть сам грек этот стих и написал – о том, что он устал воевать, и, хотя в копье его замешены хлеб и вино, он лишь стоит и смотрит, опершись на это копье. Как его звали? Архилох или Алкей… Он бросил свой щит и убежал с поля боя, да. И потом не постеснялся об этом поведать в стихах. Архилох. Илья уже точно вспомнил. И еще одну подробность: спартанцы прогнали его прочь за этот стих. Да, об этом сообщил Плутарх, так и есть. Два с половиной тысячелетия отсюда до него.

Как странно выглядит все, что произошло в те далекие времена. Как будто люди были другими: выше, сильнее… А на самом деле греки, например, вряд ли они отличались от современных, от того же носатого и чернявого Борьки Желны. Но все кажутся мраморноволосыми и мускулистыми гигантами.

Под утро Илья очнулся, выбрался из башни. Люди в башне как будто все же забылись сном. Кто-то посапывал, Петр Ефремович храпел. Шумно вздыхала корова.

Илья озирался. Справа, ниже Соборной горы, вспыхивали догоравшие дома. Темноту пронзали очереди. Перестрелка шла на Днепре.

И с запада нарастал гул. Летели самолеты. Возможно, они и разбудили его.

Самолеты приближались.

Вот они, потомки Отто Лилиенталя!

Илья оглянулся на стену. Немцев видно не было. Наверное, они где-то скрылись, оставив часовых. И вскоре он разглядел прислонившуюся к зубцу башни фигуру.

И в следующий миг кто-то крикнул:

– Halt!

Илья обернулся. Чуть ниже, на улице Тимирязева стояли два немца в касках, с винтовками за спиной.

«Черт дернул меня выйти», – подумал Илья, еще мешкая в надежде на что-то. Но немец поднял винтовку и, может, клацнул затвором, да этого уже не было слышно в гуле самолетов, летевших над городом. Пришлось подчиниться.

Илья подошел. Окликнувший его солдат держал винтовку наперевес.

– Ja, wer will das wissen? – спросил он.

Кажется, спрашивал, кто Илья есть. И вдруг ему захотелось ответить: Архилох. Или – Сновид.

– Ich… – вспоминал Илья, – Ich… Einwohner… der… der Stadt…

Мол, я – житель города.

В это время самолеты начали сбрасывать бомбы за Днепром. Оба немца посмотрели в ту сторону.

Один из самолетов, отставший от основной группы, шел правее собора… он летел уже над оврагом, по которому проходила улица Зеленый ручей. И первую бомбу он сбросил прямо на Зеленый ручей. Немцы оглянулись.

– Mann! Was hat er denn bloß vor?! – воскликнул один.

Черта поминает, сообразил Илья.

А самолет неумолимо приближался, и следующая бомба уже с воем неслась прямо на крепость.

– Mann!..

Оба немца кинулись вниз по улице. Илья – за ними. Они резко свернули к обочине и рухнули плашмя в сточную канавку. Илья тоже. И бомба упала все же ниже улицы Тимирязева, но другая – в крепость, и земля качнулась. Самолет прошел дальше, Илья быстро встал и сразу увидел проломленную кровлю башни Позднякова. Из башни, из ее бойниц, из арки врат валила пыль с гнусным ядовитым дымом. Высоким лютым голосом – не ревела, а трубила корова.

Илья пошел к башне, не обращая внимания на окрик «Halt!».

И тогда раздался выстрел, пуля вжикнула как-то потешно и глупо над головой. Илья оглянулся. Немец подбежал к нему, переворачивая винтовку.

– Noch einen Schritt und du bist tot! – крикнул он ему в лицо.

Что-то про труп и шаг, успел сообразить Илья, прежде чем согнулся от удара прикладом в грудь.

Солдат ткнул его дулом в спину.

– Los!

Илья двинулся вниз по улице, пытаясь посмотреть, что там происходит в башне Позднякова с ревевшей коровой. Но немец снова замахивался прикладом, повторяя свое:

– Los! Los! Los!

Голос его звучал почти истерически.

Кажется, немцам хотелось быстрее уйти от ревущей башни. Может, им, как и Илье, мерещилось, что это уже и не корова ревет, а женщина. Илью мутило.

Вдруг раздался выстрел, и корова смолкла.

Немец сплюнул.

– Endlich!

Значит, из ниши подошвенного боя в стене, пришел кто-то в башню, там, в нише этой, сидели двое пулеметчиков, слева от Поздняковой… И им было наплевать, что рядом в башне сидят жители. А эти двое зачем-то схватили Илью.

Но… так он и остался жив?..

Илья не хотел думать, что стало с теми, кто спал или уже и не спал, конечно, в башне.

Они дошагали до двухэтажного каменного дома в конце улицы Тимирязева, в котором еще в прошлом веке находился полицейский участок. В подъезде у деревянной лестницы солдат что-то прокричал. Из глубины ему ответили. Вскоре ступени заскрипели, спускался кто-то… Это был офицер или сержант, он прошел по коридору, отомкнул одну дверь.

– Komm her!

И Илья почувствовал резкий тычок дулом в спину, прошел в темноте к раскрытой двери.

– Los! – воскликнул сержант или офицер, толкнул Илью и захлопнул дверь.

В комнате было совсем темно. Илья стоял, прислушиваясь к голосам за дверью. Они удалялись.

Илья сглотнул, вытянул руку, нащупал шершавую стену, сделал шаг.

– Да ты там где-нибудь и садись, – раздался спокойный голос.

Илья перевел дух. Еще постоял и опустился осторожно на пол, прислонился к стене.

– Где это бомбили? – послышался другой голос.

Илья не отвечал.

– Слышь? Где, говорю, бомбили?

Илья молчал.

– Глушеный? Немой?

Но Илья просто не мог говорить. Он боялся, что его сейчас вывернет наизнанку. Он сидел, сцепив руки на коленях, обливаясь потом и тяжело дыша.

– Случаем не ранен?

Его била дрожь.

Темнота молчала. Потом вновь раздался голос:

– Покурить бы… Нету у тебя? Эй!.. Да ты кто?

Илья не знал, спал ли он или так и сидел, слушая шорохи, звуки стрельбы и трясясь, но не от холода, на самом деле было тепло, даже под утро. И уже светало. В комнате можно было различить четверых людей. Они лежали на полу. Кто-то спал. В круглые дырки в окне проникал свет. Окно было забито чем-то, куском чего-то… наверное, это был лист железа. И его в нескольких местах продырявили, вероятно, пули.

– Ссать уже хочется, – сказал кто-то.

– Да и поссы, – откликнулся другой.

Тут Илья и вправду почуял запах мочи.

– Товарищи, ну нельзя же так. Мы же не в стойле каком-то, – раздраженно сказал третий. – Я, например, терплю.

– Ага… а у меня из ушей сейчас польется. Они же не выводят, суки. А снова по уху получить прикладом – это уж дудки.

И говоривший, кряхтя, встал, перешагнул через лежавшего слева, встал в угол и зажурчал.

– Они этого от нас и ждут, – проговорил тот же недовольный человек.

– Чего? – переспросил мочившийся со вздохом облегчения.

– Проявлений животной природы.

– У них, что ли, оно не проявляется?

Помочившийся застегнул ширинку и вернулся на свое место, но не лег, а приник к одной дырке в железном листе.

Зашевелился третий.

– Ну чего там?

– Танк стоит за башней… Эти ходят…

– Ночью бомбили. Когда нового привели. Эй, вы спите?

Илья поднял голову.

– Где бомбили?

Илья кивнул куда-то.

– Авраамиевскую церковь?

– Башню…

– Какую?

– Позднякова…

Илья слышал свой голос и не верил ему. Голос был абсолютно чужой.

– Но там же уже эти? По своим, что ли, били?

Илья не отвечал, сжав губы и вперившись в дырки в окне. Снаружи как будто кто-то приник к железу и смотрел в упор на него. Две светлые дырки глаз сверлили его.

И эти глаза были нечеловеческими.

37

В день прихода немцев село будто вымерло. Стало странно тихо. Даже собаки перестали брехать и птицы петь, хотя день стоял солнечный, июльский, синенебый, высокий. И ведь даже ласточки не реяли, как обычно бывало, над куполами краснокирпичной Казанской.

Аня только что поправилась, но не спешила на работу, уже второй день, как в больнице никого не было вообще. Все больные выздоровели внезапно.

Нет, конечно, нет. Нет. Но знали, что немцы уже захватили Демидов и движутся сюда, в Касплю. Тринадцатого июля они вошли в Демидов. И больничные палаты быстро пустели. Как и дома в селе. Люди уже давно покидали свои гнезда, будто обезумевшие птицы, – не ко времени, в разгар лета. Уезжали на подводах, нагруженных скарбом, уходили пешком, неся за плечами совсем малых детей и таща за собой санки с поклажей или маленькие тележки для перевозки бидонов с водой, гоня впереди свои маленькие стада коз, овец, коров. Птицу не погонишь, и ее били, наскоро коптили, солили, укладывали в мешки и ящики. Но продвигались эти беженцы медленно, то и дело сходя на обочину, чтобы пропустить транспорт отступающей Красной Армии.

– Как же так!.. Они уходят, уходят, – говорила враз осунувшаяся за эти дни и постаревшая мама, и серые ее глаза на загорелом худом лице, волновались, как воды озера Каспли в ненастный день. – День и ночь идут и идут… Я видела, как шофер сигналил телеге… А в телегу впрягся Дёмка. Лошади-то нету давным-давно. Колхознику уже и нельзя. Да он бы ее и пропил… Как еще телегу не пропил. Хотя это и не его, а дочки. И барахло дочкино. Своего у него уж ничего и нету. И как шоферику молодому то надоело, он и протаранил телегу, враз колесо подломилось, и вся телега завалилась на обочину и опрокинулась. Дёмка давай кричать, махать кулаками. А что толку-то. Это тебе не партийное собрание твоей ячейки.

– И что он? – спросила слабым, изменившимся за время болезни голосом Аня.

– Собирали шмотки с дочкой и отпрысками да и поворачивали назад, куда на себе столько тащить.

– Остались?

– Ну да…

– Нам бы тоже уходить надо, мама…

– Ты еще слабая. Пот, вон, прошибает, коли чуть пройдешь и что-то сделаешь. Да и куда идти? Думаешь, в Смоленске нас ждут? И оттуда люди тоже бегут. Крепость уж не защита… Нет, мы останемся и, с Божьей помощью, переждем напасть. – Она привычно осенила себя крестным знамением. – Родитель твой, чай, не коммунист, не командир. Сам пострадавший. Немцы хоть и католики, но все же христиане. Дядя Нестор, – рассказывала она дальше, – в ту войну был у них в плену. В лагере… В Восточной Пруссии. В Алленштейне. Это недалеко от Кёнигсберга. Там подружился с музыкантом Игнацем… Конечно, звал его Игнатом.

– На чем он играл?

– На скрипке. Но умел и на органе. И, между прочим, на органе он поиграл в Смоленске.

– Как?

– Как? Как… Да вот так и поиграл. Дядя Нестор пригласил его, и тот приехал, несмотря на известные трудности. В двадцать втором году. Колокола с костела сняли уже, но ксендз Жолнерович еще служил. И, узнав, что пришедший издалека в костел гость не только католик, помогавший плененному земляку, но и музыкант, он позволил ему играть.

– Ты его видела?

Мама покачала головой.

– Нет, мы уже приехали в это село…

Помолчали.

– А теперь, – вдруг проговорила Аня, – этот Игнац уже осматривает Духовскую и Успенскую на Гобзе, в Демидове…

Мама нахмурилась, повела глазами на дочь, но внезапно посветлела лицом и сказала:

– А вот это было бы и хорошо. Только уже не возьмут его в строй.

– Отца Арсения взяли. В ту войну.

– Сенькиного? – переспросила мама. – Сколько ему было?

– Не помню точно, но… наверное, пятьдесят.

– Гм… Игнацу-то много больше. Я думаю, нам бояться нечего, – проговорила мама.

– Но… они же поработители.

Мама взглянула на нее, изогнув, по своему обычаю, одну тонкую бровь. Синяя жилка на ее виске вздрогнула.

– Неизвестно.

Аня во все глаза глядела на маму.

– Неизвестно еще, – повторила та тише и покосилась на окно.

– Мама…

– Да, – сказала мама и прихлопнула ладонью по столу. – Разве они поработили нашего батюшку? Они вынудили его стать расстригой? Они угнали его на строительство какой-то дороги? Как будто в египетский плен. Они навязали всем этот собачий коммунизм?.. Будьте, как собаки, крутитесь, барахтайтесь в своре, дворняжки. А как заметили существо благородных кровей – ату его, ату, рвите на части. Благородных кровей или помыслов. Таковы новые заповеди. И еще: отрекись от родителей, будь голытьбой безродной.

Аня вздохнула.

– Что вздыхаешь? Или ненароком летчика своего припомнила? – тут же резко спросила мама.

– Да уж… эти речи не по нем.

– Да и не по другому твоему дружку.

– Нет… как раз…

– Что?

– Илья сильно переменился.

– Да ну?

Аня кивнула. Ореховые ее глаза за время болезни стали темнее, больше и печальнее.

– Что же это такое с ним случилось? – с любопытством спросила мама.

Аня пожала плечами.

– Наверное, его смоленские друзья так считают.

– Как?

Аня помолчала и ответила:

– Как ты.

Мама снова посветлела лицом и возвела глаза на икону. День назад она повесила икону Спиридона Тримифунтского вместо картины с боярыней Морозовой. Святого этого в доме Исачкиных почитали особо из-за одного случая.

Как-то отец Роман простудился и потерял голос, просто сипел и всё. Лечили его медом, водкой. Даже к бабе Марте Берёсте обратились, ну не как к знахарке, а как к знатоку трав. И та дала разных трав, наказала, как делать настой и пить. Но мало помогло.

А помог монах, что добирался из Смоленска до пустыни Ордынки. Он посоветовал читать акафист Спиридону Тримифунтскому да ему же и молитву творить: «О преблаженне святителю Спиридоне! Умоли благосердие Человеколюбца Бога, да не осудит нас по беззакониям нашим…» – и так далее. А был как раз день Спиридона, двадцать пятое декабря, Спиридонов поворот. И батюшка Роман отправился в церковь и там читал акафист поздно вечером, сипел, шептал… А наутро голос и полностью к нему вернулся. Все подумали, что дело в солнцевороте, который и называют издавна на Руси Спиридоновым поворотом. Солнцеворот и случился в горле батюшки. Но монах тот, отец Варлаам, объяснил, что дело тут в другом. Был такой случай у Спиридона. Пришел он в одно греческое село – а родился он и жил на Кипре – и попал на службу в храме, да тамошний диакон вел службу медленно, любуясь собой, гласом своим, а Спиридон просил его не затягивать, но тот продолжал, и тут архипастырь воскликнул: «Умолкни, творец ослушания!» И напала на диакона немота. Потом друзья и родные этого диакона молили Спиридона о прощении, приходя к нему, и сам тот диакон припадал к стопам архипастыря. И Спиридон смилостивился. Голос вернулся. Правда, не такой красивый – дабы не возносился его обладатель впредь. Он даже заикался, тот диакон.

Монах отправился дальше, в свою Ордынку в далеком крае в самой глубине Оковского леса. А батюшка Роман качал головой, дивясь прозорливости монаха. Ведь и в нем, в Романе Марковиче, было тщеславие, и он любил свой голос. Об этом он толковал с матушкой Пелагией.

…Но ведь действительно голос отца хорош, бархатный баритон, думала Аня. И если таков же был голос того диакона с острова, люди, наверное, любили его слушать? Касплянцы с удовольствием внимали пению отца Романа. Ане тоже нравилось. Тут она недоумевала, но ничего не говорила ни отцу, ни матери.

А голос отца был прежним, не то что у того островитянина. Значит, он не заслужил столь суровой кары, как кипрский диакон?.. Но позже и вовсе петь перестал: снял рясу. То есть так и утратил, по сути, голос?

Свое заключение он и считал карой за оставление служения.

…И матушка Пелагия молилась за него перед Спиридоном Тримифунтским.

– Значит, вразумление многим дается, – сказала матушка. – И чудеса сотворяются.

Аня хотела, по слабости еще телесной, все выложить матери про спор на Гобзе и про разрыв двух закадычных друзей, но удержалась. Случай этот вызвал бы у матери еще больше симпатий к Илье, но – не к Сеньке. Сеньку она и так не любила. И в разладе внука и деда была на стороне Дюрги. Дюргу-то она уважала. И даже молилась за него и Устинью, когда они пропали. Арсений взял слово с Ани и Ильи, что о плавании деда и бабки они никому не расскажут. Но Аня в горячечном бреду проболталась. Как это произошло, ей самой трудно было понять. Пожалуй, все дело было в фамилии деда и бабки – Жарковские, в прозвище их деревенском: Жарки. Мучаясь от невыносимого жара, она и упрекала их, Жарков, уплывших к морю и прохладе, а ей оставивших жар. И в ее сознании этот жар восходил багровым шаром.

Мама потом допыталась, про какое это море и плавание дочь говорила.

Она была поражена.

И снова возносила молитвы за этих чужих стариков, обращаясь к святителю Спиридону, ведь он был великим помощником странствующим и бедствующим.

– Видишь, как собачье-то учение всех поразогнало: старики к морю, внук во тьму подземную…

– Но сейчас-то он в небе летает, – тут же возразила Аня.

Но матери это вообще не по душе было, то, что люди пошли на штурм неба, тогда как воздух сотворен для птиц да ангелов.

Ну это Аня не могла уже принять и вечно спорила с матерью. Когда-то у людей и обезболивающего не было, а они создали его, разве это плохо? Или прививку от бешенства получил Пастер взамен болезненного и абсолютно бессмысленного прижигания укуса раскаленным железом. Человек создан созидающим, он и созидает.

– Или разрушает, – сказала мама. – И с неба это делать лучше.

Немецкие самолеты появились уже на третий день после объявления войны, то есть – в среду… Хотя Аня и плохо помнит этот день, она как раз погружалась в жар. Но в памяти запечатлелось сказанное матерью, тут же вышедшей из дому, а потом вернувшейся:

– Казни египетские.

Самолеты ушли на Смоленск.

Но еще через три дня они вернулись и закружили прямо над Касплей, потом взяли чуть в сторону, там, в трех километрах от села была МТС – машинно-тракторная станция с комбайнами, косилками, тракторами и укорененными в земле цистернами с соляркой и мазутом. Бомбы полетели на МТС, и вскоре над Касплей встал черный дракон густого дыма. Маме рассказывал об этом зашедший проведать Аню Станислав Маркелыч, ротный фельдшер с вислыми моржовыми седыми усами, сражавшийся с немцем в прошлую войну, то есть – лечивший наших солдат.

Покашливая, он рассуждал о том, что раз немец бомбит сельскохозяйственные орудия, то планы у него варварские.

Через несколько дней выступал по радио Сталин, и мама сидела за столом и слушала, хорошо все было слышно и Ане, лежавшей на кровати в комнате.

«При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего, – глухим прокуренным и каким-то затравленным голосом говорил Сталин. – Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

Здесь мама не выдержала:

– Как это?!

Потом, после того как Сталин закончил свое выступление призывом: «Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!», мама Пелагия молвила горестно:

– Ни защитить нас не смог, ни эвакуировать, так и хлеб велит жечь. А что же мы?

– Мам, давай уйдем… – снова предлагала Аня.

– Да тебя мотает от стенки к стенке, – отвечала матушка Пелагия.

Через Касплю всё тянулись войска Красной Армии. С большака долетал рокот техники, ржание лошадей, крики. Иногда в небе гудели самолеты – немецкие, советских нигде не было и в помине, и начиналась бомбежка. Они бомбили большак и войска, бомбили уже и Касплю. Жители прятались в вырытых окопчиках. Аня с мамой выходили на это время из дома и скрывались в погребе, что был устроен в саду, в земляном бугре. Но более всего матушка Пелагия уповала на молитву.

Наконец отступающие взорвали мост через реку.

И наступило затишье.

На следующий день мама пришла бледная, растерянная. Она долго молилась…

Аня, вставшая, чтобы немного пройтись, как ей велел Станислав Маркелыч, чтобы легкие вентилировались, смотрела на нее и ждала. Пелагия повернула к ней худое лицо.

– Ты слышишь?

Аня прислушалась. Действительно, что-то в селе происходило, доносился какой-то ор.

– Они все грабят, – сказала мама.

– Кто? – не поняла Аня, решив, что уже пришли немцы.

– Наши.

– Солдаты?

– Да нет же, селяне.

Райисполком, райвоенкомат, райком комсомола не работали, администрация покинула село, милиция тоже исчезла. Войска прошли, и касплянцы начали ломать двери и бить окна в районном универмаге, магазинах, столовой, аптеке.

– Они тащат всё, – говорила мама, – рвут, ломают, хватают посуду, лопаты, косы, ботинки, пальто, крупу, сахар, муку… Дерутся. Там все усыпано стеклами и крупами, бумажками… Вот он, Содом и Гоморра ихняя, красная… И немецкая напасть – то возмездие за все, дочка.

И она читала вслух «Откровение Иоанна Богослова»: «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?..»

Звучало это теперь по-особенному. И Аня невольно все вспоминала летную книжку Арсения, – наверняка он ведет ее и сейчас… Где он? В небе или на земле? Сам как ангел… то ли жизни… то ли смерти…

«И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели».

В глазах Ани стояли слезы. Ей мерещилось лицо батюшки Романа. От него давно не было вестей, и они не знали, жив ли, мертв ли батюшка. И что теперь с ним будет там, на дороге?

«И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.

И я видел семь Ангелов, которые стояли пред Богом; и дано им семь труб.

И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу…»

Да, безмолвие и сделалось в тот день, когда в село вошли немцы.

38

– Они уже здесь, матушка Пелагия.

Это был хрипловатый прокуренный голос Станислава Маркелыча. Аня сразу сообразила, о ком речь. Ротный фельдшер, служивший в Варшаве, упорно так называл маму, хотя она уже и пеняла ему за это, мол, какая же теперь она матушка?.. Но старика было не сбить, как взял этот оборот, так и продолжал им пользоваться.

Станислав Маркелыч откашлялся.

– Пришли. Со стороны Рытино. Скоро будут и на нашем берегу. Я их так и увидел. Нет, сперва услышал. Тарахтят мотоциклы, что ли. И точно, гляжу: едут, мелькают каски. Ну-с, каков за это время стал фриц? Остановились на берегу. На меня смотрят. А у меня как раз клюнуло. Хороший судачок. Я его, матушка, вам оставлю.

И точно, в доме уже пахло рыбой, и тиной, и табаком. Станислав Маркелыч был заядлый рыбак.

– Посмотрели, покалякали меж собой про фиш да фишера, то бишь рыбу и меня собственной персоной, и дальше поехали. Не боятся совершенно. Видно, уже осведомлены, что все драпанули.

И точно, в селе не было ни звука выстрела. Каспля сдавалась безмолвно.

– И какие же они, Станислав Маркелыч? – не выдержав, спросила слабым голосом Аня.

– Да всё такие же: вечные крестоносцы. Только боевых коней сменили на тарахтелки. Немец – солдат, так ему на роду написано.

– А нам? – тихо и как бы против воли спросила мама.

Станислав Маркелыч взглянул на нее, приподняв светлые густые брови, чуть кося левым глазом и как бы засматривая за собеседника.

– Нам, матушка?.. – решительно переспросил он, собираясь тут же ответить. – А нам… нам… – Он погладил усы и повторил совсем тихо: – Нам… – И умолк вовсе.

В полдень где-то неподалеку раздались голоса. Ветер нанес немецкую речь, довольно странную, по-московски акающую и по-белорусски цэкающую. С этой речью Аня была, конечно, знакома. В школе только этот язык и можно было изучать, хотя она бы предпочла французский, а еще лучше итальянский, чтобы читать Петрарку. Мама встала у окна, осторожно отвела занавеску. Но никого так и не увидела. Но ясно было, что немцы уже перешли на этот, правый берег реки.

Каспля была занята.

Немцы быстро наладили наплавной мост через реку, и по нему устремились грузовики, подводы, пехота. Танки шли вброд. Они следовали дальше, к Смоленску. Туда же летели и самолеты. Касплю больше не бомбили.

В Каспле немцев оставалось не так и много. Они разместились в зданиях райисполкома и милиции.

Однажды в калитку вошел офицер в ладно сидящем приталенном кителе с орлом и крестом, погонами, белобрысый невысокий, в сверкающих сапогах, перетянутый ремнем, с тяжелой круглой челюстью и горбатым носом, на котором поблескивала дужка очков в круглой оправе, тут же напомнивших Ане кого-то… Илью! Только этот офицер был старше.

Фуражку он нес в руке, похлопывая ею по бедру… Мама перекрестилась и сама пошла навстречу, не дожидаясь, пока он войдет в дом, наказав Ане не высовываться. Аня следила за ними в окно.

Они говорили негромко, но Аня разбирала о чем. Немец указывал в сторону церкви и говорил, что они хотели бы осмотреть храм, но тот закрыт, а кто-то сообщил, что это дом священника. Офицер говорил по-русски. Мама отвечала, что да, он не ошибся, здесь жил священник, но его арестовали и отправили в лагерь. Так что ключей от церкви у них давно нет. Офицер уточнил, за что его арестовали? Мама замялась, начала отвечать сбивчиво, и незнакомец нетерпеливо сам объяснил одной фразой: «За служение?» И маме только и оставалось согласиться. По сути, так и было. Офицер поинтересовался, у кого искать ключи? Но мама этого не знала. Церковь уже закрыли три года назад, и там был клуб, радиоузел, показывали кино…

– Смотреть там уже и нечего, – сказала Пелагия этому человеку. – Вы же видите, главы сбиты, колокольня наполовину разрушена, и внутри иконостас ободрали…

– Когда храм построили? – спрашивал он.

Пелагия отвечала, что в тысяча девятьсот четырнадцатом году стараниями настоятеля Младова. Правда, самого его уже не было в живых, он умер раньше. Но в мечту свою, как говорится, вдохнул жизнь. Деньги на постройку давали касплянцы, а также царь Николай. Протоиерей Младов был и настоятелем и попечителем местного училища, в котором преподавал Закон Божий…

– Всё разграбили? – снова спросил офицер.

– Побили и поломали резных святых, статуи, иконы… Истребили приходскую библиотеку с архивом, а это было… сотня книг, церковные журналы, газеты, церковно-приходская летопись, клировые ведомости, исповедные записи, синодики с середины прошлого века, брачные обыски с начала прошлого века, приходо-расходные книги с начала прошлого века…

– И это уничтожили? Зачем?

Пелагия только вздохнула, но, помолчав, ответила, что часть архива все-таки уцелела благодаря стараниям ее мужа, который служил в этой церкви.

Офицер поблагодарил ее и отправился к стоявшей у церкви машине с открытым верхом. В ней сидели еще трое офицеров. Он переговорил с ними, и машина заурчала, поехала к реке, где был брод. И не успела Пелагия взойти на крыльцо, как воздух сотряс мощный взрыв. Пелагия аж присела… Потом распрямилась, постояла так и, потуже завязав концы платка, спустилась с крыльца и пошла вдоль дома, вытягивая шею… Обеспокоенная Аня тоже вышла из дому, но ей навстречу уже спешила мама. Загорелое ее лицо было бледным.

– Они взорвались.

– Где?

– У брода!

И Пелагия, как курышка, топорщила крыльями руки и уводила дочь в дом.

Вечером они узнали от Станислава Маркелыча, что немцы подорвались на противотанковой мине, поставленной нашими отступавшими бойцами. И это ничего хорошего не сулит. Немцы первой войны все-таки были другими, а эти, по слухам, за действия противника наказывают мирных жителей.

– Не может быть! – ответила мама. – Я разговаривала с одним из них. Он похож на наших офицеров прежних времен.

Станислав Маркелыч кивнул.

– Ничего удивительного. Возможно, это был белогвардеец.

– Да, он отлично говорил по-русски! – воскликнула мама.

– Вот-вот… Но заправляют у них не эти, гм, гусары…

Уже утром откуда-то приехали два крытых грузовика и из них стали выпрыгивать немецкие солдаты с автоматами, подсумками, в касках и с какими-то приспособлениями…

Касплянцы боялись смотреть в их сторону, только мальчишки упрямо глядели во все глаза, стараясь подойти ближе.

В тот же день немцы, надев наушники, с коробками за спиной и металлическими длинными трубами, раздвоенными внизу или заканчивающимися овалами, а иные с простыми палками с железными наконечниками пошли к броду, по дорогам. Они искали мины. И мин насобирали целый воз. Эти мины отвезли за Кукину гору и у болотца все взорвали.

Касплянцы думали, что само небо обрушилось на них.

На месте взрыва образовалась глубокая и обширная яма…

Саперы снова погрузили в машины свои миноискатели, ранцы, сами забрались в кузова да и укатили в сторону Смоленска.

– Они уехали? – спрашивала мама, угощая Станислава Маркелыча чаем с липовым цветом.

Как раз липа и цвела. Пелагия, как обычно, собирала липовый цвет.

Станислав Маркелыч кивал, поглаживая усы, аккуратно пил чай с сушеной сладкой свеклой, хотя Пелагия ему предлагала варенье, но старик спросил, есть ли бета вульгарис, то бишь – свекла? Сущеная свекла к чаю была в любом касплянском доме даже среднего достатка, не говоря уж о бедных домах. И он угадал, Пелагия насыпала в берестяную вазу – сплетенную еще бабой Мартой – темно-вишневого, почти черного цвета толстых червяков навяленной в печке свеклы.

– Да-с, укатили.

Пелагия вопросительно глядела на старика. Он ей кивал, как бы отвечая на вопрос…

– Что ж, – сказал наконец, – война это еще всегда и война слухов, знаете ли. Возможно, потомки тевтонцев… – Он подыскивал слово, подыскивал, даже как будто осматривал с этой целю стол, заглядывал за чашку, за берестяную вазу и не находил. – Возможно… возможно, – бормотал он.

– Да что вы там ищете, Станислав Маркелыч?

Он виновато посмотрел на Пелагию.

– Нет-с, нет, ничего… так, задумался… Кстати, больница снова открывается, Анечка, – проговорил он, оборачиваясь к девушке.

Повисла пауза.

– Пациенты идут, – продолжал фельдшер. – У Таисии библиотекарши почечная колика. Федор из Рытина отравился задохлой рыбой и семью всю перетравил. Притащились зеленые, как лунатики, лежат. У бабы Лукьяновой давление, еле дышит… Ты же Анечка, ты уже вполне здорова?

– Идти работать? – спросила она, удивленно расширяя глаза.

Станислав Маркелыч кивнул и прихлебнул чая. Аня оглянулась на Пелагию и проговорила растерянно:

– Но… как же это?

– Очень обыкновенно, – сказал фельдшер. – Умирать ладишься, говаривала моя мамаша, а хлеб сей. Так ведь, Пелагия Сергеевна?

И мама сказала твердо:

– Да.

Анна пошла в больницу. Больница в Каспле была хорошая, большая, несколько даже корпусов, хоть и деревянных, но просторных, еще и хозяйственные различные постройки. Ничего при бомбежках не пострадало. В больнице было трое или четверо пациентов – русских, а в отдельном корпусе несколько больных и раненых немцев и среди них тот офицер, говоривший у церкви с мамой. Он единственный остался в живых после подрыва у брода. Немцев лечил военный врач Корнелиус Ланг, средних лет мужчина с зачесанными назад русыми волосами и светло-коричневыми глазами.

Больных прибывало. И Станислав Маркелыч позвал нянечкой Пелагию, та, не раздумывая, согласилась. И теперь они вдвоем ходили на работу, мама и дочь. Корнелиус Ланг предложил Ане исполнять обязанности медсестры и в немецком корпусе. Говорил он только по-немецки, но кое-что понимал Станислав Маркелыч и еще помогал с переводом тот офицер. Он оказался рижским немцем по имени Пален Хупель, или Павел, как он просил его запросто называть.

Аня не знала точно, предложил ли ей Ланг или приказал… Несколько растерявшись, она ответила согласием.

Но вообще немцы только приказывали.

В здании райисполкома они устроили свою комендатуру. Комендантом стал рослый майор с несколько одутловатым лицом. Дома вокруг комендатуры заняли солдаты и офицеры, выгнав тех из жителей, которые не бросили свое жилье или уже успели одуматься на большаке или на каких-то других лесных и полевых дорогах, по которым они тащились со своим скарбом, и вернулись. Дом, где раньше находился райвоенкомат, был отдан полевой жандармерии, вылавливавшей дезертиров, но не только. По сути, это была полиция, или милиция. Но была и полиция из парней и мужиков села и окрестных деревень, ее на удивление быстро собрали, вооружили винтовками, велели нескольким парням из деревень вместо лаптей надеть сапоги, не новые, но настоящие кожаные. Начальником полиции стал учитель из одной деревни – Гахович, крепкий, смуглый, ладный, с черными усиками. Вот эта полиция и была глазами и ушами новой власти. Полицаи, как их стали между собою называть жители, охраняли управу, патрулировали улицы, проверяли аусвайсы, пропуска; подозрительного прохожего могли арестовать и доставить в жандармерию или комендатуру. Всем жителям было приказано после девятнадцати часов и до шести утра не показываться на улицах под страхом ареста или расстрела на месте. При себе всегда иметь пропуск. Ходить только по дорогам. Нахождение в лесу вечером или ночью означало расстрел. Для выдачи документов и вообще учета населения была организована районная управа.

Вскоре, правда, железные клещи требований пришлось немного разжать. Прежде всего, изменить промежуток комендантского часа: с половины десятого вечера до восхода солнца. Коров на пастьбу и другую скотину выгоняли на рассвете. А пригоняли поздно вечером, чем больше скотина паслась, тем больше она давала молока. А «млеко» немцы любили. И разумеется, тот же пастух со скотиной не мог ходить только по дорогам, так что и это требование самоупразднилось.

Однажды всех касплян вынудили явиться на сход на площадь, где обычно шла торговля. С одной стороны был наскоро сколочен помост. Когда все собрались, негромко переговариваясь, в сопровождении автоматчиков явился комендант в начищенных сапогах и лихо заломленной фуражке. Он взошел…

«…на эшафот», – подумалось внезапно Ане, когда она слушала рассказ об этом событии своей Пелагии.

…на тот помост и через переводчика – Павла, уже достаточно поправившегося, чтобы совершать прогулки за речку, но еще крайне болезненно реагирующего на малейшую тряску в машине и потому задержавшегося в селе, – обратился к касплянцам.

Во-первых, он поздравил всех с освобождением, говорила мама. Сказал, что наконец-то власть коммунистов и жидов свергнута доблестными войсками вермахта. В Германии прекрасно знают о страданиях русского народа, о тех чудовищных притеснениях, которые чинили коммунисты и жиды, во главе с жителем гор Иосифом Сталиным, русским крестьянам: отбирали у них корову, землю, пчелу с медом, лошадь, седло, плуг, икону. Тех, кто не хотел свое добро отдать, убивали или отправляли к Северному Ледовитому океану и в Сибирь, в дикую тайгу.

Но теперь крестьянин может работать на земле как свободный человек. Может держать не только корову и даже две или три коровы, но и лошадь, две лошади. Разве можно запрещать? Это все равно что запрещать птице полет или рыбе – воду.

Также в Германии осведомлены о том, что у русского крестьянина, как и у горожанина, житель гор Иосиф Сталин вместе с жидовскими приспешниками хотел отнять главное, что отличает человека от животного, – религию, веру в Христа. Иуда! Коммунисты разорили тысячи церквей, ободрали иконостасы, порубили скульптуры, древние иконы, расстреляли тысячи священников, изнасиловали монашек, взорвали храм Христа Спасителя в Москве, вышвырнули собакам на съедение мощи святых, чтобы заменить их новыми мощами – коммуниста Ленина. И для него построили пирамиду. Будто русские – жиды, томящиеся в новом египетском плену. Так захотели жиды отомстить человечеству за свое рабство. Но рабами они и остались. А вы, русские, теперь свободны.

И германский христианский народ протягивает руку помощи народу христианской России, которую недаром когда-то называли «Святая Русь». Народ Германии говорит русским: открывайте ваши церкви, призывайте оставшихся в живых священников, восстанавливайте храмы, звоните в колокола, празднуйте праздники ваших предков, отцов и матерей, молитесь. И не верьте жидовским речам коммунистов.

…Пересказывая это, мама Пелагия раскраснелась, серые ее глаза волновались и блестели. Потом она как-то поскучнела.

– Что же было дальше? – спросила Аня.

– Выборы старосты.

Она назвала фамилию одного пожилого касплянца, которого, в конце концов, и выбрали. И староста этот тоже обратился с речью к собравшимся. Он сказал… сказал, что землю теперь распределят между жителями села, но – коренными… То есть те, кто приехал в Касплю, а не родился в ней, будут обрабатывать свои огороды, и всё. А коренные получат большие наделы.

– Мы огородники? – уточнила Аня.

Пелагия с досадой кивнула.

– Вот уж глупое разделение, – в сердцах сказала она.

– Так что, колхозы действительно закончились? – спросила Аня.

– Да. Свершилось.

39

Павел, или Пален Хупель, после выступления все-таки вернулся в больницу. Сильная контузия давала себя знать. У него еще кружилась голова, появлялась тошнота и глухота. Кроме того, очки во время взрыва пропали, и он теперь подслеповато щурил свои большие выпуклые голубые глаза. Раны на руках и ногах, зашитые Корнелиусом Ланге, быстро заживали. Пален любил сидеть в беседке в больничном саду с тетрадкой, в которую что-то записывал.

Однажды он окликнул Пелагию и попросил ее вновь рассказать о настоятеле Младове и вообще об истории Казанской. И записывал за нею. Он сказал, что интересуется русскими древностями, и этот интерес ему привил дед Генрих, который служил в Рижской консистории и был инспектором городской библиотеки, делал доклады в Дерптском ученом эстляндском обществе и публиковал статьи о связях ливов с Русью. Ведь ливы контролировали в свое время самый западный участок пути из варяг в греки. А при Петре Рижская губерния включала Лифляндию и территорию Смоленщины. И позже Рижская губерния стала Лифляндской, а Смоленская провинция – Смоленской губернией… Пелагия невольно проговорилась, что ему бы побеседовать с Адмиралом… то есть Евграфом Изуметновым, был тут такой учитель мечтатель… Пален оживился, стал расспрашивать, но Пелагия отвечала, что лучше уж ему все это расскажет Анна. И тогда Пален сам напросился в гости. Застигнутой врасплох Пелагии ничего не оставалось, как только пригласить его.

Через два дня он и пришел вечером в мешковато сидевшем кителе и огромных галифе и пилотке, выданных вместо той щегольской формы, что измочалилась во время подрыва.

Он шел, опираясь на трость – выструганную ореховую палку.

– Какой странный тип… – пробормотала Анна, глядя в окно.

Поднявшись на крыльцо, он постучал и потом вошел в сени, снова постучал и уже шагнул в кухню. Увидев икону Спиридона Тримифунтского, он поставил свою трость к стене, снял пилотку и наклонил голову.

Пелагия встречала его в строгом, но не повседневном темно-коричневом платье. Анна не захотела переодеваться и была в простенькой кофточке и серой юбке.

– Здравствуйте, – сказал он, близоруко щурясь; уловив удивление матери и дочки, объяснился: – Мой дед Генрих так и не перешел из протестантов в православие. А вот его сын, то есть мой папаша, это свершил. Он учился в Петербурге в Интендантской академии и служил в императорской армии… Правда, его сын, то бишь я, к сожалению, не… сподобился, как говорится.

Пелагия пригласила его в большую комнату, где круглый старый стол, привезенный из Смоленска, был накрыт нарядной белой скатертью в красных цветах. Увидев скатерть и хорошенько не рассмотрев цветов, Пален заметно побледнел. Спохватившись, он шагнул к столу и положил на него свой сверток. В нем оказался пакетик с кофе, с солью, гороховая колбаса, галеты и сахар. Пелагия особенно соли обрадовалась.

– Ну спасибо, соли-то у нас и нету совсем.

Угощение было простым: картошка с пережаренным луком да чай с липой. Вместо сахара – бета вульгарис. Правда, Пален настаивал, чтобы Пелагия с дочкой пили чай с сахаром, а вот сам с удовольствием принялся за вяленую свеклу.

Разговор вскоре коснулся Адмирала. И Анна рассказала о нем. Палена удивили сведения о древнем городе. Он повторял, как бы пробуя на вкус:

– Вержавск?.. Вержавск…

И он сказал, что это название напоминает Китеж. Уяснив, что Вержавск находится за Демидовом, он обрадовался, ведь Демидов уже взят. Правда, тут же признал, что соваться в те леса не резон. Пока.

– Вы думаете, что-то изменится? – спросила Анна, взглядывая на него сквозь ароматный парок над чашкой.

– Конечно, – откликнулся он. – А зачем же мы пришли? Чтобы все изменить. Вы не слушали разве мою речь?

Анна ответила, что была в больнице, но ее пересказывала мама.

– А это была ваша речь? – уточнила Пелагия.

Пален отвечал, что, конечно же, неужели можно заподозрить майора Хохберга в умении сочинить что-либо, кроме военного донесения? Пален весело рассмеялся, играя большими голубыми глазами.

– К сказанному могу добавить, – продолжал он охотно, – что Гитлер явился к вам и нам с той же миссией, что и Наполеон, – с миссией освобождения. Нас он уже освободил. Настал черед и России.

– У Наполеона не получилось, – возразила Анна, все не решаясь притронуться к сахару.

– Увы, русский крестьянин еще был слишком дремуч, прошу прощения за откровенность. А теперь, пройдя науку отмены крепостничества, революции, репрессий, коллективизации и раскулачивания, он стал другим.

– Но, послушайте… Наверное, одно противоречит другому, – осторожно заметила мама.

– Что именно? – спросил он, возводя на нее выпуклые, чуть отуманенные глаза и приподнимая светлые брови.

– Коллективизацию и раскулачивание не назовешь хорошей школой…

– Это закон! – с радостью ответил Пален. – Всегда за действием следует противодействие. За революцией – реакция. На самом деле, ваша коллективизация и есть реакция. Это чистая контрреволюция. И главный контрреволюционер, – тут Пален звучно прищелкнул пальцами, – Иосиф Виссарионович Сталин! Лозунги прежние, а суть уже иная. Необходимо сохранить власть новых чиновников. Вот коммунисты ее и сохраняют любыми средствами. Но мы и пришли, чтобы вырвать из рук коммунистов вашу свободу, которую вы начали завоевывать в феврале семнадцатого. Эта революция сейчас, по сути, и продолжается. Мы пришли, чтобы красная Русь стала русской, а не жидовской.

– Вы так не любите евреев? – тихо спросила мама.

– А вы? – весело подхватил Пален, играя глазами. – За что их любить христианам, хоть католикам, хоть православным? За крики «Распни!», да? Или за все их делишки торговые? За всемирные хитрости?

– За Христа, – вдруг сказала Анна, трогая чашку и отнимая руку.

Пален и мама воззрились на нее.

– Ведь Он через евреев и явился, – добавила Анна и взяла чашку, поднесла ее к губам. – Кто приготовил Его приход?.. Евреи.

– Что ж, и прекрасно, – откликнулся Пален. – Мавр службу сослужил и может удалиться.

– Куда? – спросила Анна и все-таки взяла сахар, надкусила.

Пален сделал широкий жест.

– Куда-нибудь в степи. В сибирские, например… Или вот, Сталин ведь устроил для них область на Дальнем Востоке?

– Я слышала, – сказала Анна, – что многих из вашей Риги и других городов Прибалтики туда и отправили?

Пален неожиданно остро – как будто надел невидимые очки – взглянул на Анну. Кожа на его скулах поалела.

– Это не совсем так, – сказал он. – Немцы переселялись в Познань и другие, польские преимущественно, города. Впрочем, эстонцев, латышей, литовцев действительно депортировали – в Сибирь.

Повисла пауза. Пален помешивал ложечкой в чашке, хотя чай он не сластил. Это дребезжание неприятно на всех действовало. Пелагия выразительно поглядывала на дочь, призывая ее ничего такого больше не говорить.

Но Анна продолжала:

– От этих переселений ничего хорошего. Вот и нас староста ущемил, решив не давать землю, как не коренным.

– Откуда вы приехали? – спросил Пален.

– Из Смоленска. И уже давно. Но все равно числимся не местными, – сказала Анна с иронией.

Пален кивнул.

– Да земельный вопрос… земельный вопрос… – Он подыскивал нужное сравнение и щелкнул пальцами: – Яблоко раздора! И ведь сама Земля – круглая.

Поговорив еще и осушив три или четыре чашки липового чая, Пален засобирался. Тут он обратил внимание на библиотеку, подошел к книжным полкам, уставленным различными книгами и заваленным журналами и старыми газетами. Он взял наудачу журнал, это был «Всемирный следопыт» с повестью Беляева «Остров погибших кораблей».

– Это интересно? – спросил он, поднимая глаза на Анну.

– Вы еще не слышали про Беляева? – удивилась девушка.

Пален с усмешкой покачал головой.

– Разве он известен?

– Герберт Уэллс высоко ценит его. Они встречались.

– Гм… В самом деле? – Он полистал журнал. – Вы позволите?

Анна кивнула и сказала, что роман не в одном номере, а в нескольких. Она нашла эти журналы. Сунув их под мышку, Пален надел пилотку, взял ореховую палку и, простившись, вышел.

Пелагия глубоко вздохнула и перекрестилась.

– Дались тебе эти евреи, – сказала она.

– Тамарка моя подруга, – напомнила Аня.

– Вот Морозовичам надо было во что бы то ни стало удирать отсюда!

– С больными стариками? – возразила Аня.

– Наняли бы машину… подводу… Но этот немец, Пален, Пален Хупель, он довольно порядочный все же человек. Интересно, кем он служит? Ну, то есть командиром солдат или каким-нибудь советником?..

У Тамары, с которой Аня вместе училась не только в школе, но и в медучилище в Смоленске кроме больных стариков были еще малые братья и сестры, правда, уже подростки. Отец ее ушел на фронт добровольцем, хотя, как учитель, имел бронь. Сама Тамара была призвана райвоенкоматом и направлена служить медсестрой. И Аня ей теперь завидовала. А стариков ее, Елизара и Асю, проведывала, приносила им кое-каких лекарств и проводила осмотр древностей, как это называл старик. Семья и раньше жила скудно, а теперь и подавно. И Аня приберегала для них что-нибудь съестное. Пелагия ругала отца Тамары, ушедшего на войну, мол, а кто будет защищать семью от голода?

…Весть о троих повешенных разнеслась по селу мгновенно. Аня, услышав об этом, почувствовала, будто ее пронзила ледяная игла – от виска до виска.

Касплянцы ходили смотреть на старый могильник. Там была установлена виселица. Говорили, что на ней семья из какой-то деревни, старик, его дочь и подросток. Ни мама, ни Аня не ходили туда. Немцы почему-то ничего не говорили о причинах этой казни, и село полнилось слухами. Ничего не говорили, но не разрешали снимать казненных пять дней и ночей. Так что от виселицы ветер наносил страшный запах. И в той стороне граяли вороны.

Касплянцы были подавлены. Значит, слухи о бесчинствах немцев не были пустыми. Немцы в селе держались хозяевами, солдаты обходили дворы с требованием яиц, молока, в первые дни стреляли гусей и кур, но людей не трогали. Это свои, полицаи, чуть что, распускали руки, могли хлестнуть плеткой или ударить прикладом. Впрочем, Гахович, будучи свидетелем таких выходок, тут же одергивал своих подчиненных. Да и не все полицаи свирепствовали. Большинство хорошо знали касплянцев, потому что сами были касплянские парни и мужики. В полицаи шли и чтобы прокормить себя и семью, и чтобы не попасть на работы в Германию, а четверо были военнопленными, им предложили на выбор: лагерь или служба.

Лагерь находился тут же, в Каспле, за хлебозаводом, в низине, обнесенной колючей проволокой. Там томились уже около полутысячи военнопленных. Спали на земле, ели раз в день баланду. Жителям запрещали туда приближаться. Среди них имелись больные и раненые. И они умирали. Станислав Маркелыч, надев свой выходной зеленоватый костюм в полоску, с жилеткой, бабочкой, напоминающей действительно бабочку, но с опавшими пышными крыльями, увядшую, а также фетровую варшавскую шоколадного цвета шляпу, расчесал седые усы и отправился к коменданту. Майор лишь пару минут слушал его скверный немецкий и тут же велел своему помощнику, лейтенанту, выслушать фельдшера. Молодой лейтенант с узкими черными усиками вывел его на улицу и там слушал.

Фельдшер просил перевести больных и раненых из лагеря в больницу. Лейтенант хмыкал, переспрашивал. Наконец спросил: «Warum?» То есть – зачем? И, как рассказывал Станислав Маркелыч, в этот момент он все понял насчет немцев новых времен. От выбритых щек лейтенанта несло одеколоном. Форма его была чиста и отутюжена, сапоги зеркально вычищены.

– Я ему сказал примерно следующее… – Фельдшер откашлялся в кулак и заговорил несколько измененным голосом: «Herr Oberleutnant, sie… sind Leute». То есть, господин лейтенант, они являются людьми.

Он замолчал. Пелагия с Аней смотрели на него, ожидая продолжения.

– И что он ответил? – спросил фельдшер, постукивая пальцами по столу и как-то странно вращая светлыми выцветшими и пораженными катарактой глазами, казавшимися треугольными. – Он сказал следующее: «Nein, nicht richtig».

Фельдшер уставился в стол. Глаза его все продолжали странно вращаться. Аня даже на миг зажмурилась, как бы справляясь с головокружением.

– Что же это значит? – нетерпеливо спросила Пелагия.

Фельдшер возвел свои светлые треугольнички глаз с нависающими верхними веками на нее и ответил:

– Нет, мол, не совсем. Не так. Недостаточно.

– То есть?

– Soll das… reden… или как это… heißen?.. сказать… говорить… ну, то есть, mein? Mein? В общем, что вы хотите сказать? И герр лейтенант ответил, пожав этак плечами, что… э-эээ…

– Ах, да говорите вы по-русски! – не вытерпела Пелагия.

Но упрямый фельдшер покачал лысеющей головой и все-таки попытался воспроизвести сказанное обер-лейтенантом:

– Он сказал: «Die Russen… Untermenschen, wie man… uns einredet». То есть: русские – унтерменши, как им сказали.

– Что это такое? – спросила Пелагия.

– Унтерменши? А это, матушка, недочеловеки.

Все замолчали. Только и слышно было постукиванье ногтей фельдшера по столу, да из большой комнаты доносилось мерное тиканье настенных часов.

– А вы… Станислав Маркелыч, верно поняли? Перевели? – спросила наконец мама.

– Унтерменши? Анечка, у вас есть словарь?

– Да.

И Аня принесла с полки русско-немецкий словарь.

– Ищи: не-до-человек…

– Untermensch, – прочла Анна.

– Вот, – сказал фельдшер.

– Но… может, это какая-то злая издевка с его стороны? – спросила мама.

– Да? Отчего же?

– Ну… вы, Станислав Маркелыч, так оделись… И это жабо какое-то…

– И вы, матушка, считаете это весомой причиной для запрета помощи раненым?

Пелагия не знала, что ответить, и только дышала.

– Надо с этим обратиться к Палену, – сказала Аня. – Он же так хорошо говорил о свободе и человеческом достоинстве.

И Аня действительно, зайдя в палату, где лежали раненые и больные немцы, рассказала о посещении Станиславом Маркелычем комендатуры. Тот обещал поговорить об этом прежде всего с Корнелиусом Лангом и, заручившись его согласием, пойти к коменданту.

Через день он сам явился под вечер в дом Исачкиных.

– Увы, фрау Пелагия, – сказал Пален, усаживаясь на венском стуле и держа ореховую палку между колен и вешая на нее свою пилотку. – Увы. Комендант, несмотря на согласие Корнелиуса Ланга, отказал.

– Но почему? – спросила Анна.

Пален вздохнул, постукивая ореховой палкой о пол.

– Вы не хотите сказать правду? – не отступала Анна. – Но мы ее уже знаем.

Пален поднял брови; его большие голубые глаза без очков казались слегка отуманенными.

– Да, – сказала Анна.

Пелагия сделала упреждающий жест, но дочь продолжала:

– Идея унтерменшей.

Ореховые глаза Анны вызывающе светились. Пален поморщился, будто почуял дурной запах, и даже рукой помахал перед лицом.

– Фройляйн Анна, – произнес он с укоризною. – Кто вам наговорил каких-то глупостей? Und jetzt hat mich Ihre Torheit darum gebracht, – проговорил он.

– Что? – переспросила вежливо Пелагия.

– Глупость лишила меня удовольствия, – сказал Пален. – Но кто, так сказать, автор?

– Ваш обер-лейтенант. При коменданте, – объяснила Анна.

– А?.. Этот Grünschnabel… молокосос Эрих… как его… Хайнрих? – Пален снова поморщился. – И что же? Он это сказал? Кому? Герру Станиславу Маркеловичу? Ich Dussel! То есть – болван, по-русски говоря. Извините его. Oh nein, nein!.. Тут дело совсем в другом. Я сейчас все объясню. – Он помолчал и продолжил: – Ваш Сталин, он ведь не подписал Женевскую конвенцию двадцать девятого года о пленных, вот, коротко говоря, в чем дело. Отказался. Да. А в основе ее Гаагская конвенция седьмого года, и Россия ее подписала. Но – царская. Сталин же ее напрочь отвергает? – Он развел руками. – Im Grunde ist alles ganz einfach. Все очень просто…

И ореховая палка упала, оглушительно стукнувшись.

Пелагия вздрогнула. Анна смотрела, как он нагибается, поднимает палку.

– Ich hoffe, dass ihr Euch nun alle besser fühlt, фрояляйн Анна? – спросил он.

– Мм?..

– То есть вы, надеюсь, теперь удовлетворены?

Анна раздумчиво покачала головой.

– Но, господин Пален… Я хочу еще спросить.

Пален сделал разрешающий жест, и черный перстень на его безымянном пальце правой руки прочертил загогулину в воздухе.

– Германия подписала все эти конвенции?

Пален кивнул с приятной улыбкой.

– Почему же здесь, в Каспле, она ничего не выполняет?

Голубые глаза Палена вспыхнули, и внутри четко обозначились черные точки зрачков.

– Что вы имеете в виду?

– Лагерь за хлебозаводом, – сказала Анна.

– Но… я же только что все объяснил? – спросил Пален.

Анна кивнул.

– Да. Все понятно. Но непонятно одно: раз ваша страна все подписала, почему же она не выполняет своих обязательств?

– Моя страна – Латвия, – тут же поправил ее Пален. – А насчет Германии… Хм… – Он улыбался, глядя на девушку. – Черт возьми, а у вас не женская, простите, логика. И не логика коменданта с его обер-лейтенантом Хайнрихом. Ха-ха-ха!.. Они бы вам ответили, что причина в неподписании Сталиным этой конвенции. А я так не отвечу. Потому что вы, фройляйн Анна, правы. Но… – Он постучал палкой в пол. – Но вряд ли эта логика убедит их. Впрочем, я еще раз попробую.

40

Все оставалось по-прежнему. Советские пленные так и жили под открытым небом без всякой помощи, мучились днем в лучах солнца или под дождем и даже ливнем, ночью дрожали.

В больницу прибывали раненые немцы. Но у одного крестьянина из ближайшей деревни, привезенного в Касплю и размещенного в больнице, выявился сыпной тиф. И все немцы были переселены в наспех устроенный госпиталь возле школы. Корнелиус Ланг тут же отказался от услуг Пелагии, Анны; нянечками взяли двух других касплянок. Кроме того, появился немецкий медбрат. Анна была рада. Лечить этих пришельцев, когда поблизости мучаются и погибают за колючей проволокой соотечественники, ей не хотелось. Тем более что вели они себя довольно развязно, могли хлопнуть по заднице, схватить за руку под ржанье молодых глоток. И только Пален их окорачивал, да Корнелиус Ланг, если оказывался поблизости.

Новый госпиталь устраивали в хатах возле школы и в больших брезентовых палатках маскировочной расцветки. Подогнали туда зеленый автобус с крестами, санитарные бронетранспортеры для эвакуации раненых, машину-амбулаторию тоже с красными крестами в белом круге.

Палену не хотелось уходить из больницы, он говорил, что видя Анну, избавляется от головных болей и головокружения. Но пришлось подчиниться, хотя он уже был готов уехать в Смоленск, только ожидал попутного транспорта.

По селу пронеслись первые слухи о партизанах. Еще бы, ведь это была, так сказать, южная опушка великого Оковского леса. До него – рукой подать. И сразу начинаются дебри и непроходимые болота. Вот где-то среди них и обосновывались эти отряды сбежавших из плена красноармейцев, деревенских мужиков и парней, не мобилизованных по тем или иным причинам, подростков…

А среди полицаев возле управы Аня однажды увидела своего однокашника Леву Смарокова. Он ее тоже заметил и перестал смеяться вместе с остальными над какой-то шуткой, нахмурился, глубоко затягиваясь сигаретой, опустил голову… но потом поднял ее и прямо взглянул на Аню. Она отвернулась и пошла дальше. Позади послышались шаги.

– Ань!

Она приостановилась, обернулась. Смароков подходил к ней. На нем был темный пиджак с белой повязкой на рукаве, брюки, разбитые башмаки. На голове замусоленная кепка. Серо-синие глаза глядели пронзительно. По Ане он вздыхал со школьной парты. Да чем-то не нравился ей. Хотя – всем пригож. И смышлен. Даже напоминал какого-то древнерусского то ли витязя, то ли писца… Ему бы еще бородку отпустить.

– Привет, – проговорил он, приближаясь, – давненько не виделись…

Она ему кивнула.

– Ты как? – спрашивал он, несколько смущенно взглядывая на нее исподлобья.

– Не подходи близко-то, – остерегла его Анна, выставляя ладонь.

Краска тут же бросилась в его тонкое лицо, глаза вспыхнули зеленовато.

– У нас сыпняк, не слыхал? – спросила она.

– А-а… – Он перевел дух и улыбнулся. – Да я не боюсь.

И поправил ремень винтовки.

– Ну, – сказала Анна, – этим-то оружием не справишься.

– Да вот… выдали… бельгийскую, – сказал Лева. – Отличная. – Он помолчал. – Значит, вы остались.

– Как и ты. Только мы и не могли никуда уехать, я валялась с воспалением.

– Ну… – хотел возразить Лева, но не стал и кивнул. – А я вернулся.

– Откуда?

– Под Рудней наш состав разбомбили… Кинулись в леса. Поплутали, а как вышли – увидели, что и впереди немец, и сзади, в Смоленске. Ну и кто куда пошел. Я – в Касплю. Гахович, учитель, предложил послужить. Ну… как предложил? Или – или. Или за колючку, мол, пойдешь, или… И кому будет польза? Вшей там кормить. А так я хоть старикам своим помогаю… Ладно, пока так. А там – посмотрим, – добавил он со значением и снова поправил ремень своей бельгийской винтовки. – Всегда ведь можно переиграть.

Аня ничего не отвечала.

От управы раздался свист. Лева оглянулся. Ему махнул рукой кто-то. И он попрощался и пошел. Обернулся.

– Патефон-то твой не сломался?

Аня ничего не ответила, только пожала плечами.

В пятницу ночью вдруг послышался гул самолета. Почему-то Аня сразу проснулась, хотя к этому уже все привыкли – к ночным полетам, грохоту техники на большаке. Но тут ей как будто шепнул кто… а что именно, она и не разобрала. Лежала в темноте и слушала этот нарастающий гул да лай собак по селу. Но, пожалуй, уже и не ночь была, в комнате можно было различить комод, шкаф, стол, накрытый скатертью, большие настенные часы, привезенные из Смоленска. Она всматривалась в лицо циферблата. Да, уже почти утро… И внезапно завыла несущаяся к земле бомба. За ней другая. И еще, еще. Раздались взрывы. Окна задребезжали, даже стол запрыгал. Послышалась запоздалая стрельба. Гул самолета удалялся. Лаяли собаки. Где-то кричали.

– Аня-а, – позвала мама.

Она зашлепала босыми ногами к окну, белея ночной рубашкой, как призрак.

– Господи, что там?.. Что разбомбили?.. Зачем?

Все-таки в последнее время село не бомбили, здесь разместились немцы.

Аня тоже подошла к окну.

– Зарево где-то около школы… – проговорила она.

Так и было. Бомбардировщик сбросил свой груз прямо на немецкий госпиталь.

Мама читала молитвы, благодаря Спиридона.

– Мама, за что ты его благодаришь? – не вытерпела Аня.

Пелагия взглянула на нее.

– За то, что госпиталь перенесли, за то, что доктор Ланг запретил к ним ходить… О, преблаженне святителю Спиридоне!.. Непрестанно возсылаю славу и благодарение! Ныне и присно и во веки веков.

Немецкий госпиталь был полностью разбомблен. На его месте зияли черные воронки. Вокруг валялись куски палаток, сгоревшие машины, бинты, сумки с крестами, покореженные койки, рваные носилки. Смотреть на это было страшно. В живых осталось не так много солдат и офицеров. И появились новые раненые. Полицаи согнали деревенских собирать останки и рыть могилы. Оставшихся в живых Ланг распорядился снова поместить в корпус больницы, предварительно все обработав там водой с хлоркой и выкинув все белье и все койки, а вместо этого просто постелив на пол охапки сена. На это сено и клали раненых. Анну снова призвали в немецкий корпус, потому что медбрат погиб. Она зорко вглядывалась в лица немцев с перевязанными головами, руками, выбитыми глазами, но Палена среди них не было. Значит, он сгинул. Рижский житель… Анна вспомнила рассказы Евграфа Васильевича Изуметнова о поездке попа Еремея да княжеского человека сотского Пантелея в Ригу для составления торгового договора с немцами. В тринадцатом веке… Или это уже Илья Жемчужный рассказывал?.. И еще историю касплянских стругов, которые по приказу царя рубили здесь, а потом, нагрузив пушками и солдатами, по Каспле отправили в Ригу же… И вот гость из Риги нашел здесь успокоение. Что бы сказал об этом Евграф Васильевич? Об этой бомбежке под утро… Аня не знала, жалко ли ей этих немцев из госпиталя. Палена, пожалуй, и жаль. Он был умен, странноват, тактичен.

Немцы обозлились. Они считали эту бомбежку партизанской акцией. Кто еще мог навести самолет? Кто указал точные координаты? Но как русские посмели бомбить госпиталь?

– Лютуют, – говорил Станислав Маркелыч, придя к Исачкиным. – Похватали кое-кого…

– Кого? – с тревогой спросила мама.

Станислав Маркелыч назвал троих касплянцев. Предполагают, что они связаны с партизанами. Хотя доказательств нет. У одного куда-то пропали сыновья, мол, не к партизанам ли подались? У другого – дочка, Тося. У третьего… его последнее время часто и видели около госпиталя.

– Теперь выбивают признания… Может статься и хуже.

– Это как же?

– Да обыкновенно. Они в Белоруссии уже так делают: за одного убитого партизанами немца берут десять русских.

– Куда берут?

Серые глаза Пелагии стали черны. Нос с горбинкой выступил сильнее. Она вся стала похожа на птицу, которая готова кинуться на защиту своих птенцов.

Станислав Маркелыч вздохнул, провел ладонью по седой щетине, погладил вислые усы.

– Известно, куда. На расстрел.

– Не может быть! – воскликнула Пелагия.

– Я тоже не сразу поверил, – раздумчиво сказал фельдшер. – Но потом… пораскинув мозгами… – он покрутил в воздухе толстыми сильными пальцами, – пришел к умозаключению: могут. Запросто. И вот почему. А потому что чем же они отличаются от нас? Разве не брали заложников в Гражданскую? – Он покачал лысеющей головой. – Брали. На Тамбовщине, когда там начались крестьянские бунты, хватали баб… Даже жёнок красноармейских офицеров, которые переметнулись к белым. И расстреливали. В Кронштадте. Никогда не рассказывал… Да теперь уж что? – Он махнул рукой. – У меня там двоюродный брат служил в РККА. Перешел якобы к белым после учиненных расстрелов за Урицкого. И тогда жену с пятнадцатилетней дочерью взяли да и к стенке. И в Москве то же самое было. Да и по всей России… Чуть что – брали священников, бывших царских офицеров да и стреляли в отместку. Да и с семьями тех, кто проходил в последние процессы, не церемонились: жен в лагеря, детей по колониям… То есть семьи оказывались в заложниках. Это свои своих. Русские русских. А что говорить о тех же немцах? Тем более с ихней брехней про унтерменшей.

– Но… это же чудовищно! – в сильном волнении выпалила Пелагия.

Станислав Маркелыч навел на нее треугольнички своих катарактных глаз, почесал большой нос, хотел что-то ответить, да не ответил, лишь пожевал губами.

Потом, уже собираясь выйти, все-таки сказал:

– Знаете ли, матушка, а может, так-то и есть, ну про унтерменшей. Но! – Тут он воздел указательный палец. – Других на белом свете и нету. Понимаете? Только унтерменши и обретаются на земле повсеместно. То есть… как это сказать, Аня? – Он повел глазами в сторону девушки.

– Цивилизация такая? – тут же нашлась Анна.

– Совершенно верно.

И он ушел.

Но через некоторое время мама сказала, что старик заговаривается, порет какую-то чушь, вот про человеческий род, а ты, Аня, ему поддакиваешь еще.

– Почему я поддакиваю?! – возмутилась Аня. – Когда это?

– А вот, мол, весь наш род людской, – напомнила мама.

– Ну а ты сама не видишь, что творится?

– Да он говорил, что немцы будут по десять человек убивать. Но ничего? И взятых для расследования выпустили.

Да, это было так. Немцы не смогли доказать, что бомбежка произошла по наводке. Бомбежка была под утро, летчик и сам мог видеть цель. Именно по красным крестам и бомбил. Остальные-то объекты в селе – поди разберись, где немцы, а где наши.

– Но я об этом долго думала, – продолжала мама. – И хотела бы спросить у фельдшера Станислава Маркелыча, спросить, а как же Христос, и его апостолы, и все святые? Спиридон?

– Что? – не могла взять в толк дочь.

– Ну они-то откуда к нам свалились? Из какой такой ци-ви-ли-за-ции?

Аня потерла виски.

– Мама… я не понимаю…

– Ты забыла, что фельдшер этот варшавский толковал? – удивилась мама.

– Что он толковал? О чем?..

– Об унтер… унтерах этих меньших… ну…

– Недочеловеках?

– Да. И это все – ложь, – убежденно заключила мама. – Преблаженный святитель Спиридон тому свидетель.

Ланг сумел получить машину с дезинфекционной камерой и душем, а также несколько ящиков специального мыла с какими-то добавками. Вши были бичом Каспли. И они-то и служили переносчиками тифа. Но благодаря стараниям Корнелиуса Ланга никто больше в больнице не заболел.

Касплянцы боролись со вшами кто как мог. Можно было видеть, как в том или ином дворе, в саду, в огороде хозяйка выколачивает одежду своей голой ребятни над корытом с водой. Одежду бросали в бочки, под которыми разводили огонь. Но вернее было это немецкое средство – камера-прожарка. И тогда некоторые применили этот способ: в железную бочку напихали завшивленную одежду и развели костер. Правда, не у всех этот опыт прошел успешно, кто-то остался без порток и рубах или с дырами в одежде.

У немцев можно было выменять их особое мыло, но за простой кусок мыла нужно было отдать десяток яиц или целый литр молока. А за мыло с веществом против вшей немцы накидывали еще пяток яиц и пол-литра.

А кроме мыла можно было ведь выменять и еду – хлеб, тушенку, и сигареты, и, главное, соль. Соли не было нигде. Пелагия брала топорик и выбивала из бочонка, в котором раньше и хранилась соль, по дощечке. С дощечки она соскабливала остатки соли. А потом откалывала от дощечки куски и просто бросала их в суп. Так что супы были с привкусом дуба, но хотя бы слегка солоноватые.

Корнелиус Ланг маме и Анне давал мыло. А вот другие хозяйки поступали так: подбирали мертвых, околевших от голода или подстреленных немцами и полицаями собак, выплюхивали внутренности в ведро, зажигали под ним огонь, добавляли туда золу и варили, пока масса не загустеет. Получалось какое-то древнее мыло. Вываривали и кости. А родители Ильи делали мыло из папоротника по рецепту бабы Марты – сушили папоротник, потом его сжигали, пепел собирали и замешивали из него тесто. Лепили шарики и высушивали. Получалось странное мыло, не оставлявшее запаха и очень чисто стиравшее все.

Аня нет-нет да и вспоминала их поездку на велосипедах, без соли, в Вержавск. И ей начинало казаться, что… все и случилось, потому что они заспорили. Из-за этого и не успели доехать до Вержавска. Хотя это было и не так. Но переубедить себя ей было все труднее. И в конце концов у нее вообще появилось чувство вины… За что? Перед кем? За то, что они не попали в Вержавск. И перед всеми, перед всеми.

Мир изменился. Аня это понимала. И с миром изменилось что-то в ней. Это было очень странно. Восприятие всего как-то надломилось, что ли. Все было как стекло в трещинах, и сквозь эти трещины могло проникнуть нечто невообразимое. Этого проникновения она теперь всегда боялась и ожидала.

Хотя – что такое невообразимое? Разве трудно вообразить этих немцев в касках, с автоматами, на мотоциклах? В каких-то кинофильмах были похожие. И на рисунках в журналах…

А вот виселицу со стариком, женщиной и парнишкой в Каспле? Нет, это уже было что-то запредельное. Или эти полицаи, тот же Лёвка Смароков. Или разбомбленный госпиталь. Эта гарь, кровь, грязь и сочились сквозь трещины в стекле… или не в стекле… а в воздухе остекленевшем, как чей-то бессмысленный взгляд, то есть глаз…

Треснувший глаз ей и мерещился. И ночью начиналась морока: будто у нее такие глаза и есть, треснувшие, истекающие грязью, гноем, и она пытается вычистить их, засовывает в трещины ватку, проталкивает их спичкой.

Теперь никогда не проходило чувство голода. Есть всегда хотелось. И досыта поесть никак не получалось. И она с трудом удерживалась, отправляясь к старикам Тамарки Морозович, от того, чтобы не съесть самой хлеб, завернутый в тряпицу, и несколько кусочков сахара.

Старики однажды сказали ей, что приходили два парня, ну из этих, новых полицейских, смотрели документы, все переписывали. Зачем это? И детей переписали. Не хотят ли их куда-то отправить?

– Куда? – переспросила Анна.

– В Германию, – отвечала Ася, маленькая желтая старушка с большими ушами и крупными черными глазами.

На что Елизар, старик с высоким лбом, покрытым тонкими и какими-то трепетными морщинами, с седыми густыми бровями, концы которых закручивались крыльями к вискам, и длинным узким носом, зашелся хриплым каркающим смехом:

– Кому там нужны эти твои мазурики, Аська? Германия культурная страна, а у них, погляди, сопли – как вожжи по грязным рубашкам.

Анна надеялась получить какую-нибудь весточку от Тамары. Но как могло попасть хоть к ней, хоть к Морозовичам письмо, если Тамара служила медсестрой в какой-то советской части?

Сестры и братья Тамары окружали Анну с улыбками, теребили ее, расспрашивали о делах в больнице, о раненых немцах.

Маме не по душе были эти ее походы к Морозовичам. Узнав, что дочь снова навещала их, она хмурилась, ноздри ее носа с горбинкой дрожали, губы сжимались. Она едва сдерживалась, но после одного объяснения на этот счет, все-таки ничего не говорила: тогда в ответ на ее упреки и предостережения Анна выпалила, что если это будет продолжаться, она вообще уйдет! «Куда?» – растерянно спросила мама. «В лес!» – выпалила Анна. И с тех пор мама присмирела.

Но около двадцати касплян действительно были отправлены в Германию с детьми. Говорили, что уехали они добровольно. Может, и так. На управе, на школе и даже на больнице висели плакаты на русском языке с изображенными довольными работниками на приусадебном участке, в цеху:

«Мы едем работать в Германию за мир и лучшее будущее. С приобретенными знаниями, вернувшись на родину, ты всегда найдешь хорошее место!»

«Победа, труд, строительство! Таков лозунг Европы в ее борьбе против большевизма и мирового жидовства!»

А один плакат был почему-то на украинском языке:

«Працюючи в Нiмеччинi, ти обороняэш твою Батькiвщину. Iдь до Нiмеччини!»

И на нем токарь что-то точил на станке со снопом искр, а выше стоял немецкий солдат с автоматом и в каске, как бы оборонявший труд этого рабочего в защитных очках.

Эти плакаты возбуждали любопытство, казались какими-то окнами благоденствия и чистоты в этом мире ожесточения, голода, бомбежек, мыла из собачьих потрохов и вшей, сыплющихся из рваной одежонки детей в грязное корыто. Даже немецкий солдат на плакате был каким-то другим, в самом деле защитником, а не держимордой с закатанными рукавами с его «матка, млеко, яйко!».

Хотя ведь такими же были и советские плакаты, да и фильмы, ну взять тот же «Светлый путь» с Орловой, игравшей полуграмотную домработницу, ставшую стахановкой и депутаткой, или «Бабы» про колхозниц Приволжья… Посмотришь такое кино – и выходишь из клуба и не можешь в себя прийти: где же оно, это все… такое чудное, доброе, искристое, будто шампанское. Уж не говоря о «Веселых ребятах», это все-таки комедия.

Ну кино на то и кино, конечно…

А что, если бы сняли фильм про Касплю? Довоенную, разумеется. Жизнь нелегкая колхозная, грязные промозглые осенние недели, зима с дымами над домами, раньше – выселение кулаков, сброс колоколов с колокольни, митинги… Серо, скучно, страшненько. Но тут является главный герой с пшеничными усами и русыми вихрами, с грустной немного, но какой-то чистой пленительной улыбкой – шкраб Евграф Васильевич Изуметнов. И все полнится чем-то неизъяснимым: путь из варяг в греки, струги, корчаги, дирхемы, таинственные древности и экспедиция в невиданный город Вержавск. И оказывается, село на самом краю великого летописного леса Оковского стоит, леса, полного легенд, сказок.

Сюда же – и плавание на лодке в Горбуны с Сенькой, Ильей к бабе Марте Берёсте.

Ведь можно было бы, так сказать, оживить ее сказки, представить все в лицах, костюмах, как в кино «Василиса Прекрасная» с этой бесподобной Бабой-ягой, которую играет актер Милляр, или «По щучьему велению», где этот Милляр уже играл царя Гороха.

Смешно, конечно, но Аня с большим удовольствием смотрела эти картины. Да и не только она, но и Тамара? и другие взрослые знакомые? и даже старики. Эти фильмы для всех. Вот и по какой-нибудь сказке бабы Марты можно было бы кино снять.

Как интересно она рассказывала про волка-оборотня. Мол, жил-был в далекие времена кудесник, лечил болящих, а ночами оборачивался волком – и ну рыскать по лесам и полям, утром возвращался весь мокрый от росы, и жена его ту росу сцеживала в кувшин, а потом он ею и лечил. Но прослышал епископ в городе о кудеснике и выпросил у князя слуг, те и поехали, побили, пожгли деревню, кудесника схватили, в поруб запрятали при монастыре. Да был там в служках один мальчик, немой, и чаял речь обрести от того кудесника, да и выпустил его, ушел с ним в самую глубь Волжского леса, где была крыничка, из коей все реки истекали: Волга, Днепр и Двина. Испить той воды – заговоришь, да ладно, красиво. Но навстречу им страшный медведь поднялся. И кудесник, обернувшись волком, стал с ним драться. Да медведь его поломал. А мальчик на дереве спасся. Потом его заморские купцы подобрали на Волге, куда он, блуждая, вышел. С ними и вернулся, да уже по другой реке – Двине. А купцы везли своему королю девицу – красавицу Востока. И они друг другу полюбились. Но расстались, когда повстречались с кораблем княжеским. Там признали мальчика и к себе затребовали. Так и расстались. И речь мальчик обрел в любовной тоске. Но речь подспудную, глубинную, берестяную: выучился грамоте и писал на бересте, а из той бересты мастерил кораблики да пускал по Двине к морю янтарному. И, говорят, письма его рыбаки ловили, давали одному человеку, умевшему читать по-нашему, читать да петь. И те песни однажды на королевском пиру услыхала королева. Она тогда велела собирать кораблики и петь песни. И берестяные кораблики находили причал в ее сердце. Жила она на закате солнца, а родом была с восхода солнца. А посредине жил при монастыре тот мальчик, да уже муж, разумевший голоса трех рек. И до сих пор эти голоса живы, и раздельно можно их услышать: волжский, двинский, днепровский. Но великая сила таится в заветной крыничке, великая сила и любовь, где они звучат как одно.

Аня вспомнила чудные глаза бабы Марты и чуть не заплакала. Эта старая женщина такой крыничкой и была. Ах, надо было записывать ее сказки. Ведь многое и забылось. Только эта история лучше всех помнится.

Аня завела патефон. Поставила «Персидский марш» Штрауса.

41

– А колхоз-то они не отменили все ж таки, – говорил фельдшер, попивая чай с липой и шиповником в кухне с запотевшим окном; ночи были прохладными, а утром горячо, по-летнему светило солнце.

– То есть? – уточнила Пелагия.

– Ну началась жатва. А как собирать урожай? Чей он? Кто будет? И вот, противники колхозов, жидов и коммунистов решили не рисковать и оставить в силе коллективный труд. Вот-с как.

– И так и называется – колхоз?

– Нет, нет, – отвечал Станислав Маркелыч, качая головой. – Называется это у них так: общий двор. Как это будет по-ихнему, Анечка?.. Общий – gemeinsamen? Гемайнзамен? Мм?.. Двор? Уфайтонг? А? Hofhaltung. Хе-хе… Было коллективное хозяйство, а стало гемайнзамен уфайтонг.

– А председатель? – спросила Аня.

– А как же! Verwalter.

– И кто вервалтер? – спросила мама.

– Verwalter Ладыга.

– Как?! – в один голос воскликнули мама и дочь.

– А вот так-с, барышня и матушка. У него же заслуги перед Германией.

– Какие еще…

– Такие. В ту войну дезертировал.

– Но… он же в ячейке с Дёмкой, раскулачивал так рьяно. И коммунист? – удивлялась мама.

Станислав Маркелыч поглаживал усы, кивал, переводил взгляд с матери на дочку.

– Отрекся. Прилюдно порвал партбилет, заявив, что вступил не добровольно, а по принуждению Дёмки.

– И ему поверили?

– Да-с. А может, и нет-с. Но проявили идеологическую гибкость. Немцы хитры, как аспиды.

– А Дёмка?

– Его пошли брать. Поехали на мотоциклах. Да кто-то его упредил, и Дёмки и след простыл.

– О Господи… – проговорила мама. – И куда ж он?

Фельдшер пожал плечами, крутанул головой, куда-то указывая.

– Лес большой.

– Ох, какая путаница… – промолвила мама. – Сыны его, Ладыги-то, в Красной Армии, а он – председатель… или как это?

– Verwalter Ладыга.

– И они ведь знают?

– Ну и что. Сынов, может, тоже против воли забрали. Я же говорю – аспиды. – С этими словами Станислав Маркелыч достал из пиджака бумажку, развернул ее, хотел прочитать, но, похлопав себя по карманам, не обнаружил очков и попросил прочесть Аню.

Та прошла к нему, взяла бумагу, повернулась к окну и стала читать.

– Да вслух, – напомнил фельдшер.

«Произвести уборку и последующий обмолот зерновых тем же порядком, который был установлен прежде, а именно – коллективно. Если урожай разделен на корню нарезками, сжатый хлеб непременно свезти на общественный склад в село Каспля. Также приказывается к уборке привлечь всех единоличников и вести учет их трудодням. Невыход на работу рассматривать как противодействие германской армии с самыми суровыми последствиями».

– И снова трудодни, – заметил ехидно фельдшер. – Хорошо, что мы, как говорится, белые халаты, weiße Kittel, хм.

– Иногда я об этом жалею, – тихо произнесла Анна, глядя в пол.

Фельдшер с Пелагией взглянули на нее и ничего не ответили.

Но Ладыга пробыл в управляющих недолго, несколько дней поездил в пролетке, запряженной вороным жеребцом, и был смещен и заменен. Говорили, немцы все-таки сразу не разобрались, что сыны у него в Красной Армии и что он был активистом. Ладыгу высекли на базарной площади молодые парни полицаи при стечении народа. Он только покряхтывал, выкатывая свои и без того вылупленные глаза и багровея длинной жилистой шеей. Бывшего коммуниста секли бывшие комсомольцы. Среди них был и Лёвка Смароков. Он передал через Пелагию привет Анне и сказал, что заглянет в гости.

– Этого еще не хватало, – промолвила Анна.

И через день Лёвка Смароков пришел.

Пришел он поздно вечером. Анна с мамой Пелагией вечеряли без света, хотя девушке и было скучно, она со вздохом поглядывала на книжные полки, да керосин надо было беречь, и так и сидели в сумеречном доме, слушали тиканье смоленских громоздких часов на стене да постукиванье спиц в руках мамы, она могла вязать, кажется, и в полной темноте. Ане ненароком вспоминалась сказка бабы Марты Берёсты про стражников-братьев, живших в часах, звали их Часуня и Часыня, и они охраняли время, чтобы оно спокойно текло, не замедляясь и не спеша, но, как водится, нашлись злокозненные враги времени…

– Кто-то?.. – спросила мама, перестав вязать. – Калитка стукнула.

Она тут же встала, заглядывая в окно влево.

– Кто-то идет, – бросила она. – С повязкой и винтовкой!

Это был Лёвка Смароков.

– Уж извини, – сказала мама, – керосину нет, лампу и не зажигаем.

Она, конечно, лукавила, керосина немного еще оставалось, но мало ли на что понадобится свет.

– А я, теть Пелагия, вам принесу, – тут же пообещал Лёвка.

– Ну, зажжем хотя бы свечку, – расщедрилась тогда мама, и вскоре свеча горела на столе, освещая бронзово Лёвку, печку, стены, Аню, маму.

Винтовку он поставил у двери.

На Лёвке были уже не разбитые башмаки, а высокие и, кажется, крепкие, почти новые сапоги, вместо рваной кепки – фетровая шляпа. Он ее и не снимал некоторое время, давая возможность полюбоваться маме и Ане. Потом снял и бережно повесил на вешалку справа от двери. Туда же отправил и телогрейку. Вот телогрейка никак не вязалась с этими высокими сапогами и шляпой. На стол он положил кулек.

– Что это? – спросила мама.

– Посмотрите.

Она развернула кулек, по столу рассыпались трубочки.

– Конфеты?

– Ага. Бом-бом.

Так назывались немецкие конфеты. Аню угощали такими в больнице раненые немцы.

– Самовар поставлю, – сказала мама.

Но Аня ее остановила:

– Мам, я сама.

Ей не хотелось говорить с Лёвкой, по крайней мере, сразу. И она пошла к печке и там, в закутке между печью и стеной, стала возиться с растопкой, остругивая большим ножом полено.

Мама разговаривала с Лёвкой. Спрашивала, как он добирался до села после того, как поезд разбомбили, какой дорогой, что видел. Спросила и про Ладыгу, и про того, кто пришел ему на смену. Прозвучавшая фамилия была, как взрыв гранаты: Машук. То есть Тимашук…

– Машук, – машинально повторила мама.

– Ма-шук?! – воскликнула Аня и снова вскрикнула, порезавшись.

Мама встала и ушла в комнату, быстро вернулась с коробкой, в которой хранились всякие медикаменты, забинтовала Ане палец.

– Да, Машук, – говорил с усмешкой и удовольствием Лёвка.

– Но… откуда он взялся?

– А не знаю. Явился – не запылился, да и вся недолга. Его ведь сразу в Демидов направили для обороны. А Демидов еще когда взяли… Тринадцатого, по-моему.

– Но… постой, – говорила мама, – если Ладыгу прогнали из-за того, что он был активистом, да еще и всыпали плетей, то как же Машука назначили?

Лёвка радостно улыбался.

– Так, теть, Пелагия, он же не пустой явился.

– Да? А с чем? Или с кем?

– Ха! И с чем, и с кем! Со списками всех коммунистов, комсомольцев и жидов Каспли и окрестностей.

– Не может быть, – сказала мама.

– А чего вам переживать за то? Вы не в жидах, не в коммуняках. В комсомол Аньку как дочь попа, хоть и расстриги, не приняли.

– А тебя? – тут же спросила Аня.

Лёвка довольно лыбился, поглаживая себя по груди.

– Приняли. Но и в полицию приняли. И одним я искупил, так сказать, другое. А он – списком.

– А то, что посадил папу… Евграфа, остальных?! – задыхаясь, спрашивала Аня. – Об этом он донес?

– Да-а… – Лёвка пренебрежительно отмахнулся. – Шкраб наш Адмирал, он же в РККА служил и все жужжал про новую жизнь… пока эта новина его и не накрыла, ага. Жарковские, ну те – кулацкое отродье.

– Погоди, Лёва, – подала голос из закутка мама, где она теперь растапливала самовар, налаживала трубу железную, выводящую дым в трубу печную, в специальное отверстие, – так, что же это, немцы тоже против кулаков, помещиков и, получается, за колхозы?

– Не, теть Пелагия, зачем? – удивился Лёвка. – Немецкая власть все это отменила.

– Что?

– Ну прежнее.

– А колхоз оставила, – заметила Аня. – Гемайнзамен уфайтонг.

– Это чего такое?

– Это то, что у нас называется: из огня да в полымя. Был колхоз, стал общий двор.

– Ну, я не знаю… Это только для того, чтоб урожай не проворонить. А то ведь у нас как? Разворуют враз, э-ле-мен-тарно. Ну. А после немцы все напрочь отменят. Упразднят, как говорится. Станем жить, как у них эти… бауэры. Ихние крестьяне. Это как наши помещики. У них там дом каменный, стоит лет пятьсот, пять комнат, печи… эти камины, короче. Земли – на каждого не меньше ста двадцати пяти гектаров. Коровы особых пород, молока дают по сорок литров! И, главное, они безрогие. Ха! Прям такими и вылупляются из матки. Порода – ангесс или как-то вроде того. И овцы там всякие тонкорунные с Испании, потом свиньи, свиньи беконного типа, – а в каменных подвалах те беконы да окорока, еще и колбасы висят. Само собой, винцо мастырят, у них же винограды. Сыры. Шнапс гонят, как и у нас, из картошки, зерна. И трактора у них, ну немецкая же техника, сеялки, культиваторы, что хочешь. И улицы в самой глухой деревне булыжниками вымощены. Чисто в самый охренительный, извиняюсь, дождь. Как у нас в Смоленске… Да и там не везде. Я раз поехал весной, так на одной улице полные башмаки грязи набрал. Натурально утоп, ха-ха-ха! А у немцев… Немец, он аккуратный, зараза. Педант! А у нас гога с магогой. Только летом в жару и пройдутся девчата на кублуках да в этих… плетеночках. А так – всё в сапожищах да в валенках. Нет, ну правда, живем, как медведи. Немцы так про нас и говорят, мол, бьёры, по-ихнему, значит, медведи. А у них – бауэры. – Лёвка весело смеялся, причесывая отросшие уже русые волосы. – Бауэр – это земледелец, владелец, короче – сам себе господин. А бьёр – он и есть бьёр, валяется в берлоге, сосет лапу, пока не придут охотнички да не подымут его – то большевики, то, вот, немцы. И чего мы такие, ну? Немцы и охреневают с нас. Чего ви, говорят, такие руська лениффые и найн-умные? Сколько у вас, руська, земель. О-ля-ля! Виль, виль! Это значит – до хрена! Извиняюсь. Вермёген! Богатство. Тут тебе и Приволжье, черноземье на югах, моря теплые и холодные, Кавказ, а в Сибири – охотничий рай. И в горах руды всякие да нефть с золотом. Ви, говорят, уже должны были править всем целым миром. Ну, коли не сумели, так мы за вас это сделаем. И сделают. Вот я посмотрел, как у них все организовано, – дисциплина! Ни-ни, никаких там этих выкрутасов всяких, фортелей разных. Всё от и до. Упорные, четкие. Говорили, блицкриг, и сделали. Это сколько же они сразу земли у нас хапнули? Оглянуться не успели, а они уже в Смоленске, за Смоленском и прут на полной в Москву.

Пили в сумерках, освещенных свечкой, чай. Аня конфеты не трогала.

– Ты чё, Анька, конфеты не берешь? – спросил Лёвка. – Брезговаешь?

– Зуб болит, – сказала она.

– Вкусные, – говорила мама, разворачивая очередную трубочку.

– Эх, не захватил еще гостинец, – посетовал Лёвка, – прям со службы к вам завернул… Но я в другой раз принесу.

Как он ушел, Аня пробормотала:

– Приклеился как банный лист.

На что мама ответила:

– А он пригож. Глаза иконописные…

Аня фыркнула.

– Ты что такое говоришь, ма?!

– Да что ж?.. То и есть, что говорю. Ну пусть как на картинках… Вот где эта «Песня про купца Калашникова» книжка? Художника… Билибина?

– Мам, перестань… – устало отозвалась Аня.

А полицай с иконописными глазами действительно пришел уже на следующий день с двумя литровыми бутылями керосина. Так как дом был заперт, керосин он оставил под крыльцом, а потом, заглянув в больницу, сказал об этом Пелагии, она благодарила его, приглашала в гости, и следующим вечером он снова затопал на крыльце, неся что-то в сумке.

Пелагия опять потчевала его чаем с липой и шиповником. Анна еще была в больнице, пришла чуть позже.

– А я пластинок тебе принес, – сказал Лёвка, оборачиваясь к ней с чашкой дымящегося ароматного чая, кивая на стопку пластинок на этажерке у окна. – Знаю, ты любишь… Всяких Штраусов. Посмотри там.

Аня кивнула, но смотреть не стала, прошла в комнату, переодевшись в домашний халат, вернулась. Лёвка, оставив чашку, принялся разбирать пластинки, читая вслух:

– Ну вот, значит. Это у нас… тэ-экс… «Завод грампластинок Москворецкого района. Местная промышленность гэ Москвы… „Барыня“». То же самое… «Яблочко». Дальше, вот. «Апрелевский завод. Памяти тысяча девятьсот пятого года. „Песня матросов“. Муз. И. Гайдна, обр. А. Сапожникова, сл. Б. Мясоедова. Краснознам. ансамбль Красноарм. песни и пляски СССР под упр. нар. арт. СССР А. В. Александрова». Сомнительно, как говорится, по нынешним временам… Заведи свой агрегат, Ань, послушаем, к примеру, Утесова, а?

– Никогда не любила этого сиплого Утесова, – сказала пренебрежительно Аня, усаживаясь за стол и беря кружку, поворачивая краник самовара и набирая чая.

– Да? А зря. Он ничего так… Та-ра-та-та… «У самовара я и моя Маша…» Тара-та-та…

– Откуда они у тебя?

– Пластиночки?.. Да-а… Наследство.

– Какое еще наследство? От кого?

– Ну не наследство, а так… Вот, гляди: «„Далёко, далёко за морем“. Из ф-ма „Золотой ключик“. Муз. Л. Шварца». А еще: «Грампласттрест. „Гандзя“. Арт. Киевской Держ. опери О. А. Петрусенко в супров. струн. ансамбля пид керивн. Засл. арт. Р-ки В. Я. Иориша».

– Лёвка, так кто тебе их дал?

– Ну чего – кто, кто? Какая тебе разница. Контрибуция. Тащи, говорю, патефон.

– Знаешь, нам рано вставать в больницу.

– Да еще и не стемнело, – возразил Лёвка. – Ага, а вот: «„В парке Чаир“, муз. К. Листова, инстр. И. Фрумана, сл. П. Арского. Аркадий Погодин. Джаз-орк. п. у. С. Н. Халаджиева». Джаз!

– Лёва, нет ли чего-нибудь поспокойнее? – спросила мама, стараясь разрядить угрюмую и какую-то взвинченную нехорошую атмосферу этого вечера.

Он с деланой бодростью взглянул на нее.

– Есть, теть Пелагия! «„Быть тебе только другом“, неаполитанская песня, исп. Аркадий Погодин».

– Погодин? Кто такой?

– Как? Да певец.

– Никогда не слышала… – проговорила мама.

Аня вдруг рассмеялась.

Лёвка вопросительно посмотрел на нее.

– Да это я так, – сказала девушка, – вспомнила совсем другого Погодина, внука известного историка. Он служил в музее в Смоленске. Про него Илья рассказывал.

– Нет, это не историк. Давай же патефон! Сейчас послушаем.

– Нет, сказала решительно Анна. – Знаешь что, Лёва, мы ничего слушать не будем, уж сил нет никаких… – Она глубоко вздохнула и провела ладонью по усталому лицу. – А эти пластинки ты забери.

– Как это? – растерялся Лёвка.

– Себе забери.

– Да у нас патефона нету.

– Ну кому-нибудь еще отдай.

– А я хочу вам, тебе, – тише произнес Лёвка, глядя исподлобья на Анну.

– Нам не надо.

– Чего это вдруг? Да ты посмотри, тут же вермёген! Богачество! Мьюзик. Хёрен! Слушать! Слушать и слушать. Ты же любишь. Или уже разлюбила? «„Окрасился месяц багрянцем“, муз. и сл. народные, Л. Русланова». И еще: «„Газовая косынка“, цыганск. романс, сл. и муз. Ленского, Вадим Козин, гитары…» А! Ха-ха. Прям для нас: «„За чашкой чая“, танго. Оркестр под управлением Людвига Рюта». Давай свою музыкальную машинку, ну?

– Лёва, – устало произнесла Анна, – мы замучились в больнице, извини.

Лёвка внимательно смотрел на нее. Глаза его и впрямь были выразительны, как на рисунках Билибина. Желваки играли на скулах.

– Та-а-к… – протянул он, доставая следующую пластинку. – «Вальс из ф-ма „Моя любовь“, муз. И. Дунаевского Орк. ВРК под упр. Засл. деят. иск. И. О. Дунаевского». Хм. А Исаак этот, он же того… жид. Так что эту пластинку лучше… – И Лёвка вдруг с хрустом преломил пластинку.

Мама вздрогнула, испуганно взглянула.

– Немцы неспроста их не любят, – говорил глухо Лёвка. – Они шашни свои жидовские разводят, чтобы опутать всех своими книжками, своими рисунками, своей музычкой. – Он встал. – И я тебе, Аня, тоже советую держаться от них подальше, понимаешь? Теть Пелагия, – обратился он к маме. – Я не шучу. У меня уже Гахович интересовался вашим происхождением. Не вашим, а ее. – Он кивнул на Аню.

Даже в неверном свете от свечи было заметно, как Пелагия побледнела.

– То есть… как это? Что это значит? – спросила она.

– А вот то и значит, – веско ответил Лёвка, подходя к вешалке и снимая свою телогрейку.

– Но мы… я… – залепетала мама.

– Про вас и речи нету, – сказал Лёвка.

– Но Анна… Анна моя дочь. И дочь своего отца. Священника.

– Так и что?

– Священник… православной… церкви не может быть… евреем, – тяжело дыша, ответила мама.

Лёвка отмахнулся.

– Да бросьте вы. У нас все возможно. Но, правда, я это и сказал Гаховичу, мол, какое там? Священник же, батюшка. А он спросил, мол, так зачем она якшается с жидами?

Пелагия взглянула на дочь. Та молчала.

– Ну Лёва, это же семья Тамары, им требуется помощь. Старики больные…

– Теть Пелагия, я что? Я только вам передаю разговор. И под страшным секретом. Просто мне жалко будет, если они вас зацепят. Поволокут Аньку в жандармерию… начнут там…

– Лёва? – с дрожью в голосе произнесла мама, привставая.

– …допрашивать скопом! – выпалил Лёвка и снял шляпу с вешалки, взмахнул ею и надел. – Вы думайте тут, а я пошел.

И он взялся за ручку двери, распахнул дверь и вышел. Пластинки так и остались на этажерке. А на столе валялись осколки разломленной пластинки.

Пелагия бессильно опустилась на стул. Аня все молчала.

– О преблаженне святителю Спиридоне, – забормотала мама, осеняя себя крестным знамением. – Умоли благосердие… благосердие Человеколюбца… Человеколюбца…

42

Вокруг села были установлены охранные пункты с бетонными дотами, к ним приходилось каждый день возить еду в бричке, запряженной немецким битюгом, и тут-то проявили себя партизаны: поставили мину в колее, и всю бричку разворотило, битюгу вырвало заднюю ногу, бидоны со щами и кашей разметало, забрызгав кашей и капустой с мясом все кусты и деревья вокруг. Погиб охранник, другой умер по дороге в больницу, а вот возница остался жив, взрывной волной его выбросило через битюга, его в беспамятстве принесли в больницу, Ланг отсутствовал, и первую помощь оказывали фельдшер Станислав Маркелыч с Анной. Они обрабатывали неглубокие раны на плечах, спине и ногах, перевязывали этого рыжего возницу, и вдруг он пришел в себя – и запел. Фельдшер с медсестрой остолбенели. В операционную уже вбегал длинный, с высоким лбом и глубоко посаженными светлыми глазами, Корнелиус Ланг. Он сверлил взглядом возницу. А тот пел что-то на немецком языке. Ланг мгновенье пребывал в замешательстве, потом шагнул к вознице, громко спросил его:

– Verrückt bist?!

Тот взглянул на него широко раскрытыми зелеными глазами и спросил:

– Gehackter Kohl mit Senfvinaigrette?

– Beruhigen Sie sich oder Sie verletzen sich selbst, – ответил Ланг и, обернувшись к фельдшеру, спросил, была ли сделана противошоковая блокада, как поняла Анна.

Станислав Маркелыч ответил, что новокаина больше нету. Ланг тут же велел приготовить противошоковый раствор. Фельдшер перевел Анне:

– Водный раствор спирта, глюкозы и брома!

Она уже делала его и быстро все приготовила и потом медленно ввела раствор шприцем. Возница еще что-то бормотал, потом успокоился. Ланг был зол, из глубин его глаз пыхали серые молнии.

– Barbaren!

Варвары, поняла Анна.

– Partisanen!

Партизаны…

– Das ist nicht fair! – продолжал Ланг, сцепляя руки и хрустя костяшками пальцев.

Фельдшер помалкивал. А потом ворчал:

– Нечестная, говорит, война такая партизанская, варварство.

– А влезть в мирную страну, все пожечь, разворотить, это честно? – тихо спрашивала Анна.

– В ту первую войну и впрямь не было такого, – бормотал фельдшер. – Мирное население не лезло… И дрались военные с военными.

– И не победили, – сказала Анна. – А Наполеона побили, потому как и мирное население участвовало.

– Правду сказать, – молвил негромко фельдшер сквозь прокуренные желтоватые свои усы, – и далёко немец в тот раз не вклинился… Но все ж таки есть в этом смысл: воюют только солдаты, а не бабы и деды с мальцами. Это как на ристалище: бились рыцари… А теперь они устроят…

Немцы обозлились. На улицах покрикивали на всех, чуть что – передергивали затворы и стреляли в воздух или даже над головами. Правда, комендант быстро это запретил, чтобы не вносить сумятицу и неясность. По списку, представленному Машуком, взяли две семьи коммунистов и работников райкома. Село замерло в ожидании казни. Но скоро команда полицаев и немцев, отправившаяся в лес, вернулась с двумя избитыми мужиками и пареньком. Это были партизаны, как говорили. Теперь уже всех касплянцев согнали смотреть на казнь. Гахович произнес речь.

– Жители села Каспля! Свободный мир, который нам помогает строить великая Германия, под угрозой. Мы с вами должны это понять. Нашему делу хотят помешать. Кто? Вот они! – И он указал на стоявших в стороне под охраной полицаев троих с заплывшими от ударов глазами. – Это обыкновенные бандиты. Они подрывают мосты, жгут хлеб, стреляют из-за угла, рядясь в мирных граждан и тем самым заставляя нас подозревать в любом из вас бандита. Они действуют в полном соответствии с требованием Сталина оставлять выжженную землю, если приходится отступать. Но разве виноваты вы, что армия жидов и большевиков не может защитить нивы и дома и трусливо пасует перед мощью немецкого оружия?

Ветер гнал по небу рваные осенние облака, каркали вороны, взлаивали собаки. Народ молча внимал смуглому высокому статному учителю Гаховичу в начищенных сапогах, темном добротном укороченном пальто, препоясанном портупеей с кобурой.

– Так почему же жид и большевик хотят вас лишить хлеба, вашей скотины, пастбищ? Виноват жид и большевик, а страдаете – вы, крестьяне этой земли. То, что жид и большевик не успел, убегая перед немецким солдатом, порушить и пожечь, они велели порушить и пожечь своим бандитам. И вот они здесь. Спросите их, а как же мы, как же нам здесь жить на выжженной земле?

– А что они сожгли? – вдруг раздался из толпы крик.

Гахович вытянул шею, высматривая крикнувшего. То же и полицаи.

– Они сжигают вашу мирную жизнь своими преступными действиями! – крикнул Гахович.

Комендант в шинели с темным воротником и двумя рядами блестящих пуговиц, в высокой фуражке, препоясанный портупеей с кобурой, нетерпеливо взмахнул рукой в перчатке, и Гахович осекся. Комендант что-то сказал. И обер-лейтенант отдал команду полицаям.

– Давай, пошли! – крикнули троим обреченным.

И они направились к виселице. Поперечина одним концом покоилась на развилке старого вяза, а другим – между двух столбов, скрещенных в виде буквы Х. К балке были привязаны три петли. Под ними стояли три пустые железные бочки. Два немецких бодрых солдата схватились за веревки и повисли на них, раскачиваясь. Потом один из них повисел и на третьей петле и соскочил на землю. Оба улыбались. Веревки были крепкими.

Аня закрыла глаза. Последнее, что она успела заметить, это было светлое лицо с расписными глазами Лёвки Смарокова. Она не хотела идти сюда, но полицаи, пришедшие к ним в дом, были неумолимы и говорили, что сам Гахович приказал проследить, чтобы Исачкины были на мероприятии. Это было странно, вот эти их реплики… Хотя и остальных касплян сюда согнали почти всех. Даже стариков Морозовичей вынудили приплестись.

И вмиг все абсолютно стихло, покашливанье, шмыганье, дыхание – толпа онемела… И что-то случилось. Будто ржавый колокол трижды ударил, и какой-то хруст раздался в воздухе. И словно в небе что-то надломилось.

…Послышался всеобщий вздох.

Кто-то тихо захныкал.

Какая-то баба сказала: «Ох, боженьки…»

Народ задвигался, зачавкал осенней грязью под ногами. И как будто все закачалось, – толпа, и небо, и крона вяза. И Анна почувствовала тошноту, сгорбилась, повернулась, не открывая глаз.

– Анечка, – позвала ее мама, догоняя, обнимая.

Анна шла как пьяная. Да и остальные бабы, дети и старики. Все двигались неловко, спотыкаясь, толкаясь.

Дома Аня рухнула на стул и, уронив голову на стол, заплакала.

– Анечка, дочка, – пыталась ее успокоить мама. – Ну… ну… Это война, война, наказание Божье…

– К-какое наказание?.. – всхлипывая, спрашивала девушка. – За… что?

– А вот за все, за все, доченька, за все, что мы натворили.

– Что мы… с тобой натворили?..

– И мы, и батюшка, и все. Открыли сердца дьяволу.

Тягостное чувство не исчезло ни утром, ни на следующий день. Как будто какая-то опухоль давила на сознание, и эта опухоль тяжким свинцовым облаком нависала над селом, и нельзя было от нее избавиться. Страдание не сходило с лиц касплян. Только еще малые дети и могли как-то ускользать словно бы в другое измерение, даже веселились, играли во что-то… как неразумные щенята. Анне и самой хотелось того же – уйти куда-то, спрятаться, сесть снова в лодку с Сенькой и Ильей и уплыть к бабе Марте с ее сказками или в другую сторону, вниз по реке, к Вержавску… Ей даже иногда казалось, что если бы они в тот злосчастный день сумели, ничего не слыша, достигнуть Вержавска, то и случилось бы нечто невообразимое, некое чудо… Как будто они и смогли бы тогда укрыться в древних стенах от этого кровавого морока.

«Лимонарь» поминал Илья. Анна теперь тоже вспомнила это слово, пошла к книжной полке, взяла словарь Брокгауза и Ефрона, у них был малый словарь, четыре тома, а не восемьдесят шесть, как в полном. И нашла статью, но, правда, очень короткую:

«Лимонарь, (греч. „луг, пажить“), популярн. средневеков. сборник душеполезных рассказов, соч. И. Мосха (умер в 622 г.), неск. перевод. на русск. яз.».

А, так это же «Синайский патерик»… У них где-то были эти рассказы монаха Иоанна Мосха. Отец Роман наказывал ей читать эти рассказы о странствиях монаха по Палестине, вокруг Мертвого моря, в Египте, о святых отшельниках, живших там в пещерах и хижинах. Но в детстве эти истории показались ей скучными. Вот она и совсем забыла этот «Лимонарь». А сейчас не могла найти книжку. Спросила у мамы Пелагии. Та пожала плечами.

– Наверное, отец кому-то дал почитать. Или ты сама. Ты же раздавала книжки Илье, Сеньке, Тамаре. И они не возвращали.

– Возвращали. Сеня, даже перед тем как уехать на шахты, все мне привез, несколько журналов с Беляевым.

– А Пален – нет, – проговорила мама тихо.

В памяти у Ани сразу полыхнуло зарево предутренней бомбежки госпиталя.

– Молись, Аня, и тебе будет легче. – Мама вздохнула. – И об этом Палене молись.

Аня хотела ответить: «Никогда», – но промолчала. Она с удивлением разглядывала полки с книгами, журналами. Здесь были книги Толстого, Достоевского, Ремизова, Жюль Верна, Диккенса, Клода Фаррера «Прогулка по Дальнему Востоку», ее любил Сенька, книгу французского военного моряка, стихи Пушкина, Некрасова, «Потаенный сад» и «В гостях у журавлей» Клычкова, стихи Клюева «Медный кит», «Избяные песни», Кольцова, «Ржаное солнце» Петра Орешина; еженедельное издание по средам и субботам Императорского общества истории и древностей Российских «Мой досуг, или Уединение»; а также труды историка С. М. Соловьева, философов Лосского, Флоренского, Эрна, Булгакова, Вл. Соловьева; «Часовник», «Златоуст», «Духовный алфавит», «Жития святых», «Канонник», «Минея», «Четьи-минеи», «Требник»; «Жизнь и труды св. апостола Павла»; «Очерк жизнеописания Филарета митрополита Московского и Коломенского»; «Первые дни христианства» Ф. В. Фаррара. И еще книги медицинские, конечно: «Рефлексы головного мозга» и «Физиология нервной системы» Сеченова и многое другое.

Перебирая эти книги, Аня испытывала тоску и странное успокоение. В книгах было прошлое, ее прошлое – отрочество, детство. Открывая ту или иную книгу, она вдруг слышала какой-то звук солнечного дня, крик петуха или голос иволги в саду, или чувствовала аромат яблока, дерева, цветка, или видела густую синь рождественского неба; явственно ощущала присутствие отца, он был главным хранителем этого книжного мира, его проводником, апостолом… Из книги могла выпасть закладка в виде травинки, пера, соломинки, полоски материи, – вот из этой голубой материи мама шила ей платье для выпускного вечера в школе. А из этой желто-зеленой – платок для посещения собора уже в Смоленске, когда Аня училась там в медучилище… Время пряталось в книгах. Страницы книг были пропитаны запахами того или иного времени. И в них хотелось зарыться, нырнуть, как в волны, и исчезнуть.

Одолевало и удивление: как эти книги здесь стоят, когда по всему миру и по стране грохочет война. И этот дом, крепкий и удобный, с большой теплой печкой, и сад с беседкой, огород – все цело…

И, словно кто-то отозвался на эти ее помыслы.

43

Ночью снова над селом вставало зарево, где-то раздавались крики, надрывно лаяли собаки. На следующий день прямо в больницу пришли две сестры Тамары. Анну позвал фельдшер.

Она вышла, обогнула корпус больницы и за беседкой увидела сестер в перепачканных сажей платьях, кофтах. Верхней одежды и вовсе не было, хотя уже настали ноябрьские ненастные дни. Девочки и так-то были черноглазы, но сейчас их глаза были чернее самой глухой осенней ночи. Они рассказали, что ночью случилось несчастье – пожар. Дом сгорел, все сараи, баня, ничего не осталось. Бабушка и дедушка спаслись, а мама погибла, она кинулась в дом за вещами, сумела выбежать и хотя бы вынести какую-то одежду, а потом бросилась в дом еще раз и больше не вышла.

Анна попросила их обождать, вернулась в больницу и, все объяснив Станиславу Маркелычу, накинула платок, пальто и пошла с девочками сперва на пепелище; а потом повела полуодетых деда Елизара, бабушку Асю, двоих девочек и их братьев к себе в дом. А куда им было деваться? Для девочек и старухи она быстро отыскала одежду. Мальчикам дольше подбирала что-то из отцовских рубашек и брюк, все им было велико. Но все же лучше, чем кальсоны и нижние рубашки в черных пятнах сажи. Дед Елизар был в пиджаке на голое тело и в кальсонах. Ему она тоже дала рубашку и старые брюки. Трепетные морщины ходуном ходили по высокому лбу старика. Он недоумевал, как это все так быстро могло произойти и зачем Люба кинулась в эту геенну огненную… Старуха Ася с большими ушами и огромными глазами смотрела на все уже как-то бессмысленно, жевала губами. Мальчишки-подростки хмурились и крепились из последних сил. А девочки, Марья и Роза, плакали безудержно.

Аня наладила самовар, поставила на стол хлеб, берестяную вазу, полную антоновских яблок, кружки, банку с липовым цветом и мешочек с ягодами шиповника, наказала Агею, самому старшему, заварить чай, как закипит самовар, и поспешила в больницу.

Там ее встретила мама Пелагия. Она уже знала о пожаре, гибели Тамариной мамы, но не ведала, что все семейство Морозовичей у них дома. Аня ей об этом сказала. Нос с горбинкой Пелагии мгновенно посерел, глаза сузились. Некоторое время она не могла произнести ни звука, лишь бессмысленно смотрела, вот как бабушка Ася. Наконец она проглотила комок и проговорила:

– Я угадывала, что Морозовичи принесут нам несчастье… – Снова сглотнула с трудом. – Рано или позднее…

– Мама, деваться им некуда.

– В Каспле еще есть евреи.

– Ты же знаешь, что дед Елизар умудрился со всеми перессориться.

Мама смотрела в пол и потерянно качала головой.

– …И что же будет с ними дальше? – спросила она, взглядывая исподлобья на дочь. – И с нами?

– По крайней мере, пока они поживут у нас.

– Ты забыла предупреждение Лёвы?

Аня молчала.

– И чем всю эту ораву мы будем кормить? – продолжала мама.

– Что-нибудь придумаем, – отвечала Аня.

– Нет, мы просто не сможем так жить, – сказала мама, качая головой. – Нет, не сможем, не сможем… Сегодня пусть у нас останутся. А завтра…

Глаза ее блестели, нос порозовел.

– Мама!

– Хорошо, послезавтра. И ни днем позже.

– Мама!.. А как же… как же эти все твои молитвы, просьбы к святым? Ведь Спиридон покровительствует всем странствующим. Уж не говоря о страждущих. И Христос говорил, что тот, кто принял странника, обездоленного, самого Его приветил.

– Но Он не призывал добровольно себя убивать, – ответила мама Пелагия. – Самоубийство грех. А это все – самоубийство и есть. Больше мне и сказать нечего.

Пожар никто не гасил, и дом выгорел дотла, так что и хоронить было некого. Но дед Елизар все-таки потащился на пожарище и наскреб праха с костями, сложил все в мешок, и велел внукам на кладбище копать яму. Да тут внезапно явились полицаи и запретили им рыть могилу. Дед Елизар спросил, как же им захоронить прах? И в ответ один из полицаев, не местный, а бывший военнопленный, схватил мешок и отнес его к мусорной куче, бросил на сучья, распорол штыком и все рассыпал. Домой внуки с дедом пришли как в воду опущенные.

Мама Пелагия приготовила на всех скудный ужин из картошки и квашеной капусты, все дети расселись за столом. Но старики от еды отказались. Только выпили поданный внучками в кружках чай.

Лицо Пелагии скривилось.

– Что ж ты руки не вымыл, Натан, – сказала она с брезгливостью бледнолицему мальчику с длинным, как у деда, носом и странными, какими-то рудыми, а не черными волосами.

Тот посмотрел на свои руки. Под нестриженными ногтями и вправду чернела грязь.

Старший, Агей, встал, взял брата за шиворот и потащил к умывальнику.

В это время на крыльце послышались шаги, кто-то дернул дверь, потом стукнул в окно. Пелагия отдернула занавеску.

– Вроде… Лёва.

Она пошла и открыла ему. Вдвоем они вернулись кухню. Все обернулись к нему. В слабом огоньке керосиновой лампы лица казались ржавыми. Лёвка Смароков громко топал. На рукаве белела повязка. За плечом торчало дуло винтовки. Но он ее не снимал и не ставил, как обычно, слева от двери. Топтался, смотрел. Все молчали.

– А-а, чаевничаете… – проговорил он.

– Хто это? – глухо спросила бабка Ася, прикрываясь большой ладонью с ревматическими искривленными крупными пальцами от света лампы.

– Жандармерия! – с удовольствием ответил ей Смароков.

Хотя он и не из жандармерии был.

Мама стягивала на груди концы платка, накинутого на плечи.

– Может… чайку, Лёва, попьешь? – спрашивала она жалко.

Лёвка в ответ обвел всех взглядом и только усмехнулся.

– Значит, все сюда передислоцировались? – спросил он наконец. – И лады. Порядок. Больше отсюда никуда не уходить.

– То есть… Лёва? – обеспокоенно спросила мама.

– Это приказ Гаховича. За этим я и пришел. – И он круто повернулся, но на выходе бросил через плечо: – Да, вас, теть Пелагия и Аня, это не касается.

И он ушел в ноябрьскую моросящую тьму с дальним собачьим брехом.

Все в доме некоторое время молчали, потом начали обсуждать сказанное, недоумевая, что все это означает.

Разъяснились странные слова Смарокова на следующий день. Анна еще была в больнице, а мама ушла раньше. Но скоро она вернулась с перекошенным лицом. Губы ее дрожали, руки теребили карманы пальто.

– Мама… что случилось?

Пелагия хотела ответить, но только кивала куда-то назад, в сторону церкви и дома. Ей не хватало воздуха. Наконец она заговорила:

– А теперь иди и полюбуйся, сама увидишь, иди, сходи… посмотри, что там у нас.

– Что? Что такое?..

– Левинсоны у нас. И еще две семьи. Все они у нас.

– Где? – не поняла Анна.

– В нашей хате, – по-деревенски ответила мама.

Анна ничего не могла понять. Они шли вдвоем домой по грязной дороге под мелким ноябрьским дождем. Мама, как могла, задыхаясь, объясняла, что в их просторном доме сделали какой-то пункт еврейский.

– Но кто? Зачем? – недоумевала Анна.

– Гахович, вот кто. – Мама остановилась и схватила дочь за руку. – Погоди!.. Нам не туда нужно идти.

– А к-куда? – заикаясь, спросила Анна.

– К Лёве! К Сумарокову! Вот к кому. Ты сейчас же пойдешь к нему! Только он и может нас спасти.

– Спасти?.. От чего?..

– От этих евреев, от того, что с ними хотят сделать.

– Что с ними хотят сделать?

– А зачем, ты думаешь, их сгоняют?

– Не знаю… Но почему к нам?

– А ты же сама все это и устроила! Я же тебя предупреждала. И Лёва предупреждал. Иди к Лёве.

Анна мотнула головой.

– Нет. Не пойду.

И она продолжила путь к видневшейся смутно в ранних сумерках церкви без крестов. Вокруг церкви на высоких деревьях граяли стаи галок и ворон. Птицы сбились в стаю, видимо, в предчувствии скорого снега. Так всегда бывало.

Дом, гудевший, как улей, смолк, когда они вошли. Ни свечку, ни лампу не зажигали. Люди, старики, дети, женщины сидели в потемках. Лица этих пришлых людей смутно угадывались в сумерках. Все они молча смотрели на Пелагию и Анну. Воздух в доме был спертый, и Анна толкнула притворенную было дверь.

– Здравствуйте! – с трудом проговорила она.

Ей нестройно отвечали детские голоса и голоса взрослых.

– Что же… случилось? – проходя, спросила Анна.

– С чем? – спросил кто-то.

– Ну не знаю… С вашими домами?

И тут вперед выступил старик Левинсон, фотограф.

– Они их конфисковали, – хрипло ответил он и развел руками.

– Конфисковали? Как это?.. Для чего?

– Для кого, моя милая, – поправил ее Левинсон, – для кого. Для других жильцов.

– Каких? Откуда?

– Наших, из Каспли.

– А… что с их домами? Снова пожары?

– Нет, моя милая, совсем нет. А в ихние дома поселились вновь прибывшие германцы. Наши-то дома для них как будто тифозные. Все это, милочка моя, называется у-пло-тне-ни-ем. В лесах завелся партизанен. И Каспля теперь будет форпостом вермахта на краю великого леса. Они ее укрепляют.

– Но… как мы все тут будем… – проговорила растерянно Анна.

– Неизвестно, – ответил Левинсон.

Но тут же послышался едкий голос его сварливой жены Бэлы:

– Почему ж таки? Как в бочке огурцы и будем.

И все заговорили, зашумели.

– Но это лучше, чем с германцем на постое жить! – воскликнул Левинсон, размахивая своим носом, как каким-то флагом.

Щеки его и срезанный подбородок, шея серебрились от щетины. Левинсон был похож на какую-то странную птицу.

– Почему? – невольно спросила мама.

– Потому что они пердят за обедом! – крикнул какой-то мальчишка.

И все сдержанно засмеялись.

– Пердят, это таки ла-а-дно, – сказал Левинсон. – Но они же искушают.

Все затихли.

– Чего ты такое говоришь, Михаэль? – спросила Бэла с испугом.

– То и говорю, – отвечал тот. – Легче упасть с рельсов, чем удержаться на них. А жить рядом с германцем, вооруженным до всех своих зубов, это все равно что на рельсах – танцевать! – воскликнул он и яростно взмахнул рукой.

– На мокрых? – спросил кто-то.

– Да. Когда ты будешь чистить для них картошку и увидишь эту гору оружия, неужели не захочешь одну откатившуюся под стол гранату положить в кастрюлю?

В доме мгновенно установилась мертвая тишина. Только часы и были слышны в большой комнате. Все обдумывали сказанное.

– А вместо гороха – капсюлей? – бойко спросил мальчишка.

– Чему такому вы только учите детей, товарищ фотограф Михаэль Иванович Левинсон, – с укоризною произнесла женщина.

– Я учу? Я фотоделу только и учил ваших сопляков. Ведь я фотограф! Таки в этом мое призвание. Левитан в живописи, Михаэль Левинсон из Каспли – в фотографии. Еще, правда, и другой фотограф милостью божией – Ермаков, фотограф его величества шаха персидского. Так вот только этому я учил ребятишек. И больше ничему. А сейчас говорил про искушение. И совсем не про то, которое у вас вечно на уме.

– Какое это то?

– Вам рассказать?

– Пустое!

– Хватит!

– А тот фотограф – персиянин?

– Ермаков? Да нет, Дмитрий Иванович. Он на Кавказе жил, там и помер. А по Персии странствовал. Я с ним чай пил в Тифлисе.

– Ах, вот где хорошо! Море и виноград, солнце и никаких тебе германцев. Персы нас любят.

– Не персы, а турки.

– Зачем мы туда не переселились?.. Морозили себя, стариков, детишек. И вот… Зачем нам эта Россия?

– Вам и фамилию тут, что ли, дали? Морозовичи?

– Вот уж верно: если жизнь не меняется к лучшему, подожди – она изменится к худшему. Царь нами помыкал. Черносотенцы били. Большевики дали чуть вздохнуть. И вот новые амаликитяне на нашу голову.

– Эти хужее.

– Тогда филистимляне.

– Нет. Вавилоняне.

– А это и есть персы.

– Не путайте, милочка, божий дар с яичницей.

– Кто же яичница?

– Амаликитяне.

– Да я же не про них сейчас.

– А Божий дар?

– Мы.

– Ох-хо-хо!.. Когда Бог хочет разбить человеку сердце, Он дает ему побольше ума.

– Перестаньте вы уже! Галдеж затеяли…

– Правду говорят, седина – признак старости, а не мудрости. Левинсон, фотограф должен молчать, чтобы карточку не попортить.

– Вот вы и молчите. Оно вам больше к лицу.

– Бойся козла спереди, коня – сзади, дурака – со всех сторон.

– Это что вы там такое бормочете?! А? А?

– Перестань, Михаэль.

– Ох-хох, раньше Лазар всех задирал… теперь этот.

– Лучше подумать, что нам всем теперь делать, если вы такой умный фотограф.

Снова стало тихо.

– Пожрать бы, – послышался голос подростка.

– Пелагия Сергеевна, – сказала женщина, – нас выгнали с пустыми руками. Совсем ничего не дозволили взять…

– Боже мой, – вздохнула Пелагия.

– Но, верно, завтра что-то разрешат забрать. А то с голоду помереть можно.

– Сейчас… что-нибудь придумаем, – суетливо проговорила хозяйка. – Картошки сварить… Самовар поставим.

– Одного будет мало, – деловито заметил Михаэль Левинсон.

Аня зажгла лампу, оглянулась. Ее окружали бронзовые лица с шевелящимися темными глазами, на головах шапки волос или настоящие шапки и платки. По стенам колыхались тени. Переговаривались женщины, кашляли старики, дети о чем-то спорили. Случилось что-то невероятное, и дом, столько лет бывший лучшим все-таки местом в мире, уютным, спокойным и умным, вмиг стал другим, чужим, непонятным. Она хотела разжечь самовар, но этим тут же занялись другие. И картошку чистили другие. Кончилась вода, и надо было принести свежей. Но уже действовал комендантский час. Осенью его снова переменили: с девятнадцати часов до семи. Но двое подростков взяли ведра и отправились за водой. Колодец был недалеко.

Все ждали их возвращения, чутко прислушиваясь к звукам, долетавшим с улицы. Лаяли собаки. Где-то тарахтела машина.

– Что же они так долго?..

– Надо было терпеть.

– Одно и то же…

– Да, человек должен терпеть и жить хотя бы ради любопытства.

– Терпеть да терпеть. При царе, при вожде… и сейчас.

– О каком царе ты говоришь, Бэла?

– О таком.

– О каком вожде?..

– Ай!..

– И что мы им такого сделали?

– Так-то тоже вопрошали… Ох-хо, давным-давно. Когда римляне еще порешили казнить десять великих законоучителей.

– Михаэль снова за свои сказки.

– Почему сказки?.. Сущая давняя правда. И вот, тогда одного первосвященника порешили спровадить за ответом, мол, за что ниспослана кара?

– Куда?

– Что «куда»?

– Да спровадить?

– На небо, куда же еще.

– А говоришь, не сказки. Перестань, не хочу слышать!

– Не хочешь, Бэла, не слушай. Кто там рядом, плюнь ей в уши.

– Мы не маленькие здесь!

– Говорю, так было. В те времена первосвященник мог туда подняться.

– На чем, на самолете, Михаил Иванович? – спросила девочка.

– Нет, Рита, зачем на самолете. На Шем га-Мефораш.

– Воздушный шар?

Левинсон звучно цокнул.

– Можно и так сказать. И вот он очистился, облачился в специальную одежду такую и, как на ветре, полетел. Тут его встретил Гавриил.

– Кто это?

– Архангел такой. И тот первосвященник, звали его Исмаил, и спросил, мол, что за кара такая? За что?..

На крыльце послышались шаги, скрип, и все обернулись к двери.

А гнусавый голос Левинсона все звучал:

– За предательство. За предательство Иосифа его братьями…

Дверь отворилась, вошли подростки с ведрами, полными воды.

– Ох, ну наконец-то, и где вы так долго там шлялись?!

Женщины стали мыть чищенную картошку. В печи трещали поленья. Картошку насыпали в большие два чугуна и кочергой ставили в самое пекло. В доме запахло дымом.

– Нигде ничего не горит? – забеспокоилась баба Ася. – Выйди кто, гляньте на крышу-то, гляньте…

– Перестань, – одернул ее Елизар.

– Ох, моя козочка, моя Любочка, – запричитала она. – Невестушка ласковая, работящая, тихая…

– Не вой, говорю. Оставь, старая. Не шуми.

Ася всхлипывала и подвывала, сидя на полу и раскачиваясь. Аня широко раскрытыми глазами глядела на нее, на ее тень на стене с всклокоченными волосами. И ей уже чудилось, что произошло что-то совсем невероятное, и переменилась земля, переменилось время, и никогда уже не вернется то село Каспля, то озеро Каспля, та река Каспля. Никогда.

44

Анна решила все же пойти к Лёвке Смарокову на следующий день. Но Лёвка Смароков попался им с матерью Пелагией по дороге в больницу еще утром. Он шел мимо больницы. И, похоже, не собирался сворачивать. Лишь издалека приветствовал Исачкиных тем, что приподнял свою шляпу. Пелагия помахала ему и позвала:

– Лё-о-ва!

Он уходил, не останавливаясь. И мама поспешила за ним.

– Лёва! Подожди!..

– Некогда, дела, теть Пелагия! – бросил тот через плечо, но все же приостановился.

К ним пошла и Анна.

Лёвка Смароков был, как обычно, в телогрейке, на рукаве повязка, за плечом винтовка. Глаза его затеняли поля шляпы. Аня почувствовала на себе его взгляд.

– Здравствуй, – произнесла она.

– Гутен морген, – ответил он, – фройляйн Анна.

Аня глядела на него исподлобья и не знала, с чего начать. Заговорила мама.

– Лёвочка, – произнесла она, и ее голос дрогнул, – у нас творится что-то несусветное…

– Да? Вас ист дас?

– За язык взялся? – спросила, не утерпев, Анна.

– Ага. И жалею, что не раньше, дурака валяли в школе-то.

– Лёва, – сказала с трудом мама, – ты же знаешь, что к нам почему-то подселили еще жильцов?

Смароков смотрел на нее из-под своей шляпы и ничего не отвечал.

– Лёва?

Он вздохнул.

– Теть Пелагия, этими делами занимается управа, комендатура. Мы только исполняем приказы.

– Но, Лёва, что же это такое? У нас же не провернуться. Зачем их поселили к нам?

– Теть Пелагия, у вас дом большой, крепкий. Есть сени, кладовка.

– Но там же холодно?..

– А вы буржуйку поставьте.

– Лёва…

– Да. И порядок. Вы же сами так захотели.

– Как?

– Ну принимать стали жидов. Вот начальство и решило открыть у вас пункт.

– Какой пункт, Лёва?

– Жидовский. По-ихнему говоря, гетто. В Смоленске уже давно открыли такое же заведение. Еще в августе. И всех смолян жидовской национальности туда. А их дома – служащим вермахта и работящим русским. Там всем заправляет бургомистр Миншагин. Наводит порядок. Вот и у нас пора. Жидов к жидам, пусть в своем кагале живут. – Смароков просмеялся и направился дальше по грязной улице.

– Но… Лёва! Лёва!

Смароков оглянулся.

– А как же мы? Мы-то?.. – тревожно спрашивала мама, пытаясь удержать Смарокова за руку.

Он убрал руку.

– Лёва, – сказала Анна. – Почему им не разрешили ничего взять? Людям есть нечего.

Он взглянул на нее, кивнул.

– А вот этот вопрос мы решим. Обязательно. Nötig[11].

И он широко зашагал дальше.

Вечером стало известно, что полицаи разрешили перенести съестные припасы переселенным из своих домов в дом у церкви. И до вечера переселенцы таскали мешки с картошкой, зерном, банками в дом Исачкиных. В тот же день в дом Исачкиных пришло еще одно семейство, агронома. Мама Пелагия была в отчаянии. Людям пришлось и впрямь устраиваться в сенях. Поставили там буржуйку, взятую из дома агронома.

Дом Исачкиных ходуном ходил и потрескивал, как переполненный корабль. Все старались громко не разговаривать, но дети все равно говорили в полный голос. Кто-то смеялся. Но и плакал, жаловался…

Поздно вечером появился Лёвка, он вызвал Аню на улицу.

Вечер, как и все ноябрьские вечера, был черен, ветрен. Наносило мелкую водяную пыль.

– Больше сделать ничего нельзя, – сказал Лёвка Смароков, утрамбовывая грязь у крыльца каблуком. – Вам здесь, конечно, не место.

Анна смотрела на его темное лицо под шляпой, на белую повязку на рукаве.

– Вам надо куда-то съехать.

– Зачем же это все? – с досадой и удивлением спросила Анна. – Одних сюда, других еще куда-то…

– Эх, Анька! У немца – программа. Ферштейн? Программа для всех частей света. Они всё переустраивают. Европу, Африку, всё. И для нас имеется план «Ост». Все будет теперь по-другому. Еврейских людей промеж наших не будет. И цыганов там. Одни только русичи.

– А куда же их? – тихо спросила Анна.

– Увезут. Может, в Смоленск, а может, и сразу прямо… куда-то, ну им виднее куда, по плану «Ост». Нас-то в подробности не ввели еще. Вот тогда и в дом свой вернетесь. А пока, – он набрал воздуху в легкие, – айда к нам, переселяйтесь. У нас с батей хоть и не барские хоромы, как у вас, а места хватит. Проживем, как говорится. В тесноте, да не в обиде. И все свои, русские. А то здесь у вас дыхнуть невозможно из-за пархатых. У нас заживем, Ань… – Смароков протянул руку и положил ладонь на плечо Анны, она отодвинулась.

– Это все противозаконно, – сказала она.

Смароков усмехнулся:

– Какие еще законы?..

– Ну, раз новый порядок.

Смароков кашлянул в кулак.

– Законы военного времени суровы. А вы… зря ты с ними якшалась. Это еще и как сказать? Воспитание. Ну, урок другим. Ферштейн? Вон, у Миншагина давно уже закручены гайки. Удостоверения личности им не выдают. Жидовинам запрещено вообще калякать с другими людьми. И они обязаны носить такие знаки, круги на груди, желтые, как уши ужа. Чтоб сразу было понятно, кто он есть такой. Хотя уж, он как раз существо-то безобидное, а?

– Тебя евреи обижали? – спросила Анна.

– Левинсон покойницу мамку такой изобразил, что она в слезах пришла. Батька ту карточку взял и пошел разбираться. Карточку порвал, деньги требовал, да если в мошну к жиду копейка попала – не достанешь, как в жерло вулкана улетело. А за карточки он драл о-го-го! Неспроста же его хотели кулачить, да потом отпустили, у них же в Смоленске в верхах своя рука. Как и всюду. Хоть и в Москве. Но теперь кончилось их время, как писал товарищ Маяковский, слазь!

– Это вообще не про евреев, – с досадой поправила его Анна.

– Аня, – задушевно сказал Лёвка, – ты всегда была лучшей в школе, и стихи, и задачки, давала списывать. Еще бы! Батька – батюшка. Книг – вон сколько, библиотека целая под потолок. А мы книги перевезем, – продолжал он деловито. – Это мигом, ребят позову, подводу выпишу в управе, все ваше барахлишко передислоцируем, так сказать… А там – и загуляем, – добавил он загадочно.

– Какая уж тут гульба, – молвила Анна.

– Не, но справим новоселье, как полагается, гуся зарежем, самогоночки подгоним. По нашему русскому обычаю, а то как же? Вы же всё с Адмиралом разводили тары-бары про старину, Сенька Дерюга, Ильюха Жемчужный. Этот город… как его? Ну куда нас шкраб Евграф-то потащил?

– Вержавск, – чуть слышно ответила Анна.

– Именно! Хм, выдумщик он был… Где сейчас? Может, освободили? Немцы из тюрем сидельцев выпускают, из лагерей. И батюшку твоего, если захватят тот лагерь, отпустят. Он же от коммунистов пострадавший. Они таких привечают. Да уже Вязьму-то взяли. Слышно, там тьма наших войск в котел попала. Только Сталин как кур во щи никак не угодит. Так что твой батюшка, может, уже и на воле. А немец и церквы открывает. Вон, говорят, в Смоленске тот Миншагин в соборе снова службу завел. Придет батюшка, и у нас тут все организуется. Да, Аня? – Он шагнул к ней, протянул руку и погладил ее по щеке.

– Лёвка, перестань, – сказала Анна, отстраняясь.

– Ч-ч, ну чего? Чего, ровно норовистая… – Он хотел продолжить, но вовремя кашлянул в кулак. – Ладно, Ань. Не куксись. Все устроится. Спасем вас из жидовского логова. Завтра, значит, у Гаховича прошу ребят и в управе выписываю подводу. Хватит одной? Или две? Ай, лучше две. Книг-то тьма. Потом иконы, сундуки. – Глаза Смарокова блеснули из-под шляпы в темноте.

– Ничего не надо, – устало произнесла Анна.

– Как это не надо?!

– Мы не поедем к тебе.

Смароков замолчал, всматриваясь в девушку. Она поднималась по крыльцу.

– А это мы еще посмотрим, – твердо проговорил он ей вдогонку. – Знаешь, как говорится, кто в реку влез, тот знает брод.

Спать в переполненном доме было просто невозможно. Плакали малые дети, все ворочались, храпели, постанывали. Пройти ночью по дому было нельзя, все лежали на полу. В сенях тоже спали, а буржуйка быстро прогорала, и воздух делался сырым и стылым.

Утром Аня с Пелагией, спотыкаясь, шли в больницу. Пелагия все выпытывала у дочери, зачем ее вызывал вчера Смароков, что ему было нужно? Анна отнекивалась, не хотела отвечать.

Встретивший их в больнице Станислав Маркелыч поразился их виду:

– Да что это с вами такое? На вас лица нету-с. Матушка? Аня?

– Станислав Маркелыч, мы пропадаем, – тихо, но внятно ответила Пелагия.

– То есть как это?

– Нам негде жить!

– Позвольте… помилуйте-с… – забормотал фельдшер, растерянно переводя с одной на другую катарактные глаза.

И Пелагия все ему рассказала. Выслушав ее, Станислав Маркелыч не раздумывал ни секунды:

– В сих обстоятельствах может быть лишь одно верное решение: переезд.

Аня вздрогнула и побледнела.

– Да-с!

– Куда, Станислав Маркелыч?! – спросила-воскликнула в сердцах Пелагия.

– Да как же-с? – отозвался Станислав Маркелыч, прижимая руки к груди. – Ко мне. Милости прошу.

Анна с Пелагией уставились на старика, на его обрюзгшие, плохо выбритые – чего ранее никогда не бывало, серые щеки, вислые седые усы, треугольнички глаз.

– Но… как же это, Станислав Маркелыч, дорогой… – залепетала Пелагия. – Вы же одиночка известный, бобыль, анахорет в своем роде, как говорится… Мы же нарушим и стесним…

– Не нарушите и не стесните! – ответил фельдшер, махнув рукой. – Перестаньте, пожалуйста. Что за китайские церемонии. Разве мы не односельчане? Не медики? Все решено. Истребую через Ланга подводу, людей. Нет, людей мы сами найдем, матушка. Всё перевезем, не волнуйтесь, и книги, конечно же.

Пелагия взглянула на дочь. Та молча смотрела на старика, и в ее глазах стояли слезы.

Но под присмотром полицаев книги уже перенесли в мешках евреи, томившиеся в доме Исачкиных. Они это сделали по распоряжению Гаховича, чтобы освободить больше места. Книги и книжные полки сложили на чердаке. Туда же затащили и одежду из шкафа, а шкаф разбили на дрова. Тумбочки, этажерку и еще кое-какую мебель вынесли в сад и затолкали все кое-как в беседку. По углам сада и огорода евреи под присмотром полицаев вкопали столбы. Пока сооружение ограды на этом закончилось. Ждали, когда подвезут другие столбы.

Корнелиус Ланг обратился в управу с просьбой о подводе, и сначала ему обещали предоставить подводу уже после обеда, но так и не прислали ничего. А Станислав Маркелыч уже собрал выздоравливающих мужчин, двоих русских и одного, как ни странно, немца, юркого кучерявого Йонаса Вайнера. А подводы все не было. В управу пошла Пелагия. Вернулась она с опечаленным лицом. Подводу сегодня так и не дали, обещали завтра.

– …Но все ж таки вы сегодня же приходите ко мне, – сказал он Пелагии и Анне.

И в свой дом они не пошли после работы, так как не успели бы до комендантского часа собрать хоть какие-то вещи и переселиться к фельдшеру, а отправились в сторону озера, где в конце улицы Заречной жил Станислав Маркелыч.

45

Шли уже в сумерках, под ногами чавкала осенняя грязь. Слева за домами тянулись перелески, а впереди смутно лежала серая чаша озера. Оттуда налетал пронизывающий ветер. Казалось, что они идут куда-то на край земли. Навстречу им катили немцы на мотоцикле. Мотоцикл шел юзом по грязи, расплескивал лужи. Увидев Станислава Маркелыча со спутницами, немцы заулыбались.

– Medizinmann! – воскликнул один.

Они проехали мимо, и, провожая их взглядом, Станислав Маркелыч пробурчал:

– Ежели б я был знахарем-колдуном, то превратил бы вас в… в… – Он обернулся к Пелагии и Анне. – В кого же?

– В тараканов, – подсказала Анна.

– Да, в знатных породистых пруссаков! Истинных, как говорится, арийцев.

Мама тревожно оглядывалась.

– Станислав Маркелыч, ради бога… – попросила она.

Где-то далеко за озером прогудел в небе самолет.

На Анну вдруг накатило необыкновенное крылатое чувство легкости, она засмеялась непринужденно, кажется, впервые после того, как заболела.

– Тише, – снова попросила мама.

– А может, это Сенька? – спросила девушка беспечно. – Сенька Дерюжные Крылья!

– Не исключено-с, – отозвался фельдшер.

– Ах, надо было ведь всех предупредить, – спохватилась Анна. – Что они подумают? Будут ждать, тревожиться.

– От этих треволнений все давно уже отупели, – сказала мама.

– Нет, будут ждать девочки…

– Будьте покойны, – хрипло произнес Станислав Маркелыч, – я позаботился об этом. Послал упредить их.

– Кого?

– Мальца Гаврилиных. Он приносил Матрене гостинец.

Ветер с озера дул сильнее, деревья слева грубо шумели голыми ветвями, потрескивали. Все окна, как обычно с наступлением вечера, уже были затемнены по требованию коменданта. И это было странно. Черные окна. На привязях лаяли собаки. Это было тоже одним из требований: держать собак на привязи. И кошек не выпускать. Заметив кошку или собаку на улице, немцы сразу хватались за винтовки и пистолеты. Они больше всего боялись тифа и бешенства русских собак.

Над озером плыли чернильные тучи и светлые облака.

– К снегу, что ли?.. – бормотал фельдшер.

Дом его стоял в самом конце улицы, уже на высоком берегу озера. У Станислава Маркелыча был маленький огород, сад. На огороде он выращивал закуску, как он сам говорил: чеснок, лук, укроп. Фельдшер не любил эту возню на земле. А вот за садом ухаживал, прививал яблони, обрезал старые ветви, окапывал, удобрял. И у него были самые вкусные яблоки на селе, это все знали, особенно мальчишки. Впрочем, и охранять сад от их набегов ему было некогда. Эту добровольную обузу взяла на себя сердобольная соседка. Селяне смеялись над ее луженой глоткой, а дети ее боялись. У нее и прозвище такое было: Медные Трубы. От ее крика в ужасе с деревьев шарахались вороны, галки, скворцы, а собаки сразу поднимали яростный брех от края до края села.

Дом был приземистый, с маленькими окнами. В будке тявкала похожая на лисичку собачка, которую так и звали Лиска. Она так забавно тявкала, будто посмеивалась. Станислав Маркелыч шагнул к ней, потрепал по голове с острыми ушами.

В доме попахивало плесенью и грибами, половицы скрипели. Хозяин зажег толстую свечу и сразу вторую, сказав, что пасечник Трофим Лизочкин за выздоровевшую дочь теперь поставляет ему собственноручно изготовленные свечи. Так что недостатка в них нет.

Свечи освещали кухню с простым столом, табуретами, буфетом из темного дерева, пахнущего вишневыми какими-то настойками и лавровым листом.

Справа высилась печь, почерневшая от дыма.

Кухня была отделена от комнаты. Станислав Маркелыч пригласил их пройти туда. Сам шел впереди, держа толстую свечу, благоухавшую медом.

В комнате, сразу у печной стенки, стояла большая железная кровать, напротив нее – огромный комод. Между двух окон, выходящих на озеро, небольшой диван. А в углу в свете свечи поблескивала отполированная колонна с часами. Да, это был целый храмик часов с застекленной дверцей, крышей, похожей на крышу терема или дворца; за стеклом мерно раскачивался громадный маятник. На крыше, по обе стороны красовались две фигурки стражников с копьями.

«Да вот же эти Часуня с Часыней бабы Марты», – тут же подумала Анна.

Откуда-то спрыгнула мягко кошка и, подойдя сперва к хозяину, потом к Пелагии, остановилась наконец возле ног Анны и, ткнувшись в них, промурлыкала. Анна нагнулась и погладила ее.

Об этих часах знали многие селяне. Часы были из Варшавы, где служил фельдшер, и у них имелся не один циферблат, а целых три. И один показывал время, а вот другие – музыку. Что это такое, ни Анна, ни Пелагия толком не знали. Лишь редким касплянцам удавалось однажды услышать дивную, как говорили они, музыку этих часов. В основном это те, кто приходил к фельдшеру по срочной надобности. Станислав Маркелыч мало с кем поддерживал дружеские отношения в Каспле. Был он бобылем и принимать у себя гостей не любил. С отцом Анны он при случае заводил разговоры где-нибудь на улице; даже пару раз принимал приглашение тогда еще священника и пил у них чай. Но к себе не звал.

У правой глухой стены стояла этажерка с книжками и чуть дальше висела большая картина. Заметив интерес матери и дочери, Станислав Маркелыч приблизился к картине и, осветив ее, прочел:

– «Вид на здание Уяздовского госпиталя». Художник неизвестен.

На переднем плане зеленел луг, на нем паслись и отдыхали коровы; что-то делала женщина, подальше видны были две фигуры пастухов; а на зеленом холме с деревьями стояло большое здание с двумя башнями по краям.

– Вы там служили? – спросила Анна.

– Нет. Но приходилось бывать. Это вообще-то замок королевский. И построен он был для Сигизмунда, того самого, который Смоленск брал-брал да и взял. Но потом его почему-то отдали под госпиталь и казармы.

– Смоленск? – машинально спросила мама.

Станислав Маркелович невесело просмеялся и ответил:

– Замок.

Во время ужина – фельдшер хотел устроить его в комнате, но мама настояла на кухне, мол, к чему, как вы сами любите говорить, эти китайские церемонии? – из комнаты вдруг донеслись звуки музыки. Она действительно была чудной, какой-то хрустальной, словно ударяли палочками по разнокалиберным сосулькам. Станислав Маркелыч приосанился, взглядывая на Пелагию и Анну. Они обе в одни голос стали нахваливать музыку.

– И это не единственная мелодия, – сказал старик, разглаживая усы. – У часов ведь три циферблата. Один для времени, два других – для музыки. Я потом покажу.

И после ужина – как обычно, картошки и чая – Станислав Маркелыч повел всех к часам и указал на циферблаты по бокам.

– На этом мы выбираем мелодию. А на этом – здесь мы устанавливаем время, когда именно музыке играть.

«Значит, у этих часов кроме Часуни с Часыней, есть еще и музыкант, – думала Анна, засыпая. – Надо придумать ему имя…»

Маме и Анне Станислав Маркелыч уступал большую кровать, но те возражали, говорили, что они и так как-нибудь, хоть и на полу, а кто и на диване, но фельдшер доказывал, что с таким размещением одна морока будет, городить новую постель, а так он ляжет на диване, они на кровати, да и все. Наконец они согласились и легли вдвоем. Кровать была широкой, высокой, правда, нещадно скрежетавшей и стонавшей всеми своими железными суставами. И Анна с мамой старались вовсе не ворочаться. Станислав Маркелыч уже похрапывал на диване.

Рядом с Анной тихо мурлыкала кошка.

«Часуня, Часыня… – все повторяла Анна. – И Хрусталёк», – наконец нашла она имя и уже после этого уснула.

Утром кричал петух. Станислав Маркелыч держал кур, и немцы его кур не трогали, сразу узнав, что он фельдшер и может им пригодиться. По остальным-то дворам в первые дни они бесцеремонно шастали, подстреливая кур, гусей, требуя молока, яиц.

Но теперь эта вольница была отменена. На каждый крестьянский двор вводился налог в четыреста рублей, поземельный налог в двести рублей, а также натуральный налог: пятьсот литров молока с коровы, тридцать пять яиц, пятьдесят килограммов мяса и шестьдесят процентов нового урожая крестьянин обязан был сдать. За невыполнение поставок молока, яиц могли отобрать корову и кур, а хозяину всыпать розог.

У Исачкиных дома оставались и куры, и поросенок. Раньше была и корова – паслась на лугу за домом, на привязи, но как-то отвязалась или это кто-то ее отвязал, и она побрела к реке и там подорвалась на мине, которую установили, отступая, красноармейцы.

Мама собиралась забрать поросенка. Для него Станислав Маркелыч расчистил место в сарае. Кур надо было везти в корзинах.

Подводу сегодня дали, но сказали, что все погрузят ребята из полиции и доставят куда надо. Мама ушла с работы, чтобы следить за переездом.

И полицаи нагрузили одну подводу и увели ее, потом и вторую. Но когда Пелагия пригнала поросенка, измазавшегося по уши в осенней грязи, в доме Станислава Маркелыча никаких вещей, ни книг, ни мешков с картошкой, капустой, зерном, – ничего не обнаружила.

Она поспешила в управу, оттуда ее направили к Гаховичу. Гахович ответил, что его ребята все сделали, как и обещали: доставили подводы на место назначения. Мама возразила, что в доме Шведова нет ничего. Тот спросил, какого Шведова? Станислава Маркелыча. Но всё в другом доме – в доме Смарокова. «Именно туда вам и следует переселиться», – последнее, что сказал Гахович. На этом разговор был окончен.

Мама пришла в больницу в полном унынии. Станислав Маркелыч, услышав эти подробности, качал головой и повторял:

– Так-с, так-с…

Мама ждала, что скажет Анна. Но Анна молчала.

– Нас обокрали? – спросила мама, глядя на фельдшера.

– Возможно. В таком случае, необходимо… необходимо обратиться в комендатуру. Нет, сперва к старосте… Немцы любят строгую субординацию.

Анна отрицательно покачала головой. Станислав Маркелыч и мама воззрились на нее.

– Да скажи же что-нибудь! – не выдержала мама.

– Никуда не надо обращаться, – сказала Анна. – Во-первых, это бесполезно. Во-вторых… во-вторых… – Она не договорила и замолчала.

– Что? – спросила требовательно мама, даже притопнув.

– Это все Лёвка.

– Лё-о-ва? – удивилась мама.

Анна кивнула.

– Да, он.

– Но… как же это он?.. Зачем? Такой вежливый, обходительный… Что это ему вдруг пришло в голову? – спрашивала мама.

– Он уже предлагал переехать к нему, – с трудом выговорила Анна.

– Предлагал? – удивилась мама. – Когда?.. Ах, тогда… вызывал тебя. А ты потом мне не говорила. И вот. Вот, видишь!

– Что, мам?

– Надо было сразу мне сказать.

– Какая разница. И уж лучше бы мы остались в своем доме.

– Нет-с, Анечка, не лучше, – возразил фельдшер, – оказаться в центре этой воронки… нет, не лучше. Затянет. Разве вы не смотрели картину «Доктор Мамлок»? Нет?.. А зря. Ее привозили. И хоть я и не большой любитель всех этих представлений и зрелищ, а тут клюнул на название. Коротко говоря, это про немцев и евреев. Про то, что им уготовил Гитлер… – Фельдшер замолчал, увидев идущего к ним Корнелиуса Ланга.

Они не знали, что предпринять. Фельдшер вечером напомнил, что его дом открыт для них, и они снова втроем пошли в конец Заречной улицы под косым дождем. Дождь был сильный, так что платки вымокли. С полей шляпы фельдшера сбегали ручейки.

Их приветствовала своим странным тявканьем Лиска. А в сарае визжал некормленый поросенок. Мама сразу же стала готовить ему еду из картофельных очистков, зерна, подпортившихся яблок. Анна налаживала самовар. Вокруг нее ходила кошка, мурлыкала.

Печь топилась с утра, и весь день дом неплохо держал тепло, но за ночь, конечно, простывал. Станислав Маркелыч говорил, что зимой придется топить два раза.

Когда они уселись за стол и налили себе чаю, Лиска затявкала на кого-то… Мама быстро взглянула на Анну. Та побледнела.

И точно, раздался стук в окно. Станислав Маркелыч приподнял мешковину, которой полностью закрывал окно в кухне, и все увидели в отсветах свечи лицо, затемненное полями шляпы. Станислав Маркелыч не узнавал пришедшего, а мама с дочерью сразу поняли. Это был Лёвка Смароков.

– Пойду открою? – спросила Анна у хозяина.

– Да?.. А кто же это?..

– Смароков.

И она вышла в сени и отперла дверь.

– Вот ты где, – сказал Лёвка. – Старика-буку смущаешь. А? Зачем?

Он взял ее за руку мокрой холодной рукой. Анна высвободила руку.

– Это уже мне решать, – сказала она.

– Это раньше так было, да и то не всегда. Энкавэдэшники и жиды за нас многое решали, кому где жить, кому подохнуть, кому пожировать. Теперь… теперь решаем мы.

– Вы? Ты, что ли?..

– И я в том числе.

– Поэтому ты загреб наше имущество?

– Я его не загреб, Аня, а… просто перенаправил. Повторяю, милости просим.

– Мы будем жить у Шведова.

– Я хочу сказать твоей матери кое-что.

И он поднялся на крыльцо, Анна посторонилась.

В дом он вошел первым, следом Анна. Смароков поздоровался, огляделся.

– Лёва, как хорошо, что ты пришел, – сказала Пелагия.

– Выпей уж чаю, – предложил фельдшер.

– Нет, Маркелыч. Я по-быстрому… – Но внезапно он передумал и поставил к стене винтовку, снял мокрую шляпу, повесил на гвоздь уже не телогрейку, а темное толстое добротное пальто, расчесал отросшие густые темно-русые волосы. – А… хотя и вправду, чего уж… Холодрыга на дворе собачья.

Лёвка начал отпускать и бородку и еще сильнее стал походить на какого-то персонажа кисти Билибина. Анна да и сам пригласивший фельдшер восприняли услышанное с неудовольствием. Пелагия принесла ему чашку, налила пахучего чая со зверобоем и чабрецом. Травы собирал сам фельдшер. Не только для ароматных чаев, но и для целебных настоек, отваров. И если он видел пришедшую из своих Горбунов с дальнего берега озера бабу Марту, то всегда окликал. Им было про что поговорить.

Лёвка втянул длинным, но красивым, соответствующим его билибинскому образу, носом аромат чая.

– Мм-ах!..

Станислав Маркелыч кивнул, покручивая ус и сверля треугольничками глаз гостя. Пелагия с ожиданием глядела на Лёвку. Он прихлебывал чай, бросая быстрые взгляды на сидевших за столом. Никто не говорил. И тогда Станислав Маркелыч прервал молчание. Кашлянув в кулак, он спросил:

– Лёва, с вещами Пелагии Сергеевны приключилася какая-то нелепая история… Не мог бы ты объяснить такой вот поворот-с?

Лёвка тряхнул головой.

– Мог бы, Маркелыч. Со всем моим удовольствием! – Он отхлебнул из чашки. – Хата наша с батей Дроном, то бишь Андроником Власьевичем, есть самое удобное место для жительства тети Пелагии и Ани.

– Хм… Ты так решил?

– Да-с, Станислав Маркелыч, – ответил Лёвка, передразнивая фельдшера. – Я и сама судьба.

– Но… они вот изъявили иное желание, – возразил фельдшер, оборачиваясь к Пелагии, потом к Анне. Мой домик, конечно, не ихние хоромы, но жить можно, в тесноте, да не в обиде. Ваша с Дроном изба не намного поболее-то.

– Но поболее безопасная, – тут же подхватил Лёвка. – Поболее. У тебя, Маркелыч, вон, печка совсем старая, в трещинах, того и гляди угольки посыпются – и фьют, ахтунг, ахтунг! Höllenfeuer! Что в переводе означает: адский огонь. Вот оно как, Маркелыч, маракуешь?

– Да… это надо развести глины и все замазать, – проговорила мама. – И побелить… Пока нет времени.

Смароков кивнул.

– Печку-то побелить можно, а другое не выбелишь.

Станислав Маркелыч остро взглянул на Лёвку.

– О чем-с ты?..

– Все о том же, Маркелыч. О жидах. Вот хочу вам кое-что порассказать. У немцев это вопрос первостепенной важности. И они его быстро решают. Вам-то тут невдомек, а мы кой-какой… кой-какими сводками располагаем. А именно. В Любавичах-то этот вопрос самый полностью и окончательно решен. Совсем недавно. Да и к лучшему, наверное? Над жидовскими патриархами в старине там мудрили, бороды им подпаливали, ногти ломали. А так всех разом, за скотобойней… У белорусов идет к тому же. Так что к Новому году, глядишь, Белая Русь точно станет такой-то – Белой. А там и вся Россия. Ни жидов, ни партейцев. В Смоленске бургомистр Миншагин всех жидов загнал в Садки, вот, мол, ваш райский прямо Сад. Живите. Пока. Но это вопрос времени. Знаете, что такое Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD? – Он обвел всех взором, в котором плясали огоньки свечей. – Это айнзацгруппы полиции безопасности и СД. Айнзацгруппа! – звучно повторил он и прищелкнул языком. – В Смоленске она имеется. Короче говоря, это особый отряд по уничтожению всяких выродков: комиссаров, комсомольских вожаков, жидовского элемента. Машук подогнал в комендатуру полный список этого отребья. – Лёвка помолчал, единым духом допил чай и, взглянув на фельдшера, сказал: – Там есть и фамилия Шведов.

Стало тихо. Наконец фельдшер пошевелился. Звякнул ложечкой.

– Да ладно, Маркелыч, – проговорил Лёвка, – Шучу. Но такая фамилия там может появиться.

Станислав Маркелыч вскинул на него взгляд.

– Постой, Маркелыч, не кипятись. Ч-ч-ч. Доказывать нам тут ничего не надо. Нам ведь это до ветру. А вот когда прибудут представители айнзацгруппы из Смоленска, ты все и скажешь им, что не жид, не комиссар, а только фельдшер. Но батька мой Дрон вспоминает, что матка твоя Антонина Самойловна была вылитая, извини уж, евреечка. Про батю он ничего не мог сказать, про Шведа. Истинный русак. А вот мамка… да. И тогда выходит, Станислав Маркелыч, ты тоже… того. У немцев с этим строго. Для нас ты русак, Маркелыч, Швед, но для них – жид натуральный. Можешь им стать. Но мне что?.. – Лёвка развел руками. – Я же не из айнзацгруппы. Наше дело маленькое, другое, смотреть за порядком, да и все. Чтоб не баловали. То же и батьке Дрону. Ну вот. – Он отодвинул чашку. – А теперь и маракуйте, где вам безопаснее и лучше.

С этими словами Лёвка встал, шагнул к стене, надел пальто, потом шляпу. Поправил повязку на рукаве, взял винтовку, повесил ее на плечо.

– А чаек хорош, знатный, фельдшерский. Благодарствуем. Ну а я пошел. – Он открыл дверь и приостановился, повернул свое живописное лицо к Анне. – Вас-то с матушкой мы ждем завтра, да. Никак не позднее.

И вышел, затворив дверь.

Слышно было, как скрипит крыльцо. Затявкала Лиска. И все стихло.

Но уже ноябрьский черный ветер подвывал в печной трубе.

Да вдруг через несколько мгновений из комнаты полились звуки музыки. Хрусталёк из варшавских часов вовсю старался.

– Подонок-с, – проговорил хрипло фельдшер.

46

Ветер, гудевший всю ночь, распахнул светозарное утро: голубело и блистало озеро, на противоположном горбатом берегу ярко зеленели сосны, в чистом небе пролетали ослепительно белые чайки, последние чайки, еще не улетевшие на юг. В синем саду покачивались голые ветки. Тявкала Лиска. Анна особенно любила такие утра поздней осени, чистые и безграничные, странно праздничные, но обещающие еще лучший и больший праздник. Когда она вышла из дома и окунулась в это озерное утро, ей почудились звуки музыки – любимого Штрауса «Персидский марш» наверное, и «Прощание с Петербургом», и «Венская кровь», и, конечно, «На прекрасном голубом Дунае», – хотя в кинофильме это была музыка летняя, но Анна его смотрела как раз поздней осенью, и с тех пор Штраус для нее был композитором чистых синих осенних пространств. Эта музыка была как корабль, и на нем-то и можно было попасть уже в весенние дали. А солнцем над этим кораблем сиял «Персидский марш». И этот «Персидский марш» странным образом был какой-то русской музыкой, московской, что ли, то есть музыкой Московского царства с его разноцветными куполами церквей, теремами, наверное, и музыкой и марширующих солдат, стрельцов в красных кафтанах и с секирами на плечах…

«Персидский марш» композитор написал после своей русской одиссеи, длившейся десять лет, в которой были свои циклопы, сирены и цирцеи. И разумеется, это не могло не сказаться на его музыке. «Персидский марш» на самом деле очень русский. Это Анна поняла сразу, едва впервые услышала его. Неспроста и писал он его для Павловского сезона, своего девятого сезона в России. «Марш» впервые был исполнен на вокзале в Павловске.

Да, и солнечные блики на волнах озера блистали россыпью медных духовых «Персидского марша». И в небе горел «Орден Льва и Солнца», которому позавидовал Сенька…

Анна оглядывала небо, чувствуя, что глаза ее тоже голубеют. Свежий ветер овевал щеки, губы, шевелил волосы. «Интересно, – внезапно думала она, – а что за музыка может звучать там, в Вержавске?..»

Это утро казалось наваждением после грязного ненастного вечера, о котором не хотелось и вспоминать.

Лёвка Смароков нравился многим девочкам еще в школе. Однажды они поставили спектакль по Толстому «Князь Серебряный», и роль князя Никиты Романовича досталась Смарокову, а Елену, его суженую, играла Аня, и ей все девчонки страшно завидовали.

За этот спектакль взялся ее отец, тогда уже учитель. В оперном театре Смоленска еще в двадцать втором году ему довелось слышать оперу «Князь Серебряный» смоленского композитора и врача Петра Триодина. Либретто к ней написал тоже врач – акушер Чернов. Уже позже, учась в медучилище, Анна много слышала о Триодине, о том, что он родился в Петербурге в семье священника, служившего, по странному совпадению, на тамошнем Смоленском кладбище. Сын его, дипломированный врач, и оказался конце концов в Смоленске, отбыв до этого ссылку за участие в выступлениях против Ленского расстрела в Вологодской губернии и отслужив на фронте военным врачом, где повстречал свою суженую – сестру милосердия смолянку Ольгу Гурко-Ромейко. Она-то и привела его в Смоленск. Они поселились в бывшем имении Ольги в деревне Рай. Петр Триодин создал в Смоленске оперный театр, а также принял участие в организации Государственного университета и Анатомического института.

Тут еще одно совпадение: сестра Петра Николаевича выступала на оперной сцене под псевдонимом Смоленская, еще до встречи Петра с Ольгой и его переезда в Смоленск и создания оперного театра…

«Если акушер написал либретто, – сказал отец Анны, – то почему бы бывшему священнику, а ныне учителю не сочинить спектакль?» И он взялся за дело.

Спектакль показали на годовщину Октябрьской революции, и вся Каспля им аплодировала и смеялась. Потом Лёвку долго кликали Князем. А Исачкину Аню – Княгиней, и замужество ее считали делом времени, – но Лёвка ей был не по сердцу вопреки сюжету: у Толстого Елена как раз была влюблена в героя Ливонской войны князя Никиту Серебряного, а домогался ее другой князь – Вяземский, которого Елена терпеть не могла, а Анна… может быть, даже и любила. Вяземского играл Илья. Вяземский этот чего только не делал, чтобы добиться благосклонности Елены – и гарцевал у терема на коне, и кивал, и улыбался, и слал воздушные поцелуи, и подстерегал ради одного-двух словечек, и ходил к колдуну на мельницу, чтоб тот ее приворожил. Сох по ней, пока Иоанн Грозный не подтолкнул его на насилие.

…Ну а в Каспле все было наоборот. «Князь Серебряный» Лёвка был Анне немил, чувствовал, понимал это и все ходил вокруг да около, не решаясь на последний шаг – предложение руки и сердца.

А вот – осмелел.

Этот спектакль потом стал основным пунктом обвинения в деле бывшего священника Романа Марковича Исачкина. Утверждалось, что князь Серебряный в своих высказываниях намекал на якобы произвол большевиков, а не опричников Ивана Грозного: опричники не разрушали церквей, а в спектакле – разрушали; действиям опричников уделялось слишком большое внимание, сценки бесчинств над крестьянами – явная пародия на раскулачивание в окрестностях Каспли и в самой Каспле; даже музыкант появляется с арфой, украденной в имении боярина, а таковой отсутствует в самом романе Алексея Константиновича Толстого. И стремянный князя Серебряного Михеич к месту и не к месту повторяет свою присказку: «Затвердила сорока Якова, видно, с одного поля ягода!» И однажды он упускает имя Яков и говорит: «Затвердила сорока, видно с одного поля ягóда!» Что за ударение? В романе нет сцен татарских бесчинств, а в спектакле они показаны: татары врываются в церковь, избивают священника, которого играл сам Роман Маркович, ломают икону, рвут книгу. А разбойники потом кричат, что не дадут ругаться над святой Русью ни татарам, ни опричникам, никому другому во веки веков! Что это значит? Каких других они имели в виду? Атаман их Ванюха Перстень однажды назван Сгинь-боярином – почему? Он был неуловим? Но Ванюха был совсем не боярин. Гибель боярам сулила его кличка? Но не другое ли здесь? Ведь, как известно, ярого контрреволюционера, действовавшего в Поречских лесах, нападавшего и на Касплю, прозывали Барон Кыш. То есть Кыш значит Сгинь. И зачем роль царя дали армянину Николо Арутюняну? А он говорил почему-то с акцентом, хотя в обычной обстановке речь его вполне русская. И через весь спектакль проходит одна и та же мысль, ее высказывают разные персонажи, чего не было у Толстого: «Опричники губят и насилуют земщину хуже татар. Нет на них никакого суда. Вся земля от них гибнет!» И однажды Годунов дает ответ: «Не потому люди губят людей, что одни опричники, другие земские, а потому, что те и другие люди». Это уже сугубый космополитизм, и не следовало заострять внимание на высказывании, пусть оно и есть в романе. Таким образом, снимается всякая вина, например, с царских генералов, с самого царя, с помещиков, церковников, с губителей и угнетателей народа.

И почему именно этот спектакль был показан на годовщину Великого Октября? Разве мало хороших революционных драм? «Клоп», «Баня», «Темп», «Поэма о топоре», «Оптимистическая трагедия», наконец!

Кроме того, Роману Марковичу в вину вменяли продолжающиеся поповские проповеди под видом рассказов о прошлом России, а также его пристрастие к разбору поповских по духу сочинений Лескова, Достоевского и протопопа Аввакума и отказ организованно ходить смотреть кинофильмы вместе с учениками в Казанскую церковь, где был открыт кинотеатр. Несколько учеников показали, что и им он не советовал этого делать.

Волна стыда накатила на Анну. После того как отца осудили, она в тайне от матери все же ходила в Казанскую смотреть кино.

…И снова на сердце была тяжесть. Это утро лишь на миг все развеяло, все страхи. Ни солнце, ни ветер не властны над мороком человеческих отношений.

Дом фельдшера заливало солнце. В окна было видно озеро.

Снова заиграли часы. Анна стояла у этажерки и разглядывала книги, – как вдруг увидела знакомое название: «Лимонарь». Взяла. Да, это был Иоанн Мосх, «Луг духовный». Она открыла книгу. Прочитала, как просил некий старец в лавре Пиргийской после смерти игумена не сотворять его настоятелем, а братия не уступала, и так они боролись, пока старец не испросил трех дней на молитвы, а там уж, ладно – уступает; и молился, да на исходе третьего дня и преставился.

Прочитала и про одного инока именем Адола, из Месопотамии родом, как он жил в дупле платана, да еще окошечко небольшое прорезал, чтобы говорить с людьми; а тут напали варвары, один увидал высунувшегося из дупла старца, кинулся к платану с мечом, да так вдруг и застыл; остальные в ужасе кланялись старцу из платана; потом старец вновь оживил того варвара и отпустил с миром.

Ноздри Анны от возмущения затрепетали.

Толстовец он, что ли?.. Ах, до Толстого еще тысяча лет с лишним… Но Анна так и остановила бы того вояку. Да еще и остальных бы заворожила. Пусть стоят истуканами дурацкими, раз не умеют и не хотят жить мирно.

Не хотят или… не умеют?

Тысячи лет – одно и то же. Давно ль была мировая война?..

Добрался Мосх со своим спутником, таким же монахом, до Александрии, и, дожидаясь одного мудреца ради умной беседы, пошли и сели они под деревьями, а там вблизи отдыхали уже слепцы и рассказывали друг другу, как они ослепли. У одного в море близ Африки разболелись глаза, а лекаря не было; другому, стеклодуву, глаза жар печи выел; а вору, пробравшемуся в гробницу к знатному покойнику и снявшему с него дорогие одежды, а потом, после заминки и тонкое полотно с тела, – ему этот мертвец глаза и выдрал.

…И спутник сказал Мосху, что уже и нет нужды в умной беседе, они ее получили.

Дальше была история про старца и прирученного его кротостью льва, как этот лев потом умер от тоски на могиле почившего старца Герасима.

Читала еще: «Спрошен был старец от некоего брата:

– Отчего я непрестанно осуждаю братьев моих?

Ответил старец:

– Оттого, что еще не познал ты самого себя. Кто себя знает, на дела братьев не смотрит»[12].

Так может, и ей на все закрыть глаза-то? Ах, эти древние россказни, как далеки они от жизни. Мир совсем не такой, как в этих сказках. Хотела бы и я забраться в дупло и уснуть, а проснуться после победы.

А в следующей истории она прочла вместо города Лико в Фиваиде – Лихо и подумала, что вот в таком месте она сейчас и обитает…

Другая история ее сразу заинтересовала. Там шла речь об одной инокине, весьма благочестивой: «И позавидовал деве диавол, и влагает юноше некоему сатанинскую страсть к ней»[13].

– Аня, иди же завтракать! – крикнула из кухни мама.

– Сейчас! – отозвалась Анна.

«Дивная же оная дева, усмотрев козни беса и сожалея о юноше, берет в корзинку толику моченых бобов и отходит в пустыню». Там она и жила. Но увидел ее странник и спросил:

«Амма, что делаешь ты в пустыне этой?»[14]

Значит, ее звали… Амма.

Амма.

Она ответила, что просто сбилась с дороги. Он же не поверил, мол, нет, скажи правду, Амма.

Ах нет, значит, это и не имя, а какое-то обращение такое. И она все ему поведала как на духу. А он, мол, сколько лет ты так? Семнадцать. Чем питаешься? Бобами из корзинки. И еще сказала, что никто не видит ее, а она всех зрит. И только этот странник старец и смог и ее узреть.

«И, выслушав сие, отшельник восславил Бога»[15].

И все? Анна побежала взглядом по строчкам ниже, но там уже речь шла об ином. Она пролистала всю книжку, торопливо ища продолжение той истории, но так и не нашла. А зато прочла самую последнюю главу:

«Сказал старец:

– Детушки, соль от воды берется и, когда соединится с водою, тает и пропадает. Так и монах от женщины, и если приблизится к женщине, тает и кончает тем, что становится уже и не монахом»[16].

– Ну уж ясно! И для тех святых отцов все зло в бабе и таилось! – в сердцах воскликнула Анна и, захлопнув книгу, пошла на кухню.

А там, за столом, беря бережно щепотку соли, вдруг вспомнила, как ездил на велосипеде за солью Илья и вернулся ни с чем, но со словечком этим: «Лимонарь». Да, он еще спрашивал… Чудно. Внезапно на нее накатило что-то большое и светлое, как облако.

…И когда в полдень у больницы остановилась легковая машина с брезентовым верхом, заляпанная грязью по самые фары и окна, и оттуда вышли два офицера и один в гражданской одежде, в темной куртке, светлой кепке, и в его походке мелькнуло что-то знакомое, Анна, глядевшая в окно, не удивилась.

Так и должно быть.

– Мама, – окликнула она через плечо Пелагию. – Илья приехал.

Пелагия, шедшая мимо с ведром и шваброй, приостановилась, глянула тоже в окно.

– Матушка Заступница, – проговорила она, выронив швабру и крестясь. – О преблаженне святителю Спиридоне!..

Илья уже входил в коридор. Пелагия и Анна повернулись к нему.

– Аня! Пелагия Сергеевна! – воскликнул он, тускло сияя стеклами очков.

Голос его прервался, он широко шагнул к ним навстречу и остановился. Анна стояла перед ним и ничего не могла ответить. По ее щекам катились слезы. Илья смущенно кашлянул, стаскивая кепку.

– Ильюша, – проговорила мама и первая обняла его и расцеловала.

Илья, конечно, ничего подобного не ожидал от всегда сдержанной, степенной и холодноватой матери Анны. Растерянное лицо его над плечом Пелагии жалко кривилось, очки перекосились. Он смотрел на Анну.

– Аня, это же Ильюша! – воскликнула мама, оборачиваясь к ней.

– Вижу, – пробормотала Аня, глядя сквозь слезы на Илью.

Мама отступила в сторону, и они оказались прямо напротив друг друга.

– Да ну же, – сказала Пелагия, – поцелуйтесь по русскому обычаю.

И Анна ткнулась мокрыми губами в подбородок Ильи. И стекла его очков как будто ярко вспыхнули и чуть не упали, он подхватил их, нацепил на нос прочно и обнял плечи Анны. Она к нему прижалась изо всех сил и прошептала:

– Жемчужный… Ильюха…

От него пахло каким-то терпко-лимонным одеколоном, с полынной горчинкой. Щеки его с улицы были холодные. Анна верила и не верила. Минуту назад она и не удивилась его появлению. А вот уже и терялась, не могла сообразить, явь ли это или сон. Но тихо проговорила:

– Я знала, что сегодня кто-то появится.

– Кто?

– Ты.

Но следом за Ильей в коридоре возник какой-то офицер, а за ним – Пален. Пален Хупель в мышиной шинели с погонами, в фуражке, поблескивающий стеклами новеньких очков в тонкой бронзовой оправе. Сомнений не было: голубые глаза навыкате, тяжелая челюсть, ослепительная улыбка.

– Добрый день, фрау… – тут он замешкался, но Илья быстро подсказал ему и он продолжил: – Пелагия и фройляйн Анна.

– Па… Павел… – проговорила мама. – Вы живой?

– Живой зондерфюрер, как видите, – ответил Пален. – Не сгорел. Или возродился из пепла. Как птица… сирин, Илья?

– Феникс, – подсказал Илья.

– Но это же… не древнерусская птица?

– Да, но обрусевшая, – ответил Илья.

– А это еще одна птица, но важная, – с улыбкой проговорил Пален, оборачиваясь ко второму офицеру. – Штурмбаннфюрер Харри Фурман.

Харри Фурман был высоким толстяком с серебряными висками, носом картошкой и светлыми ясными глазами. Он свысока глядел на Пелагию и Анну.

– Но сейчас его интересуют не древности, а поступивший к вам на днях обер-лейтенант Дитер Мёллер, – продолжал Пален.

– Офицерик без стопы? – тут же спросила мама.

– Отрезали? – спросил Пален.

– Да. Там были одни ошметки.

Пален перевел крупному офицеру. Тот нахмурился и что-то бросил.

– Ведите нас к нему, – сказал Пален.

И они прошли в палату, где лежали немцы и среди них худенький смуглый обер-лейтенант с отрезанной левой стопой. Как выяснилось, он был племянником этого большого штурмбаннфюрера Харри Фурмана. Вся палата затихла, глядя на вошедшего офицера, обращавшегося с нарочитой бодростью к небритому раненому с запавшими глазами. Уже по лицу раненого пробегали судорожные улыбки…

Илья взял за локоть Анну и увлек за собой.

47

Они вышли из больничного корпуса и направились к беседке в голом саду. Аня накинула пальто, повязала платок. День был ветреный, холодный, хотя солнце, вырвавшееся утром и разбившееся в озере на тысячи лучей и бликов, так и блистало в чистом ноябрьском небе.

Илья достал сигареты и прикурил, повернувшись спиной к ветру. Это были какие-то немецкие сигареты.

– Ты же не куришь? – проговорила Анна.

Он повернулся к ней, жадно сверкая солнечными стеклами очков.

– Аня… ну рассказывай, как вы тут, что?

– А ты? Откуда ты? Почему с ними?..

– Нет, сначала ты.

Анна молчала, не зная, с чего начать… Потом заговорила – и начала рассказывать торопливо все, перескакивая с одного на другое, иногда сбиваясь и путаясь. Илья слушал ее, мрачнея, снова закуривая.

– А я знала, что ты появишься.

– Откуда?

– Нашла вчера книжку одну… Помнишь, ты поминал «Лимонарь»?

Илья смотрел на нее, соображая…

– Ну когда за солью ездил? Помнишь?

Он кивнул.

– Это седьмой век, старцы живут в пещерах всяких.

Илья ошарашенно смотрел на нее, поправлял очки.

– «Духовный луг», – продолжала Анна.

– Луг?..

– Ну там, где мы остановились на этой речке… Гобзе!

– Погоди… Да там же был лес?

– Да не там.

– А где?

– В Палестине!.. Или в Египте. Ну где странствовали эти два монаха.

– Какие монахи?

Теряя терпение, Анна ему объясняла. Наконец он уразумел.

– «Лимонарь»?

– Лимонарь – это просто луг.

Илья закивал.

– Ага, там за рекой и были луга, их еще солнце так красиво освещало… А соли-то и не привез.

– В книжке этой есть и про соль. Последняя глава.

И она пересказала ее суть.

– А этот монах и прав, так и есть. Женщина – соль этой жизни, – согласился Илья.

Анна пытливо смотрела на него сбоку, оправляя надуваемые ветром волосы.

– Кстати, соль сейчас на вес золота, как говорится. На соль все можно обменять: картошку, хлеб, молоко, водку, табак… Ее в распоряжении управы много оказалось, бургомистр ею, солью, и зарплаты выдает.

– Миншагин? – спросила она.

– Меньшагин.

– А кто он такой?

– Бывший адвокат. Я о нем слышал и раньше еще. До войны. Он умудрялся вырывать из застенков безвинно приговоренных к расстрелам. Был процесс землеустроителей, потом животноводов… Он ездил в Москву, подавал прошения, или как это у них там называлось? И всех вырвал. Знаешь, как я с ним познакомился? Он, оказывается, прятался со своими близкими и друзьями по соседству, в стене, в нише. А мы в Поздняковой башне. Но столкнулись не там, а в лагере в Тихвинке. Меня ночью арестовали у башни, а утром туда отконвоировали. А его взяли где-то в городе с другими. Это совхоз «Тихвинка», ну раньше был. На юг, по Рославльскому шоссе. В хлев загнали. Там мы и познакомились. А в соседнем хлеву сидели наши военные. – Он глубоко затянулся, роняя пепел на куртку.

Анна машинально отряхнула с его куртки пепел.

– Но, подожди, ты так и не объяснила, почему к вам в дом поселили чужих? – спросил Илья.

Анна вздохнула и хотела продолжать, но тут из больницы вышел Пален, он сразу увидел их и поманил Илью. Тот встал и направился к больничному корпусу. Анна смотрела на них. Они о чем-то переговорили, и Илья вернулся в беседку.

– Аня, у нас, оказывается, вообще нет времени. Харри Фурман хочет забрать племянника в Смоленск, в госпиталь. И он… просит тебя сопровождать раненого. Вдруг ему понадобится срочная помощь.

Анна растерянно глядела на него.

– Почему меня? Есть же медбрат Антон.

– Русский?

– Нет, Баумгартнер. Антон Баумгартнер.

Илья смотрел в землю.

– Ну-у… – Он поднял глаза и глянул на нее в упор. – Это я предложил.

– Зачем?

– Поговорим! – с жаром ответил он.

– А… как же потом?

– Он снова предоставит автомобиль. Буквально завтра ты вернешься.

– Но… Слушай, Илья, нас преследует Лёвка.

– Какой Лёвка? – спросил он, поправляя очки.

– Смароков!

– Князь Серебряный?! Он здесь? Как?..

И Анна ему рассказала об ультиматуме Смарокова. Илья помрачнел еще сильнее.

– Где его найти?

– Ах, Илья, это ни к чему, конечно. Ты что, собираешься с ним подраться? – Она покачала головой. – Опомнись. Он в полиции, говорю же тебе. И всегда с ружьем. Если уж воздействовать на него, то… пожалуй, через Палена, например, а? Кем он служит?

– Хупель? Он зондерфюрер.

– Фюрер? – удивленно переспросила Анна.

– Да это… ну буквально, фюрер-специалист. Такой чиновник в погонах. Он вообще-то преподаватель. А здесь зондерфюрер-Ка. То есть капитан. Капитан из штаба рейхсляйтера Розенберга.

– А что за штаб?

– А это… в общем, они занимаются книгами, собирают различные сведения о России, ведают музеями.

Аня расширила глаза.

– И ты у них?

– Нет, нет! Я в своем музее и остался. При горуправе. Меньшагин меня пригласил, он первым уехал из Тихвинки, а потом и меня вытащил. Отдел культуры возглавил Мушкетов. Ты же была на его выставке?

Анна наморщила лоб.

– Ну исторические картины, стена, башни… Наполеон…

– Ах, как он выезжает зимой из Смоленска?! – вспомнила Анна. – Все мрачное такое, ворона следом за ним летит? Отступление?

Илья кивнул.

– Базилевский, ты его знаешь? – продолжал Илья. – Ну директор обсерватории, профессор. Он преподавал астрономию, физику в институте. Такой лысоватый, с усиками щепоткой?

Анна отрицательно покачала головой.

– Короче, он вице-бургомистр, то бишь зам Меньшагина… Ладно, подожди… – Он потер лоб. – Придумаем. Вот Фурман – да, офицер абвера.

– Мм?

– Контрразведка ихняя… Дочь Фурмана училась у Палена, так тут переплелось удачно… Но слушай, Ань, мне надо успеть к моим старикам, я же их тоже с тех пор не видел. Как они?.. Я сбегаю пока, а там придумаем.

И они пошли к корпусу, у входа Илья свернул и направился было к дороге. Но тут вышел Пален и окликнул его:

– Илья?

– К родителям повидаться, – ответил он, – я быстро.

– Возьмите автомобиль.

Илья замешкался.

– Я бы с ними тоже познакомился, если вы не против, – проговорил Пален.

Илья ответил, что времени совсем нет, он на минуту.

– Да нет, постойте, Илья, – проговорил Пален. – Корнелиус Ланг уже отговорил Фурмана везти племянника, по крайней мере, сейчас. Рана может открыться, риск ни к чему. И здесь за ним хороший уход. С такой медсестрой. – Он кивнул на Анну.

Илья собирался с мыслями.

– Так когда мы поедем назад? – спросил он.

Пален посмотрел на часы.

– Штурмбаннфюрер настаивал на четырнадцати, сразу после обеда, но мне удалось выговорить еще час, чтобы осмотреть церковь и ее архив.

– Сомневаюсь, что вы успеете.

– Возможно, удастся выговорить еще час, либер Илья. Я бы хотел приступить прямо сейчас. Давайте съездим в церковь, а потом к вашим родителям.

– Нет, герр Хупель, вы поезжайте к церкви, а я все же побегу к родителям.

– Ну хорошо! Садитесь, сначала вас отвезем, а потом уже поеду сам, – настойчиво повторил Пален.

И Илье ничего не оставалось, как согласиться.

Анна вернулась в больницу. Тут же к ней подошла мама Пелагия, спросила, тревожно заглядывая в лицо, что сказал Илья. Анна устало пожала плечами.

– Анечка, вы или я на уколы? – крикнул издали фельдшер.

– Станислав Маркелыч, пожалуйста, мне сейчас трудно, – ответила Анна.

– Хорошо-с.

– Надо, наверное, обед какой-то приготовить для них, – сказала мама.

Анна вздохнула.

– Перестань, мама. Они сами о себе позаботятся.

Но фельдшер настоял, чтобы Пелагия пошла к нему и приготовила обед для гостей. И она отправилась в его дом. Вскоре в больницу вернулся пешком понурый Илья.

– Что случилось, Илья? – спросила Анна.

– Отец не захотел разговаривать… Мать в слезы… – Он взглянул на Анну. – Что я мог сделать?

– С отцом? – переспросила Анна.

Илья поморщился.

– Нет. С музеем, например.

Анна глядела на него удивленно.

– С музеем?

– Ну да. Бросить все и, как прочие, драпать?

Анна смутилась.

– Илья… я не знаю… А его не эвакуировали?

Илья поправил очки и махнул рукой.

– Что-то успели, но многое – нет. Оставлено на разграбление. Старинные манускрипты, грамоты, иконы, печати…

Он замолчал. Вид у Ильи был потерянный. Анне захотелось его привлечь, погладить по голове. Она встряхнулась.

– Но… значит, ты не обедал?!

Илья молчал, глядя сосредоточенно куда-то в сторону.

– Пойдем к Станиславу Маркелычу, мама что-то приготовила.

Илья отстраненно взглянул на нее.

– А где… герр Фурман?

– За ним приехала машина, и он куда-то укатил. Иди, ты же помнишь, где дом Шведова?

– Ну помню.

– В конце Заречной, – уточнила все-таки она.

– А ты?

– У меня работа.

– Давай я отпрошу тебя у Маркелыча? – предложил Илья.

И он так и сделал.

Вдвоем они пошли на Заречную. Илья рассказал, что успел все сообщить Палену, и тот сразу обещал помощь, так что Смарокова можно считать обезвреженным.

По пути им попадались касплянцы. Илью узнавали не сразу, некоторые удивлялись, но большинство – нет. Время удивляться уже прошло. Слишком много событий свалилось на Касплю за эти летние и осенние месяцы.

Дул ветер, лужи казались синими, а на середине дороги были всё такими же мутно-глинистыми, как обычно. Собаки почти не лаяли. Это заметил Илья. Аня объяснила, в чем дело.

– Новый собачий порядок, – добавила она.

– А порядок действительно новый, другой, – откликнулся Илья.

Она быстро взглянула на него сбоку. Он блеснул в ответ стеклами.

– Да. Я не знаю, как это растолковать… Все-таки разруха большая. Ты бы не узнала Смоленск. Только каменные дома и уцелели, да и те не все. А деревянные выгорели почти вовсе, напрочь. Но управа действует. Водопровод восстановлен. Электростанция свет гонит. Кирпичный завод выдает кирпичи. Ну радио… На самом деле, не мелочь. Если видеть эти руины. «Новый путь» выходит даже. Газета. Хлеб выпекается. Больницы работают. Собор открыт! Я раньше никогда в жизни и не был там на службе. А вот побывал, услышал. Меньшагин верующий. Он же в Красной Армии служил, и оттуда его поперли за религиозные убеждения, как говорится. Я удивляюсь, как же это его раньше на руководящую должность не выдвинули? Он прирожденный руководитель-хозяйственник. Все у него получается. Хотя он и не пошел бы при советской власти… Он называет ее кровопийцей.

– А немецкую? – быстро спросила Анна, перешагивая лужу и оскальзываясь.

Илья подхватил ее за талию, мгновенно ощутив ладонями дивную тяжесть литого девичьего тела.

Какие странные обстоятельства, думал он, глядя на нее и вокруг и как бы не узнавая ничего и все узнавая до мельчайших подробностей. Этот солнечный ветер, синева небесная, голос Ани, недавняя беспощадная ругань отца, слезы сильно постаревшей матери превращались в яркий калейдоскоп, и в нем и находилось сознание Ильи, рассыпавшееся на мелкие частички. Он не мог сосредоточиться.

Каспля была родной и бесконечно чужой. И вон синеет и пламенеет озеро. Илья жадно всматривался в озерные дали, будто мог увидеть ту самую дальнюю деревню Горбуны, где жила когда-то – в прошлой древней жизни – добрая старушка Марта… Марта Берёста. Надо же, какое у нее было прозвище.

И сейчас она представилась ему и вправду берестяной какой-то, – вот живой березой над просторным озером. У корней ее чистейшая крыничка.

Может, и все происходящее – ее крыничка, очередная сказка про околдованное село, охваченное злыми чарами, да не только село, а уже, наверное, половина Руси.

Они пришли в дом Станислава Маркелыча. В кухне шумел самовар. Пахло жареной картошкой с луком. Пелагия Сергеевна хлопотала, накрывая на стол.

Илья озирался с любопытством.

– Илья, мой руки, – говорила Пелагия Сергеевна, – и садись… А Павел? – спрашивала она озабоченно. – Где же он?

Илья пожал плечами.

– Ну наверное, в церкви.

– Надо его позвать. И того видного полковника.

– Он не полковник, – возразил Илья. – Майор. Он, небось, в комендатуре. Там его и накормят, не беспокойтесь.

Пелагия Сергеевна прямо посмотрела на него и потуже затянула концы платка под подбородком.

– Илья, – сказала она со вздохом, – мое беспокойство… об Анечеке.

Илья кивнул.

– Я уже рассказал эту историю Хупелю.

– Да?! – воскликнула она, вскидывая брови и сияя серыми глазами. – Правда?

– Он обещал посодействовать. Уж через Фурмана нагонит страху на Лёвку… Хм, Лёвка… Надо же.

– Но я все-таки схожу до церкви, – сказала Пелагия Сергеевна и начала собираться.

– Мама! – воскликнула Анна, снимая с нее пальто. – Да хватит уже, а?!

В это время из комнаты донеслась чарующая музыка. Все остановились и замолчали.

– Ох, я не знаю… не знаю… – проговорила Пелагия Сергеевна, усаживаясь и сжимая ладонями виски, когда музыка умолкла. – Он же такой обходительный… И приехал.

Илья усмехнулся, цепляя вилкой жареную картошку с луком и отправляя ее в рот.

– У него свой интерес, тетя Пелагия, – проговорил, с хрустом жуя картошку. – А что это было?

– Музыкальные часы, – объяснила Анна.

– Варшавские? – тут же спросил Илья. – Как же, как же, все о них слышали, только единицы слышали их.

– А какой же у него интерес? – спросила Пелагия Сергеевна, тоже приступая к обеду и взглядывая на Илью.

– Архив. Вы же ему сказали, что часть уцелела?

Пелагия задумалась, дотрагиваясь до горбинки на носу, и вспомнила, что действительно в первое его появление рассказывала об этом:

– Точно. Но… ведь нашу библиотеку и все увез к себе Смароков.

– Так у него всё? – спросил Илья.

Пелагия Сергеевна кивнула.

– Значит, надо организовать перевозку к вам, – сказал Илья.

– Куда? Наш дом ведь занят, Илья, – напомнила Анна.

Он взглянул на нее, перевел глаза на Пелагию Сергеевну, хмыкнул.

– Ну тогда сюда… Если Маркелыч не против. Вообще у немцев тоже жилищный вопрос остро стоит. Они в Смоленске запросто выгоняют людей и сами заселяются. А куда тем деваться? Комендант требует, чтобы они отправлялись по деревням. Но кому они там нужны? Борис Георгиевич возражает, что это посылать людей на верную погибель.

– Комендант?

– Борис Георгиевич? Меньшагин, бургомистр. А комендант – немец. И знаете, что придумал Меньшагин? Только – никому ни-ни.

Пелагия Сергеевна и Анна кивнули.

– Пишет на домах: «Typhus». Тиф. Большими буквами. Немцы тифа как огня боятся и не лезут в дома.

– Меньшагин? – переспросила Пелагия Сергеевна. – Юрист?

– Адвокат. А вы откуда знаете?

– О нем Роман говорил. Он хотел, чтобы его защищал этот Меньшагин. Да не получилось. – Пелагия Сергеевна тяжело вздохнула. – Хотел, чтобы Меньшагин защищал его и… «Князя Серебряного». – Она покачала головой.

– Эта книга и так-то слишком свободолюбива. А уж ваш батюшка превратил ее в… в… – он помахал вилкой, подыскивая определение, – в обвинительный акт.

Пелагия Сергеевна испуганно на него посмотрела.

– Какой еще акт, о чем ты, Ильюша? Это было просто представление, – возразила она.

– Как сказать и посмотреть, Пелагия Сергеевна. А многоглазый Аргус наш именно так и смотрит: глаз-то много, а во всех одно и то же… Ненависть и подозрение. Ненависть и подозрение. Одно вытекает из другого. Толстой как будто зеркало подставил Сталину. «Князь Серебряный» и есть такое зеркало. – Илья помолчал. – Хотя… нет. Одного зеркала уже мало. Тут у нас целая уже зеркальная комната. Пытки и трупы умножены. Борис Георгиевич поведал об этих масштабах. И об этом так называемом правосудии. Иоанну Грозному такой кровавый пир и не снился.

– Ильюша, ты кушай… – напомнила Пелагия Сергеевна.

После слов о пире это прозвучало как-то глупо, но что уж, так часто и бывает, одно бездарно соседствует с другим, и поправить это невозможно.

Илья отложил вилку и, благодаря, встал.

Пелагия Сергеевна и Анна смотрели на него.

– Но ты же не пил еще чая, – сказала Пелагия Сергеевна.

– Некогда чаи распивать, – сказал Илья, – надо, действительно, организовать все…

– Нет, – решительно сказала Пелагия Сергеевна, тоже вставая и насильно усаживая Илью. – Выпей чаю. Десять минут ничего не решат.

– Ну ладно… – согласился Илья.

– Но как… как Пален этот оказался цел и невредим-то, а? Госпиталь ихний ведь разбомбили? – уходя к самовару у печки, спросила Пелагия. – Просто чудо какое-то… Я его как увидела… Матерь Божия.

– Просто подвернулась поздно вечером оказия, он и уехал, – объяснил чудо Илья.

Пелагия Сергеевна наполнила кружку, долила туда из заварочного чайника пахучей заварки и подала Илье. Вместо сластей были знаменитые яблоки фельдшера. Илья тут же звучно откусил от тугого сочного яблока.

– Как мед, – проговорил он, изумленно расматривая яблоко, и взялся за кружку.

– Илья, – подала голос Анна, задумчиво глядя на него, – а ты не знаешь, зачем они собрали в нашем доме стариков Тамарки, детей и остальных? Для чего?

Илья посмотрел на нее сквозь отуманенные стекла, отвернулся, снял очки, достал платок и протер стекла.

– Не знаю.

– Илья, – снова позвала его Анна и больше ничего не говорила.

Он шумно отхлебнул чая.

– Мм, душистый… – Взглянул сквозь чистые стекла на девушку, все не сводившую ореховых глаз с него. – Не знаю, не знаю, – с раздражением повторил он. – В Смоленске их тоже собрали еще в августе.

– Где?

– В Садках за Днепром. Тоже выгнали оттуда жителей, ну из домов, а евреев туда заселили и запретили куда-либо без разрешения выходить.

– Это этот… Меньшагин твой?

– Он не мой. Бургомистр. Гетто устроила немецкая комендатура. Бургомистра только уведомили об этом. Он, наоборот, как-то помогает им.

– Кому?

– Евреям в Садках. В его распоряжении оказалось много соли, в Крестовоздвиженской церкви, это, знаете, сразу за Днепром? Потом в башне Веселухе. И он им отпускает много соли для обмена, хотя это и запрещено.

– И что?

– Ничего. Водят их на какие-то работы.

– А дальше?

– Неизвестно. Это при Сталине всё пытались расписать по пятилеткам.

– А мне кое-что известно, – сказала Анна.

Илья и Пелагия Сергеевна смотрели на нее. Анна водила пальцем по краю чашки, сдвинув брови. Платок сполз у нее на шею, щеки зарумянились, ореховые глаза наполнились тем прежним чудесным светом. Илья глядел на нее неотрывно.

– Мама, и тебе тоже, – произнесла Анна, взглядывая на Пелагию Сергеевну. – Лёвка Смароков об этом говорил во всеуслышание, прямо здесь, у нас.

Пелагия Сергеевна смутилась, отвернулась к окну.

– Что он говорил? – спросил Илья.

– Что в Любавичах всех евреев тоже сперва в таком отведенном месте содержали, в нескольких хатах, а совсем недавно их всех расстреляли.

– Это ерунда, – ответил Илья, допивая чай и вставая, отодвигая стул. – Слухи. Много он знает, ваш Лёвка.

– Скорее он ваш, – ответила Анна.

Илья метнул на нее взгляд сквозь блеснувшие стекла очков.

– Говорю, евреи в Садках с августа. И ничего с ними не произошло. Про Любавичи я ничего не слышал. Ладно, мне пора. Постараюсь что-то придумать с переездом. То есть с перевозом ваших вещей.

И он надел куртку, застегнулся, светлую кепку вертел в руках, глядя на Анну.

– Жаль, что сорвалось с поездкой… – проговорил он.

– И ни к чему, – возразила Пелагия Сергеевна. – Что Господь ни делает, все к лучшему. Зачем мотаться туда-сюда.

– Ну… А что если вам вообще переехать в Смоленск? – вдруг спросил Илья. – Правда, у меня комнатка совсем крошечная… Неподалеку от Вознесенского монастыря.

Пелагия встрепенулась.

– Так и мы там жили неподалеку до переезда сюда. Из окон всегда собор Успения Божией Матери видели… На Казанской горе жили.

– У нас ведь работают больницы, – продолжал Илья.

Анна покачала головой.

– Я никуда не поеду.

– Почему?

– Я здесь нужна.

– Кому?.. – Илья досадливо крутанул головой. – Какие-то комсомольские речи… Ты же не вступила. Не приняли, как дочь бывшего служителя религиозного культа.

Из комнаты донесся бой часов. Илья махнул рукой и нахлобучил кепку.

– Пойду! Еще свидимся! Спасибо!

И он торопливо вышел, злясь на себя, на отца, на всё, и… и, главное, на то, что так торопливо попрощался, не обнял Аню, не сказал ей все, что хотел сказать, все, о чем думал эти дни и ночи.

Это было скверно! Так уходить…

Он шагал по грязной улице и оглядывался на дом фельдшера, на озеро, сиявшее за ним солнечной синей громадой, и сердце его сжималось от неясного, но неотвратимо грядущего горя.

Но нет!

Просто слишком много на него сегодня свалилось. И злые глаза, слова отца омрачали все, радость встречи с Аней.

И это надо было пережить, осилить.

48

Когда автомобиль выехал из села, справа, на западе догорал яркий лихорадочный красный закат, а слева леденела предночная синева. Автомобиль быстро покатил между ночью и дотлевающим днем, подрагивая на выбоинах, басовито урча, с выключенными фарами. Водитель, средних лет невзрачный немец с нависающими над глазами толстыми бровями, вначале и зажег фары, но Фурман тут же резким приказом погасил их.

Фурман выглядел недовольным. Илья слышал, как до этого он явно выговаривал Палену за задержку.

Некоторое время ехали молча.

Вскоре автомобиль притормозил у сторожевого пункта. Приблизившийся к автомобилю солдат, только заглянул в окно и выкинул руку в фашистском приветствии.

Автомобиль тронулся и покатил дальше.

Фурман что-то сказал. Пален отвечал.

Замолчали.

– Герр Фурман снова засомневался, хорошо ли было оставить здесь племянника, – наклонившись к Илье, проговорил негромко Пален. – Но я ответил, что под присмотром вашей подруги ему ничего не грозит.

По обе стороны от дороги простирались поля. А за полями чернели макушки лесов.

Фурман что-то сказал.

– Хорошо, что эти леса далеко, – перевел Пален.

Фурман снова заговорил, полез в карман шинели, достал пачку сигарет, закурил.

– Он говорит, что эти елки вдалеке похожи на монахов, – сказал Пален. – Не поэтому ли Россию называли Сакральной Русью?

Фурман снова оглянулся и что-то сказал. Пален ответил:

– Danke, Herr Sturmbannführer Furman.

И достал свои сигареты, протянул пачку Илье. В автомобиле стало дымно. Только водитель так и не закурил, хотя тоже был курящим. Илье ничего не хотелось говорить. Все его мысли неслись назад, в Касплю. Он снова и снова думал о родителях, ругани отца, вспоминал лицо Ани с ореховыми глазами, перебирал подробности встречи с бывшим одноклассником Лёвкой Смароковым, сильно изменившимся с тех пор, когда он его последний раз видел. Это уже был не прежний смешливый парень, а ражий мужик… нет, не мужик в старом понимании… то есть, по сути, да, сельский мужик, крестьянский сын, а по виду – действительно какой-то князь Серебряный. И дело не только в бородке, но и в том, что появилась в нем властность… Хотя на этот раз ему пришлось подчиниться. Но ясно было, что свою власть он еще проявит.

И это Илью пугало. Он жалел, что племянника Фурмана так и не забрали. Как бы он хотел, чтобы сейчас рядом сидела Аня. Увезти ее подальше от Смарокова и прочих, от Гаховича – этот произвел на него самое тягостное впечатление. Бывший учитель с глазами палача. Наверное, и Смароков рано или поздно станет таким же. Это он еще пока не набрал сил полностью. Может, метит на его место – начальника полиции.

Внешне Каспля не так уж изменилась. Те же дома, силуэт Казанской церкви, тополя и сады, огороды, озеро, лодки, река. Нет привычного моста. Сгорели некоторые дома. Но в целом все такое же.

А уже трудно представить себе детство, прошедшее здесь… за горою. Он принялся вспоминать эти строки большого стихотворения смоленского журналиста Твардовского, написанного и опубликованного не так давно:

И повеяло летом,

Давней, давней порой,

Детством, прожитым где-то,

Где-то здесь, за горой[17].

Да, вот так.

Но Илье ничем и не повеяло. Каспля была почти чужая. Всюду серо-зеленые шинели, всюду немецкая речь, мотоциклы, флаги со свастикой. Эта свастика – как морок, какой-то нервный вихрь. Пугающе заломленный крест. Что значит? Какой-то винт от мотора.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил Пален.

И в сознании Ильи прочертила круг эта свастика, разрубая все на калейдоскоп.

Он затянулся сигаретой. Фурман говорил.

– Герр Фурман недоумевает, – продолжал Пален, – что имелось в виду? По его мнению, здесь сошлось все наихудшее: климат, ландшафт, история, раса. Я прошу прощения, господин Кузеньков, но ему представляется, что наш, образно говоря, корабль, вошел в воды Ледовитого океана, в пределы обитания… эскимосских племен. Особенно это касается крестьян, касается военнопленных красноармейцев, которые… когда они бредут колонной в своих коричневых шинелях до пят, как в азиатских халатах, желтолицые, с узкими глазами, с заросшими скулами… У какого безумца, спрашивает он, могла возникнуть эта… эта идея? Сакральной России?

Илья собирался с мыслями.

– Это было… было уже в былинах, всяких сказаниях… Так решил сам народ.

Пален перевел. Фурман гортанно просмеялся, так что водитель быстро взглянул на него и снова обратился к дороге, уходящей куда-то меж ночью и пылающим вечером.

Фурман заговорил снова.

– Довольно нескромно с его стороны, – переводил Пален, – так-то называть скопища убогих жилищ, в которых кишат… кишат насекомые, животные и люди. Скопища среди самого безобразного ландшафта… С этими болотами, дебрями. Еще ноябрь, а уже жуткая холодина, собачья холодина. И когда подумаешь, что это все тянется в какую-то бесконечность, куда-то к Уралу и за Урал… и вспомнишь, как решил все это назвать сам народ, то… то на ум приходит одна только мысль. Одна такая мысль… Да это же басня. Как его… – Пален обернулся к Фурману и подсказал: – La Fontaine.

Тот щелкнул длинными сильными пальцами и коротко, зло просмеялся:

– Ja, ja Lafontaine, Franzose!

– Да, да, Лафонтен, – говорил Пален с улыбкой. – Потому-то, наверное, французов и тянуло сюда, – продолжал он переводить. – В баснословные, так сказать, места. Но… – Пален посмотрел на Илью, – не к ночи будь помянут Наполеон. Герр Мушкетов очень проникновенно изобразил его, так сказать, отбытие из Смоленска. Впрочем, – сказал он еще тише, – об этом необязательно говорить ему. Он и так не в лучшем расположении духа.

Илья молча докуривал сигарету.

Быстро темнело. Справа над лесом уже только алые полосы тянулись, слева надвигалась ночь. Водитель сбавил скорость, ехал осторожно, пытливо вглядываясь в дорогу.

Вдруг где-то далеко в стороне, за лесом ледяное сине-свинцовое небо прочертила огненная очередь, потом другая, потом всплеснулся оранжевый огонь, и снова все погасло. Сквозь урчание мотора донеслись хлопки.

Фурман заговорил. Пален переводил:

– Здесь действительно баснословные места, будто сочиненные каким-то злобным скверным сказочником. Разве добрый мог придумать такие дороги?

И тут, словно подтверждая вывод Фурмана, автомобиль хорошенько тряхнуло. Он громко кашлянул и, кажется, выругался. Sauerei – это вроде бы беспорядок, свинство.

Фурман говорил с тихой яростью, Пален переводил:

– Однажды наша машина тридцать пять километров преодолевала тридцать шесть часов! Мы ехали по плывунам из глины. А это была ваша обычная сельская дорога. Хлипкие мосты готовы были развалиться. И поблизости стояли деревни. Но никому из крестьянских жителей и в голову не приходило что-то предпринять. И ведь не назло нам, а прежде всего назло себе. Так они существовали тысячу лет, эти крестьяне и дорога. Деревни нас поразили…

– Ja! Herr Kuzen’kov! – энергично воскликнул Фурман.

Пален переводил:

– Это ведь не дома в обычном понимании, а хижины. Но попадались и хорошие дома. Но они были ободраны снаружи и внутри. Когда мы спрашивали хозяина, в чем дело, он отвечал, что так лучше, не придут комиссары с поборами. В одном дровяном сарае мы обнаружили куски икон среди поленьев. А в отхожем месте у одной фрау, седой и горбатой, мы увидели небольшие иконки. На наш вопрос был дан такой ответ: дома их вешать было опасно. И когда мы сказали, что теперь это можно сделать, фрау упала на колени и стала хватать наши сапоги. Удивительно, но большевики поставили себе задачу уничтожить все лучшее здесь. И так-то эта земля безобразна. А они захотели обезобразить ее еще сильнее. Зачем? Зачем…

– …Herr Kuzen’kov? – спрашивал большой Фурман со своего места, глядя вперед.

Ответа он, видимо, и не ожидал. Просто вид этих полей, дальних лесов подействовал на него таким образом, что ему захотелось… заговорить их? Противопоставить этой пугающей неопределенности ясность своих выводов? Впрочем, пока выводов и не было.

Но вскоре поспели и они.

– Herr Khupel’… – говорил Фурман, полуобернувшись к Палену.

– …то есть я, – объяснял Пален и переводил дальше, – дал ему почитать некоторые русские книги. Это был Бунин, был Толстой. Бунин – романтический помещик. Он наслаждался всем этим. Его привлекало запустение. Ему нравился хаос русской жизни. При таком помещике, конечно, крестьяне не станут ничего делать. Но им и самим все это было по сердцу. Лень и разруха были уже тогда. И я понял!

Здесь Фурман снова прищелкнул сильными пальцами.

– …понял, в чем дело. Русский не имеет инициативы от рождения. Он сам ни за что ничего не будет предпринимать для улучшения своей жизни, точнее, своего примитивного существования. Недаром одного царя прозвали Палка.

– Палкин, – поправил машинально Илья.

– Это и есть главный царь и вождь русского – Палка. Поэтому мы сюда и пришли, – неожиданно заключил Пален, то есть Фурман. – Россия может быть кормилицей всего мира, а уж Германии точно. И мы наладим здесь дороги, построим вместо хижин дома. Пригоним сельскохозяйственную технику. Возведем зернохранилища, фермы, распланируем поля, пастбища. Возьмем инициативу в свои руки…

– …Herr Kuzen’kov! – воскликнул Фурман.

Илья молчал. Что он мог ответить?

Но в ответ заговорил Пален Хупель. Что именно он говорил, Илья не понимал, успевая переводить лишь отдельные слова. Среди них был и Verzhavsk. Илья помрачнел. Это слово сейчас меньше всего ему хотелось бы слышать. Оно было слишком оголенным здесь, в трясущейся накуренной машине. Да, в машине, полной дыма и чужой ломкой жестяной речи. Он с негодованием думал о Палене Хупеле, ругал себя за раскрытие этого слова. Ведь оно было… как пароль! Пароль от прежней жизни, некий ключ, которым можно отомкнуть прошлое, яркое и чистое, как озеро, как глаза бабы Марты Берёсты, рассказы и планы Евграфа Васильевича Изуметнова, как дружба с Аней и… и Сенькой.

Правда, он вспомнил, что Пален уже знал это слово, когда Илья с ним познакомился. Пален сам заговорил однажды о Вержавске. Да, ведь он уже бывал в Каспле и лежал в больнице с контузией, заходил к Исачкиным. Значит, выдала Аня. И теперь оно звучало как-то по-собачьи: Verzhavsk, Verzhavsk.

… И на душе у Ильи было скверно.

Третья часть

49

Двоемирие!.. Это всегда захватывает. Внизу серо и мокро, уныло. Внизу всё те же деревья, обожженные и измочаленные взрывами, переломанные, дальше – силуэт церкви без крестов, с пустыми окнами, с дырами в стенах, как будто изглоданная колокольня, избы целые и разрушенные, обгоревшие, тут совсем недавно, еще зимой, немец цеплялся за деревню Луги. Эту деревню уже взяли наши, по рассказам местных, но в церкви засел немец. Стены толстые, больше метра. Да еще и подвал. Ощетинились шестью пулеметами, бьют отовсюду – настоящий дот. Не подойти ни с какой стороны. Час за часом – ничего. Вокруг уже порядочно солдат полегло. Но тут подтянулись танки. Встали вокруг и начали жарить из пушек. Только красные ошметки кирпичей полетели… Немец белые флаги выкинул. И вышло оттуда, как говорили очевидцы, примерно полтораста фрицев.

Сгоряча пару десятков уложили тут же. Танкисты вообще злые, предпочитают никого не брать в плен, – а куда их девать? В танк, что ли? Или сверху усаживать? Так еще привязать надо… Сыщи-ка веревку в дыму.

Одного, правда, как рассказывают, прикрутили танкисты, после переправы через озеро Охват.

Этот танк подбили из орудия, но и танкисты смогли накрыть пушку. А дальше – ни туда ни сюда. Немцы пришли, расселись на танке, устроили обед, нашим предлагали сдаться и хорошенько закусить. Смеялись. Играли на губной гармошке. А танкисты занимались под броней ремонтом. Надо было перейти на запасной бак с горючим. И вот они завелись и поехали вслепую, – немец накинул на танк брезент. А потом поджег его, облив бензином. Тогда один танкист и выскочил. В итоге один немец убит, другой привязан к башне, и танк прет к своим. Так он и ворвался в эту деревню Луги, обожженный, с пленным. А до этого – в соседнюю деревню, Алексино, где немцы уже загнали в амбар почти сто жителей, готовили аутодафе, как это у них называется. Но черный танк явился, как наваждение, сразу, наверное, и не поняли, что это новой марки танк – Т-34. Да им и не до этого было. Черный танк ломился по бегущим немцам, мостил ими дорогу, выхаркивая траками кости. А запертых кто-то из местных уже освободил, и те разбегались.

Брат Тимоха, Тимофей служит танкистом. Сейчас он воюет где-то в Нижнем Поволжье. Командиром танка устаревшего образца, Т-40, – легкий плавающий танк, степной крейсер, как называл Тимоха его в письмах. Тимофей в танке горел. Выжил. И ему снова дали степной крейсер. Какая-то судьба, жаловался он, плавать в этом корыте.

Тимофей в низовьях великой реки, а младший его брат – в верховьях. Но ближе здесь озеро Охват и вытекающая из него Западная Двина. До Двины рукой подать от аэродрома в деревне Луги, семь километров, а до озера и того меньше. Ну а до Волги двадцать пять километров. Там идет цепь огромных волжских озер: Стерж, Пено, Вселуг.

В январские трескучие дни и ночи, – мороз доходил до тридцати пяти, – все здесь жарко пылало и дымилось.

В Андреаполе у немца армейские склады были. И он стоял твердо на рубеже Охват – Величково – Шилово – Голенищево – Лаврово. Пытался прикрыть и селижаровскую группировку. Тут наступал генерал Еременко. Сто восемьдесят девятый пехотный полк немца не выдержал, побежал на Андреаполь. А за ними танкисты. Снова мостили дороги костями тевтонцев. И те, как звери, нырнули в леса кто куда.

Только за два январских дня боев немец потерял больше тысячи солдат, артиллерию. Командир полка погиб, а его заместителя оберстлейтенанта[18] взяли в плен.

Андреаполь был окружен. И немец ожесточенно сопротивлялся. Арсений со своим звеном сопровождал бомбовозы, видел, как город горел, и посреди пожарищ реяла высоченная кирпичная труба, как потом узнал, известкового еще дореволюционного завода. Лента реки Западная Двина, вьющаяся через город, была черной, хотя всю ее сковывал лед. Но казалось, горела и эта ледяная река.

И немец упорствовал. Этого у него не отнять. Вроде бы чужая земля, чужой город, чужой воздух, и войска отступили. И будут отступать, как под Москвой, под Ельней. Но в Андреаполе засели четыре сотни или чуть более тевтонцев и держат оборону. А как же? Фатерланд доставил сюда, в заснеженную Скифию, тонны продовольствия, боеприпасов, горючего, медикаменты, обмундирование, оружие, шнапс, коньяк и шоколадки, в этот неведомый городок Андреаполь, затерявшийся среди бескрайних лесных дебрей, болот, рек и озер… Кстати, странное название города, похоже на какое-то то ли греческое, то ли римское.

У Арсения тут же мелькнула мысль об Илье, Геродоте Касплянском, уж он-то подсказал бы, что к чему…

И немец дрался за имущество фатерланда в Андреаполе до последнего, полегло там полтыщи тевтонцев, и город был взят, освобожден со всеми его немецкими складами, машинами, оружием.

Вся земля в том январе утопала в снегах, сугробы были до метра. Леса заметенные, стояли как призраки из сказок… бабы Марты… Лед на реках и озерах был толстый, но тяжелые наши танки при переправе через Охват проваливались, хотя саперы и настилали поверх льда лес. Да еще немецкая артиллерия навешивала. Но наши штурмовики все же сдерживали их.

В лесах действовали роты лыжников в маскхалатах – и немецкие, и наши.

Из села Пено на волжских озерах немецкий гарнизон выгнали в снег и били в поле. Все вокруг там и впрямь пенилось – кровью, ею вскипали волжские снега. Мороз за тридцать, а у немца только пилотки да шерстяные подшлемники, да еще каска застылая. У наших хотя бы ушанки, полушубки, пусть и не у всех, валенки. И все же тевтонец, и по уши мерзлый в снегу, отбивался. И даже переходил в контратаку. Твердая у него плоть. А точнее – душа. Правда, иногда кажется, что у немца ее и вовсе нет.

Об этих боях летчикам рассказывали раненые, которых вывозили на Большую землю, и знакомые штабисты. Ну и сами они участвовали в боях и видели январское сражение в волжско-двинских лесах сверху.

Немец хорошо укрепился по волжским берегам, в селах и деревнях стояли дзоты, тянулись оборонительные рубежи, минные поля.

Но нашим помогал дух родины.

И немец уходил, запаливая села и деревни. Эти дымы вставали повсюду в январе, черно-белесые, с пеплом. Сверху окидывая вглядом окоем, можно было подумать, что в снежной курчавой степи дымят стойбища каких-то кочевников. Черный дым тонким руном стлался повсюду. Вверху можно было услышать разрывы снарядов, бомб, но остальные звуки сюда не доходили, тем более сквозь меховой шлемофон.

Это вообще-то опасно, ну не слышать всего. Появляется чувство… нереальности происходящего.

Пока легкие хлопки вокруг твоего самолета вдруг не вспыхнут огнем на крыле, или не расшибут фонарь кабины, или с хрустом не вопьются в сосну и ясень – ведь «ишачок»-то, по сути, деревянный: березовый шпон, каркас из сосны и ясеня, обшивка фанерная, лишь кое-где дюралюминиевые вставки, чтоб под ногой не проломилось. Сосна и ясень, да береза, зато английский двигатель «бристоль», девятицилиндровый, однорядный. Крыло и хвостовое оперение из дюралевого каркаса, но в полотняной обшивке.

Хотя насчет фонаря, – это уже в прошлом. Одно время Арсению довелось летать в такой закрытой кабине – с аэродрома в Ржеве на перехват бомбардировщиков, идущих на Москву, – и это были худшие в его жизни полеты. Обзора никакого. Стекло покрывается льдом или просто обволакивается туманом. И открыть фонарь бывало трудно, заклинивало. Да и вообще, какая-нибудь клякса на стекле могла ввести в заблуждение, ведь издали чужой самолет и похож на крупицу, черную мушку, и тут надо сразу сориентироваться. В небе все происходит быстро, скорости высокие. У худых, то бишь «мессеров» под полтыщи верст и выше. У «ишаков» поменьше. В общем, не зевай.

Нет уж, лучше мерзнуть в кожаном наморднике с кротовым мехом да в меховой кожаной куртке, унтах. Правда, «ишачок» с открытой кабиной уже не на английском двигателе, а на американском «райте». Ну на лицензионном.

Двигатель что надо. Поршневой девятицилиндровый, с воздушным охлаждением. И висит впереди тебя, как башня из превосходного металла. Никакой зенитке не пробиться сквозь эту башню к летчику. И пулеметные очереди, если бьет в лоб, не страшны. Ну, тут надо успеть пригнуться хорошенько.

Короче, ол райт, как говорят эти американцы. Арсению все эти тяжелые месяцы первого года войны везло.

В газете появилось сообщение о только что подписанном соглашении между СССР и США о взаимопомощи. Ленд-лиз, это ол райт. Американцы поставляют бомбардировщики «Дуглас», «В-25», истребители «Томагавк» и «Аэрокобра». Арсению хотелось бы попробовать полетать на этой «кобре», говорят, отменная лошадка, на ней скачут Покрышкин, Речкалов, Гулаев, братья Глинки. Самолет с автомобильной дверцей? Это что-то… А ведь удобно и безопасно, всегда можно открыть в случае чего. Сзади бронестекло. Два пулемета, пушка тридцати семи миллиметров со снарядиком больше полкило, ого. Это потому, что мотор сзади и можно навешивать тяжелое оружие спереди. Говорят, он норовист с задней предельной центровкой, тут же и сваливается в штопор. Но таков и его «ишачок». Зато какова маневренность!..

И главное, есть рация. А на его «ишачка» вроде тоже радисты установили рацию, но после одного полета она прочно умолкла. С собратьями приходится переговариваться жестами, будто немые, но, в отличие от обычных немых, кроме жестов рук и мимики у них есть крылья: качнул крыльями – внимание!..

Арсений оглянулся, ища своих напарников – лейтенантов Карпухина и Самоедова.

Но они еще не прошли облачный фронт.

А он уже купался на своем «ишачке» в синеве, залитой солнцем. Облака внизу казались снежной равниной, какой-то запредельной тундрой. От этих переходов из одного мира в другой всегда дух захватывало. Но и так мир летчика был другим, отличным от мира пешеходов, от мира пехоты, танкистов, да кого угодно. Только еще, пожалуй, моряки могли представить живо эту стихию небесную. Остальные – нет.

И моряки, и летчики, погибая, проваливались на дно. И те и другие знали особенную силу, свирепость и свободу стихии. Но все же этой свободы у летчика больше. На самолете можно нырять вниз, взмывать вверх, лететь в любую сторону.

Конечно, топлива было рассчитано на полтыщи верст, но можно было подвесить запасные баки и лететь дальше. Правда, при встрече с противником от них следовало сразу освободиться, чтобы не мешали маневрировать и не грозили взрывом от попадания пуль. Это были баки из прессованного, пропитанного клеем картона – фибры, емкостью девяносто три литра. Подвешивают их под крыльями. С ними можно даже пикировать с углом в шестьдесят, ага, и закладывать виражи. Но скорость снижается на двадцать километров в час… Зато полетное время увеличивается на час.

Жизнь летчика, конечно, другая, чем у пехотинца или танкиста. Прежде всего, летчик – единица. Ну, по крайней мере, в одноместном самолете. Хотя и почти всегда приходится действовать сообща, в звене, эскадрилье. Как и сейчас…

Но ни Карпухина, ни Самоедова Арсений так и не увидел над облачной тундрой. Где же они? Не пробили еще облачный слой? Он и вправду довольно обширен оказался.

Поднялись они по тревоге. Поступило сообщение о двух бомбардировщиках, идущих на Ржев. Им надо было перехватить немца где-то в районе Земцов, следовательно, сразу надо было идти строго на юг.

И Арсений направился туда. Поселок находился поблизости, в полусотне километрах.

…И внезапно он увидел самолет, идущий в противоположном направлении. Чей?

Арсений приближался. И уже различил вытянутую форму «юнкерса» со светлым подбрюшьем. Один «юнкерс» повернул? А другой уже сбит Самоедовым с Карпухиным?.. Там, откуда летел «юнкерс», ровная тундра облаков как раз вздыбливалась рваными горами. Возможно, туда сразу и направились лейтенанты, нетерпеливый чернявый гродненский Перец Самоедов и спокойный, как индийский Будда, Серега Карпухин с крепкой мускулистой шеей и упрямым взглядом. Перец – не кличка, имя, еврейское. А и правда, нетерпение его таково, будто жжется перец в одном месте, ха-ха…

Еще несколько секунд Арсений соображал, что предпринять, преследовать Ю-88 или все-таки идти к намеченной трассе немецких бомбардировщиков на Ржев? До Земцов еще было двадцать километров…

Но если Перец с Буддой уже сбили второго, то, что же, он, командир звена, поспеет к шапочному разбору? И у него будет пустой вылет, каких уже и так немало. И майор Парыгин, кэп, снова начнет ворчать, как потревоженный в берлоге медведь, – злят его пустые вылеты. Ему хорошо только тогда, когда его асы нанизывают на рогатину, как он говорит, худых волчар. У Парыгина крупная медвежья башка и плечи, заросшие шерстью, и во всем поведении медвежья какая-то повадка. Любимая шутка: «Таежники знают, что малина – самое лучшее слабительное средство. Особенно когда в ней сидит медведь». Он родом из Канска, что где-то в Красноярском крае, сын охотника-промысловика. Добродушный, пока ему не наступят на лапу.

Ну вот и наступили, он и выдернул и повернул рогатину.

А комиссар Салазьев хмыкнет, поведет своим носом-сапожком, пошевелит щеточкой усов, взглянет этак задиристо-глумливо и про себя наверняка вновь скажет, что шахтер-стахановец и в небе должен быть таковым. Хотя Арсений ему в тот первый раз уже разъяснил, что стахановцем он стать так и не успел, ушел в летное училище. Да и не было у других таких условий, как у Стаханова, когда он перекрыл норму добычи в четырнадцать раз. А за эту реплику Салазьев уже ухватился, начал дергать, выспрашивать. Арсений тысячу раз пожалел, что сорвалось с языка, и всячески отнекивался и в конце концов сознался, что просто до сей поры люто завидует Алексею Григорьевичу Стаханову, ведь тот, как и Арсений, начинал в шахте коногоном. А вон каких высот добился.

…Но на самом деле Арсений был счастлив и на своей высоте. В шахте он продолжал мечтать о небе. И – вырвался.

Временами ему снится шахта, угольная кромешная тьма, фырканье лошади, стук вагонетки, тяжелое дыхание. И бесконечность проходов и лет. Будто уже долго он там, но подъемник оборвался, и выхода нет и не будет. Это настоящий кошмар.

Но когда он все-таки заканчивается и Арсений распахивает глаза, трудно дыша и мгновенно понимая, что это был сон, что из шахты он давно вышел и никогда не вернется туда, и более того, он не просто вышел, а завоевал право на небо, – вот тогда он переживает ни с чем не сравнимое чувство. Это блаженство, экстаз, высшее счастье.

А отстранить от полетов могут запросто. Арсений был свидетелем того, как из-за каких-то пустяков ломались судьбы летчиков. Из-за пьянки, дурацкого анекдота, неверного шага, истолкованного как трусость. И никакие уговоры, клятвы, даже слезы – лили слезы задубелые вояки, а как же, – ничто уже не могло переменить судьбу летчика, вновь обреченного стать пешеходом, в лучшем случае – в технической службе аэродрома, а то и в пехоте.

И Арсений боялся комиссара Салазьева.

…И решение уже было принято. Для атаки необходимо набрать высоту. И Арсений потянул ручку управления. Самолет послушно пошел в синеве вверх, вверх. Но немец его уже заметил. И стрелок дал длинную очередь из двух спаренных пулеметов.

Арсений даже не услышал, а скорее почувствовал эти свинцовые бритвенные струи, пронесшиеся где-то рядом. Стрелок жаждал сбрить его жизнь напрочь.

Арсений забирался еще выше, а потом бросил самолет вниз.

Ю-88, зеленый, с желтыми концами крыльев и крестами на них и на хвосте, в два с половиной раза больше И-16, как будто недвижно лежал, распластавшись на облаках, как будто это была какая-то новогодняя игрушка на вате, – у Арсения мелькнуло воспоминание о том, что командирскому сыну такую кто-то и подарил однажды. Но стволы пулеметиков выхаркивали с огнем совсем не игрушечные штучки. В одном из боев выпрыгнувшего из горящего «яка» летчика Левона Паатяна такие пулеметы превратили в дуршлаг. Потом его никто не мог узнать. Они растерзали его своими клювами-сверлами. Хотя до этого кто-то вел речи о якобы рыцарских замашках летчиков люфтваффе. Но выпрыгнувший на парашюте соперник разве не заслуживает – не жалости, а снисхождения? Жизни? До следующего раза?

Арсений до этого случая так и считал. И как-то не тронул сбитого летчика, упавшего брюхом на молодые сосенки, выскочившего из кабины и задравшего голову к подлетающему самолету Арсения. Пальцы немели на гашетке, одно движение – и этот парень в короткой коричневой кожаной куртке с меховым воротником, в шлемофоне, с кислородной маской на лице, мигом превратится в рваный труп… И ведь в мозгу тогда вспыхнуло воспоминание из детства – воспоминание о немце рогатом и с хоботом, отравившем его батьку… Но летчик уже сорвал маску. Из-под шлема выпали светлые волосы, распавшиеся на два крыла, как у Ильи… Арсений пролетел мимо, качнул крылом. До следующего раза, Ганс, если, конечно, выживешь и не будешь взят в плен.

Но после расстрела Левона, – и Арсений ничем не мог ему помочь, весь боекомплект закончился, – не было уже и речи о каком-то там рыцарстве, к черту! Тевтонца надо истреблять. Либо он истребит безжалостно тебя, твоих друзей, твоих родных. Эта война сразу зачеркнула какие-то правила, понятия. Она была бесчеловечна. Никто никого не жалел. И своих жалели, только исходя из целесообразности. Через год войны Арсений вполне постиг эту философию.

«Ишачок» закладывал вираж над Ю-88. Конечно, истребитель был рядом с ним, как оса над летящей рыбиной, что ли…

Арсений надавил на гашетки, и очереди его пулеметов полоснули по этой летящей хищной ядовитой рыбине. Но и стрелок Ю-88 не дремал, прошил очередью правое крыло. Арсений это вначале почувствовал, а потом уже и увидел дыры. Его самолет сорвался в штопор. Обычное дело. И-16 как капризная девица, чуть что – брык и завертелась юлой.

Внизу мелькала земля – не земля, а… тундра, и самолет пробил ее с легкостью и устремился дальше. Арсений резко дал рули на вывод из штопора, но самолет продолжал вращаться. Арсений сильно толкнул ручку управления вперед… Истребитель вышел в горизонтальный полет. И внизу он увидел и настоящую землю, зеленый лес, свинцовую ленту какой-то реки, может, Западной Двины.

Быстро оглянулся направо и налево: никого.

И снова повел самолет вверх, нырнул в облака. Все работало нормально. Движок послушно гудел. Ол райт!

Летать во время боя в непроницаемой облачной пелене опасно, можно ненароком столкнуться с противником или со своими.

Но вот снова самолет вырвался в тот, другой мир, залитый солнцем. Арсений зорко осматривался. В синеве не было видно Ю-88. Значит, немец тоже ушел в облака, предпочитая идти по приборам.

50

…И все же Арсений успел заметить след: черный дым, забирающий к югу. И он повернул самолет туда. «Юнкерс» дымил, это означало, что пули угодили, скорее всего, в правый мотор. Потому, наверное, немец и повернул на юг, чтобы дотянуть до какого-то ближайшего аэродрома. Какого?

Он шел некоторое время над тундрой. Но дымок уже растаял, и ничего не было видно. «Юнкерс» закутался в вату. Искать его уже, по-видимому, было бесполезно.

Арсений громко выругался.

И уловил звук, то есть свой голос.

Это было как-то странно среди ровного гула мотора, посреди этой гигантской серо-белой равнины облаков, под ярким вечным солнцем.

Что теперь делать? Задания он не выполнил, его звено куда-то подевалось. «Юнкерс» упущен. И самолет летит бесцельно.

Арсений сел поудобнее на парашюте. Оглянулся. Представил щеточку усов и особенный взгляд Салазьева. Комиссарский нос как будто вечно что-то вынюхивает. Не раз уже Арсений благодарил… кого? что? В общем, ту минуту в доме в Каспле, озарившую его идеей уехать на Донбасс. Хотя и пришлось на шахте трудно, но зато как будто утопил в угольной тьме все концы, писал в анкетах о происхождении: из крестьян, а дальше – работа на шахте тормозным, коногоном, отбойщиком. Рабочий и крестьянин – это он, Арсений Андреевич Жарковский.

Теперь старший лейтенант, командир звена.

Ничего не поделаешь, самолет пошел вниз, начал быстро зарываться в облака. Полет вслепую, как во сне. Однажды Арсений чуть не столкнулся с «пешкой», Пе-2 – двухмоторным фронтовым пикирующим бомбардировщиком. Тот плыл, как призрак, таясь в облачной завесе. Арсений резко бросил самолет вниз. И почувствовал, как нос «пешки» почти коснулся хвоста. И-16 воздушной волной сильно качнуло. Все-таки махина – почти восемь тонн. А с бомбами еще тяжелее.

В другой раз в облаках оказалась стая гусей. Это произошло тоже внезапно, недавно весной. Вдруг облако огласилось отчаянным гоготом и во все стороны прянули белые птицы. Каким-то чудом ни одного гуся не задело ни крылом, ни винтом. Может быть, услышав шум мотора, они уже сломали свой строй и рассыпались. Потом в кабине техник Клинцевич нашел несколько перьев и пустил шутку насчет Арсения-лиса и небесных курятников.

Но особенно запомнилась встреча с одинокой птицей. Небо было ясным. И вдруг вверху слева распахнулись крылья, коричневые крылья с пестринами. Это был какой-то хищник, довольно крупный. Орел? Но их извели в окрестных лесах. Арсений успел различить большой загнутый клюв и как будто взгляд пронзительных желтых глаз, и уже птица осталась далеко позади. Арсений повернул голову и все же сумел увидеть эту летящую птицу, одинокую в необъятной синеве.

И конечно, сразу на ум пришел Ариэль и напавший на него в воздухе орел.

Эту книгу земляка-фантаста, о которой впервые рассказал Илья, ему довелось прочесть в госпитале, куда он угодил с дизентерией, заболел один из эскадрильи, заразившись от старика, угощавшего его самосадом; увидев, что парень не умеет сворачивать цигарки, старик сам свернул; а был он слаб и бледен, сидел у хаты с провалившейся крышей в окрестностях аэродрома под Калинином.

Аукнулась Арсению та цигарка.

Но, уже выздоровев и собираясь убыть назавтра к месту прохождения службы, заглянул в палату к летунам – там лежал инженер с их аэродрома – и увидел на тумбочке у одного штурмана с замотанным лицом, он обгорел, обложку книги светло-зеленого цвета с синим прямоугольником посередине, в котором парил вместе с тремя птицами длинноволосый человек и надписью сверху в белом как бы свитке: Александр Беляев; и снизу в таком же свитке: «Ариэль». А на первой странице под красным названием «Ариэль» и был нарисован человек и громадный орел.

Арсений тут же попросил эту зачитанную и порядком потрепанную книжку, вышедшую совсем недавно в Ленинграде, говоря что-то о знаменитом земляке. Штурман оживился, стал расспрашивать. Арсений рассказал, что знал. Книгу уже вся палата читала, точнее – слушала, как один раненый читал ее вслух штурману. И штурман отдал книгу Арсению. Но Арсений как начал ее читать сразу, забыв и об обеде, и не выпуская из рук ночью в коридоре, где был свет, так утром и закончил и вернул.

– Ну что? – спросил штурман, поводя в его сторону замотанным лицом.

– О такой книжке я мечтал в детстве, – ответил Арсений.

– А уже вырос, – отозвался штурман понимающе и иронично.

– Сказка, – сказал Арсений.

– Нет, это фантастика, – возразил инженер.

– В чем разница?

– Фантастика рано или поздно становится реальностью. Жюль Верн фантазировал про подводную лодку – а вот уже и есть.

– Нам бы эскадрилью таких ребят, ариэлевцев, – проговорил штурман. – Или полк.

– Да что они против «мессера»? – спросил Арсений.

– Зато десантники какие! Сделали дело и тут же – фьють!

В палате засмеялись.

– Уже давно слетали бы в ставку Гитлера. Бесшумно, незаметно, в черных комбезах, с рожами, вымазанными сажей. Надо выкраситься в чертей, идя на прием к главному сатане.

– Лейтенант, ты гордись земляком! – воскликнул штурман.

– У него – полет фантазии, а у нас – жизни, – ответил Арсений.

– Умственная деятельность, она, знаете, тоже требует и сил, и смелости, – весомо произнес инженер.

– И сала с хлебом, – ввернул кто-то.

И плата снова засмеялась.

– Привет фантасту земляку! – на прощанье сказал штурман.

– Смоленск под немцем, – ответил Арсений. – Когда еще туда вернусь… Да и он же в Ленинграде.

И хотя Арсений вроде бы скептически отозвался о книжке, а на самом-то деле она ему очень понравилась. Какой там Лилиенталь!.. Впрочем, так до сей поры и не прочитанный. Но теперь ко всему немецкому Арсений относился с предубеждением. Да и в детстве это уже было: фантастический образ немца с рогами и хоботом.

«Ариэль» Беляева дарил чувство свободы и счастья.

…Внизу потянулись макушки елового леса. Арсений быстро сориентировался. На юге увидел трубу Андреаполя, и повернул к северу.

Вскоре показались знакомые очертания аэродрома вблизи деревни с колокольней и церковью. Еще сверху он попытался определить, вернулись ли Перец с Буддой. И увидел их самолеты. Целы. Здесь мои перчики буддистские…

Выпустил шасси.

Самолет коснулся земли, побежал бодро, чуть подскакивая, вздрагивая всем телом. И Арсений был частью этого странного тела.

К самолету уже шагал Клинцевич, переваливаясь с боку на бок, как раскормленный гусь. Такая у него была походка. Козырнул, широко улыбаясь. Арсений ответил.

– Ну что, командир? – хрипло спросил техник.

Арсений в ответ показал пальцами ноль.

– Ничего, охота только начинается, – ответил техник, уже всматриваясь в обшивку самолета и замечая пробоины. – А смотрю, латки ставить надо? – даже с каким-то удовольствием спросил он. – Выходит, был бой?

– Был, Трофимыч, – сказал Арсений, доставая папиросы и угощая, как всегда после полета, техника.

Тот неторопливо брал папиросу, задумчиво нюхал ее, сминал гармошкой бумажный мундштук, прикуривал, втягивая щеки посередине, и выпускал клуб дыма, сам делаясь похожим на какого-то тоже божка, создателя облаков.

И слушал рассказ командира.

– А что у ребят? – спросил Арсений.

– Отправили в отпуск одного «юнкерса». А другой ушел.

– Я так и думал, что за ним гонюсь, – промолвил Арсений, кивая. – Ну значит, не прошли на тот бедный Ржев.

– Там уж и так все побомблено, – отозвался техник. – Да и ведь сам город ихний сейчас.

– Во Ржеве сейчас жарко… Операция в самом разгаре. Наши вот-вот отобьют город. Вот куда надо летать.

– Но ветерок весть донес, что к партизанам лететь нужно.

– К каким?

– А шут их знает. Сопровождать ПС с лекарствами, харчем, боеприпасом. А оттуда забрать раненых-калеченых, занемогших.

Арсений загасил окурок и пошел в штаб на доклад, на ходу обернулся.

– Трофимыч, а дырки быстрее подлатать можешь?

– Могем, а то как же, – откликнулся техник, потирая лениво руки. – Не про техника ль говорено: и швец, и на гитаре игрец, а Гитлеру от летчика – капец.

– Так подлатаешь прямо сейчас?

– Дефекты и мандавошки сами не проходят, – пробормотал свою излюбленную присказку Клинцевич.

Арсений улыбнулся… Но к штабу подходил сосредоточенный и хмурый.

Вообще он должен был доложить о полете своему непосредственному начальнику – командиру эскадрильи, но ему не терпелось узнать о новом задании.

…И сразу он столкнулся с комиссаром Салазьевым. Козырнул и хотел пройти к кэпу, но тот его остановил.

– Жарковский, где вы были?

Арсений уставился на Салазьева, на его, как всегда аккуратно подстриженные усы.

– Выполнял задание.

Легкая усмешка пробежала по лицу Салазьева.

– Выполнили?

– Хочу доложить об этом командиру, – ответил Арсений.

– Сейчас я вас спрашиваю, – холодно заметил Салазьев.

И Арсений вынужден был доложить о полете комиссару. Тот слушал, кивая скорее не сообщениям, а каким-то своим мыслям.

– То есть во всем виновато, как обычно, облачко, – с тонкой улыбкой проговорил Салазьев.

Арсений прямо взглянул в светлые глаза комиссара.

– Скорее, радио. Точнее – его отсутствие.

– Но вам же устанавливали радиоприемник, – возразил комиссар.

– И я его снял в конце концов, – ответил Арсений. – Был вынужден. Бесполезная громоздкая штуковина.

– Радио не работало?

– Так точно.

– Но у Самоедова оно есть, – напомнил комиссар. – И у Карпухина.

– А что толку? Они ничего не слышат из-за треска и помех. Частота всегда сбивается. Просто боятся снимать. А на самом деле совершенно бесполезная дребедень, – раздраженно отвечал Арсений. – В бою это не помогает, а только отвлекает.

– Вас слишком многое отвлекает, товарищ Жарковский. Облачность, туман и, – здесь комиссар взмахнул рукой, – так далее. Я настаиваю на установке радиоприемника на ваш самолет. Иначе это будет расценено как намеренное саботирование.

Арсений вспыхнул, недаром же он был из Жарков.

– А этот вопрос надо ставить ребром на заводах, выпускающих такое оборудование. Радио наш Попов изобрел вон еще когда! А кто им пользуется? Немец. На его самолетах все отлично работает.

Салазьев быстро и остро взглянул на Арсения.

– Откуда вы знаете?

В этот момент отворилась дверь, и появился грузный кэп с большой головой.

– Жарковский! – воскликнул он. – Ну-ка, говори сюда. Сбил второго?

– Никак нет, товарищ майор.

– Эх, хмм, – заворчал медведем по своему обыкновению кэп.

Арсений начал докладывать. Кэп качал крупной башкой, почесывал за ухом.

– Дырки большие? – поинтересовался он, когда Арсений закончил.

– Нет.

– На одном крыле?

– Так точно.

– Хм, бххр… ры… А я вот хотел тебя отправить в сопровождение с Пээсом восемьдесят четвертым. Надо его будет встретить над Пено и проводить…

– Куда, товарищ майор?

Майор взглянул на него, прищуривая один глаз, такая у него была привычка.

– А тебе-то что? Отдыхай. Полетят перчики. Через двадцать минут вылет. Свободен, товарищ старший лейтенант.

Арсений козырнул и отправился в сторону своей землянки. Когда он собирался нырнуть в деревянное чрево военного жилища, уже ощутимо пахнущего табачным дымом, из соседней землянки вышел как раз его непосредственный командир, капитан Дементьев, высокий, кадыкастый, с оттопыренными ушами.

– Жарковский?

– Так точно, – ответил тот и доложил о полете, затем спросил о предстоящем сопровождении ПС-84.

– К партизанам, – отвечал Дементьев. – К Бате.

– Да? – оживился Арсений.

Дементьев кивнул.

– Ну да… А, – вспомнил он, наставляя на Арсения палец, – ты ведь смоленский у нас. Не из Демидовского района? Деревня Корево? Не твоя деревня?

– Можно сказать, что да! – с жаром откликнулся Арсений.

Партизаны были везде в этих бескрайних лесах и на верховьях Волги, Западной Двины, в верховьях Днепра. Но партизаны соединения Бати, – они же действуют в его родных местах, в Демидовских лесах. В Кореве у них штаб и госпиталь. А ведь Корево – в полукилометре от… Вержавска. Почти на берегу одного из двух озер, меж которыми древний Вержавск и стоит… то есть когда-то был…

Как можно было забыть об этом городе? И война не только не стерла этой памяти, но, наоборот, ее обострила, сделала ярче, дороже образ древнего города. И Арсений не раз вспоминал все события, связанные с этим городом – и те, стародавние, и вроде бы недавние, детские и прошлогодние… А вот в это уже верилось с трудом. В то, что всего лишь прошлым летом они ехали втроем по дороге в Вержавск. И были беспечны, веселы… Хотя под конец и как будто перессорились. Но это же полная ерунда. Война упраздняла мелкие недоразумения полностью.

Арсений с нежностью думал о девушке, представлял лицо Анны, ее наполненные светом ореховые глаза, задумчивую улыбку, темные волосы. Да ее лицо все как бы исходило особенным светом, каким-то молочным светом девичества. От нее и пахло молоком.

На чьей стороне она была в том споре?

Как будто на стороне Ильи. Но теперь-то? Теперь, когда все предупреждения о вражеском мире, окружающем молодую республику, о губительных замыслах всей этой буржуазной сволочи, теперь-то, когда все предвидения партии и Сталина сбылись, разве можно бросить в нее камень?

В партию.

Партия и готовила страну к этому. Собирала волю в кулак. Именно это сейчас и необходимо – воля, железная воля и беспощадность. Иначе России не будет. Все обиды – прочь. Россия выше личных обид.

Да, все-таки то и дело Арсений продолжал тот ночной спор на берегу Гобзы и в своей землянке здесь, на аэродроме, а иногда и в небе, если оно было пустым.

Гобза, Вержавск, Каспля лежали к югу от этого аэродрома. До Вержавска – полтораста километров. До села Каспли – почти двести.

В Каспле немец. И в Демидове. А Вержавск и окрестности крепко держит Батя со своими ребятами. Слухи о подрывах мостов, поездов, нападениях на фашистские гарнизоны доходят из тех лесов.

Где Аня? В Каспле? На следующий день после возвращения в село она уже свалилась с жаром. Успела выздороветь? Она медсестра и, наверное, была мобилизована. А вдруг осталась, а потом ушла к партизанам, раз там у них есть госпиталь?

А Илья? Что с ним? С его зрением могли и не взять. Но уж он-то точно не будет сидеть сложа руки. И даже если не ушел добровольцем, то позже, узнав о Бате, сидящем, считай, в самом Вержавске, подался к нему. И значит, добрался до заветного города?

Арсению хотелось туда попасть, увидеть сверху эти два озера и меж ними Вержавск… ну то место, где он стоял. Евграф рассказывал, что там высокий вытянутый горб холма. На нем когда-то и стояли церковь, хоромы, дома…

А там бы и до Каспли долететь. Мама Фофочка там, куда ей было идти. И тетя Дарья, дядя Семен, девчонки Зойка, Маринка, Варя. Лариска уже жила в Смоленске.

И Смоленск под немцем. Говорят, город превращен в руины.

Как же так все это случилось? Так быстро и жестоко?.. Арсений гнал от себя эти вопросы.

Но ответ у него все же был. Просто в руках у Гитлера мощь всей Европы, легко и быстро сдавшейся.

51

Через двадцать минут два И-16 с открытыми кабинами взмыли вверх. За штурвалом одного сидел Арсений в больших защитных очках, в кожаном шлеме. Он вылетел на самолете Карпухина, упросил его, но сперва капитана Дементьева, а потом и кэпа. Пришлось сказать о Вержавске.

– Ишь, какие древности вокруг… – проговорил майор, поглаживая темный, гладко выбритый округлый тяжелый подбородок.

– Вы бы, товарищ Жарковский, лучше думали о будущем, а не о прошлом, – нравоучительно сказал Салазьев.

– Да ладно, Денис Лукич, – молвил комиссару майор. – Так ведь, как говорится, и ребеночка с водой можно выплеснуть, хр-хмм-брры…

– Мы выплескиваем только негодное, – сурово заметил комиссар, – как золотоискатели, – пустую породу: всяких отщепенцев, кулачьё, отребье.

Майор удивленно взглянул на комиссара.

– О чем ты, товарищ капитан? – спросил он. – Здесь все рабоче-крестьянского происхождения. Взять хоть старшего лейтенанта Жарковского. Крестьянин, шахтер.

– Ну, написать всякое можно.

– Да что там писанина, – сказал кэп, отмахиваясь. – Я своим глазам верю. – Он кивнул Арсению. – Хорошо, выполняйте.

Арсений уже в воздухе передернул плечами, как бы сбрасывая с себя что-то налипшее. Черт его знает, этого Салазьева. Все чего-то ходит вокруг да около с усмешечками, как будто про каждого знает что-то такое… нехорошее. Когда-нибудь дождется.

Арсений расправил плечи, поудобнее уселся на зачехленном парашюте.

Они с Перцем шли впритык к нижней кромке облаков. Вообще такая облачность на руку, появятся «мессера», ПС-84 можно будет скрыться, пока «ишачки» будут вести с ними свой разговор.

Но истребителям лучше держаться выше. Выигрывает тот, кто господствует на высоте. «Мессера» тем и берут, что могут развить скорость на сотню километров больше «ишачков», – сразу взмывают ввысь и оттуда уже атакуют. «Ишачку» не угнаться. Сила «ишачков» в круговой обороне. Сомкнутый строй не так просто пробить. В журнале, что Арсений брал у Ани, была картинка: в полярной тундре стоят в круговой обороне косматые овцебыки, а вокруг с ощеренной пастью волки. Щелкай не щелкай зубами, а пробить этот строй и дорваться до молодняка в центре круга волки не могут.

Что-то подобное происходит и в небе.

И на Арсения вдруг накатила волна освобождения. Так всегда бывало, когда он отрывался от земли. Это было предвкушением небесной дороги. Здесь как будто включались другие законы. Хотя, на самом деле, те же самые – законы товарищества, искусства боя. Но все же какая-то земная тягость оставалась позади… Да тот же Салазьев, черт бы его побрал.

Эта свобода грозила смертью. Даже и без врагов. Небо лишь кажется бесчувственным. На самом деле, оно, как и самолет, – живое. Оно дышит и ждет тебя как жертву или как героя, от чего это зависит, никто не знает. Арсений видел, как погибали и слабаки, и сильные, опытные, и трусоватые и мелочные, и широкой души пилоты. Небо могло захватить в свои грозовые объятия и зацеловать самолет и летчика своими молниями до смерти. Могло накинуть летчику на голову мешок густого тумана, могло разрушить самолет бушующими восходящими и нисходящими воздушными потоками в лютую непогоду.

Самолеты разбивались на посадке и в ясную, безмятежную, ласковую погоду. Внезапный подскок, удар, и, если в баках еще есть достаточно топлива, самолет превращается в факел.

Стихия неба пожрала и покалечила не одного летчика.

Арсений, мечтая о судьбе летчика на хуторе Белодедово и в шахте, не мог и примерно представить, что такое жизнь летчика. Жизнь и смерть.

Здесь все происходило быстро. Еще утром товарищ прикуривает от твоей папиросы, шутит, а в обед его место за столом уже пусто. И техники принесли полмешка того, что утром было человеком с именем, своими заботами, помыслами.

Ну и конечно, появившиеся в этой стихии акулы с вертящимися крестами, сделали эту дань просто огромной.

В эскадрилье, с которой Арсений начинал войну, только он остался в небе, да один летчик, Иван Свадницкий, убыл в тыл инвалидом. Все остальные исчезли. Они исчезали один за другим, и не всех удавалось найти. Может быть, те двое, чьи тела так и не были обнаружены, оказались в плену или сумели пробраться к партизанам?

Смерть здесь все же сулила надежду.

И Арсений смирился с ней. Однажды ему стало ясно, что как раз это и дает ни с чем не сравнимое чувство свободы.

Хотя порой и случались приступы оголтелой любви к жизни. И цепкий страх сковывал его волю. Он слишком хорошо знал, во что в мгновенье ока может превратиться его тело. Омерзительный хаос жил, костей, кишок, мозга был скреплен и закрыт совсем тонкой оболочкой.

Очень часто человек вообще представлялся ему капелькой в небе среди иссушающих и все пронзающих лучей смертоносного солнца. И дух захватывало оттого, что эта капелька скользит меж лучей, лавируя, падая и снова взлетая, движется, повинуясь приказу достичь цели, выполнить задачу. Пульсирующая капелька крови среди железа и огня.

Арсения вело какое-то наитие. Он умудрялся приземляться с разбитым хвостовым оперением и перебитыми почти напрочь тросами рулей управления, – они держались буквально на нескольких металлических жилках. Крыло охватывал огонь, но ему удавалось скользящим полетом сбить пламя. Однажды пуля пробила радиатор, но и тогда ему посчастливилось сесть на поле, набрав целую кабину спелых пшеничных колосьев. Зерна были в его волосах, даже в ушах. Он пал на это поле как некий молотильный аппарат. И только ударился о передний защитный щиток и разбил лоб и нос. Зашиваться было некогда, немец тогда изо всех сил катил на Москву, чтобы повторить быстрее маневр ненавистного ему француза образца тысяча восемьсот двенадцатого года, а там и посрамить Наполеона и взять всю Россию, и Арсений продолжал летать с перевязанной головой и залепленным пластырем сломанным носом. Нос стал чуть кривым и с горбинкой. Рана на лбу зажила неровно и уродливо, он долго не мог привыкнуть, намыливая помазок и готовясь к бритью и взглядывая в зеркало, к тому, что над бровями как будто прилипло что-то, какой-то узкий листок, вот, есть такие листки у ивы, длинные и с изнанки светлые, как серебро. И он всегда проводил рукой по лбу… Но этот листок оставался.

Самоедов, просвещенный белорус, говорил, что можно сделать восстановительную операцию, устранить рубец и выпрямить нос. Зря, что ли, нарком пищевой промышленности Анастас Микоян издал приказ «Об утверждении положения об Институте косметики и гигиены Главпарфюмерпрома»? Ну тут, конечно, все стали смеяться над «парфюмерпромом» и над самим Самоедовым, большим чистюлей, он никогда не вылетит в грязном подворотничке, небритый и не благоухающий одеколоном.

Сколько шуток посыпалось на голову Перца, да и Арсению досталось. Целый сноп, будто они задели сигнальные мины.

Да Арсений и не воспринял всерьез слова Самоедова. Ерунда какая, он же не актер.

Так он и полковому врачу ответил, который однажды сказал то же самое, мол, пустяки, восстановительная челюстно-лицевая хирургия способна ликвидировать все эти дефекты. А насчет актера, кстати, не смотрел ли он фильм «Истребители»? Хотя там у героя была по-настоящему тяжелая ситуация, он ослеп, но… не стоит легкомысленно относиться к современной медицине.

Позже Арсений посмотрел этот фильм с Марком Бернесом, спевшим там впервые «Любимый город». Но удивил его не Бернес все же и не его слепота и избавление от нее, а главная, так сказать, пружина фильма: треугольник. Одноклассники, два парня и девчонка, дружили, похоже, как и они, Илья, Арсений и Анька. И между парнями разгорелось соперничество. Правда, они и служить попали в одну эскадрилью, оба были летчиками. Девушка выбирала-выбирала – и выбрала Марка Бернеса. Еще бы, он так задушевно спел «Любимый город»…

Арсений вспомнил и другой фильм с его участием, «Большая жизнь», фильм про шахтеров – но запел не «Спят курганы темные», песню, которую тоже исполнял Бернес, а другую – про коногона, которую пел актер Лаврентий Мосоха в том же фильме:

Гудки трево-о-жно загудели,

Народ бе-э-жит густой та-а-лпой,

А молодого коного-о-на

Несут с разбитой гэ-э-ловой…

Теперь он знал мотив этой песни, а когда-то, в Каспле, получив письмо от братьев с Донбасса со словами этой песни, распевал как бог на душу положит.

Прощай навеки, коренная,

Мне не увидеться с тобой.

Прощай, Маруся, ламповая,

И ты, товарищ стволовой, —

пел он в полную силу легких и голосовых связок над еловыми вершинами леса – все того же Оковского леса сказок бабы Марты, исторических рассказов Евграфа Изуметнова, леса отроческих мечтаний и любви. В этом лесу блуждают реки Волга, Двина и Днепр, бегут в разные стороны света – до морей теплых и холодных. Немцу и не снился такой простор. И он захотел его одолеть, стреножить, упаковать, повесить бирочки?

Арсений расхохотался. И с новой яростью продолжил петь:

Я был отважным конного-о-ном,

Родная маменька моя-а!

Меня уби-и-ло-а в темной ша-а-хте!

А ты осталася одна!

В темной шахте его и впрямь нет. Он жив и в небе. А Фофочка не одна, с ней дочка, односельчане. И еще, глядишь, Сенька Дерюжные Крылья вернется, пусть и с перебитым носом и покореженным лбом.

Слева осталось огромное озеро Охват в сосновых и еловых лесах. Еще немного – и вот уже сереют воды волжских озер. Здесь, как рассказывал Евграф, был волок с Волги на Западную Двину. Купцы шли на ладьях, полных восточными товарами, шелками, пряностями, с Каспия – переваливали в Охват и скатывались до Балтики. А иные сворачивали после Велижа на речку Касплю и по ней поднимались до села, а дальше волоком – в Днепр, в Смоленск и в Киев. Вот это размах! Как будто и они летали на крыльях. Размах истории и географии пьянил. Арсений теперь лучше понимал странноватого и нелепого шкраба Евграфа.

Но не понимал немца, совсем.

Что его заставило снова, как и почти тридцать годков назад, что его заставило поверить своему новому кайзеру? Новому Наполеону? Хоть он и ненавидит француза. Но, по сути, тот же Наполеон. И у того были победы в Европе и самая непобедимая и могущественная армия. И он жаждал овладеть этой империей лесов и мороза. И как изглодали морозы да леса его армаду. Оковский лес глядел медведем, медвежьей лапой и бил. Тут ведь и появились первые партизаны.

Но, конечно, пивной ганс думает, что он умнее и смелее жака-лягушатника и ужо задаст этим русским лесникам, приструнит их, заставит ходить по линеечке.

Приструнить это простор! Рассчитать этот лес! Да и сами русские цари его опасались. Не доверяют и нынешние… Ведь перед войной были ликвидированы партизанские базы, устроенные повсюду именно на случай войны. Арсений не знал, верить ли этим слухам. Однажды на аэродроме им довелось приютить партизан, улетавших лечиться на Большую землю. И один боец, потерявший обе ноги, говорил уверенно об этом. Вообще партизаны держались удивительно свободно, позволяли себе такие речи, за которые в Каспле Машук быстро укатал бы, законсервировал лет на десять или подвел под ВМН.

Про партизан рассказывали всякое. Были партизанские отряды, подчинявшиеся Москве, НКВД. Но были и те, что формировались сами по себе, это уже что-то вроде махновщины. В отряд собирались пожилые крестьяне, окруженцы и начинали действовать на свой страх и риск. Задача-то была ясна – бей фрица. Но если такой отряд пытались подчинить центру, не все командиры соглашались на это. Мужик вдруг почувствовал вольницу и не спешил следовать указаниям свыше.

Точно над озером и поселком Пено они с Самоедовым встретили ПС-84, выкрашенный в темный зеленый цвет сверху, а подбрюшье – в светло-зеленый. Помахали ему крыльями, взяли чуть выше и развернулись.

Теперь они шли на юг, точнее, на юго-запад. Лететь около получаса. Полчаса до Вержавска! Арсений невольно улыбнулся, поднес руку к перебитому носу и потер его, пригладил усы.

На лодках плыли-плыли – не доплыли. На велосипедах ехали-ехали – не доехали. Так вот, может, на ишачке дотрюхает? Говорила же Аня, что ей этот Вержавск мерещится уже каким-то Иерусалимом небесным. Следовательно, только на самолете туда и можно попасть.

Внизу все тянулся лес, лес, курчавый, зеленый, а то строго пирамидальный, черно-еловый; иногда лесной строй расступался и виднелись обширные поляны, то ли луга, то ли болота… Змеились речки, мелькали крошечные озера. А то показывались и крупные…

Пересекли дорогу – Торопецкий тракт. Дорога в воронках, по обочинам сгоревшая техника. Немец все же глубоко забрался в Оковский лес. Вышколенные откормленные солдаты вермахта пешком и на технике, по воздуху и на лыжах лезли сюда… Будто им медом здесь намазано. Лезут – и находят свой мед – лесную смерть в болотине, в речке, среди еловых корней. Ist besser, ja, ja. Лучше, да, да. Лучше, чем в Баварии. Надо было именно сюда залезть из какого-нибудь Ремшайда или Зальцбурга. Сюда, на реку… Туросну, думает он, переведя взгляд на карту.

А вскоре река впала в озеро Боровно.

Мало тебе, немец, твоих альпийских озер?

Через несколько минут слева вдали показался большой поселок Жарковский. Однофамилец. Этой зимой поселок был освобожден в ходе Торопецко-Холмской операции. Освободили и половину Велижа на Западной Двине, правобережную часть, и сейчас фронт проходит прямо по городу. А в Демидове немец. И оттуда могут прийти самолеты. Или из Смоленска.

Но пока… Арсений окидывает взглядом низкое серое небо. Пока никого не видно.

И уже остается немного.

Несколько минут до Вержавска.

В груди ширится нечто, свет, если только такое может быть. Арсений так и чувствует это – как свет.

Он вглядывается вперед. Где-то среди леса будет деревня Корево, и на ржаном поле ПС-84 сядет. Поле должны обозначить дымами. Справа в небе Самоедов… Самоедов, а за ним сразу четыре черные точки… И эти точки быстро растут.

«Мессера»?

Да!

Идут со стороны Великих Лук, наверное. Или Невеля.

Самоедов не видит, и Арсений берет ближе к нему, качает крыльями. Самоедов оглянулся на него. Арсений кивает вправо. Самоедов быстро оглядывается. «Мессера» забирают выше, как обычно. Кто выше, тот и владеет ситуацией. Арсений поворачивает вслед за Самоедовым. Им теперь надо действовать дружно, следить в четыре глаза. Не подпускать «мессеров» к ПС-84. А тот уже пошел на снижение. Внизу курятся четыре дымка. Это и есть Корево, успевает понять Арсений, и, значит, совсем рядом Вержавск. Самоедов снизу дает очереди из спаренных пулеметов. Арсений видит, как один «мессер» заходит к Самоедову слева, и успевает заложить вираж и дать очередь по этому немцу. Немец тут же делает горку – круто уходит вверх. Арсений намеренно смещается правее, в сторону от Корева, чтобы увести немца. Самолет держится уверенно, отзывается на малейшее движение Арсения. Немец пытается взять оба И-16 в клещи. Над шлемофоном Арсения проносятся свинцовые струи. Самоедов тоже уводит немца в сторону. То, что их больше, не беда. Арсений и Самоедов привыкли к этому, так обычно и бывает. Немец азартен, пока численно преобладает. Как только в небе становится больше «крыс» – так почему-то немец называет И-16 – он покидает поле боя. И даже если противников столько же. Хотя случалось сталкиваться и с отчаянными асами люфтваффе, дравшимися в одиночку против нескольких.

На борту одного самолета Арсений видит зеленую эмблему – большое сердце. Значит, это самолет из знаменитой эскадры «Грюнхерц» – «Зеленое сердце». Вот оно что!.. Оковский лес против леса Тюрингии, зеленого сердца Германии, откуда родом командир этой эскадры, знаменитый Ханнес Траутлофт.

На крыле самолета Самоедова вспыхнули огоньки – попадание. Но сам он цел и невредим. «Зеленое сердце» пикирует на Самоедова. Он мчится как стрела – в самое сердце Самоедова. Арсению мгновенно видна обреченность товарища. Но он дает газу и в следующий миг успевает пустить заградительную очередь, «Зеленое сердце» тут же отворачивает.

Но сам Арсений вдруг оказывается под ударом двух пикирующих на него «мессеров». Сейчас трассы их очередей скрестятся на его «ишачке», и с так и не родившейся новой эскадрильей «Оковский лес» будет разом покончено. Арсений широко раскрывает глаза и убирает газ, нос машины задирается, и она тут же сваливается в штопор. Очереди – мимо. А перед глазами, затекшими пóтом, вращается зеленый Оковский лес, не эмблема, а настоящий лес. Высота слишком невелика для такого маневра. Но Арсений не теряет надежды и пытается вывести своего верного «ишачка» из штопора. И ничего не получается. Тогда он отстегивает ремни. Еще, наверное, можно прыгнуть и раскрыть парашют, хотя высота катастрофически мала. Но в этот момент прекращается бешеное вращение. И Арсений снова хватается за ручку управления, тянет ее на себя… И самолет начинает медленно поднимать нос – и уже несется над самыми макушками леса, слышны удары ветвей по брюху… Неужели залипнет? Рухнет? Арсений старается оторваться от этих лохматых лап родного леса.

Нет, самолет начинает подниматься. Арсений от счастья смеется. Самолет набирает высоту. Арсений оглядывается. Где это «Зеленое сердце»?

Один самолет отваливает со шлейфом черного дыма, подбит. У Перца точный глаз. Точный, черный, еврейский глаз! Вновь мелькает зеленая эмблема. И Арсений давит на гашетки, сразу с крыльев срываются трассы очередей. На «ишачке» четыре пулемета. Но ни одна очередь не задевает «Зеленое сердце». Арсений разворачивается, заходит слева – и идет в лоб на немца «Зеленого сердца». Этого немец не любит, «крыса» хороша для лобовых атак, летчик защищен массивным мотором в тупом носу, а у «мессера» нос узок и хрупок.

И «Зеленое сердце» падает.

Арсений успевает дать очередь и попадает по крылу, правому крылу «мессера». Но в этот момент его самолет сотрясается от ударов. Он быстро оглядывается. Фюзеляж прошит очередью идущего на него сбоку «мессера». Арсений не может понять, ранен или нет. Если бы это был его самолет, он все точно почувствовал… Крупная дрожь пробирает самолет, и машина вспыхивает. Огонь! Пламя справа, за плечом. Арсений мгновенье медлит, но огонь слишком силен, затылок припекает. И он начинает выкарабкиваться из кабины, толкается и падает, горящий самолет косо уходит в сторону. Арсений выжидает несколько секунд, прекрасно помня, как зацепился за хвостовое оперение парашют командира эскадрильи. И как вспыхнул парашют только что прибывшего в их часть лейтенанта…

Но – пора. И он дергает кольцо.

Хлопок! Некая сила как будто вздымает его. Словно чья-то огромная ладонь подхватывает и начинает бережно опускать. Арсений оглядывается. Его самолет уже далеко… Падает, кверху взвивается черный дым. Под ногами лес, густой лес, и никаких прогалин, полянок. Где-то гудят самолеты и раздаются очереди пулеметов, бой продолжается. А он – выбыл. Беспомощно болтается в воздухе, совсем не Ариэль. Конечно, можно управлять стропами, но смысла в этом нет: всюду одни и те же макушки елового леса. Арсений озирается.

Где же Корево?

Где Вержавск между двух озер? Ведь он мог бы прямо туда и приземлиться. Но сам же и уводил немца в сторону. Наверное, они где-то севернее вели бой.

Внезапно самолетный гул нарастает, Арсений оглядывается и видит «Зеленое сердце». Немец идет сбоку и сверху к нему. Сейчас даст очередь из спаренных MG 17, и Арсения разнесет в клочья. Где-то в небе над Вержавском, Аня…

«Зеленое сердце» медлит, подлетает ближе и проносится совсем рядом. Арсений видит лицо этого летчика. Бледное, белесое, бесцветное, ничего не выражающее, лицо бесстрастное.

И «мессер» взмывает, – чтобы развернуться и зайти еще раз.

Но гул его почему-то ослабевает, звучит тише и тише.

«Зеленое сердце» ушел в ту сторону, где Перец ведет бой с двумя «мессерами».

Арсений перевел дух, но тут же напрягся, видя приближающиеся пики елей.

Ноги пролетели меж еловыми вершинками, Арсений плотнее прижал локти к туловищу, зажмурился, и услышал треск сучьев, в следующий миг словно какой-то рог полоснул по бедру, и он открыл глаза и закричал от боли. Раздался треск парашютной ткани, по лицу изо всей силы хлестнуло ветками, и Арсений превратился в капельку – и лопнул.

52

Но в ту секунду или уже много позже он ощутил всю тяжесть тела, тянущего вниз, болящего.

Арсений открыл глаза. Лицо саднило, на губах был вкус крови. Но еще сильнее болела нога. Он скосил глаза и увидел разодранную штанину. Пошевелил ею. В сапоге было горячо и липко.

Огляделся.

Он висел на гигантской ели.

Как елочная игрушка, мгновенно подумал он, тут же снова вспомнив эти стеклянные раскрашенные фигурки витязей, царевен, кошек, сов с прищепками в ногах или проволочными ушками на макушке.

Арсений посмотрел вверх. Сквозь проломленные ветви он увидел все такое же пасмурное серое небо. Прислушался. Но ни пулеметной стрельбы, ни рева моторов не было слышно.

Что же там произошло? Где Самоедов? Где «Зеленое сердце»?

Вдруг совсем рядом стукнуло.

Арсений пошарил рукой по боку, нащупал кобуру, достал пистолет. Стук повторился, зачастил. Это стучал дятел.

Дятел. Пестрая птица – вон перелетает на другую березу. Существо какого-то другого мира.

Арсений поморщился, сунул пистолет обратно в кобуру. Поднял руку и дотронулся до горящего лица. Оно было утыкано еловыми иголками, справа раздулось. Видимо, он получил хорошую оплеуху от ели…

Но сколько он будет тут висеть, не до нового же действительно года. Арсений уцепился за ветку, подтянулся к стволу, нащупал ногами опору, и начал отстегивать парашют.

Освободившись, он осторожно полез вниз, стараясь не касаться пораненной ногой ствола и веток. Арсений был силен, недаром утром, если не поднимали по тревоге, всегда делал зарядку, крутил солнышко на турнике, отжимался, сто раз приседал, вел бой с тенью.

И вот он на земле, усыпанной хвоей, на мягкой, рыжей земле.

Сел, прислонившись к ели. И почувствовал дикую жажду. Но воды не было. Он сидел, опершись руками о мягкую лесную подстилку, глубоко дышал. Жив, жив.

Раздвинул края рваной штанины и увидел на бедре такие же рваные края раны. Кровь сочилась, стекала в сапог. Надо было чем-то перевязать. Но самолет с аптечкой улетел куда-то…

В этот момент Арсений пережил что-то такое странное.

И уже снова пришел в себя. Видимо, потерял много крови. Да и ударился при падении.

Он стянул гимнастерку, потом нижнюю белую рубашку, разорвал ее и кое-как перевязал ногу. Встал. На ногу можно было наступать, но все же основную тяжесть лучше переносить на правую, здоровую. Арсений снова опустился под елью и еще некоторое время так сидел, приходя в себя и собираясь с силами.

Надо было куда-то выбираться, что-то предпринимать.

Но он даже не представлял, в какую сторону идти. Где север, где юг? Солнца не видно. И далеко ли… Вержавск… то есть Корево. Он внимательно осмотрел соседнюю ель. Где, с какой у нее стороны мох? И с какой стороны гуще ветви? Да со всех сторон.

Сумки с картой, компасом и карандашами на боку не было. То ли зацепилась и осталась в самолете, то ли ее сорвало при падении. Он внимательно оглядел землю вокруг, потом осмотрел ель.

Ладно. Шагать хоть куда. Главное, отыскать воду.

И Арсений встал, ступил шаг, другой. Выломал посох из сухой орешины. Пошел, оглянулся на ель. Высоко, будто чей-то балахон, парашют. Надо бы его стащить… Да зачем? Пусть болтается. Все равно никуда не годен, весь изодран.

Он пошел по мягкой лесной подстилке, но тут же снова остановился, обернулся к ели, поднял голову. А если в этот район уже устремился немец? Ведь партизанский край – это еще не освобожденная прочно земля. Немец предпочитает сюда не соваться, но в любой момент может и заявиться.

И что же, обратно лезть на эту сказочно гигантскую башню?

Арсений оставил эту мысль и побрел дальше, помогая себе посохом. Было тепло. Пахло хвоей, прелой землей. Зудели комары.

Он думал о «Зеленом сердце» и о том, что на его месте не пощадил бы парашютиста после расстрела Левона Паатяна. Как быстро тут все меняется. Ну да, сколько людей, столько и правил, поступков. Единый подход ко всему выработать трудно.

Но… «Зеленое сердце» уже не прав, переступив первым чужую границу. Он уже за гранью привычного.

И это исключение из правил. А правило у них одно: беспощадно истреблять противника.

Такое же правило и у нас.

…Арсений не успел далеко уйти от ели, как услышал позади голоса. Он остановился и сразу достал пистолет. Затаил дыхание, глядя вверх и сдвинув на затылок кожаный потный шлемофон. Говорили по-русски. Кто-то увидел его парашют.

– Вон… висит!..

– А летун?..

– Где-то…

Арсений раздумывал, что предпринять. И решил. Пошел назад. Первым увидел троих в защитного цвета одежде. У одного на груди висел немецкий автомат, у другого – ППШ. А у третьего за плечом винтовка. Они стояли, задрав головы, и глядели на парашют. У одного на голове была фуражка, второй был простоволос, третий в пилотке. Но форма, кажется, была военной, хотя и разнородной.

Арсений набрал воздуху в легкие и громко сказал:

– Я здесь!

Все сразу обернулись, один сорвал винтовку с плеча, двое наставили на Арсения автоматы.

– Это я – летчик, – сказал Арсений, выходя на прогалину.

– Руки! – крикнул один.

Арсений с недоумением посмотрел на него, но руки поднял. Все трое медленно подходили, зорко оглядывая и его, и деревья вокруг. Чувствовалось, что эти люди привыкли никому и ничему не верить. Среди них выделялся высокий мужик в пилотке на спутанных рыжеватых курчавых густых волосах, с крупным лицом в оспинах, с большим носом и светлыми серыми глазами. На его высокой сильной шее был повязан платок. Арсений уже пожалел, глядя на него, что опрометчиво окликнул этих людей. Мужик этот не был похож на русского. «Влип».

Но заговорил он все же по-русски.

– Исай, пистолет изыми, – приказал он.

И один из них подступил к Арсению и взялся за кобуру. Но та не открывалась, и Арсений опустил руку, чтобы ему помочь, но высокий в пилотке гаркнул, и этот простоволосый парень отскочил и направил дуло автомата в грудь.

– А ну, гад! – крикнул он.

Арсений снова поднял руку.

– Я офицер, – сказал он. – Старший лейтенант.

– Это мы еще узнаем, какой ты старший лейтенант, – ответил тот, снова подходя и протягивая руку к кобуре. – Не дергаться.

Наконец он смог расстегнуть кобуру и вынул пистолет, сунул его в карман галифе. Некоторое время все молчали и разглядывали друг друга.

– Один? – спросил мужик в пилотке.

– Как видите.

– Видеть можно одно, а знать другое. Отвечай.

– Один, – сказал Арсений.

– Имя, фамилия?

– Старший лейтенант Арсений Жарковский.

– Откуда?

Арсений пытливо смотрел на этих людей.

– Вопрос ясен?

– Я хотел бы знать, кому отвечаю.

Трое переглянулись.

– Тут дело такое, – проговорил высокий. – Вопросы задаем мы. И не отвечает нам только одна категория людей – мертвая.

Ясный пронзительный взгляд этого кучерявого человека в пилотке не оставлял сомнений, что именно так все тут и устроено. Но Арсений набычился.

– Отвечать буду вашему командиру, если таковой имеется, – твердо сказал он.

– Чиво-о? – тут же протянул простоволосый Исай. – Ну-ка, ну-ка… – Он передернул затвор.

– Оставь, Исай, – сказал высокий в пилотке.

Он кашлянул в крупный кулак с выступающими круглыми костяшками и представился:

– Лады, начальник штаба отряда «Лесничий» капитан Гвоздивцев.

Арсений пытливо и недоверчиво смотрел на него. Но в спокойствии этого человека было что-то правдивое и убедительное. И тогда он начал отвечать, впрочем, по возможности обтекаемо, на все вопросы. Его внимательно слушали.

– Документы? – спросил капитан.

– Не берем с собой ни документов, ни наград.

– Такое было только в Испании, – проговорил капитан. – Здесь-то чего скрываться?

Арсений молчал. Он знал, что в других полках это было плохой приметой. А у них, наоборот, летишь как бы заново, без прошлого, как младенец. Имя и награды надо в каждом полете добыть.

– Руки-то опустить можно? – спросил Арсений.

Высокий сделал жест, и все тот же простоволосый парень пошарил по его карманам, похлопал по груди, спине, потом по бедрам, и тут Арсений сморщился и тихо зарычал.

– Что, что? – спросил парень, сразу взявшись за автомат.

– Ранен? – спросил третий.

– На сук напоролся, – ответил Арсений.

Парень просмеялся.

– А ты хотел на елку влезть и жопу не ободрать? – спросил весело тот, третий, в фуражке.

– Я повредил ногу, – сказал Арсений.

– Из одного мяса, – откликнулся тот, сплевывая.

– Опускай руки, – велел капитан. – Пошли.

Арсений облизнул сухие губы. Но просить воду не стал.

– Стойте! – остановил всех парень Исай и указал на парашют. – Надо же забрать.

– Правильно, нечего указывать место приземления, – отозвался высокий.

– Да главное, Нинушка же давно просила чего-нибудь на бинты!

Исай и полез за парашютом и, повозившись некоторое время, сбросил его вниз.

53

Они шли через настоящие дебри. Арсений прихрамывал. Длинноногий капитан широко вышагивал, легко переступая через стволы поваленных деревьев, перепрыгивая ямины. И часто останавливался, поджидая остальных. Двое партизан шли чуть позади Арсения.

Как назло нигде не было видно ни ручейка, ни речки, ни озерка. Арсений уже с трудом дышал и сглатывал, так распух язык.

Вдруг впереди как будто кто-то зафыркал. Капитан уже отвязывал лошадь в яблоках, выводил ее из-под дерева. Еще там стояли две пегие лошадки. Значит, сюда эти люди доехали на них. Да, да, а то, как бы так быстро они добрались до места падения летчика. Не падения, а десантирования. Откуда-то из своего укрытия они наблюдали за воздушным боем. Дальше уже был непролазный лес, и им пришлось оставить лошадей. Все это Арсений сразу понял, глядя, как они выводят своих лошадок, оглаживая их по бокам, по шеям и мордам.

Но взгляд его то и дело возвращался к лошади в яблоках. Где-то он уже видел такую…

Капитан Гвоздивцев перехватил его взгляд.

– Вы гарцуете там, мы здесь, – с усмешкой проговорил он, возводя глаза к моросящему небу и снова устремляя взгляд на Арсения.

Партизаны уставились на Арсения, и ему показалось, что они сейчас с удовольствием избавятся от него, чтобы самим спокойно уехать верхом. Двое перевели глаза на капитана.

– Исай, тебе придется пройтись и дальше, – сказал Гвоздивцев.

Простоволосый парень хмуро кивнул и бросил недовольный взгляд на летчика.

– Помогите ему, – приказал капитан.

И двое подсадили Арсения, при этом Исай задел набрякшие повязки на ноге. Арсений сжал зубы и не издал ни звука. Третий тоже сел на лошадь. Потом и Гвоздивцев. Его лошадь в яблоках тихо заржала.

– Ну, ну, Варяжка, – проговорил капитан, оглаживая ее.

Арсений тупо смотрел на него и на лошадь. И дальше ехал как во сне. Его лошадь вел тот парень Исай.

Уже было сумеречно. Под копытами лошадей угадывалась тропа, потом началась лесная дорога, с нее снова свернули на едва заметную тропу, обогнули березняк, молодой, но совершенно непроходимый, так часто там росли березки, сплетаясь друг с другом. Дальше тропинка уходила вниз, и вскоре они оказались на краю болота с чахлыми деревцами. Здесь все спешились и пошли уже прямо по болоту. Под ногами чавкала трясина. Но под слоем грязи нащупывались твердые стволы деревьев. Пахло багульником болотным, травой, цветами. В воздухе колыхались звенящие облака комарья. Через некоторое время тропа повернула вправо, за строй как будто обглоданных костей – так иссушило болото рощу каких-то деревьев, породу коих уже и нельзя было различить, и впереди показался сосновый остров. Пахнуло дымком. Лошади зафырчали, зачавкали копытами бодрее. Из густого молодого сосняка навстречу вышла девушка с винтовкой, в темном платке, в накинутой солдатской плащ-палатке.

– Вернулись, – сказала она, во все глаза глядя на летчика. – Нашли.

– Нашли, Тоня – ответил капитан.

– По виду наш, – проговорила она.

– Это мы еще выясним, чей он, – буркнул Исай.

– Проверим, – согласился капитан.

«Черт возьми, еще не уяснили, что ли», – подумал Арсений, глядя исподлобья, точнее сказать – из-под рубца, – на часового.

Они пошли дальше среди густых сосенок, потом уже и по настоящему бору. Арсений заметил замаскированную пушку. Между сосновыми стволами замелькали фигурки людей. Несколько партизан направились к ним. Послышались голоса. Арсений увидел загорелые лица. Эти люди были в полугражданской, полувоенной одежде. На ком пилотка, на ком кепка. На одном даже была бескозырка. Они спрашивали о летчике, о том, где его схватили. Арсений увидел хорошо устроенные входы в землянки.

– Морду-то ему разнесло…

– Кто приложился?

– На фашиста не похож.

– Надо поковырять, может, он внутри фашист.

– Поковыряем.

Они подошли к землянке, возле которой стоял часовой, паренек лет шестнадцати в пиджаке, галифе, в большой кепке, с винтовкой, к которой был пристегнут штык.

– Командир у себя? – спросил капитан.

– Никак нет, – ответил часовой, мотая головой.

– Петро Викентьевич! – раздался густой бас. – Прибыли?

Все повернули головы. Среди сосен неспешно шел плечистый человек в странном кителе, с кортиком на ремне, в фуражке, в галифе и сапогах. На грудь падала литая борода.

Арсений глядел на него уже без удивления.

Гвоздивцев козырнул.

– Товарищ командир, задание выполнили.

Бородач, тяжело ступая, приблизился и тоже приложил руку к козырьку своей фуражки с кокардой в виде серпа и молота на дубовом листе. Он воззрился на Арсения.

«Узнает или не узнает?» – думал тот.

– Летчик, – проговорил бородач. – Что ж, германец оказался проворнее? – Он кивнул на землянку. – Входите.

Они вошли в землянку, довольно просторную, с печкой, нарами, широким столом, колодами, заменявшими табуретки. Гвоздивцев зажег лампу.

– Садитесь, – предложил бородач и сам сел в широкое затейливое кресло из коряги, не спеша достал кисет, трубочку, набил ее.

– Прокоп Савельевич, – проговорил Гвоздивцев, – угощусь?

– Угум, – отозвался тот, пододвигая ему кисет.

Гвоздивцев откуда-то достал обрывок газеты, ловко свернул цигарку.

– Ну, – сказал Прокоп Савельевич, оборачиваясь к Арсению и попыхивая трубочкой. – Рассказывайте всё, как оно есть, без утайки.

– Дайте пить, – проговорил Арсений.

– А вон, в кадушке.

Арсений шагнул в угол и действительно разглядел деревянную кадушку с черпаком, зачерпнул.

– Стой! – окликнул его Гвоздивцев, вставая и подавая кружку. – Ни тиф, ни дизентерия нам тут не нужны.

И Арсений начал пить. Вода припахивала дымком и болотом, но была самой вкусной на свете. Он осушил одну кружку, потом другую.

– Не лопнуть бы, – пробормотал Гвоздивцев, смоля цигарку.

Арсений, отдуваясь, отошел от кадушки.

– Разрешите сесть, – сказал он.

Прокоп Савельевич поднял брови, огладил литую бороду.

– У него рана, – сказал Гвоздивцев. – Нарвался на сук, когда приземлялся…

Прокоп Савельевич кивнул.

– Садись.

Арсений сел, безвольно опустил плечи. Потом взглянул исподлобья на Прокопа Савельевича.

– Вы меня не узнаете?

Гвоздивцев и Прокоп Савельевич уставились на него сквозь дым крепкого самосада.

– Год назад на Гобзе мы стояли с друзьями в походе…

Прокоп Савельевич шевелил густыми бровями, смотрел внимательно.

– Погоди… Припоминаю, – молвил он, вынув трубку изо рта и направив дымящийся влажный чубук на Арсения. – Два парня с девахой были?

Арсений закивал с кривой улыбкой:

– Да, да…

– Так ты… который?

– Я внук Дюрги.

– Ба! Дюрги из Каспли?! – воскликнул Прокоп Савельевич. – Это ты? Тот парень?.. Дай-ка посмотреть… Ну и ну. Год назад? А по тебе, если судить, так уж годков… этак десять тому назад. А? Посмотри, Петро, – пригласил он Гвоздивцева, хотя тот и так смотрел с любопытством. – Прошлым летом я ехал от лесника Матвея Прасолова. И у них там, у ребят этих, палаточка на речке стояла. Девчонка такая пригожая, с теплыми глазами, что-то готовила… Где-то сейчас она… А он – внук одного коневода, ну не коневода, а знатока и ценителя. Варяжка-то от его жеребца, от хуторянина и хорошего крестьянина Дюрги, ну а по нынешним временам – кулака. Бежавшего однажды со своей старухой в Эстляндию, страну хуторов… И я ему даже в этом помогал. Да-а, – молвил он, снова оглаживая свою огромную бороду и хитровато поглядывая на Арсения, которому, конечно, все эти подробности слышать сейчас было крайне неприятно. – А внук-то – высоко взлетел. Вот бы подивился дед Дюрга. Да ты… как тебя величать?

– Старший лейтенант Жарковский, Арсений Жарковский.

– Да, товарищ старший лейтенант, ты можешь не сомневаться насчет моего начальника штаба. Петр Викентьевич и сам немало вынес и пережил. Как и все мы тут… Где же ты служишь? Как сюда залетел? Рассказывай.

– Кури́те, старший лейтенант, – предложил тут же Гвоздивцев.

Арсений посмотрел на него, похлопал себя по карманам. Но папирос не было, видно, забыл. Хорошая примета. Гвоздивцев взглядом спросил у Прокопа Савельевича дозволения снова угоститься его табачком, и тот дозволил, кивнув. И Гвоздивцев оторвал полоску газеты и, насыпав на нее самосада, придвинул к краю стола.

– Мастери сам, старший лейтенант.

И Арсений взялся вертеть цигарку. Не очень-то получалось.

Прокоп Савельевич и Гвоздивцев посмеивались, глядя на его старания.

– А пехота к этому делу привычная, – проговорил Гвоздивцев.

Наконец цигарка была готова, и Гвоздивцев поднес ему керосинку. Арсений прикурил, затянулся глубоко – и выпустил дым с блаженством.

Затягиваясь, он рассказывал о последнем бое, о задании, потом и о своей службе…

– Понятно, понятно, – проговорил раздумчиво Прокоп Савельевич. – Сейчас надо пойти к нашей медицине, к сестричке Нинушке. В наш госпиталь. Пусть обработает, перевяжет. Потом ужин. А разместишься ты…

– Пусть у меня квартирует, – сказал Гвоздивцев.

На том и порешили.

Рыжая бледная Нинушка в веснушках, медсестра лет пятнадцати-шестнадцати, осмотрела рану и перевязала чистыми тряпками, подложив вместо ваты мох. Больше никаких лекарств у нее и не было.

– А мы привезли вам медикаменты, – заметил Арсений, наблюдая за ловкими движениями тоненькой девчушки.

Она быстро взглянула него снизу.

– Кому это?

– Ну, партизанскому отряду Бати. В Корево, – уточнил Арсений.

– А-а, – отозвалась девушка-подросток. – Наш-то батя – Лесничий.

– Хм… Так это не одно и то же?

Девчушка покрутила головой.

– Не-а. Хоть их и путают, бывает. Обои с бородишшами. Мы сами по себе. А вы летчик?.. Здорово там, в небе? Чисто?.. Да страх какой. Бабахнуться об елку. Дайте я вам иголки выну.

– Не надо, я сам.

– Вы, товарищ летчик, не спорьте. У меня пинцет имеется.

И она достала из сумки с красным крестом устрашающего вида пинцет и, склонив над Арсением свое бледное лицо, усыпанное веснушками, начала им вытаскивать иголки. Арсений невольно дернулся.

– Чиво вы? Больно? – удивилась девчушка.

– Да ерунда, это я так. Нечаянно.

– Конечно, ерунда, – говорила девчушка, дыша на него тепло и чисто. – Вот пять дней назад ногу пилили Маркову… Это было больно.

– Кто пилил?

– Как кто? Я и пилила, – откликнулась девчушка. – Исай притащил ножовку, продезинфицировали на огне, дали Маркову самогона, и всё. Все забоялися пилить, говорят, раз ты хирург, то и пили. Ну какой я хирург? Год отучиться успела на медсестру…

– В Смоленске?

– Угу.

– Моя одна знакомая тоже училась… Из Каспли.

– Я из Слободы.

– …И где сейчас этот Марков? – спросил Арсений.

– А его отнесли как раз в Корево, там все ж таки госпиталь. И самолет должен был забрать на Большую землю.

– Мы с товарищем Самоедовым и сопровождали этот самолет, – сказал Арсений.

– Правда?.. Как же вы так… дали себя подстрелить?

Арсений пожал плечами. Что он мог ответить?

В сумерках уже плыл запах съестного. Но Арсений, доковыляв до землянки Гвоздивцева, едва прилег на указанные нары слева от входа, так сразу и исчез для себя и для всего мира.

– …добудиться не мог, пришлось всю кашу самому оприходовать…

Арсений бессмысленно озирался, морщил разламывающееся лицо, не понимая ничего.

– …говорю, хватить уже дрыхнуть, товарищ летчик, завтрак поспел, вставай, иди мыться.

И Арсений наконец разобрал при свете керосинки лицо кучерявого человека в пилотке. Начальник штаба. Какого штаба?.. При отряде… Лесничего.

Умывшись на улице из рукомойника, прибитого к сосне, Арсений вернулся в землянку. На столе стояли два котелка, один с чаем, другой с кашей. Возле них – горсть сухарей.

– Вот и все партизанские разносолы, – проговорил Гвоздивцев, усаживаясь за стол из еловых плах, снимая пилотку и пытаясь причесать курчавые волосы. – А небось, и в этих краях устраивалась база. И не одна. С боезапасом, тушенкой, медикаментами, всем необходимым… – Он достал фляжку и плеснул пахучей жидкости в кружки. – Давай, старший лейтенант, за благополучное приземление.

Чокнулись и выпили. Это был ядреный самогон. Арсений, закусывая пшеничной кашей, почувствовал, как парашютом воспаряет голова.

– Какие базы? – спросил он с трудом.

– Базы… Такие. Ну ты как, ничего сам по себе? Pez volador?[19]

– Мм… да-а, – выдохнул Арсений.

– Ну и está bien[20], как говорится.

– А?

– Лады. Накати еще.

И Гвоздивцев налил ему, а себе не стал. Арсений выпил.

– Не авиационный спирт, конечно, – проговорил Гвоздивцев. – Но тоже хорошая штука, огненно-жизненная, а?

Арсений с улыбкой кивнул.

– Не дураки же были и раньше, без ста граммов как Суворов перелез бы через Альпы? – спрашивал Гвоздивцев, азартно работая ложкой, ломая сухари крупными зубами. – Согласен? Pez volador?

– Согласен, – проговорил Арсений. – Только хочу уточнить один момент… Что за пец такой?

– Pez volador? – переспросил Гвоздивцев и рассмеялся. – Да рыба летучая.

– Рыба? Летучая? – спрашивал Арсений, глядя заплывшими глазами на капитана.

– Твой парашют на елке висел, как кальмар. Ну а ты был как pez volador.

Арсений усмехнулся.

– Занятно… Это на каком же языке?

– Испанском.

– Занятно… Только я летчик, а не рыба. Прошу это учесть.

Гвоздивцев вздернул свой внушительный нос и воззрился свысока на Арсения. Посмотрел-посмотрел и с улыбкой ответил:

– Учел.

– А испанский… что, изучали? – спрашивал Арсений, чувствуя электрические удары под языком.

Ему уже хотелось говорить. И в землянке было чертовски уютно.

– Ну не то что изучал прямо-таки. А так, хватал на лету.

– В Испании? – догадался Арсений.

– Ну.

– Хотел и я туда, – признался Арсений, грызя сухарь. – Да не успел.

– Ну как же? Здесь все продолжается, – возразил Гвоздивцев. – Все то же самое, по сути. То же самое. Тот же коленкор, как говорится. Там – пучки стрел, которые у немцев заворачиваются в свастику, и прочие черепа, тут – звезды и флаг красный-желтый-пурпурный. Уже и в Испании коалиции определились. В интербригадах были американцы, англичане и французы. Какие еще могли быть сомнения? Фашист – враг, испанский ли, итальянский или немецкий… – Гвоздивцев сломал сухарь большими сильными пальцами. – Нет, водили сами себя за нос. За ус. И вот итог.

– Вы кем там воевали?

– У Рудольфа, – отвечал Гвоздивцев, наливая из котелка чая, пахнущего смородиной. – Рудольф… – повторил он, запуская пальцы в спутанные волосы. – Не слышно было про такого среди летунов?.. Нет?.. Как обычно, страна не знает своих героев. Это Илья Григорьевич Старинов. Великий теоретик и практик подрывов и диверсий. Короче, партизан с большой буквы. Пускает поезда под откос, ломает мосты и хребты генералам. Генералов Георга фон Брауна и Бейнекера в Харькове вознес с потрохами. Адольф Людоедыч за голову Старинова обещает двести тысяч рейхсмарок. А он, слышно, уже действует в наших краях, от Ржева тянет противопехотные и противотанковые полосы. Командует инженерной бригадой в четыре тысячи светлых голов и умелых рук. А самая светлая – у него, Старинова Ильи Григорьевича, ну, а в Испании Рудольфа… Там-то мы подсыпали орехов франкистам, под Сарагосой, Барселоной… Мост в Гранаде преломили, как французскую булку, итальяшек пустили под откос… Э-э, да чего только не было… А не было одного: понимания здесь.

Арсений перестал есть и ждал продолжения. Гвоздивцев громко сербал чай. Взглянул на старшего лейтенанта, усмехнулся:

– Вижу, и у вас, товарищ старший лейтенант, его не очень много. Вы кушайте. Набирайтесь сил.

Арсений снова взялся за кашу.

– А истина проста, как этот сухарь, – продолжил капитан, постучав сухарем о стол. – Не друг нам немец, со времен Невского не друг. Испания это только подтвердила. Началось там у них еще с тридцать шестого. Пять лет у нас было впереди. Можно было подготовить фельдфебелю теплую встречу. Ну и готовились…

Гвоздивцев устремил ясные глаза на охмеленного летчика с распухшим лицом.

– Как? – спросил Арсений, силясь выглядеть строгим и трезвым.

Гвоздивцев, видимо, колебался, говорить или нет… Махнул рукой.

– А ты сам посоображай, – нехотя ответил он, отставляя пустую кружку, встал, надевая пилотку, и направился к выходу. – Está bien. Пойду пошукаю табачку.

И он вышел.

Арсений доел кашу, чисто все выскреб. Потом пил чай, чувствуя, что снова хмелеет от запаха смородинного листа. Осторожно утирал пот с горящего лба. Думал нечаянно: «Будто терновый венец носил…»

54

Днем он сидел на улице, вдыхая сосновый воздух, слушая птиц и наблюдая за странной неторопливой жизнью партизан, иногда переговариваясь с кем-нибудь. Среди взрослых здесь было много подростков. Всего в отряде «Лесничий», по прикидкам Арсения, было около двадцати пяти человек. Обитали они в землянках на своеобразном острове, поросшем сосновым бором. Со всех сторон простирались болотные топи. И поэтому на улице приходилось то и дело махать руками, пришлепывать по щеке, шее. Тучи комаров вились. И дымокуров не разведешь. Сосны надежно укрывали местоположение отряда. Да и землянки, присыпанные прошлогодней хвоей, и вблизи-то не разглядеть. Кухню тоже врыли глубоко в землю. В лагере было три лошади. От комарья они спасались в своей конюшне – землянке, глубокой и длинной, вырытой специально для них. Рано утром лошадей уводили по болотным тропам на лесные лужайки, чтобы они паслись. Были здесь и две козы с длинношерстным серым козлом и пегая корова с обломанным рогом и длинным шрамом на спине. Почти колхоз…

По краям этого селения землянок тянулись окопы. Здесь можно было держать оборону против пехоты, которой пришлось бы идти по болотным зеленым полянам. Но хуже, если налетят «юнкерсы». Зениток в отряде не было. Одна сорокапятка. Но разве танк или бронемашина, самоходка сунутся в эти трясины? Об этом Арсений спросил у одноглазого пожилого артиллериста. То, что это артиллерист, он понял по скрещенным пушками на черных петлицах выцветшей гимнастерки. Лицо этого старшины было изрыто оспинами. Бесцветные усы аккуратно подрезаны над губой. Старшина сам остановился возле Арсения, сидевшего на пеньке у разлапистой сосны. Спросил, кивая на разорванную окровавленную штанину, чем шарахнуло. Арсений отвечал, что распорол ногу во время приземления на елку. Скуластый старшина пустил улыбку в усы.

– А дырку для-ради вентиляции оставили?

Голос у него был бархатно-прокуренный, и старшина гундосил к тому же. На месте левого глаза была стянутая неровно кожа. А правый цепко охватывал все жадно и быстро, словно спеша успеть насмотреться и все увидеть.

Арсений пожал плечами и ответил, что зашить нечем.

– Эх, небесная канцелярия, – молвил старшина, доставая нитки с иголкой. – Нате вот.

И наблюдая, как летчик разматывает нитку, вдевает ее в иголку, старшина доставал кисет, вертел цигарку и закуривал. Предложил и Арсению, но тот ответил, что пока не до табаку, надо шить. И он сидел и прилежно зашивал штанину. Ну и спрашивал о том о сём. Старшина в свою очередь тоже интересовался обстоятельствами вчерашнего боя. Потом Арсений и спросил о пушке, мол, какой толк с нее?

– То есть это как? – не понял старшина, щуря въедливый темный глаз.

Арсений сказал про танки на болоте. Старшина поправил пилотку и усмехнулся:

– Так она же, мил-человек с небесной канцелярии, имеет и противопехотный характер, а не токмо бронебойный. Можно угостить фрица осколочной гранатой и картечью, а то как же? Более ста осколков с убойной силой при разлете по фронту ажно на пятнадцать метров, а в глубину – на десять. А у картечи и того больше – шестьдесят метров по фронту на ширину, а в сердцевину достанет до всех четырехсот. Поди, мало? Хе-хе… Пусть сунутся. Мурашкин примет честь по чести.

Мимо шла повариха Антонина, глянула, поздоровалась и тут же спросила:

– Зачем же вы на себе шьете?

Арсений и старшина Мурашкин посмотрели на нее, невысокую, плотную, лобастую, с тугими щеками, в платке, малиновой кофте и темных широких штанах с подтяжками.

– А… как же? – не понял Арсений.

Старшина махнул рукой.

– Ай, начинаются бабьи приметы. Мне моя Агашка, ну то исть Аграфена Ивановна, тоже, бывало, скажет, память пришьешь или чего там?

– На живую на себе не шьют, – упрямо сказала повариха.

Арсений что-то припоминал такое и из своего детства, мама Фофочка тоже так говорила, и бабка Устинья… Да уже забыл.

– А то что же? – спросил он.

– Ничего, – ответила та, сине глядя исподлобья. – А в нужный момент и забудете, что и как делать.

Старшина Мурашкин снова отмахнулся. Но Арсений покачал головой, хмыкнул, подумав, что не хотел бы он забыть что-нибудь в воздушном бою.

– Чиво ж ему теперь? Портки сымать? Комарью на поживу? – насмешливо спрашивал старшина.

– Дайте нитку, – попросила она и, оторвав кусочек, поднесла его к губам Арсения. – Зажмите в зубах, так и сидите уж, шейте.

Старшина рассмеялся. Повариха пошла дальше, качая широкими бедрами. А Арсений сидел, закусив нитку, и шил.

– Верно комиссары говорят, баба – источник суеверства опаснее церквы, – проговорил старшина и пошел прочь.

Арсений хотел спросить про иголку, но так и промолчал.

Когда он уже заканчивал, появилась медсестра Нинушка.

– Как ваша нога, товарищ старший лейтенант? – спросила она.

Только тут Арсений увидел, какие зеленые у нее глаза.

Он не отвечал, полагая, что она хорошо видит кусочек нитки в его зубах и понимает, что, пока он шьет, ни слова не скажет. Девчушка кашлянула.

– Товарищ старший лейтенант? – спросила она чуть громче.

Арсений торопливо дошивал штанину и помалкивал. Девчушка топталась в больших кирзовых сапогах, черной юбке, мешковатой гимнастерке и платке. Она оглянулась по сторонам.

– Товарищ…

Арсений взглянул на нее умоляюще. Девчушка попятилась, хмыкая и удивленно взирая на него.

Арсений оторвал нитку, завязал узелок. И выдохнул:

– Всё. – Он посмотрел на шов, потом на Нинушку. – Здравствуйте, товарищ медсестра. Извините, пекусь о будущих боях. Память мне пригодится.

Нинушка, ничего не понимая, смотрела на него.

– Простите, вы не отнесете старшине Мурашкину инструмент? – спросил он, показывая иголку.

Девчушка молча взяла иголку, коснувшись прохладными пальцами его больших горячих пальцев.

– С ногой у меня порядок, – сказал он. – Мох прямо как вата. Здорово вы это придумали.

– Это Прокоп Савельевич, – ответила она. – Он тут внедряет целую лесную науку по использованию трав, ягод. Лес – лучший медпункт.

– Да, воздух тут явно целебный, – согласился Арсений. – Хотя и болото рядом. А все хотел спросить, далеко до… Корева?

– До Корева? – Девчушка возвела к небу зеленые глаза, провела рукой по веснушчатому лицу. – Ну не знаю… Где-то… около… Если пёхом… то… Верхами-то быстрее… – Но вдруг она подозрительно сощурила зеленые глаза и спросила: – А что вы хотели в Кореве?

– Так. Давно собирался побывать там. Не совсем там, а поблизости от того, то есть в Вержавске. Ты не слышала?

– Вержа-а-вск? – протянула девчушка. – Какая это деревня? Где?

– Это не деревня, товарищ медсестра, – начал пояснять Арсений. – Город. Древний город Вержавск…

В это время к ним подошли Гвоздивцев и сам Лесничий. Нинушка обернулась к ним и спросила, слышали они когда-нибудь про город Вержавск? Лесничий и его начальник штаба отрицательно покачали головами. Хотя ведь в тот далекий вечер на Гобзе Арсений и Аня рассказали Прокопу Савельевичу, куда они путь держат. Но то ли он подзабыл, то ли не подавал виду, только оглаживал литую бороду, посматривая на летчика из-под седых бровей. И Арсению пришлось всем им рассказать коротко про Вержавск. Незаметно к ним подошли еще люди.

Арсений, заканчивая, окинул всех собравшихся взором и смущенно потер переносицу.

– Целую лекцию вот прочитал, – сказал он. – Но куда мне до шкраба Евграфа Васильевича Изуметнова!..

– Это кто такой? – спросил Лесничий.

– Шкраб, наш касплянский учитель. Он там воевал в Гражданскую, был ранен. Так он мог часами про Вержавск рассказывать. Хотя, по сути, и рассказывать-то нечего. Мало сведений осталось. Он нам давал задание нарисовать этот город, как мы его представляем. Ну и мы, высунув языки, старались, малевали, кто что. Кто терема, кто церкви, кто даже дворцы, а я – воздушный шар над теремами да хатами и королем.

Партизаны засмеялись.

– Каким королем? – спросил кто-то.

– Людовиком Шестнадцатым.

– Это французской Шашнадцатый?

– Да.

Все еще громче засмеялись.

– Откуда он тут взялся?

Арсений кашлянул в кулак.

– Это я его туда перенес.

– Зачем?

– Ну… тут такое дело. Первый полет на воздушном шаре состоялся во Франции. Это был шар братьев Монгольфье. И воздушный шар пролетел над головой тогдашнего короля.

– В каком это году?

– В одна тысяча семьсот восемьдесят третьем. И в корзине там сидели…

– Братья, – подсказал кто-то.

– Не-э-т, – возразил Арсений, качая головой. – Утка да петух с курицей.

Все уже захохотали.

– Ну, теперь там Коляда Никифор королем, – проговорил Лесничий, посасывая свою давно потухшую трубочку.

– Да! Неспроста, выходит, принял решение этой весной перенести штаб из Слободы в Корево, – сказал Гвоздивцев.

– Где ж сейчас этот шкраб ваш? – поинтересовался Лесничий.

Арсений нахмурился.

– Да кто его знает…

– Место там, конечно, ладное, – говорил Лесничий раздумчиво, – озера, речка поблизости, леса густые… Но до Демидова не так уж и далече. На нашем-то острове получше.

– Получше прятаться? – спросил Арсений.

Лесничий смотрел на него прямо.

– Наша тактика проста, – сказал Гвоздивцев, – удар и маневр в лесах.

– Как у тех скифов, – проговорил, не вынимая трубочки изо рта, Лесничий.

– Скифы в степях обитали, – возразил Арсений.

– Для них степь была как для нас лес, – ответил Прокоп Савельевич. – Налетят на своих резвых лошадках, напустят стрел, да и пырх! Ушли, растворились. Так они и били персиянское войско, пока то не поворотило восвояси. Воины Дария к такому не обвыкли. Им давай сражение. Считай, скифы были первыми партизанами. Немцу это не по нутру, как и Дарию. Или Наполеону. Ведь они нас считают за разбойников.

– Хотя в начале этого века в Гааге собрались мировые державы и порешили, что есть регулярные части, а есть иррегулярные, то есть добровольческие, ополченческие, – сказал Гвоздивцев. – Мы – ополченцы. А то, что приходится прятать оружие, знаки различия…

– Хитрость на войне никто не отменял, – подал голос одноглазый артиллерист Мурашкин.

– Верно, товарищ старшина, – одобрил Гвоздивцев.

– Да и кто величает нас разбойниками? – спросил Прокоп Савельевич. – Что германец вытворяет в деревнях?

Тут послышались голоса:

– Грабитель!

– Насильник!

– Зараза, мать его так.

– И мы будем хитрить и бить по-всякому германца, покуда не выдворим этого волка из овчарни, – спокойно сказал Лесничий.

– В нашей Конституции ясно записано: защита Отечества есть священный долг каждого, – напомнил Гвоздивцев.

– Это и без всяких конституций понятно, – отозвался Лесничий. – Таково право от рождения. Бить врага, ступившего хотя бы на клочок твоей земли. Ходи, германец, по своему фатерланду.

Люди согласно загудели.

Позже в землянке Гвоздивцев рассказывал Арсению о партизанских делах. Люди Лесничего выходили на подрывы мостов, поджоги управ, казни пособников. И действовали сами по себе, никому не подчиняясь, ни Коляде по прозванию Батя, ни Попову, смоленскому секретарю, пытавшемуся руководить партизанами из Москвы, ни Особой группе при наркоме внутренних дел, ни, наконец, созданному ЦШПД – Центральному штабу партизанского движения.

Рассказывал о лжепартизанах, то бишь – провокаторах. Они лютовали в деревнях, настраивая тем самым местных жителей против партизан, пытались устанавливать связи с настоящими партизанами. Это были хорошо обученные диверсанты. А наши кадры, смыслившие в партизанской войне, были выкошены… Последние базы, устроенные Стариновым и другими дальновидными командирами и учителями партизанской войны… – они были по всей стране. Все тридцатые годы создавались. Готовились кадры подрывников, диверсантов на случай войны. Закладка тайников была повсеместной… Сотни тонн провианта, оружия, боеприпасов, взрывчатки. И что? Все ликвидировали аккурат перед войной. А кадры… кадры партизанские и не знали, куда девать…

– Куда… куда… – Гвоздивцев, лежавший на нарах, сжимал и разжимал под головой свои большие кулаки. – Туда, куда Макар телят не гонял. – Он повернул голову к Арсению, сидевшему на своих нарах. – Там и твой шкраб?

Арсений удивленно хмыкнул. Как он догадался?

Гвоздивцев усмехнулся.

– На то я и начальник штаба, и бывший диверсант Старинова. Даже не спрашиваю за что. – Он помолчал. – А нас, партизан Старинова, уцелевших в этом обмолоте, и отправили в Испанию. Но мы и там выжили… Не все, но кто-то выжил и вернулся. Тут-то снова за нас взялись. Уже как за шпионов завербованных… Иногда и подумаешь ненароком, что если б не война… Но! – воскликнул он, вскидывая палец к низкому бревенчатому потолку. – Так и до пословицы «Кому война, а кому мать родна» докатиться можно. Война, которую затеял Адольф Людоедыч, людоедская и есть. Он против человечества бунтует, как будто смастерили его не во чреве фрау, а в каком-то другом месте. И сколько еще его подмастерья эти наломают костей, никто не ведает. Надо позвонки-то ему того… – проговорил он и, вынув руку из-под головы, как бы зажал в кулачище шею да и провернул кулак.

Рана на ноге хорошо заживала. Нинушка меняла мох, повязки. Скоро уже и мох не надо было подкладывать. Арсений заводил разговор о своем возвращении в полк с Гвоздивцевым, с Прокопом Савельевичем, но те отвечали, что путь неблизкий, и предлагали ему оставаться в отряде да и служить.

Арсений видел, как отправлялись на задания партизаны, по нескольку человек. Возвращение одной группы он тоже увидел. Пришли они поздно вечером, с осунувшимися лицами и какими-то задичалыми глазами. Одного партизана принесли на плащ-палатке, натянутой на две жерди. Лицо его было белым. Глаза огромно чернели. Он был ранен в живот. Его сразу отнесли в землянку Нинушки.

Утром похоронили.

И тут произошло неожиданное. Один из партизан, невзрачный, с жидко обросшим унылым лицом, утиным носом, сивенький вдруг надел черную шапочку с крестом и на шею повесил цепь с крестом и над вырытой на краю бора – уже не первой – могилой прочитал молитву. И все слушали ее, а одноглазый артиллерист Мурашкин и подпевал вместе с поварихой и еще одной бабой, Кузьминичной, уже пожилой, тоже стряпавшей на отряд и занимавшейся стиркой. Некоторые партизаны, стоявшие с непокрытой головой, крестились. Крестился и Прокоп Савельевич.

Последнее слово произнес Гвоздивцев. Он сказал, что Хрисанф Акимович Борисенков был отважным солдатом лесного ополчения, верным другом и защитником будущего. Будущей России. России свободы, добра и любви. И эта Россия неминуема, как бы ни старались немцы. После победы мы увидим эту новую Россию, совсем не похожую на прежнюю. Это будет Россия без страха, без голода, Россия для всех.

Лопаты посыпали песчаную землю на тело, завернутое в плащ-палатку.

Потом Арсений спросил у Гвоздивцева о партизане, читавшем молитву. Оказалось, что он – поп. Даже монах из Ордынской пустыни.

– Это что за пустынь? – спрашивал познакомившийся с ним Арсений.

Алексий – а все в отряде звали его Алешей Поповичем, – отвечал, что была Ордынская-Богородицкая мужская пустынь, заштатная. Монастырь при впадении речки Ордынки в реку Мёжу. В тридцатые годы монахов выгнали, в монастыре устроили промкомбинат, делали табуретки из икон, как иконы закончились – из березы, столы, комоды. Алексий обитал в лесу, в скиту, собирал ягоду, там ее пруд пруди, клюквы и брусники, менял в том же промкомбинате на хлеб, крупу, ловил рыбу. Потом и в лесники пошел. А что ж делать. Прошлой осенью там шли затяжные бои, все монастырские постройки побило. На этом месте некогда, в пятнадцатом веке, укрылись иноки от нашествия ордынцев и монастырь поставили. А от нового ворога уже сокрыться было нельзя. Все стены и кельи, церкви побил немец снарядами, бомбами. Пулями. И округу смертоносно обшарил. Алексий оттуда ушел, вот, к Прокопу Савельевичу прибился.

– А к кому же еще леснику податься? К Лесничему, – негромко говорил Алексий, пощипывая свою светлую реденькую бородку и ясно взирая на Арсения синими очами.

– Так вы… в отряде вместо комиссара? – спросил Арсений.

– Партизан как все, – ответил Алексий.

– А… монашество? – дознавался Арсений.

– Пересвет у Дмитрия Донского тоже ведь был инок, – молвил Алексий.

– Да, и там же был второй… – вспомнил Арсений.

– Ослябя.

Позже, разговаривая с Гвоздивцевым, Арсений узнал, что с Алешей Поповичем все норовят уходить на задание, – пусть задания тоже срываются, как и у других, но на остров все возвращаются живы-здоровы, самое худшее – с легким ранением.

– Скоро тут у вас и церковь появится, – иронично заметил Арсений.

– А каплица же есть, – отозвался Гвоздивцев.

– Что это? – не понял Арсений.

Гвоздивцев изобразил нечто в воздухе большими руками.

– Ну часовенка. Алеша Попович меня тоже всегда поправляет, мол, каплица это у ксёндзев, а у нас – часовенка.

И действительно, в самом укромном месте острова, среди кустов можжевельника, напоминающих какие-то южные растения, стояла небольшая часовенка, срубленная из сосны. Узкая, как будто сжавшаяся, ушедшая в себя, втянувшая голову в плечи. Внутрь едва можно протиснуться. Там икона какого-то святого в странной шапке – как плюсна желудя.

Арсений сходил туда один. Заглянул внутрь. И тут заиграли дудочки. Он поднял голову и увидел на крыше трех птиц, нежно-дымчатых, с хохолками и резко-яркими крыльями, розоватостью вокруг черных глаз и клювов и чисто-желтыми концами хвостов.

Арсений смотрел на них, пытаясь вспомнить название и дивясь необычному их наряду, вроде скромному, но и броскому.

Он потом сказал про них Алексию. Тот кивнул, показывая в улыбке зубы и пустоты меж них.

– А-а, эти… Свиристели. Всегда прилетают, думали, это я пришел.

Арсений глядел на него со странным чувством. Этот Алексий казался ему давним знакомцем. А ведь впервые его здесь встретил. Может, баба Марта про такого рассказывала, мол, жил-был во лесах волжских один монашек, за которым всегда птичья орда летала, и назвали то место, ту речку, где он проживал, Ордынкой…

Во время обеда Арсений пошутил насчет Алеши Поповича, мол, хоть прозвище у него и богатырское, но облик и ухватки, как говорится, келейные-елейные.

Гвоздивцев хмыкнул, зачерпывая ложкой суп с щавелем, крапивой и крупой.

– Но убедительные, – проговорил он, слегка морщась. – Ух, кислятина!..

И дальше рассказал, как Алеша Попович этот самый однажды пошел на похороны подстреленного полицая. И обратился к братьям, так сказать, и сестрам со своим словом пастырским. Молвил о родине, о суровой године и закончил неожиданно, что нет большего блага, чем положить живот за други своя. Но за кого положил живот этот полицай? Что у него за други? И не молитв «со святыми упокой» он заслуживает, а только анафемы. Так-то и со всеми будет.

Гвоздивцев сербал суп со щавелем да крапивой, хрустел сухарями. Арсений выжидательно глядел на него в полусумраке землянки.

– Не положили рядом с тем погибшим, – не выдержав, сказал начальник разведки, Герман Кугучев, коренастый темнолицый старший лейтенант, вернувшийся после выполнения своего задания и потеснивший на нарах Арсения, тому пришлось перебраться на второй ярус, – нашего попа. А могли бы запросто! – Он ухмылялся, плюща и так-то широкий нос с большими ноздрями.

Гвоздивцев покосился с неудовольствием на Кугучева и продолжал:

– Так он их пронял своим пастырским посланием, что они прямо с похорон ушли в лес искупать свои грехи тяжкие.

– Куда? – спросил Арсений.

– К нам! Куда ж еще! – с широкой улыбкой ответил Кугучев.

Арсений не знал, что и сказать на это. Отряд «Лесничий» был довольно странный. Это он уже уразумел. И все исходило от самого командира – Прокопа Савельевича, Лесничего. В нем, этом пожилом человеке, был особый какой-то строй. Чем-то он напоминал Арсению его деда Дюргу.

Оказывается, в первую войну он уже воевал с немцем, а до этого успел послужить в Корпусе лесничих в Лесном департаменте, в который вернулся после войны с двумя Георгиевскими крестами, хотя награда была солдатская, но как раз в семнадцатом году Временное правительство разрешило награждение крестом и офицеров – по решению солдатского собрания.

– А кем он служил? – спросил Арсений у поведавшего ему все это Кугучева.

– Штабс-ротмистром в кавалерии.

– Ну да, где же еще, – пробормотал Арсений.

Кугучев кивал.

– Ха! Прокоп Савельевич и нас всех на коней бы посажал. Да негде развернуться. И сена много по этим болотам-буеракам не накосишь.

Рана уже затянулась, и Арсений мог спокойно ходить. Он попросил Прокопа Савельевича отправить его с кем-нибудь на поиски упавшего самолета, а потом и в верховья Западной Двины, к озеру Охват, в полк.

– Зачем тебе самолет? – покуривая трубочку, спросил Прокоп Савельевич.

– Я должен убедиться, что он сгорел или не сгорел и подлежит восстановлению. И там была моя полевая сумка…

– Эта? – спокойно спросил Прокоп Савельевич, доставая рыжую сумку из коровьей кожи.

Арсений молча смотрел на сумку.

Прокоп Савельевич протянул сумку.

– Забирай. Тут всё в сохранности: карта, лётная книжка, карандаши, компас.

Арсений взял сумку.

– Кугучев с ребятами сыскали твой самолет.

– Сгорел?

– Сгорел.

– А… как же… – Арсений недоуменно вертел в руках совершенно не обгоревшую крепкую сумку.

– Ее, видно, выбросило при падении, Кугучев в стороне от самолета нашел… Так что можешь доложить своему начальству, что самолет восстановлению не подлежит.

Арсений понуро молчал. Прокоп Савельевич поглядывал на него из-под седых бровей. Дымок из трубки вился, сплетаясь с волосами его большой бороды, которая казалась тоже из дыма, но только какого-то особенного, крепкого.

– У вашего брата самолет, как у кавалериста лошадь, – проговорил понимающе Прокоп Савельевич.

– Да это еще и чужая лошадь, – сказал Арсений. – Товарища. Моему крыло прострелили.

– Вон как, – отозвался Прокоп Савельевич.

Помолчали.

– Так ты твердо решил уйти? – спросил Прокоп Савельевич.

Арсений кивнул.

– Так точно.

Прокоп Савельевич вздохнул.

– Да и я бы затосковал, если бы в свое время из кавалеристов попал в пехоту. Сейчас-то уже обвык в лесах… Ну и Варяжка все ж таки со мной. – Он улыбнулся, поводя трубкой, из чубука и чашечки которой струился дымок. – Добрая лошадь, твоего деда память. Так что, летчик Жарковский, не буду я тебя уговаривать остаться. Понимаю. Но далеко мои ребята тебя не проведут.

– Да у меня теперь компас, карта, – сказал Арсений.

– Хорошо. Так тому и быть. Харча дам на дорогу. И ступай, как говорится, с богом.

Арсений быстро взглянул на него.

– Когда?

– Хоть завтра.

55

И пасмурным утром после завтрака они выступили в путь, точнее, выехали на лошадях, Кугучев, Исай и Арсений. Арсений возражал, мол, зачем уж такое-то ему почетное сопровождение, ну хватило бы и одного. На что Кугучев ответил:

– Дают – бери, бьют – стреляй. А побить тут запросто могут. Слышно, появилась какая-то ватага, шарятся по деревням, мародерничают. Мы решили было, что немецкие диверсанты. Но, похоже, нет. Одна баба признала давнего уголовника, сидельца Угоря, кликуха такая, Угорь. И с ним такие же угори, блатные, в наколках. Они ее дочку насильничали… Еле умолила живой оставить. А деда зарубили, когда он пытался их отогнать. И еще за ними убийства и поджоги. Свои, а хуже немца. Так вот, раз Угорь этот местный, он все пути-дорожки знает. Немец не пролезет, а Угорь – запросто. Мы еще выследим их.

– Ну, камрад, – сказал Гвоздивцев, протягивая большую руку, – volador, но не pez, не рыба, а pájaro, то бишь – птица, жаль, жаль, что не хочешь в лесниках послужить у Лесничего. Тут тоже бывают полеты-налеты. Но рожденный летать по нашим мхам ползать не будет. Está bien. – Он крепко пожал руку Арсению. – Как будешь тут пролетать в свой Вержавск, махни крылом.

Зашел Арсений в землянку к Лесничему.

– Могу я рассказывать о вашем отряде, Прокоп Савельевич? – спросил он.

– Рассказывай, – ответил Прокоп Савельевич. – Скрывать нам нечего. Как можем, так и побиваем супостата германского. Даже и священники. Потому как защита отчего дома, отчей земли, младенцев да женщин и есть святое дело. А какая она, царская ли, советская, уже не суть дело. Так ведь?

Арсений промолчал.

– Землю сперва от коряг и камней освобождают, а потом уже приступают к пахоте и сеянию, – продолжал Прокоп Савельевич. – То и мы делаем в свою меру. А там посмотрим, разберемся сами, без указок из Берлина ли, из какой еще иной державной столицы. У нас своя держава. И голова на плечах. После такой-то пахоты взойдет что-то новое, это и дураку ясно. А прежнего уже не будет. Как сказано: минуло старое, и вот новое небо, новая земля. Потому как мужик снова доказал свою природную правду. У него она, у него… От него исходит. От земли и мужика. А не от партий да указов с постановлениями и съездами. Я так скажу, Арсений. Есть одно постановление – земли. Давно и не нами то сказано коротко и верно: земля и воля. Будет воля, и земля процветет.

Арсений не знал, подходить ли для рукопожатия или так, козырнуть и выйти. Но Прокоп Савельевич сам встал и шагнул вперед, протягивая большую ладонь. Арсений ответил на крепкое рукопожатие. И вдруг старик обнял его, прижал к облаку своей бороды, полной махорочного дыма, и молвил:

– Лети, сынок.

И Арсений повернулся, вышел, подхватил свой мешок с веревками вместо лямок, в который ему положили сухари, лук, сало, крупу, котелок, кружку, ложку. У тропы на болото его ждали Исай и Кугучев с лошадьми, автоматами. Первым на тропу ступил Кугучев. Вторым следовало идти Арсению, а замыкающим – Исаю. Когда Арсений двинулся, его окликнули.

– Товарищ Жарковский!

Он обернулся и увидел Нинушку.

– Не падайте больше! – тихо воскликнула она, сияя зелеными глазами.

И Арсению захотелось пойти к ней и расцеловать эти лесные глаза, но Исай уже напирал со своей лошадью, и Арсений махнул рукой ответил негромко:

– Спасибо!

– Хватит уже пялиться! – зло сверкнув глазами, бросил Исай.

И Арсений вдруг по-новому взглянул на него… Хотел ответить, но передумал.

И они пошли через болото в облаках комарья. Арсению досталась Варяжка.

Пройдя болотными тропами, они выбрались на твердую землю. Уже светило солнце, утренняя хмарь таяла, пели птицы. Они сели на своих лошадей и поехали теперь уже звериными тропами, пригибаясь под нависающими лапами елей, сгоняя комаров, появившихся с солнцем слепней. Варяжка шла хорошо, мягко и неслышно ступая, как и остальные лошади. Мох и хвойная подстилка глушили шаги. На боку Арсения болталась полевая сумка. Он посматривал на компас, чтобы знать, куда они движутся. Посматривал и на карту. Но не мог сосредоточиться. И все-таки примерно представлял, где они и куда идут.

Его лётная книжка оказалась на месте. Вечером он внес записи о последних событиях. Хотелось что-то еще написать, передать свои мысли и чувства… Но они были довольно сбивчивы, неопределенны и, пожалуй, сомнительны. Сейчас он вдруг ясно это осознал. То есть не просто сомнительны, а прямо опасны. И прежде всего – для отряда.

Он вспоминал все разговоры, особенно речи Гвоздивцева, Дона Педро, как его звали меж собой партизаны. Из каких-то намеков он уяснил, что Дон Педро, Петр Викентьевич Гвоздивцев, на войну попал из лагеря. Его досрочно освободили по настоянию главного партизана СССР Старинова или кого-то из его ближайших товарищей. В прошлом сапер, он сразу начал подготовку подрывников в одной из спецшкол. Но всеми силами стремился на фронт, а еще лучше – за фронт, и его переправили с группой в Белоруссию. Но каким-то образом он оказался здесь, в дебрях Оковского леса под началом Лесничего. Слушая его, Арсений то и дело вспоминал друга детства Илью. Друга ли? Да, конечно, друга. Тот конфликт на речке был неосновательным… Так ли?..

Вообще разговоры на войне стали совсем другими, чем в мирное время. Побывавшие под огнем солдаты и офицеры высказывались грубее и резче обо всем происходящем. Хотя за это можно было жестоко поплатиться. На языке Смерша это называлось антисоветскими измышлениями и фашистской агитацией. Военный трибунал был скор и неумолим. Но ведь и враг не церемонился, и всякий час, да что час, всякая минута на фронте могла стать последней. Хоть у радиста, хоть у повара или фельдшера. Готовишь обед, а в котел уже летит мина… Идешь колонной, а на бреющем прут «мессера». Не говоря уж об атаке. То же и у летчиков. Тут все еще быстрее. Миг – взлет, минута полета, третья – фюзеляж уже прошивает, как швея-мотористка большой иглой толстый драп, рыжий парень люфтваффе очередью. Кувырок, хлопок, и все. Жизнь в небе на высоких скоростях. А смерть еще быстрее. И к этому привыкаешь. Хотя и бывают сбои, когда вдруг каждой клеткой, каждым волоском чуешь полет, как жуткую хирургическую операцию. За миг до скальпелей и всяких там игл и пилок. И только операция-то не ради жизни да избавления от боли, а, наоборот для полного погружения в боль и полную смерть. Лекарство – огонь. Озерко огня, и ты сейчас окунешься с макушкой да и захлебнешься, набрав до отказа в легкие огня. Не огонь тебя съест, а ты его нажрешься. Арсений видел, как факелами становятся люди и самолеты, свои и немецкие.

Летчик живет в огненной стихии. За миг до огня. Или даже посреди огня.

Но иногда в синеве небес бывает холодно.

Холодно, одиноко и хорошо…

И уж слепни там не досаждают!

Арсений звучно пришлепнул на шее слепня. Продвигались они ходко, лошади уже были приучены к этим лесным тропам. Солнце окончательно развеяло хмарь, и ели звонко зеленели в голубом небе. Где-то в стороне прогудел самолет. Арсений, затаив дыхание, прислушался. Это шел несомненно «ишачок». Может, Перец с Буддой?

Его разыскивают?..

Да уже сколько дней прошло…

Арсений пытливо всматривался в небо сквозь ветви елей и берез.

Гудение моторов смолкло.

От аэродрома сюда лететь – пару десятков минут, а то и меньше. А пешком или на лошади чапать и чапать. Тем более что кругом дремучий лес да болотные топи.

Вот и они выехали к болоту. С виду – веселый сочный луг. Так бы и пустился вскачь, пролетел с ветерком. А на самом деле – трясина под травой-муравой. Так и ухнешь с головой в прорву.

Кугучев обернулся. Исай подъехал к нему. Болото можно было обогнуть слева или же идти через него, по тропе, как понял Арсений, и они совещались, какой путь выбрать. Прямиком через болото ближе, но партизаны вообще не любили открытых пространств. Партизан действительно лесной человек, ну, может, и горный, по рассказам Дона Педро Гвоздивцева.

Решили пойти через болото. И пошли. Снова по едва заметной тропинке. Спешились и вели лошадей в поводу.

На болоте лютовали комары и слепни. Они залепляли головы лошадей, донимали и людей, лезли в глаза. Кугучев с Исаем и Арсений яростно отбивались. Лошадям было хуже. Они лишь мотали головами, обхлестывали крупы хвостами да передергивали кожей. Земля покачивалась.

И неожиданно слуха Арсений коснулись негромкие звуки… Уже догадываясь, что это, он быстро взглянул вверх.

Точно! Высоко в чистом небе плыла рама, разведчик «фокке-вульф» Fw 189, разведчик, недосягаемый, как правило, для наших истребителей из-за высокого полета и горизонтальных лихих маневров.

Кугучев и Исай тоже задирали головы.

– Черт, – выругался Кугучев. – Надо было не переться напрямки-то.

– Да мало ли кто идет, – возразил Арсений. – Охотники, крестьяне…

– Охотники! – подхватил Кугучев. – Они-то знают, что здесь за охотники. Ладно, теперь, что… Двигаем!

И они продолжили свой путь, торопясь.

Рама исчезла. А болотное пространство было обширно. Лошади выдергивали копыта из жирной черной жижи. По зеленому полю пробегал ветерок. Кое-где росли кривые березки.

И уже до леса было рукой подать, когда Арсений услышал новые звуки – и сразу определил:

– «Мессера»!

– Давай, давай! – крикнул Кугучев, хлестнув свою лошадь.

– Пошла, пошла! – подгонял свою Исай.

Арсений оглянулся и увидел над лесом две тени худых – мессершмитты. Варяжка тряхнула гривой.

Может, случайность, идут куда-то мимо?

Но они уже сориентировались, узрели цель. На троих-то человек с лошадьми?! Или решили, что тут пойдет целый отряд? Или это вообще какие-то случайные охотники и с рамой никак не связаны… да что теперь гадать.

Худые шли низко. Арсений чувствовал только бессилие. А рука будто искала рычаг управления.

И они налетели один за другим, пропахивая трясину очередями. Лицо Арсения забрызгали ошметки трясины. Кугучев как упал лицом в трясину, так и не двинулся больше. На его спине из разорванный гимнастерки пузырилась кровь и грязь. Лошадь рванулась в сторону и тут же увязла по брюхо. Исай хлестал свою лошадь, но она не могла идти быстрее, ее круп был разворочен, клочьями свисало розовое мясо. А «мессера» поворачивали и шли назад. Арсению казалось, что его голова в шлемофоне из слепней и крови. Но боли он не чувствовал, а только вкус крови во рту. Застрявшая в болоте лошадь надсадно ржала, выкатив глаза. Над поверхностью уже видна была только ее спина и шея, голова.

– Да брось ты лошадь! – крикнул сквозь гудящий шлемофон слепней Арсений.

Исай дико оглянулся, выпустил повод и кинулся к лесу по тропе. «Мессера», как гигантские швейные машинки, снова прошили болото, голову Кугучева, тонущую лошадь и как будто все вокруг, все живое и мертвое. Арсений не закрывал глаз, а смотрел на поджарые животы худых, на их крылья, пулеметы. Он ждал смерти. И на земле она мгновенна. Только что они шли мирным июньским голубым утром в глубине Оковского летописного леса, шли, как издревле тут ходили его обитатели, и Арсению даже представилось, что они вообще герои какого-то далекого века, может, и двенадцатого, – тех времен, когда цел и силен был Вержавск… И мгновенный скачок из двенадцатого века сюда, в двадцатый, кровь, запах трясины, стук пулеметов, яростный лёт немца с хоботом и рогами.

Исай достиг берега и упал, встал и еще рванулся вперед, под кров леса. Его лошадь завалилась на бок и уже была мертва. Тонущая лошадь еще глядела широко на Арсения или на кого-то еще – только ее голова и дергалась над трясиной. А Варяжка была цела. И Арсений, кажется, был цел. Он ударил ее ладонью, подгоняя, отпустил повод, и Варяжка тяжело побежала вперед и уже крепко ударила копытами о лесную землю, скрылась меж стволов сосен и протяжно заржала. Это ржание эхом отозвалось от лесных стен, окружавших болото. «Мессера» делали третий заход, и Арсений, поняв, что теперь уже его смерть неизбежна, рухнул навзничь и затих. Все-таки он хотел видеть свою смерть.

А надеялся на жизнь.

И он видел поджарые брюха «мессеров», они промелькнули над ним, бросив на его лицо тени. Он не закрыл глаз – смотрел. И они прошли дальше. А потом снова развернулись и взяли к лесу. Очереди пришлись на лес. Слышно было, как трещит древесина, шпокают пули, ломаются ветки. «Мессера» рвали плоть Оковского леса, пытаясь добраться до третьего спасшегося. А возможно, и до остального отряда, как они могли думать.

Сделали последний заход и наконец улетели.

Внезапно стало очень тихо.

Арсений почувствовал, что спина намокла, и снизу – сквозь теплую толщу жижи – тянет холодком, каким-то далеким холодком.

«Да жив ли я», – как-то вяло подумал он.

На него напала апатия. Не хотелось и пальцем шевельнуть. Так и лежать на этом древнем болоте, смотреть в новое небо… оно почему-то всегда кажется ему новым, хотя стоит уже тысячи и миллионы лет. И полет в небо всегда кажется первым, сколько бы ты уже не налетал часов.

Но этот отдаленный холодок все же побуждал к действию. И Арсений поднял руку и посмотрел на нее, заляпанную жижей. Рука чернела на фоне неба как сгоревшая.

И тут на него накатила жгучая волна ужаса. Да жив ли он? Не сгорел ли?!

И Арсений сел, огляделся. Позади никого уже не было, ни лошади, ни разведчика… как его… Арсений не мог никак вспомнить его фамилию. Лошадь Исая лежала чуть впереди. Не утопла она, видимо, потому, что упала прямо на тропе. Над нею вилась туча мух, слепней, комаров. Арсений смотрел на ее розово развороченный круп.

Наконец он встал, выпрямился на дрожащих ногах. Но и все равно не увидел ни лошади разведчика, ни его самого. Трясина под ним покачивалась. А ноги дрожали, тряслись все поджилки. И горло схватывали спазмы. Страх, великий страх охватил тебя, бесстрашный летчик Жарковский. Страх сильнее всяких помыслов и желаний. В страхе собрана вся твоя любовь к жизни, старший лейтенант. И ты бы сейчас не смог идти в атаку, не смог бы подняться в небо, чтобы поразить врага.

Арсения всего колотило, лицо кривилось, зубы лязгали, руки ходуном ходили. Он вытирал грязное лицо и внимательно рассматривал заляпанную руку. Но крови на ней так и не было. Он скользил взглядом по своим испачканные ногам, сапогам, животу, груди. Кровь ниоткуда не текла. Он был жив, цел.

И когда прямо в ухо ему грубо прожужжал слепень, он опомнился окончательно, встряхнул головой, ощутив ее простоволосой, увидел свой шлемофон, поднял его и пошел по тропе к лесу, быстрее и быстрее, мимо трупа лошади с развороченным крупом и тучей мух, дальше, вперед, последние метры он пробежал, проваливаясь по щиколотку, потом по колено, но достиг твердого берега, схватился за березку, рванул ее на себя и выбрался на землю.

В лесу пели птицы.

На земле виднелись следы крови. Он пошел по ним. Обнаружил автомат, помешкав, поднял его и пошел дальше среди сосен, елок и кустов можжевельника. На зеленых ветвях тоже алела кровь. Липкая, она густо повисала на иголках, капала. Он это ясно видел. И шел дальше. Кровью была измазана и береза. Он поднял глаза и сразу увидел гриву и уши Варяжки. А потом услышал стон. На стон и пошел.

На еловых корнях, бугрившихся, как коричневые чешуйчатые змеи, лежал ничком на боку Исай. Под корнями темнела лужица крови.

Арсений облизнул губы и позвал:

– Товарищ… эй, Исай…

Тот снова застонал.

– Подожди, дружок, – сказал хрипло Арсений, – я сейчас.

Нужно было поймать Варяжку. Позади седла был привязан его мешок с харчем, Нинушка положила туда самодельных бинтов из чистых тряпок, на всякий случай.

Лошадь сверкала глазами, пятилась среди стволов.

– Варяжка… Варяжка, – звал осторожно Арсений.

Но лошадь отбегала в сторону. Он шел за нею, потом побежал, и она сорвалась и бросилась прочь, треща кустами, сучьями, топоча глухо копытами.

– Варя-а-жка! – крикнул, уже не таясь, Арсений.

Но лошадь ударила еще пуще и скрылась в лесу. Арсений хотел ее преследовать, но оглянулся, пытаясь, сообразить, где он оставил Исая, и не нашел того места.

Постояв так в нерешительности, он все же повернул и пошел назад. Вышел к болоту и побрел вдоль него. Вскоре увидел разорванные пулями стволы берез и сосен. Раны сосен уже заплывали смолой. Насколько же дерево совершеннее человека, глупо подумал он, и пошел к этим деревьям.

Подходя к Исаю, позвал. Тот не отзывался и не шевелился.

Арсений опустился рядом с ним, упершись коленями в корни, взялся за его плечо и снова позвал:

– Исай… товарищ…

Нащупал запястье, пульса не было. Исай погиб.

Арсений туго соображал, что же ему дальше делать. Вернуться по тропе через болото? А дальше? Найдет ли он те лесные тропки, что выведут к другому болоту и острову с базой? Но… Он покосился на Исая. Но… надо же его похоронить? Да и самому ему – куда деваться без харча?

Как бездарно они попались. На земле, как и в небе, – неверный шаг, неверное движение, и конец.

Он представил лицо Прокопа Савельевича, его бороду, внимательные глаза. Кугучев… да, Кугучев, он вспомнил его фамилию, – он был начальником разведки отряда. И вот погиб. Ни за что ни про что. То же и Исай… который, кажется, связан с Нинушкой…

Но хотя бы поймать Варяжку.

Арсений оглянулся и снова направился туда, где видел в последний раз лошадь. Он смотрел на землю и различал следы копыт. По ним и пошел. Остановился, достал компас и сориентировался, в какой стороне болото. Оно было на юго-западе.

Арсений быстро шел среди берез и елок, сосен, кочек, не теряя следов Варяжки. Иногда он останавливался и прислушивался. Слушать мешали слепни и комары. В лесу пели птицы. Автомат он закинул за спину. Пожалел уже, что не взял у Исая запасные рожки.

Пройдя через густой ольшаник, он оказался на берегу ручья, присел и начал черпать чистую воду и пить, плескать на лицо. Перевел дух. Следы копыт ясно были видны на топкой земле. Он пошел по ним через заросли крапивы. Стало уже жарко. Снова хотелось пить. Ноги проваливались в рыхлой лесной земле. Но он продолжал идти по следам.

Наконец лошадь свернула на лесную гриву, поросшую молодыми соснами, искрящимися на солнце. Тут земля была песчаной, сухой, и следы пропадали. Арсений сел, прислонившись спиной к теплому стволу. Отсюда открывался вид на лесные дали. Он смотрел на кроны сосен и елей, берез и мощных тополей или осин, издали не разберешь, они похожи. Иногда пролетали крикливые сойки. А потом высоко в небе закружил какой-то хищник.

Арсений наблюдал за его плавным полетом и ненароком вспоминал Ариэля.

Он достал из сумки лётную книжку и начал коротко записывать события с того дня, когда он с Самоедовым и Карпухиным поднялся в небо низкой облачности на перехват «юнкерсов».

…Неожиданно слева послышалось шуршание, он оглянулся и увидел крупного зверя с литым телом и полосами на морде. Это был барсук. Он деловито шел в траве, поводя черным носом, что-то быстро хватал с земли, съедал и как-то неспешно ковылял дальше. От Арсения он прошел буквально в пяти-шести шагах и не почуял его и не заметил, скрылся в зарослях.

Арсений дописал, спрятал книжку в сумку и нехотя встал. Надо идти, искать следы. На склоне он набрел на землянику. Ее было много, и он встал на колени и принялся собирать пахучие солнечные ягоды. Да, ведь и чуял уже давно этот особенный запах… запах детства: сосен, солнца и земляники. Вспомнил, как они ходили в бор на речке Жереспее с сестрами Лариской, Варькой, Зойкой, Маринкой и собирали землянику. Потом он туда привел Илью и Аньку. И нечаянно ткнулся губами в Анькину тугую горячую щеку. Она зыркнула ореховым глазом и вытерла щеку, но ничего не сказала.

Все-таки Арсений всегда подозревал, что Анька неравнодушна к Илье. А иногда казалось, что ей дороже он, Сенька Дерюжные Крылья. Илья историк, а он – летчик. Ну будь Арсений сам на ее месте, кого бы выбрал? Историк – архивная пыль. Летчик – счастье вечного неба. Правда, сама-то Аня любила книги, журналы. Это у нее от батюшки Романа Марковича.

Затрещала сорока, и Арсений очнулся. Оглянулся. Сорока перелетела с березы на сосну. Он посмотрел на свои руки. Пальцы уже были перепачканы земляникой… Взгляд упал на сумку из рыжей кожи, на автомат, прислоненный к сосне.

И недавние события налетели на него двумя хищными тенями худых. Мелькнули лица Кугучева, Исая. Исай еще совсем парнишка, лет семнадцать, наверное. Но по-взрослому грубый, курящий. Кугучев не одно уже задание выполнил. Дон Педро Гвоздивцев рассказывал ему по вечерам о работе отряда. Это были подрезания деревянных мостов, то есть подпиливались сваи, и мост обрушивался, когда по нему ехала техника. Подрыв водокачки, нескольких мельниц; захват зерна себе и раздача остального жителям окрестных деревень; выведение из строя узкоколейки с торфоразработок; диверсия на кирпичном заводе, в результате которой печи для обжига были разрушены; закладка магнитной мины под грузовик, в котором ехали французские солдаты, – да, у немцев были и не только румыны, итальянцы и испанцы, но и французы. Снова в Россию пожаловала армада двунадесяти языков. И от французов посыпались перья над взлетевшим грузовиком. Это была отличная операция. Агрегат по добыче торфа тоже полетел. Взрывчатку пронесла в каравае Дуся, которая теперь трудится поварихой в отряде. И отряду она печет взрывной силы хлебы. Дух хлебный так силен, что приходится делать это очень редко, чтобы не навести немцев. Исай подкрался к дому, в котором размещена была полевая радиостанция фашиста, облил его керосином с четырех сторон, да еще на чердак забросил кубышку с керосином, и все к чертям собачьим сгорело. Дуся еще успела поработать поварихой и у немца, залила двуокись ртути в котел, заправила им щи хорошенько, но, к сожалению, двуокись оказалась недоброкачественной, и немцы только продристали сутки, провалялись, чуть живы остались, но живы. Дусе тогда пришлось уйти на остров. На льнозавод из Германии привезли оборудование, стали перерабатывать льнотресту из Калининской и Смоленской областей для военных нужд. Минерами туда были направлены подростки, братья Алтуфьевы. Льнозавод сгорел. Только вот ребята уйти не успели, были схвачены, мучимы, но троп тайных к острову так и не выдали и об учителе своем Доне Педро ни слова не сказали. Их повесили. Дон Педро за это с немцами посчитался. Повел людей на гарнизон и весь уничтожил. И сам получил пулю в бок. Нинушка ее потом вытаскивала кузнечными щипцами, истонченными напильником почти до хирургического инструмента. Этим «пинцетом» она и иголки из лица Арсения вытаскивала.

Почти во всех операциях участвовали и Кугучев, и Исай. Но выходили целыми из передряг. А тут просто пошли сопровождающими какого-то летчика и сгинули.

Арсений встал, постоял, озираясь, и пошел на другую сторону склона, проверить, нет ли там следов.

Отпечатки копыт он обнаружил внизу, там, где земля была сырой из-за близкого болота. И снова, как говорится, взял след. Он уводил куда-то в сторону от прежнего направления. И вдруг повел по трясине. Арсений остановился. Неужели Варяжка перешла болото? Вроде бы это было и не такое большое болото. Но окна, в которых скрылся Кугучев и его лошадь, и здесь могли быть. Арсений стоял и смотрел на болото с зелеными травами, утирая потное лицо. Поднял голову выше и в небе снова увидел того хищника. Как же ему там хорошо!..

Что было делать?..

Он решил все-таки попытать удачи и пойти по следу. Трясина под ногами покачивалась, пускала вдруг вверх струйки гнилостного нутряного духа. Арсений тыкал палкой, выломанной перед болотом. Шел, посматривая на далекую птицу, парившую в синеве, отгонял комаров и слепней. И думал о себе как о летчике, утонувшем в болоте. Отгонял эту дурацкую мысль, как слепня, но все равно думал про это… эту эпитафию, ага: «Летчику, утопнувшему в болоте».

Но след лошади просматривался уже до самого лесного берега. Значит, она перешла. Перейдет и он.

И перешел.

Сел, отдуваясь. Потом прилег на теплую, влажноватую землю, уже не обращая внимания на кровопийц, звенящих и жужжащих. Хотелось пить, и ничего больше. Достал компас. Он отклонился к западу. Все это время шел на запад. Неужели придется возвращаться? А ему-то надо двигаться на север. Аэродром там. Но как он пойдет без еды? Без воды? Да воду-то рано или поздно найдет… Где же Варяжка?

Отдохнув, он встал и направился по лесу. Здесь хотя бы было тенисто, сумрачно.

В одном месте он увидел хорошо различимый след Варяжки… Глядел на него, глядел и вдруг выругался со стоном. След-то был раздвоенный спереди! Копыто у Варяжки раздвоенное?!

– Это же лось, лось, – забормотал он.

Как и где со следа Варяжки он переключился на этот след? Лось и шел спокойно через болото на своих ходулях. Лосю никакая топь не страшна.

Среди этих болот он блуждает уже довольно долго. Далеко ушел, понял он, услышав вечерний голос кукушки. Да, обычно кукушка начинала под вечер. И солнце уже ниже…

Найти бы воду. Он прошел в молодом ельнике, продрался сквозь колючие стены и вышел к топкому месту. Может, это берег пруда или речки? Пошел дальше и уже увидел среди стволов что-то серебрящееся. Пошел быстрее, сшибая гнилушки, ломая сучья, напрямки – и вышел на берег озера.

Это было большое настоящее озеро. Над ним летали чайки.

Арсений упал на грудь и начал пить воду, тепловатую, пахнувшую тиной и рыбой. Пил жадно, долго, много. Потом стащил всю одежду и вошел в озеро, окунулся с головой. Его качало в воде как пьяного. Струйки воды сбегали по лицу. Он ощупывал перебитый нос, шрам над бровями, отдувался.

Надо отыскать на карте это озеро и определить, где именно он находится.

Но когда он вылез из воды и натянул одежду, на него навалилась такая усталость, что, позабыв о карте, он едва наломал еловых лап, лег и тут же отключился. И ни комары, ни слепни не могли его разбудить. Впрочем, слепни вскоре, как обычно вечером, пропали. И лишь комары ныли и звенели. Да поблизости кукукала кукушка – будто гулко била в колокол.

56

Под утро Арсений очнулся от холода. Промозглый туман наползал с озера. Арсений пошарил в карманах. Спички ему дал Дон Педро Гвоздивцев, а еще сложенный кусок газеты, нож и самосад. И Арсений достал газету, оторвал полоску, насыпал на нее самосада, послюнил краешек газетного обрывка, свернул цигарку, чиркнул спичкой и закурил. Он не курил, а пожирал сладковато-горький дым, так глубоко затягивался, что голова начала кружиться. Как можно вообще не курить на войне? А Самоедов, например, не курит. Табачок дарит мгновения услады… может, и последней услады. Даже если нет никакого боя, никакой бомбежки или артобстрела, пуля на войне может прилететь неизвестно откуда и от кого, действительно дура. Пуля-дура шарит на войне во всех направлениях. Максимов, лейтенант, только прибыл в полк, лег на кровать… лежал, лежал – бах! Постель в крови, у Максимова лицо белое, как подушка. Прострелил ногу. Так, случайно, пистолет все вертел. Салазьев ему самострела шил. Но Арсений ручался почему-то за летёху, по душе он ему пришелся. И он просил кэпа, начальника штаба Самсонова, дать Максимову шанс. И те в конце концов согласились, Максимов Генка был вырван из лап Салазьева.

…Да улетел к немцу. Просто смылся во время выполнения очередного задания по сопровождению штурмовиков. Тоже была низкая облачность. И когда зенитки стали долбить, он взял выше и исчез навсегда. Сперва думали, что его подбили, что он погиб, был взят в плен… Но вскоре пришли разведданные: лейтенант Максимов Геннадий сел на аэродроме противника.

И Салазьев уже затеял дело против Арсения. Кто же ручался? Но тут, правда, за Жарковского встала вся эскадрилья. И Салазьев снова разжал щупальца… Черт его знает, что за мужик такой. То ли дух у него какой-то порченый, кривой, то ли и вправду всюду мерещится измена…

А например, насчет Максимова Арсений так до конца и не уверился, ну, что он намеренно все это осуществил. Мог ведь и заблудиться и принять чужой аэродром за свой… Хотя, конечно, на подлете и увидеть должен был «мессера» да «юнкерсы».

Увидел, да было поздно?

…И все-таки суровость здесь нужна. И жестокость оправдана. Война не терпит послаблений. Чуть дал слабину, а уже все, переиграть никто не даст, и летят в тартарары эшелоны, самолеты, батальоны, летят, как в прорву невиданную.

Но, говорят, позади пехоты сытые и здоровые ребята с пулеметами сидят – заградотряды. Вот это уже, наверное, излишняя жестокость.

Арсений размышлял, сдвинув брови, чувствуя, как собрался в складки рубец – червь сомнений, как его называли в спорах Карпухин и Самоедов.

И, гася окурок и бережно ссыпая остатки самосада в кисет, что ему сшила из парашютного шелка Нинушка – в благодарность за парашют, из которого она крутила бинты целыми днями, – Арсений все же решил, что нет, суровость не излишняя. У немца тоже есть полевая жандармерия, отлавливает и расстреливает дезертиров.

Не все могут умирать. Пожалуй, это и есть искусство. Научиться ему очень трудно, труднее, чем любому другому.

Арсений колебался: разводить ли ему костерок, чтобы согреться, или не стоит. Над озером медленно колыхался туман, столь густой, что, конечно, никакого огня с противоположного берега не разглядишь. И он все-таки наломал мелких еловых веточек и веток покрупнее и запалил огонь. Сперва его испугал дым, но еловые ветки тем и хороши, что дав сразу дым, потом горят почти чисто. И он уже без опаски жег костерок и тянул к нему руки, поворачивался спиной. Согревшись, залил костер водой, сам напился и пошел берегом. На карте в этих местах было не одно озеро, и с ходу он не сумел определить, на какое именно вышел. Пусть рассеется туман. Может, удастся подняться на возвышенность и ясно увидеть очертания озера. Берег изгибался, вел его вправо, на восток. Арсений перепрыгивал рытвины, похожие на ходы, наверное, это были подходы бобров к воде. Поваленные ими огромные осины то и дело попадались на берегу. Будь у него топор, срубил бы плот…

В заливчике туман клубился и медленно поднимался. И вдруг эти клубы по-настоящему ожили, оплотнились: в воде плыли какие-то существа. Арсений замер, взявшись за автомат.

И в белых тугих клубах закраснели полоски и зачернели пятна. И ближе к берегу выплыли большие птицы, слепленные из белого тумана. Арсений отнял руки от холодного влажного автомата.

В заливчике плавали два лебедя. Потом появился еще один. Арсений стоял, не шевелясь, и смотрел.

Они окунали головы на длинных шеях в воду, что-то выискивая, потом в воздухе мелькали красные клювы и черные надклювья. Туман снова скрывал их.

А где-то уже всходило солнце. Вскоре в туман как будто потекло коровье масло, он желтовато окрашивался, теплел на глазах. И вдруг раздались гортанные кличи: «Ганг-ко! Ганг-ко-о!» Это кричали лебеди. Крики немного напоминали и журавлиные, и гусиные, но были звонче, сильнее.

Туман вставал башенками, мостами, деревами, и все тут же рушилось, плющилось, вздымалось бесформенными волнами.

И Арсений думал о Вержавске. Не к такому ли городу они и держали путь с Евграфом Васильевичем Изуметновым, а потом втроем…

Но, возможно, именно тут стоял другой древний город – Лучин, о котором рассказывал шкраб. Ведь как раз в этих местах и довелось ему оказаться.

На озере иногда раздавались тугие удары, рыба играла. Арсений уже различал круги на воде. Видны были и медленно восходящие среди зеленых плотных листьев, лежавших блюдцами на воде, белые головки кувшинок.

Туман уходил быстрее, солнцем были озарены макушки сосен и елей. Птицы в лесу пели сильнее.

Воздух теплел. Звенели комары.

И туман скукоживался, отступал в заливчики, в тень, исчезал. А головки кувшинок начинали медленно раскрываться навстречу лучам солнца.

И он снова увидел белых птиц, двух, трех, четырех… Они плавали, словно отдаленные, увиденные в бинокль какие-то фрегаты или ладьи с выточенными изящно шеями и головами. И вокруг раскрывали свои лепестки кувшинки, похожие на… яичницу.

Арсений сглотнул слюну и усмехнулся. Но в самом деле кувшинки были белы, а в середине густо желты и красноваты.

Какое-то барское пиршество древних времен. Евграф Васильевич рассказывал, что лебедей-то на пирах и уплетали эти узурпаторы с бородами и в высоких шапках. Рушили, как тогда говорили. Рушили лебедей.

И неодолимый голод, давно уже нывший в потрохах, разинул свою пасть, не таясь. Арсений сцепил зубы, сглотнул слюну. Он не ел уже сутки. И сколько придется еще голодать, пробираясь к своему далекому аэродрому? А для этого нужны силы, ходить по дебрям Оковского леса не так-то просто. Берег озера может привести к болоту. Здесь край болот и озер. Сколько он еще будет тут блуждать?

Он вспомнил, как Степка и Витёк, сыновья Ладыги, рассказывали, что подстрелили на реке лебедя и съели его, мол, мясо как гусятина, только сильнее рыбой отдает…

Арсений увидел мыс с белой старой абсолютно сухой елью, мгновенье колебался и пошел на него. Тут туман еще не рассеялся и справа, и слева. Он взялся за автомат, точнее немецкий пистолет-пулемет МР 40, откинул металлический приклад и стал ждать.

Еще у костерка ему вроде почудился собачий взбрех, но больше он не повторялся. Деревня?

А что если в деревне немецкий гарнизон? Тут ведь такая чересполосица, фронт изгибается по этим лесам, тянется от Велижа к Слободе, по озерам и болотам, лесам уходит к поселку Жарковский и дальше к городу Белому, а оттуда в сторону Смоленска через Духовщину. Ту же Слободу на озере Сапшо то немцы занимают, то партизаны и даже регулярные войска. В некоторых деревнях и селах уже советская власть, а в других – немцы. Обо всем этом ему рассказывал Дон Педро Гвоздивцев.

Внезапно раздалось звучное и неожиданно близкое оглушительное «Ганг-ко!» – и слева из тумана выплыл лебедь.

Тут уже приказывало брюхо: бей!

Арсений приставил упор приклада к плечу, склонил голову, щуря левый глаз, и плавно нажал на спуск, боясь, что все-таки промахнется, еще не приходилось из такого стрелять, действовал он интуитивно… И лебедь всплеснул крылами, кинулся в сторону, забил сильнее, пытаясь оторваться от воды. И тогда Арсений выпустил уже короткую очередь. И этот ток пуль нагнал лебедя сзади, крылья его как бы преломились, и он сразу обрушился и затих.

Арсений облизнул губы. Вытянул шею, всматриваясь. Лебедь белел недвижно на воде.

Попал!

Попал…

Арсений зацепил ремень автомата за сук сухой ели, на другой повесил одежду, вошел в воду – она была на удивление теплой, нежной – и поплыл. Все же до лебедя было не так близко, как показалось сразу. Но плыть было хорошо, руки входили в туманную, чистую воду, тренированное тело скользило вперед.

Впереди колыхалось белое облачко перьев.

Снова как будто где-то со стороны противоположного берега донесся собачий лай.

Арсений поплыл быстрее среди белых раскрывающихся кувшинок.

И наконец-то доплыл до птицы. Вокруг вода была подкрашена, и Арсений уже почувствовал вкус лебединой крови. Он опустил руку и нашарил лапу с перепонками, она была холодная, прочная. Арсений повернул к своему мысу и замер. За сухой, будто вырезанной из кости, старой елью что-то темнело и двигалось. Он попытался выше выскочить из воды, но так и не сумел ясно увидеть, что же это такое. Ему показалось, что это лось или два лося… какие-то звери.

А по озеру разносились хлопки крыльев и тревожные крики лебедей, они летали в золотом солнечном тумане.

Арсений все же поплыл к мысу.

А те звери приблизились к самому мысу, но на берег не выходили почему-то и вдруг обогнули мыс. В лодке сидели люди. Торчали дула винтовок. Солдаты. Один солдат греб.

Солдат было четверо.

Их фигуры на фоне солнечного неба казались темными, но Арсений различил, что у сидевшего на носу каска, а в руках бинокль. И остальные в касках. А у гребца рукава закатаны по локоть.

И сидевший на носу выкинул руку вперед, указывая на пловца с мертвым лебедем, и звучно крикнул:

– Halt!

Как будто пловец и вправду мог остановиться, встать, подняться, замереть. Нет, он двигал руками и медленно смещался в воде, то погружаясь, то выныривая, встряхивая головой в попытке смыть с губ этот привкус птичьей крови. Но у него ничего не получалось.

57

Илья повстречал чету Мушкетовых на Большой Советской, то есть на Главной. Хауптштрассе – так теперь она называлась.

По обеим сторонам стояли обожженные кирпичные дома, в некоторых окна были застеклены или забиты фанерой, а то и досками, а иные окна все так же пустовали после бомбежек и обстрелов. Иногда по улице проезжала грузовая машина или автомобиль с открытым верхом.

Позади, как бы замыкая улицу, возвышался собор с крестами. Но так только казалось. Улица перед собором забирала влево и спускалась к Днепру. От столба к столбу тянулись провода. В городе давно восстановили электричество.

Было воскресенье, и чета Мушкетовых возвращалась домой после утренней службы в соборе. Илья повстречал их, идя с рыбалки. Он встал засветло и рыбачил на Днепре. Ему удалось поймать трех крупных голавлей и молодую щучку под Красной башней. От нее он пошел по улочке Ротер бах, или Красный ручей, перекатывая, как камешек, это название. Вот никогда не подумал бы, что фамилия композитора в переводе – ручей. Пален Хупель его большой почитатель, и ему подарили две пластинки, здесь, уже в разгромленном и сожженном Смоленске, на Рождество. Он и завел патефон в рождественский вечер во время ужина, и Илья тогда впервые услышал эту музыку. Одна пластинка была с органной музыкой, а на другой Бранденбургский концерт. Илья уже не помнит, какой именно, всего их четыре или пять… Ну, что касается Бранденбургского концерта, то, действительно, есть там и журчащие ручьи, дух этого концерта какой-то веселый, бодро-весенний, поют флейты, скрипки. А вот орган – уже совсем не ручей. Там выплескиваются сквозь какие-то трубы волны моря, может, это такие звучащие морские раковины, что ли.

В Смоленске был орган, правда, Илья никогда его не слышал. Костел уже давно закрыли.

Но немцы открыли по ходатайству Бориса Георгиевича Меньшагина Успенский собор. И там шли службы. Пален Хупель, атеист, или, точнее, агностик, все-таки хотел, чтобы и костел был открыт и там зазвучал орган. Открыть костел просили и смоленские католики. Бургомистр Меньшагин разрешил открыть костел и собираться там на молитву. Это были собрания без ксендза. Последнего ксендза арестовали еще в середине тридцатых и отправили куда-то в лагеря.

Дело было за малым – сыскать органиста. И Пален Хупель обратился с этой просьбой к смоленским артистам и музыкантам, оставшимся в городе или вернувшимся позже, после попытки уйти с толпами беженцев на восток по двумя старинным путям – по Старой Смоленской дороге и по Ельнинскому тракту. Оба пути были перехвачены, как горловины, немцами: Старая Смоленская дорога на Соловьевой переправе, превратившейся в переправу прямиком на тот свет из-за неутихающих бомбежек, и Ельнинский тракт танковыми войсками. В Смоленске до войны обитало примерно полтораста тысяч жителей. В середине лета сорок первого, по прикидкам городской управы под началом уже Меньшагина, оставалось около десяти тысяч. Но к осени число жителей возросло до сорока пяти тысяч, без учета расквартированных здесь войск.

Хотя оставлять Смоленск жители начали уже в конце июня, после первых бомбежек, но многих останавливали успокаивающие сводки Совинформбюро. Сводки… и неверие во внезапное бессилие Сталина. Разве может какой-то бесноватый паяц Гитлер быть серьезным противником глыбе Сталину? Профессор обсерватории Базилевский, помощник Меньшагина, как-то рассказывал Мушкетову, а тот уже Илье и остальным сотрудникам музея, о том, как был свидетелем разговора доцента с профессором в коридоре пединститута уже за пару дней до падения Смоленска. Профессор Сергей Фомич Юшкевич спрашивал, точно ли надо убегать? Другой, доцент, заведующий кафедрой геологии, а также директор Западного областного научно-исследовательского института Даниил Иванович Погуляев, отвечал, что, конечно, в городе оставаться ни в коем случае нельзя. А вопрошавший не хотел оставлять свой уютный домик с библиотекой и садом и пытался доказать, что немец не посмеет подступить к священным стенам Смоленского кремля. Могучая РККА не позволит. Погуляев, прошедший прапорщиком Первую мировую, воевавший в Гражданскую, остерегал оставаться, мол, кроме всего прочего, это чревато и осуждением. То есть он полагал, что скоро все вернется на круги своя и начнутся разбирательства и советские суды. Сам он, несмотря на преклонный возраст, собирался с оружием в руках встретить врага.

Могучая РККА позволила. А советские суды уже год, как отсуствовали в Смоленске.

Так вот в Смоленске были и актеры, художники, музыканты. Уже в конце сентября начальник отдела искусств известный живописец и педагог Виталий Ильич Мушкетов организовал выступление целых двух оркестров: народных инструментов Данилова и духового Лутошина. Концерт состоялся в большом зале бывшего Дворянского собрания. Там и располагалась горуправа, приведенная в порядок самим Меньшагиным. Ну то есть людьми под его руководством. Бывшее Дворянское собрание было изрядно побито внутри и загажено засевшими там во время боев немцами… Довольно неприятный факт, о котором иногда в спорах с Паленом и другими офицерами штабистами и переводчиками зондерфюрерами упоминал Илья, видевший это Дворянское собрание в те дни.

В том концерте выступали артистки облдрамтеатра, пели, декламировали. Зал был полон. Среди зрителей был и Илья.

Даже балетную школу открыли. И общеобразовательную. К оркестрам, школам приписано было порядочно молодежи, не умевшей ни на чем-либо играть, ни преподавать. Такие недоросли числились и в музее, хотя в церковь Иоанна Богослова, где и находился по прежнему музей, они заглядывали крайне редко. На что, впрочем, никто из работников не сетовал. Фикция, без смущения скрепляемая подписью бургомистра Меньшагина, спасала этих молодых людей от отправки в Германию. Туда уже добровольно никто ехать не стремился. Приходили письма от тех, кто раньше уехал, горя желанием приобщиться к европейской жизни и культуре. Письма зашифрованные. Например, сообщалось, что кормежка отличная, как в тридцать втором году у хохлов: сало да хлеб и прочие разносолы. И работа – не бей лежачего и не живи там, куда Макар телят не гонял.

Меньшагин, конечно, рисковал, подмахивая такие документы. Но до сих пор ему сходило с рук. Хотя, как слышно, врагов и жалобщиков среди бывших советских у него хватало.

Но чем-то он нравился немцам, и они не спешили его менять. Несмотря на то что и среди немцев у него есть… враги, то есть недоброжелатели. Немцы, что, друзья? Нет, конечно. Все же трудно перевести их из категории врагов.

В общем, эту историю Илья хорошо знает. Она случилась еще в октябре.

Напротив музея Тенишевой, двухэтажного теремка из кирпича, выстроенного княгиней в подарок городу и переименованного в музей почему-то Крупской, располагалась «Пропаганда». Там рулил доктор Кайзер. Однажды этот начальник проявил себя большим любителем искусства: заявился вместе с какими-то офицерами и принялся продавать по грошовым ценам гравюры, вышивки, посуду, иконы, майолику, старинные книги, собранные неутомимой княгиней и подаренные Смоленску. От возражений хранительницы Калитиной этот доктор с насмешками отмахивался. На следующий день грабитель вновь бесцеремонно распахнул двери теремка. Калитина в слезах прибежала к Мушкетову. Тот поспешил уже вечером домой к бургомистру. И Меньшагин предпринял решительные действия. В результате доктору Кайзеру запретили подобное самоуправство. И при встречах с Меньшагиным и Мушкетовым тот взирал на них с ледяной тевтонской ненавистью. Но и не ограничивался этим. «Пропаганда», как говорил Меньшагин, наложила руку на типографию горуправы, в которой выходил «Смоленский Вестник», переименовала газету в «Новый путь», редактора писателя Долгоненкова оставила, но подчинила его зондерфюреру доктору Шюле, который до войны работал пресс-атташе Германского посольства в Москве.

Доктор Кайзер спровоцировал и обыск в квартире Мушкетова, а потом и Меньшагина в соответствии, впрочем, с распоряжением самого бургомистра, предписывающим всем гражданам Смоленска сдать коммунистическую литературу. Это распоряжение было дано еще в августе сорок первого года. Но осведомители донесли Кайзеру, что у самого бургомистра и у художника Мушкетова такая литература водится. И действительно, у Меньшагина ее нашли, сочинения Ленина, Маркса и Энгельса. А у Мушкетова лишь книги Горького, Маяковского, Шолохова и Твардовского. Но и их сочли коммунистическими и изъяли. А обыск у бургомистра совпал с арестом завхоза, показавшего, что Меньшагин был не только адвокатом, но и осведомителем НКВД.

Впрочем, дело против бургомистра так и не имело продолжения. А завхоза с женой расстреляли. В их доме нашли документы НКВД, взрывчатку, детские вещи, собранные горуправой и предназначавшиеся для рождественских подарков детям, но лихо продаваемые женой завхоза. Вообще этот завхоз был пройдоха и вор. При коммунистах пострадал за антисоветскую агитацию, и Меньшагин, по просьбе его жены, взялся вытащить его из лагеря и сумел это сделать: после хлопот в Верховном суде СССР сиделец был полностью оправдан… Ну и под конец решил отблагодарить своего спасителя.

«Пропаганда» еще и вставляла палки в колеса горуправе, подучивала граждан писать доносы в комендатуру и СД[21] и статьи в «Новый путь» о казнокрадстве. Алчно взирала Пропаганда и на музейные экспонаты всего Смоленска. Но тут им противодействовал Пален Хупель, друживший со штурмбанфюрером Харри Фурманом, офицером абвера. Да и за самим Паленом Хупелем стоял штаб Розенберга. Правду сказать, этот штаб имел свои виды на исторические реликвии Смоленска…

Увы, органиста среди музыкантов Смоленска Палену Хупелю сыскать так и не удалось. Да и затея с открытием костела провалилась. Из СД Меньшагину указали закрыть костел. Открытие его было противозаконно. Меньшагину дозволялось заниматься православными церквями, но не католическими. Ему предложили, впрочем, проводить в костеле православные богослужения. Бургомистр от этой идеи отказался.

Так и не удалось Илье и остальным услышать вживую музыку знаменитого Ручья Иоганна Себастьяна[22].

…А сейчас с удочкой и рыбой Илья поднялся от Днепра по улочке Красный ручей мимо Соборного холма и, выйдя на Хауптштрассе, увидел идущих с утренней воскресной службы смолян и среди них пожилых Мушкетовых.

58

Крупный лысый Виталий Ильич, больше похожий на чиновника-пенсионера, чем на живописца, величественно кивал Илье в светлой рубашке, темных штанах, сапогах, поблескивающему круглыми стеклами очков. И у самого Виталия Ильича на крупном носу оказалось пенсе после того, как о появлении из проулка Ильи ему сказала супруга. На Наталье Михайловне было дымчатое платье с неяркими розами, вишневого цвета туфли и легкий розовый платок на голове, на согнутом локте висела черная сумочка.

Они поздоровались. Виталий Ильич степенно подал молодому человеку руку.

– Вы, Ильюша, как всегда, спозаранку предаетесь этой вашей страсти, – говорила с улыбкой Наталья Михайловна.

– Рыба или молитва? – вопрошал Виталий Ильич сурово.

Илья пожимал плечами.

– Ну, Виташа, все же это что-то вроде художества, – пришла на помощь Илье женщина, прищуривая бледно-синие глаза. – Встать на заре, совершать весь этот ритуал с выбором места, с подкармливанием, встречать солнце.

– И выгодное, как я смотрю, художество, – отозвался ворчливо Виталий Ильич, кивая на небольшой холщовый мешок в руке Ильи.

И тот не утерпел и, запуская руку в мешок, принялся показывать свой улов.

Светлые серые глаза Виталия Ильича хищно поблескивали, то есть и не глаза, а стекла пенсне. И это был взгляд не едока, а художника. Вот проходившая мимо старушка в черном платке и плотной кофте, в черной юбке с тонкой какой-то прозрачной девочкой воззрилась на жирных голавлей с понятной жадностью. И так же посмотрела эта девочка в чистом застиранном и уже бесцветном платьице, в грубых темных башмаках с чужой ноги. У Ильи мелькнула мысль при взгляде на эти башмаки, что таскать их невероятно трудно, уж лучше босиком… Но, видно, бабка заставила напялить для воскресной службы.

– Доброе воскресенье, – проговорила бабка, мелко крестясь на рыбину в руках Ильи.

Подчиняясь какому-то внезапному чувству, наитию, Илья протянул ей голавля.

– Возьмите.

Бабка быстро взглянула ему в глаза, точнее – в стекла очков, мгновенье мешкала, но тут же засуетилась, полезла в карманы своей кофты, да ничего там, кроме замусоленного носового платка не нашла.

– Ах ти, мне Господи-Боже, – забормотала она, – экая проруха, во что б завернуть-то…

И тут девочка сняла выцветший когда-то синий платок и подставила его под голавля.

– Ох ти, мне! – вскричала бабка, останавливая Илью. – Только не кладите!.. Я так возьму. – Она сурово взглянула на девочку. – Мыла не напасешься с тобой.

Илья положил рыбину в протянутые сухие руки старухи.

– Одной-то, наверное, будет мало, – подал голос Виталий Ильич.

– Конечно, – отозвался Илья, уже вынимая второго голавля и отдавая его девочке.

Та взяла рыбину осторожно, но без всякой брезгливости.

– Да благодари же дяденьку! – потребовала старуха, с любопытством взглядывая прямо Илье в лицо.

– Спасибо, – проговорила девочка.

– Дай Бог здоровья, – сказала бабка.

И они пошли дальше с девочкой, на улочку Красный ручей, Ротен бах… Бах.

Мушкетовы провожали их взглядами.

– Ну, а это вам, – проговорил Илья, отдавая Наталье Михайловне мешок.

– Ой, Ильюша! – воскликнула женщина. – Прямо… прямо подарки… какие-то… – Она подбирала определение.

– …евангельские, – подсказал Виталий Ильич.

– Да, – согласилась, сияя глазами, Наталья Михайловна.

Она осторожно взяла мешок.

– Но обещайте, что к обеду придете на уху?

Илья растерялся.

– Придет, куда денется, – властно ответил за него Виталий Ильич.

– Спасибо, – отозвался Илья смущенно.

Ему всего лишь раз приходилось бывать у Мушкетова, мэтра смоленских художников, живописца древностей смоленских, его улочек, крепости, его истории. Глеб Смядынский Мушкетова боготворит. Он, кстати, тоже пребывал в оккупированном Смоленске. Будучи призванным в армию, попал в плен под Ельней и оттуда уже был пригнан в Смоленский лагерь при Нарвских казармах. Выручил его Мушкетов через Меньшагина. Теперь Смядынский большей частью сидел дома. Лагерь подорвал его и без того хлипкое здоровье, и он все хворал, на улицу если и выходил, то с тросточкой, как старичок. Он и похож был на старичка с длинным носом, тонкой шеей, морщинистым лицом, выпавшими зубами. Только глаза молодо синели порой. Глеб писал разгромленный Смоленск, но военные приметы на его картинах отсутствовали, ни солдат, ни флагов со свастикой, ни явных следов от взрывов и пожаров. Это был какой-то зачарованный злыми силами город с одинокими фигурками людей, собак, с редкими птицами. Что произошло, сразу и не скажешь, если не знать, если не быть свидетелем. И эти картины вселяли в зрителя ужас предчувствия встречи с тем, кто превратил город в полумертвые руины.

Виталий Ильич кашлянул в кулак, обеспокоенно оглядываясь.

– И позовите Глеба…

Рядом с улицей Хауптштрассе раздавался ярый лай собак, слышны были голоса. Там, откуда доносились эти звуки, был ров, до войны застроенный, как и все рвы и горы Смоленска, частными домами, выгоревшими сейчас почти напрочь. Горами здесь именовали высокие мысы между двумя сходящимися оврагами. Овраги вели к Днепру, по ним протекали ручьи: Красный, Зеленый, Чурилов, Рачевский, Смолигов… Вот из оврага со Смолиговым ручьем и доносились эти звуки. Там проходила улица Резницкая, переименованная потом в улицу Парижской коммуны. У немцев – Шляхтенштрассе, что исторически вернее Парижской коммуны. Когда-то эту самую древнюю улицу называли Родницкой из-за родников, но после осады и взятия города поляками переименовали в Резницкую. Через триста тридцать лет она снова стала Резницкой… Октябрьской ночью прошлого года здесь гнали военнопленных и учинили расстрел. Говорили, что охранники сами спровоцировали пленных, заставили их разбегаться… Трупы убирали не один день. Хоронили в этом овраге.

Виталий Ильич, хмурясь, посмотрел на Илью, снял пенсне, словно отказываясь все ясно видеть.

Кто-то из шедших из собора уже переходил дорогу и, приближаясь к краю улицы, робко заглядывал вниз. Впрочем, таких было немного. Остальные спешили уйти вверх по Хауптштрассе.

– Что же мы… – пробормотала Наталья Михайловна, тревожно взглядывая на мужа, потом переводя глаза на Илью.

– Да, пойдемте, – сказал решительно Виталий Ильич, но вид его при этом был растерянный. – Пойдемте, – повторил он и первый пошел вверх.

И они зашагали по бывшей Большой Советской, а когда-то Благовещенской, проложенной по указу Петра. Петр бывал в Смоленске, опасаясь шведского нашествия, отдавал различные распоряжения по оборонительным работам. В одной из башен крепости находился его походный архив – в Авраамиевской башне. Архив то ли украли, то ли просто сожгли французы. Все-таки Смоленск никогда не видал врага с востока, но только – с запада. Здесь проходит тектонический разлом между Западом и Россией…

Виталий Ильич и Наталья Михайловна шли так быстро вверх, что задыхались. Илья шагал легко. Он пока взял у женщины мешок с уловом.

Просто они спешили опередить тех, кто двигался параллельно – по улице Резницкой. Ни для кого уже не было тайной, кто там идет.

Иногда по Хауптштрассе проезжали грузовики с немецкими солдатами, безразлично глядевшими на прохожих. Грохотала на булыжниках телега, в ней звенели пустые бидоны, правил белобрысый мальчишка, покуривал цигарку. Прохожие оглядывались на него. Проехал мотоциклист в каске и с винтовкой за спиной. За ним второй.

Мушкетовы и Илья шли уже мимо Троицкого монастыря. Можно сказать, по монастырю: с одной стороны Троицкий собор, а с другой – его колокольня. Прямо по этому монастырю Петр и проложил улицу, царь особо не церемонился с церковниками.

Вдоль улицы стояли деревянные столбы с проводами. Немцы наладили и связь, и свет.

На повороте на улицу Козлова Илья с полупоклоном отдал улов Наталье Михайловне и, оставив чету Мушкетовых, направился к себе, все еще видя перед собой их одышливые тревожные лица и зная, что сейчас пересечет путь тем, кто поднимается по улице Резницкой.

Он старался не торопиться, чувствуя на спине взгляды Мушкетовых.

Но уже с улиц Резницкой поднялись солдаты в касках, в гимнастерках с засученными рукавами, и с винтовками. Они перекрывали всякое движение, властно взмахивая руками и покрикивая:

– Zurück! Zurück![23]

Илья остановился, непроизвольно оглянувшись через плечо и увидев Мушкетовых, тоже приостановившихся на мгновенье и глядевших на него и немецких солдат, чтобы тут же скрыться за углом Дома Павлова, в котором до войны был книжный.

Илья переложил удочку в другую руку, опустил ее как бамбуковую трость, исподлобья глядя на солдат.

Из жерла улицы уже восходили первые пленные, это были снова они, захваченные где-то в боях на фронте. Через Смоленск с осени текла река пленных, то ослабевая, то вновь наполняясь. Илья никогда не думал, что пленных может быть так много. Много оборванных людей с почерневшими опухшими от голода и болезней небритыми лицами. Много, немыслимо много. Часть пленных содержали в нескольких лагерях в Смоленске, других отправляли дальше – в Минск, Польшу и Германию, с железнодорожного вокзала в товарных открытых вагонах для угля. При взгляде издали на такой состав можно было подумать, что везут арбузы или дыни. Но это были головы сидящих людей, которым запрещалось во время многочасового движения вставать, – ослушавшегося тут же настигала пуля охранника. Возили и в закрытых вагонах, и если это было летом, то езда в таких закупоренных вагонах была еще хуже.

Как-то один из офицеров, знакомых Палена Хупеля, сказал, что это все коварный план Сталина: заполонить пленными тыл и потом поднять восстание. Пленных уже некуда девать! Их нечем кормить! А они сдаются и сдаются толпами. И толпами погибают под танками Гудериана и Гота. Как будто Сталину помогает Чингисхан, откуда-то из древних степей Азии шлет и шлет свои орды!

Пленных действительно было множество. И, глядя на них, трудно было поверить в победу.

С улицы Резницкой, или Шляхтенштрассе, выходили пленные. Это были мужчины разного возраста, но в большинстве своем средних лет. Мелькали совсем мальчишеские лица и фигуры, и лица пожилые, в седой щетине, почти старческие. Хотя какой-то странной печатью старчества были отмеченным все эти люди в поношенных и новых гимнастерках, в галифе, в сапогах, обмотках и башмаках, а то и босых. Большинство в пилотках, но виднелись и обычные гражданские кепки, мелькнуло две-три фуражки. У нескольких человек головы были забинтованы. Двое пленных с обеих сторон поддерживали хромающего солдата с забинтованной шеей. И у всех как-то нелепо болтались руки… Пленным некуда было их девать, они, вероятно, остро ощущали пустоту в своих руках. И никто не держал их за спиной. Двое-трое несли в руке каски, а один и котелок. Несколько человек были без гимнастерок, в исподних белых некогда, а теперь почернелых и окровавленных рубахах.

Выходя на седлообразную короткую улочку Козлова, пролегшую от улицы Главной до виднеющегося справа Вознесенского монастыря, они озирались, окидывая взглядом большой Дом Павлова, увенчанный вазами, другие дома, глядели на остановившихся и глазеющих на них прохожих: двух женщин в платках, мальчишку, старика и Илью с удочкой; и – в другую сторону: на стены и деревья монастыря.

– Zurück! Zurück!

Немцы поворачивали колонну вправо:

– Nach rechts!

Илья переминался с ноги на ногу, отводя за спину бамбуковую удочку.

Показались автоматчики с собаками. Пленные молчали. Лишь раздавался надсадный кашель. Немцы указывали автоматами направо, и туда поворачивала колонна. Слышно было шарканье подошв. Пленные уходили в сторону Вознесенского монастыря, в котором, по слухам, какое-то время воспитывалась мать Петра Первого Наталья Нарышкина. Впрочем, некоторые историки Смоленска скептически относились к этой легенде. Просто ее отец, Кирилл Полуэктович Нарышкин, был одно время стрелецким головой в Смоленске.

Илья ловил взгляды пленных, и ему стало не по себе, он жалел, что свернул здесь, надо было пойти вверх, до часов, но так-то ближе добираться до дома, вернее, комнаты в доме за монастырем…

Теперь пленных поведут в сторону лагеря номер сто двадцать шесть, на Краснинском шоссе, где в старых военных складах и устроили лагерь.

Илья решил вернуться на Главную да и пойти в обход, как вдруг его взгляд упал на коренастую плечистую стройную фигуру одного простоволосого пленного. Он скользнул по нему взглядом, и что-то заставило его снова отыскать его и приглядеться, к этому парню в ладно прилегающей форме, к его смоляным черным волосам, походке…

Он хотел разглядеть его лицо, но пленный уже удалялся и был виден со спины. Илья раздумывал, не окликнуть ли его? Но предвидеть реакцию охраны невозможно, она может быть самой грубой и даже беспощадной, или схлопочешь вызов в СД или гестапо.

Он еще потоптался в нерешительности. И тут за первой колонной вышла другая, совсем небольшая. В ней уже совсем не было военных, а только гражданские, деревенские, судя по всему, тут были в основном престарелые и совсем молодые. В лагере с начала этого года появились бараки для гражданских, схваченных за помощь партизанам или подозреваемых в партизанстве. Илья слышал об этом от приятелей Палена Хупеля.

Он повернул и потопал прочь, перед Домом Павлова, не выходя на Главную, свернул вправо и дворами вышел на улицу Ленина, теперь – Кирочную, названную так из-за того, что на середине ее стояла лютеранская кирха.

Мысли о том пленном он отгонял. Показалось.

Еще можно было, впрочем, убедиться в том, что обознался. Для этого надо было пойти по Кирочной и свернуть к Вознесенскому монастырю, чтобы снова увидеть пленных.

И он так и поступил. Стремительно зашагал по Кирочной мимо возобновленных магазинов и каменных почерневших домов с пустыми окнами. Возле магазина стояли курили немецкие офицеры. Среди них был приятель Хупеля, он окликнул Илью.

– Da bin ich, Ilja Murometz!

Остальные засмеялись коронной шутке этого обер-лейтенанта. Пален уже переводил ее Илье: «Вот он я, Илья Муромец». Имя и фамилию самого лейтенанта выговорить было трудно: Герхардт Майнхардт. У него был широкий нос, раздвоенный подбородок и уголки губ всегда чуть приподняты, так что казалось, он постоянно чему-то смеется.

Илья махнул в ответ. Но обер-лейтенант поманил его.

– He, Ilja. Komm her[24].

Илья улыбнулся в ответ и постучал по часам, мол, не могу, спешу. Но обер-лейтенант возразил:

– Nein, ich sagte, komm her.

За этот год Илья научился и сам понимать эту речь. Обер-лейтенант говорил: «Нет, я сказал, иди сюда». Это уже звучало как приказ. Пожалуй, прозвучи он в устах Палена Хупеля, Илья и мог бы проигнорировать его, с этим прибалтийским немцем они почти сдружились. Но Герхардт Майнхардт… Кто его знает, что он мог предпринять после такого отказа. И Илья подошел к немцам.

Обер-лейтенант протянул руку – но не для рукопожатия, а за бамбуковой удочкой, это вовремя сообразил Илья и опустил протянутую было руку.

– Rute? – спрашивал обер-лейтенант. (То есть удочка.) – Wo sind die Fische?[25]

Илья пожалел в этот момент, что нет у него с собой мешка с уловом, показал бы им. Рыбацкую науку он хорошо постиг еще в детстве на озере Каспля и на реке с тем же именем.

В этот момент из магазина вышла Страцева в сиреневом новеньком жакете, в такой же юбке, в белых туфлях и шляпке, любезничая с долговязым капитаном. Они взглянули друг на друга. Страцева уже давно не появлялась в музее, сведя знакомство с этим капитаном. Хотя ее прежний покровитель Гузьменков тоже оказался в городе, совершив при этом немыслимый кульбит: стал переводчиком и оценщиком в отделении штаба Розенберга. Но долговязый капитан с прозрачными глазами и каким-то тоже прозрачным квадратным высоким лбом теперь прельщал Юлию больше.

– Oh, mein Gott, Илья, здравствуй! Что ты тут делаешь?

– А вы?

– Я? – Женщина на миг растерялась, оглянулась на капитана.

Тот небрежно кивнул Илье.

Остальные офицеры передавали друг другу бамбуковую удочку Ильи, переговариваясь с шутками, как будто никогда не видели удочки. Впрочем, как уловил Илья, они уже были с утра слегка под хмельком.

– Ты на рыбалку? – догадалась Страцева. – Рыбарь ты наш славный.

Илья кое-как отвечал офицерам насчет рыбалки, мол, улов уже отдал, поймал три голавля и щуку.

– Так ты уже с рыбалки? – спрашивала весело Страцева, играя карими глазками. – Слушай, гер Ольдвиг Брайнер желает лицезреть дивные наши древности и красоты. Как бы нам это устроить?

– Пусть приходит, – отвечал Илья, пытаясь забрать удочку да и уйти поскорее.

Страцева откинула кудряшки со лба и, взглянув на своего капитана, задала ему вопрос. Тот отвечал.

– Послезавтра, в десять. Gut, dass wir das geklärt haben, nun können wir…[26] – с сильным акцентом произнесла женщина, уже обращаясь к капитану со своей, как считала она, обворожительной улыбкой.

Илья наконец забрал удочку и поспешил дальше по улице Кирочной.

Он свернул к монастырю, но увидел колонну пленных уже ушедшей далеко по улице Пржевальского. Эта улица почти полностью выгорела при штурме города и последующих обстрелах и бомбежках, но дом за монастырем, в котором и жил теперь Илья, уцелел.

Он ускорил шаг и через некоторое время нагнал шаркающую колонну пленных. Теперь надо было как-то обогнать ее, высматривая смоляные волосы… Солдат-охранник, шагавший позади колонны бросил на Илью взгляд. Илья пошел быстрее вровень с последними пленными. Немец снова остро и вопросительно посмотрел на него и вдруг зычно крикнул:

– Achtung! Es geht weder vor, noch zurück![27]

И повел в сторону Ильи винтовкой. Тот остановился. На Илью оглядывались пленные и другие охранники. Колонна продолжила свое мерное движение по выгоревшей разрушенной улице. А Илья столбом стоял, не смея ни вперед идти, ни повернуть вспять, потому что тот солдат с темным усталым лицом то и дело оглядывался на него… Потом перестал.

Колонна повернула к Лопатинскому саду. Илья еще постоял и пошел назад, кляня охранника с темным лицом, кляня обер-лейтенанта, Страцеву, ее капитана и все на свете.

Он так и не мог решить: точно ли видел Сеньку Дерюжные Крылья или ему померещилось? Все-таки, скорее всего, показалось. Вряд ли может быть такое совпадение. Это же не крыничка бабы Марты, в которой чего только не бывало. И волк говорил человеческим языком, и деревья прятали беглеца, а его преследователя уводили прочь тенями и огоньками, и птицы носили воду и ягоды в темницу, действовали заговоры и молитвы… А тут, в разрушенном и сожженном городе, все молитвы были тщетны. Верующие-то обрадовались, когда немцы открыли собор и разрешили службы… Но что толку? Хранительница и спасительница Смоленска – Одигитрия – как будто отвернулась и забыла град свой. Да и сама древняя икона исчезла. Илья ведь хотел проверить, когда еще тут шли бои, где древняя икона? Но собор был на замке. И вот замок сняли, а Одигитрии нет. Или она была, когда открыли врата? Выяснить уже невозможно, даже сторож, у которого и был ключ от замка, не помнит. И нельзя установить, кто же первый заметил отсутствие Одигитрии. Сокрылась, ответил какой-то священник в ответ на вопрос Ильи.

Одигитрию в Смоленск привез Владимир Мономах в двенадцатом веке. Эта семейная реликвия досталась отцу князя в качестве приданого дочери византийского императора Константина Мономаха. И Одигитрию Владимир Мономах даровал Смоленску. Икона много странствовала, бывала в Московском Кремле, снова отправлялась в Москву во время наполеоновского нашествия, возвращалась в Смоленск… И вот пропала.

Глеб Смядынский подозревает штаб Розенберга и Гузьменкова – мол, этот проныра и навел немцев на мысль умыкнуть реликвию. Он коммунист, обкомовский работник и циник, что ему какая-то там икона? А теперь выясняется, что и ВКП(б) ему не авторитет, и Сталина можно легко сменить Гитлером. Высмеивал Гитлера, теперь – Сталина. Неважно кого. Важен эффект. А он ощутим.

Илья пытался выведать у Палена Хупеля, не изымалась ли кем-то из людей штаба икона? Пален Хупель твердо отвечал, что нет.

Мушкетов Виталий Ильич предполагает, что Одигитрию спрятал кто-то из смолян – тайно проник во время сумятицы в собор и забрал реликвию. А что дальше? Она могла сгореть вместе с домом. Или же ее вывезли за город, в деревню, в леса…

Смядынский, услышавший эту реплику мэтра, загорелся идеей написать Лесную Одигитрию. С тех пор он создал уже десяток эскизов. Илья видел их. Но Глебу все кажется скверным, и он снова и снова пробует. От Ильи он услышал об Оковском лесе и о Вержавске. И на его эскизах появился город-мираж.

Вержавск… Это название сейчас обдавало Илью каким-то жаром. В этом слове чудилось что-то невероятное, в нем была свобода или обещание свободы, любви.

59

С хромающим Глебом Смядынским они дошагали до дома Мушкетовых на улице Музейной, Музэумштрассе, а раньше была Краснознаменная. Даже в теплые летние дни Глеб носил плащ и шляпу, потому что зяб. Прохожие, русские и немцы, оглядывались на него. На его осунувшемся худом лице с темной бородкой огромно темнели глаза. Шел он, опираясь на трость, ее нашел Илья в одном из дворов. Среди руин валялись всякие предметы. Правда, сейчас смоляне уже все пособирали и, что им не нужно было, понесли на рынок на Сенной площади за Днепром. Немцам строго запрещалось посещать этот рынок, но находились и среди своих покупатели старинных дорогих предметов, икон и даже книг. Возможно, они потом предлагали это немцам в приватной обстановке. Да и немцы все-таки заглядывали на рынок. Запрещалась там и торговля спиртным, но его спокойно продавали сапожники, часовщики и прочие мастеровые, получавшие зачастую от немцев натуральную плату: шоколад, кофе, чай, коньяк, шнапс, табак. Конечно, спиртное и табак да еще соль практически были валютой. Илья, по совету Мушкетова, время от времени наведывался на Сенную, чтобы вовремя пресечь торговлю крадеными экспонатами из музеев, книгами из разоренной главной библиотеки Смоленска, а также из вскрытой библиотеки пединститута. Илья и Мушкетов с женой участвовали в этой операции вместе с преподавателями: одну из комнат библиотеки попросту замуровали, сделали кирпичную кладку, прежде до потолка набив помещение книгами. И некоторое время никто не обращал внимания на эту кладку и не искал пропавшие книги. Илья чувствовал себя каким-то египетским жрецом, замуровавшим сокровища фараонов при нашествии гиксосов.

Но объявившийся Гузьменков завернул как-то в институт и пошел коридорами, вынюхивая… Он-то и обнаружил кладку и навел туда представителей штаба Розенберга. Кладку разбили кувалдами.

А разгромленная библиотека на Большой Советской, то бишь Хауптштрассе, горела, ее растаскивали. Но потом бургомистр Меньшагин распорядился уцелевшие книги перевозить на Соборный двор, в бывшую Предтеченскую церковь. Там и были собраны уцелевшие книги из этой библиотеки и библиотеки пединститута. Меньшагин хотел открыть здесь публичную библиотеку. Но штаб Розенберга воспретил это делать и нанял несколько женщин, которые и занялись кропотливой сортировкой книг. Книги коммунистические сжигались. Книги по медицине, музыке и сельскому хозяйству, военной технике с уставами Красной Армии, складывались в особые ящики. Среди других отыскивались наиболее старые и ценные. Дело шло медленно. Иногда на базаре появлялись книги прошлого века, и позапрошлого, и книги семнадцатого века. Илья изымал их. У него была бумага с печатью и подписью бургомистра Меньшагина, наделявшая его такими полномочиями. Но в некоторых случаях он все же платил, на эти цели ему выделялась скромная сумма. Бывало, что продавец шатался от голода и был едва жив, еле удерживая фолиант слабыми руками. Так книги превращались в хлебы. Но эти книги доставлялись в дом Вельзевула, Петкевича Филиппа Ахромеевича, а не на Соборный двор, в распоряжение сотрудников штаба Розенберга. Было сильное подозрение, что штабисты рано или поздно отправят книги в Германию. И не только книги, но и музейные экспонаты. Поэтому опись составлялась с пробелами, и смоленские древности переносились в хранилище, устроенное в подвале дома Петкевича, жившего за крепостной стеной на Рачевке. Удивительно, но дома, даже и деревянные на той стороне восточной части крепостной стены совсем не пострадали. Петкевич жил в доме двухэтажном, и верхний этаж был деревянный, а вот нижний каменный, с большим подвалом. Правда, в этом доме обитали и еще жильцы. От них приходилось тоже таиться. Так что и это дело продвигалось очень медленно.

С базарными инспекциями Ильи была связана еще и слабая надежда на обнаружение Одигитрии.

По дороге Илья рассказал Глебу о пленных и о том, что среди них мог оказаться друг детства Сенька Дерюжные Крылья.

– Если это правда, надо его вытаскивать, – проговорил Глеб, покашливая.

Мушкетовы так и остались в своем доме, в котором до войны жили. Край дома был разрушен бомбой, но несколько квартир и квартира Мушкетовых, в том числе, уцелели. Это была квартира из больших двух комнат и кухни. Разумеется, все стены в обеих комнатах были увешаны картинами, да и в кухне на стене висели два натюрморта – с антоновскими яблоками и виноградом и бутылками.

Гостей встречал дружелюбным лаем сеттер. Из кухни шел аромат ухи. На полу был расстелен большой ковер. Посредине комнаты стоял многоугольный стол на единой основе в виде лесного пня. Углы были неравны, одни длиннее, другие короче, и это создавало тревожное ощущение чего-то неупорядоченного, многозначного. В углу деревянный скрипач с узким лицом водил смычком по струнам-корням корявой скрипки. А в другом углу возвышалась пузатая китайская ваза, но украшенная русскими красными конями с лебедиными шеями и тонкими березками.

Виталий Ильич громко сказал из соседней комнаты, что он занят, через десять минут закончит.

– Но должен же виновник натюрморта поглядеть! – возразила Наталья Михайловна.

– Хорошо, пусть зайдут.

И Глеб с Ильей, переглянувшись, вошли в другую комнату. Здесь была мастерская. Картины висели на стенах и стояли по нескольку штук прислоненными к стенам. Пахло красками и потом. У окна за мольбертом переступал с ноги на ногу Виталий Ильич с мокрым одутловатым лицом. И можно было решить, что он исполняет какой-то танец. Паркет поскрипывал. На Виталии Ильиче была серая рабочая парусиновая куртка, перепачканная застарелыми красками, и такие же просторные штаны. Глеб с Ильей боязливо приближались.

– Твой улов теперь мой, – сказал Виталий Ильич, отступая.

На небольшом картоне были написаны масляной краской две рыбины: зеленоватая щука и переливчатый сизый голубоватый голавль с ярко-красными плавниками.

– Надо еще дорабатывать, – проговорил Виталий Ильич. – Но главное схвачено. И мне пришлось спешить! Хозяйка стояла с ножом надо мной.

– Мой улов, – признал Илья, покосившись на Глеба. – И он свежее, чем утром, под Красной башней.

Виталий Ильич снисходительно покачивал головой и смотрел на натюрморт, поправляя пенсне.

– А что скажет профессионал? – спросил он у Глеба.

Глеб кашлянул, потеребил свою бороденку.

– Великолепно, Виталий Ильич… хм… гм…

Голос у него был сиплый, рваный, стариковский. А когда-то Глеб Смядынский кружил головы смоленским дивам пением под гитару.

– Но что? Что? Я же вижу, у вас есть замечания? Не стесняйтесь, Глеб.

– Капли воды с досок лучше бы убрать… хм… гм…

Виталий Ильич поднял брови:

– Да? Почему?

– Ну… они слишком оживляют. Натюрморт и должен быть мертвым по существу, без компромиссов, как у кубистов. Или у нашей… ну Любови Поповой.

– А ведь вы, Глеб, не жаловали натюрморт, по крайней мере, в пору учебы у меня, – сказал раздумчиво Виталий Ильич, вытирая тряпкой кисть.

Смядынский молчал.

– Вообще, голландцы всё же жульничали, добавляя букашек-таракашек в цветы натюрморта, – согласился Виталий Ильич. – Но вода?..

Из соседней комнаты раздался голос Натальи Михайловны:

– Товарищи живописцы и музейные хранители! К столу!

– Идите, я сейчас, – сказал Виталий Ильич.

И Глеб с Ильей пошли и заняли места за столом. Посредине стола в хрустальной вазе пестро белели и желтели крупные ромашки. В плетеной хлебнице лежал нарезанный тонко ржаной хлеб. В глубокие тарелки Наталья Михайловна разливала из кастрюли благоухающую перцем и лавровым листом уху. Виталий Ильич в светлой рубашке и темных штанах вошел в комнату, но тут же скрылся и вернулся уже с бутылкой вина.

Глеб смотрел на бутылку.

– Германское?

– Рейнское, – подтвердил Виталий Ильич. – Доктор Тюпке заказал вид с любыми башнями… И по воскресеньям присылает бутылку и кое-что съестное… Поддержка творческих сил, так сказать.

– Какие башни вы выбрали? – спросил Илья.

– Восточные, – отвечал Виталий Ильич, разливая рубиновое вино в бокалы, – Авраамиевскую и Орла. Собственно, главный там персонаж – тропинка от одной башни к другой.

– Ведь Орел – это позднее название, – заметил Илья. – Настоящее название этой башни – Веселуха.

– Да, да, – подхватила Наталья Михайловна, усаживаясь за стол. – О ней и писал свой роман Федор фон Эттингер. Но почему-то теперь так называют совсем другую башню, ту, на самом краю, возле церкви.

– Оттуда вид открывается веселее, – проговорил хрипло Глеб.

– Веселуха – это радуга. Вясёлка – на стародавнем говоре, – ответил Илья.

– По-белорусски так и будет: вясёлка – радуга, – заметил Виталий Ильич.

– Ну, как ушица? – спросила Наталья Михайловна, оглядывая всех.

– Объедение, – рвано ответил Глеб, заметно хмелевший от вина.

– А ведь он поймал четыре рыбины, – сказала Наталья Михайловна, кивая на Илью. – Но по дороге поделился с одной бабушкой и ее внучкой.

– Добрый смолянин-самаритянин, – отозвался Глеб, взглядывая исподлобья на Илью.

– И рыбы уже увеличились в числе, – проговорил Виталий Ильич.

– Ваш натюрморт тоже… вкусный, – поддержал разговор Глеб.

– Пора и вам, Глеб, вспомнить штудии у Виталия Ильича, – сказала Наталья Михайловна. – Натюрморт легче превратить в хлеб, нежели ваши, простите, ужасающие городские пейзажи.

– Но они таковы… – отозвался Глеб.

– А по-моему, – встрял Илья, – у него уже и не пейзажи, а самые настоящие натюрморты.

Глеб посмотрел на него оживленно, кивнул, трогая длинными прозрачными пальцами бокал с рубиновым вином.

– Хм, Илья, оригинальное определение, – пробормотал он.

Виталий Ильич покачал головой и промолчал.

– Увы, увы, товарищи авангардисты, жителю этого и так хватает, а недостает света, тепла, жизни, мечты, порядка, – говорила Наталья Михайловна. – Смолянин не успевает опомниться от разрушений и нашествий.

– Ну порядок-то установлен – самый лучший, – возразил Глеб. – Ведь немцы считаются гениями порядка?

– Как ни крути, но более или менее сносная жизнь налажена, – ответил Виталий Ильич, блестя лысиной. – И учет ведется жесткий. Жульничество и разгильдяйство пресекаются на корню.

– Так, может, и правильно наши предки-то действовали? – спрашивал Глеб хрипло, обводя всех хмельными глазами. – Призывали варягов, и те установили порядок. И вот снова варяги пришли.

– Порядок-то у нас был, – возразила Наталья Михайловна, глядя на него через стол сквозь парок ухи.

– Был, да какой? – проговорил Виталий Ильич.

– Какой? – переспросила жена.

– Об этом лучше спросить у Меньшагина, он в те времена вел дела разных подсудимых. И он вам ответит: царил произвол. Да мы и сами это знаем по той же чистке среди музейщиков. Вообще, – продолжал он, отпивая вина, – надо признать, что даже в тридцатые годы власть действовала, как захватчик, оккупант. Тут мне на глаза попался старый номер «Рабочего пути». – Он оглянулся на книжную полку и, кряхтя, начал вставать, но его опередил Илья.

– Я подам.

Он подошел к полке, оглянулся.

– Вон лежит свернутая газета… Да, именно. Спасибо.

Развернув старую хрупкую газету, Виталий Ильич хотел читать, но обнаружил отсутствие пенсне в кармане рубашки и, махнув рукой, передал газету Илье.

– Вот, пожалуйста, прочти статейку про колокола…

– «Колокола – в домны»? – спросил Илья.

– Ах, ну к чему? – попеняла Наталья Михайловна. – Надо сперва покушать.

Илья уже читал вслух:

«В городах и селах Западной области – две тысячи тридцать шесть церквей. У этих церквей имеется десять тысяч пятьсот восемьдесят четыре колокола. Три тысячи шестьсот пятьдесят две тонны первоклассной бронзы без толку болтается в воздухе. Если бы всю эту бронзу сдать в Рудметаллторг, то за все заплатили бы три миллиона рублей».

Илья поправил очки, весело взглядывая на слушателей.

– Ого, все высчитал газетчик.

«Попы всячески сопротивляются изъятию колоколов. Когда в смоленский собор пришла комиссия и решила, что тысячепудовый колокол можно было бы без греха снять, то поп стал отговаривать комиссию: „Что вы, что вы! Это же величие города!“

Нас такое „величие“ не слишком радует. Нам даже кажется как-то „величественней“, если мы все смоленские колокола (а они весят сто тонн) передадим фабрикам и заводам».

– И что было дальше? – спросил Илья у Виталия Ильича.

Тот пожал плечами и ответил:

– А как вы думаете?.. Прошел пленум Смолгорсовета, решение приняли, все колокола сняли, их было восемьдесят восемь, разбили и свезли на склад Рудметаллторга. Но три колокола уцелели все-таки. Шестнадцатого века, семнадцатого и восемнадцатого. Первый так и стоит на Соборном дворе, второй все еще на колокольне, третий исчез. – Виталий Ильич вздохнул, снова взялся за ложку, откусил хлеба и посербал ухи.

– На вкус музейщиков – да, варвары, – проговорил Глеб.

– А на ваш? – быстро спросил Виталий Ильич.

– Честно сказать… и не знаю. Стране действительно необходим этот… нужна эта бронза.

– Но после переплавки она получалась крайне низкого качества, – заметил Виталий Ильич. – И знаете, что мне все это очень живо напомнило? Эта вот история с колоколами?

Глеб с Ильей и Натальей Михайловной воззрились на крупное лицо Виталия Ильича, все-таки совсем непохожего на живописца.

– События двухсотпятидесятилетней почти давности. Это уже все было, здесь, – он постучал пальцем в стол, – в Смоленске. Поляки с французами и немцами пытались снимать колокола с церквей, но им препятствовал священник. Никифор Мурзакевич. Помните такого?.. Хе-хе. Ну вот. И был он ими бит и отведен в муниципалитет в магистратском доме, и французский глава города и захваченной губернии приказал оставить священника и колокола в покое. – Виталий Ильич требовательно и нетерпеливо посмотрел на Илью: – Ну ты же это лучше меня знаешь, Илья. О мытарствах Мурзакевича.

Илья ответил, что, действительно, священнику, автору «Истории города Смоленска», пришлось повоевать с французскими мародерами, причем, как он пишет в своем дневнике, отличались в этом и не французы, а поляки да баварцы. А он не давал им грабить церкви, собор. Наполеон хотел превратить собор в хлебный склад, да священник вновь воспрепятствовал.

– Как будто высшая сила его здесь и оставила, – заметил Виталий Ильич, – бороться с варварами.

– Хотел эвакуироваться со всеми, – отозвался Илья. – Но у него как раз украли лошадь. И он с семьей остался, как и еще беднейшие смоляне, «люди без имени».

– То есть? – уточнила Наталья Михайловна, с любопытством слушавшая Илью.

– Так их называл смоленский историк Никитин. А, мол, «люди с именем» благополучно удрали в своих экипажах.

– Имя, следовательно, это лошади, кареты, кучера, слуги, – заключил Виталий Ильич.

– Или связи, автомобиль, бумаги с печатью, партбилет, – вставил Глеб.

– Священник во время боев за город исповедовал и причащал раненых. Ну а потом, да, отстаивал смоленские древности, хлопотал об освобождении пленных… – Илья запнулся и быстро посмотрел на Глеба.

Тот сосредоточенно доедал уху.

– Как вы, – решительно заявила Наталья Михайловна.

Виталий Ильич покачал лысой большой головой и махнул рукой.

– Куда уж нам. Вот Борис Георгиевич действительно многих из лагеря вытащил.

– И ему это зачтется, – сказала Наталья Михайловна.

Все посмотрели на нее.

– Не думаю, что у нынешних власть имущих достанет мудрости и человеколюбия, – проговорил Виталий Ильич. – Как у императора Александра. Верно, Илья?

– Да, после двухлетнего разбирательства, то есть в одна тысяча восемьсот четырнадцатом году царь велел всех простить и все дела прекратить. Но все же священник натерпелся. Его обвиняли в пособничестве врагу. И в радушной встрече с молитвами убегающего из России Наполеона. Хотя он в назначенный день так и не дождался Наполеона.

– Но ждал? – спросил Глеб с мучительным выражением на худом призрачном лице.

– Был вынужден из страха за собор и другие церкви. Отступающий Наполеон мог велеть взорвать собор. И все разграбить. И у Днепровских ворот в конце октября Мурзакевич с двумя другими священниками с крестами и в ризах продрогли напрасно. В тот день Наполеон так и не появился. А на следующий день Мурзакевич спешил с черствой просвирой к одному больному, и тут объявился сам Наполеон. Император пешком шел, а карета позади тащилась. Горы наши смоленские все обледенели, и карета могла покатиться вниз и разбиться. Вот он и решил пёхом, от греха. Был в сером фризовом сюртуке да в собольей шапке. Вокруг генералы. Француз-губернатор сказал: «Это Наполеон!» – на латыни. Священник понимал латынь. И с Мюратом на латыни изъяснялся, когда просил приставить часовых к собору, чтобы солдатня не шалила. Ну и священник снял шапку и поклонился и протянул ту просвиру. Наполеон велел генералу взять… Потом ему это припомнили. Прибыл член Синода, и Мурзакевича потребовали к ответу. Зачем, мол, встречал Наполеона? А Мурзакевич отвечал, приводя исторические примеры, дескать, вон, как спасал храмы от язычников первосвященник иудейский Иоддай: торжественно встречал Александра Македонского. Папа Лев встречал Аттилу у врат Рима. Да все равно запретили Мурзакевичу служить, а также и двум другим священникам. Полтора года не служил и неизвестно, чем питался А у него еще дети были. Ну а потом дознались, что нет на нем вины, как говорится. Это уже светский суд установил. Мол, Наполеону он поднес просвиру из одной только робости. Пришлось духовному суду пересмотреть свое решение. Всех оправдал Синод.

Виталий Ильич усмехнулся, поглаживая тяжелый бритый подбородок большой ладонью и продекламировал:

Но солнце правды победило,

И ложь рассыпалася в прах:

Нам дорога твоя могила

Как память о минувших днях.

– Пушкин? – спросил Глеб хрипло.

– Неизвестный потомок через шесть лет после кончины Никифора Мурзакевича, – сказал Виталий Ильич.

Все погрузились в молчание. И оно длилось, пока Наталья Михайловна не встрепенулась и не заметила, что пора ставить чайник и заваривать чай. Она встала и начала собирать тарелки и ложки.

– Магистрат был французским? – спросил Виталий Ильич.

– Это называлось так: градоправительственный комитет, или муниципалитет. Туда входили смоляне. Титулярный советник Ярославцев стал головою, то есть мэром. Секретарем был гимназический учитель Ефремов. Ну и еще купцы входили…

– И нас это уже как-то не особо волнует, – заметил Виталий Ильич, задумчиво глядя в окно.

На обратном пути при расставании Глеб сказал Илье:

– Музейное добро, конечно, надо оберегать… А Мурзакевич еще и людей вытаскивал. Как Виталий Ильич – меня. И я ему бесконечно благодарен. И даже завидую. Спасти хотя бы одного человека – ради этого стоит жить.

60

На следующий день Илья с утра пораньше отправился по Краснинскому шоссе к дулагу[28] номер Утро было свежее. Кое-где над домами вились дымки, доносился запах хлеба, каши. Взлаивали собаки. Смоленск и раньше по окраинам напоминал, село, да и в центре, по оврагам стояли деревянные дома с огородами, садами, там держали коров, коз, свиней. На Краснофлотской цыгане разводили лошадей. По утрам в центре Смоленска кричали петухи. Но сейчас в городе всюду было запустение, как в захолустной деревне с немощными стариками и спившейся голытьбой, – бывают такие поселения.

От проезжавших машин столбом стояла пыль. Дождя не было уже неделю. По овражкам бродили женщины, дети, собирали лопухи, крапиву на щи. Уже проскочили первые грибы – колосовики, и пропали, как обычно, до августа. Но грибов успел набрать Вельзевул в какой-то рощице у себя в Рачевке, за стеной. И угостил Илью жаренкой. Эх, и вкусные были хрустящие грибы с луком. А Илья делился с ним рыбой, если рыбалка была удачной. На самом деле жить на подножном корме, как говорится, можно было. Ну не жить, а так… выживать, перебиваться некоторое время. Потом… начинают выпадать зубы, дуется живот, глаза гноятся, блестят лихорадочно. Голод – позор человечества, так и не научившегося доброй жизни на этой щедрой Земле. Сентенция Вельзевула.

О еде с начала войны чаще всего и думаешь. Особенно голодной была эта зима. В лагерях, по слухам, гибло за ночь по сто и больше человек, в сто двадцать шестом – до трехсот за сутки. Еще и тиф начался. И не только в лагерях, но и повсюду в Смоленске. Илья не знает, как ему удалось остаться здоровым. Меньшагин говорил еще в том узилище в Тихвинке, что лично его тиф не берет. И в Гражданскую войну все болели, а он – нет. Меньшагин воевал в Красной Армии. (Об этом Илья узнал уже позже, от Мушкетова.) В молодости ему казалось, что большевики и в самом деле строят новую честную и справедливую жизнь. Он испытывал неприязнь к буржуям, хотя сам происходил вовсе не из крестьян и не из рабочих. Отец его был судьей. Но вскоре стало ясно, что власть захватили варвары. Меньшагину, как верующему христианину, пришлось уйти из армии.

В соседнем хлеву в Тихвинке были заперты военнопленные. И надо было слышать, каким отборным матом они честили Сталина и большевиков. Меньшагин сперва выглядел озадаченным, оторопело посматривал на соседей, на Илью. Но Илья воспринимал эту брань с невозмутимым видом, и это, вероятно, и послужило поводом к разговору между ним и Борисом Георгиевичем позже, когда всех выпустили во двор. Быстро выяснилось, что оба совсем не в восторге от действий Сталина в эти грозные дни, но и не только в эти.

Так что Илье тоже пришлось побыть в плену, хотя и недолго. Утром Илью и других мужчин помоложе заставили огораживать коровники колючей проволокой. Ночью один парнишка попытался бежать, и его застрелил охранник. Кормили фасолью, солдатский котелок на трех человек. Хлеба не дали. И вообще больше еды не дали в тот день. Все разбрелись по площадке перед коровниками. Илья сидел рядом с Меньшагиным на земле и разговаривал, когда переводчик из смолян потребовал у какого-то пожилого мужчины, чтобы тот вывернул карманы. Пожилой отказался. За него заступился Меньшагин. И переводчик, бойкий молодой человек с высоким лбом и гладко зачесанными назад волосами, пронзительно глянул на него и стремительно удалился. Вскоре пришел с унтер-офицером и просто кивнул на Меньшагина. Тот спросил: «Jude?»[29] Меньшагин растерянно глядел на немца, на переводчика. Наконец проговорил, что он русский. «Er ist Russe»[30], – пришел ему на помощь Илья, припомнив немецкий, который учил все-таки не только в школе, но и в институте. Немец и переводчик посмотрели на Илью. «Wie ich»[31], – сказал Илья. Потом этот немец снова подходил к Меньшагину с тем переводчиком, и они о чем-то говорили. На следующий день появился немецкий офицер и выкрикнул фамилию Меньшагина. Тот отозвался. И его вывели за колючую проволоку, усадили в машину и куда-то увезли. А потом, еще три дня спустя, из узилища вызволили и Илью, по ходатайству Меньшагина, уже назначенного бургомистром. Из коровника – в бургомистры. А все в Тихвинке думали, что забранного адвоката расстреляли.

И потом Меньшагин старался как-то облегчить жизнь евреев в гетто в Садках за Днепром. Об этом знал Илья от Мушкетова. В гетто из Крестовоздвиженской церкви переправляли соль, на которую многое можно выменять. Тонна соли ежемесячно. Не исключено, что он оказывал и другую помощь, на это проскальзывали намеки в речах Мушкетова, но явно говорить об этом было нельзя. Если это так, то Меньшагин рисковал очень сильно. Не только должностью, но и попросту головой. Помощь евреям из гетто могла стоить жизни.

Из гетто выводили команды на различные работы. Приближаться к ним и заговаривать запрещалось. Илья оказался однажды свидетелем расправы охранников из русских полицейских с пожилым человеком, вдруг заговорившим с одним из работавших на расчистке снега евреем; вероятно, это был какой-то его знакомый, и старик угостил его чем-то, может, папиросами, пока охранники стояли в сторонке и над чем-то смеялись… Но один из них обернулся, увидел этих двоих и молча быстро пошел к ним, заставил еврея вывернуть карманы, а потом начал избивать старика. Тот пытался уйти, даже убежать, но молодой дебелый полицейский сшиб его с ног. К ним подскочили еще двое полицейских и заработали прикладами… Илья отвернулся и пошел прочь.

Это была Ordnungs-Dienst, городская полиция, подчиненная СД и фельджандармерии, которой руководил Умнов, а потом Сверчков, прибывший вместе с другими сподвижниками из Калинина, освобожденного Красной Армией.

С этой полицией лучше было не связываться. Меньшагин тоже их побаивался и все требовал наведения там порядка, увольнения явно уголовных типов, воров и насильников. Они легко могли запросто застрелить показавшегося им опасным и подозрительным прохожего.

Впрочем, СД тоже не церемонилась. Однажды советские самолеты налетели бомбить Смоленск ночью. Главврач инфекционной больницы Овсянников, из военнопленных, пошел из больницы в убежище, было темно. И он включил фонарик, чтобы не расшибить себе лоб на руинах. Наутро его и еще завхоза и кладовщика арестовала СД. Медсестра показала, что они подавали световые сигналы. При чем здесь кладовщик и завхоз, было вообще непонятно, с фонариком-то шел один Овсянников. Завхоза и кладовщика в больнице и вовсе не было. Медсестра эта, Пичман, была настоящая пройда и стукачка. На Овсянникова она показала как на пособника советских бомбардировщиков, а на завхоза и кладовщика заодно как на расхитителей больничного добра. Бургомистр Меньшагин, уже сталкивавшийся с этой курвой, срочно вмешался, но – поздно. Всех троих расстреляли. Это происходило быстро, почти мгновенно. Между жизнью и смертью уже почти и не было никакого зазора.

А Пичман стала завхозом.

…Теперь на дорожные работы выводили только военнопленных из лагерей. Гетто в Садках исчезло совсем недавно. Многие в это отказывались верить. Но слухи ползли по Смоленску, как черные змеи, ползли по руинам и меж уцелевших домов, жаля обитателей. Говорили, что две тысячи евреев увезли на край Вязовеньковского леса в окрестностях Смоленска, за Днепром, и на краю длинного и глубокого рва расстреливали вместе с детьми.

За этот год оккупации, наполненный пожарами, разрушениями, смертями, что-то омертвело в самой душе города. Но лица горожан стали еще угрюмее после случившегося на краю Вязовеньковского леса.

Лагерь Илья увидел еще издалека – длинные складские помещения, превращенные в бараки, столбы с колючей проволокой, вышку. И на пространстве между бараками шевелящаяся масса… Это были люди, военнопленные, тысячи людей. Они казались совершенно неотличимыми друг от друга. Одного цвета одежда, лица. Все было охряного цвета. Словно это и не люди, а какие-то земляные существа, вылезшие из своих нор. Они медленно шевелились, словно спали на ходу. И слышно было какое-то глухое гудение, издаваемое этими существами. Радавался лай собак. От лагеря наносило тяжким смрадным духом. Люди в нем истреблялись ежедневно, каждый час и каждую минуту, медленно и верно – голодом, болезнями, побоями. А иногда и мгновенно – пулей или ударом палки.

Илья никогда не был здесь. Он видел лагерь впервые. А о жизни и смерти в лагере знал по рассказам.

Он остановился, всматриваясь в охряных земляных людей за рядами колючей проволоки, испытывая неодолимое желание бежать отсюда, не видеть, не знать, не слышать. Но продолжал стоять. Кто-то за колючей проволокой заметил его и тоже стал смотреть. Смотрел на молодого человека в темно-синей рубашке, темных брюках, зачесывающего рассыпающиеся русые волосы назад… Илья нарочно пошел в темной одежде, чтобы не привлекать внимания.

– Дяденька, а дяденька…

Илья оглянулся. Рядом стоял паренек в драных штанах, в грязной безрукавке, в растоптанных башмаках с чужой ноги.

– Ну чего тебе?

– Дяденька, дай закурить.

– Рановато тебе.

– Да я не себе.

– Не себе?..

Илья раздумывал. Наконец достал пачку немецких сигарет «Eckstein № 5». Теперь он курил. Паренек взял сигарету, повертел ее в грязных пальцах, попытался прочесть название.

– Это… ихние? – спросил он.

Илья кивнул.

– Берлинские? – допытывался паренек.

– Эти выпускают в Дрездене, – ответил Илья.

– Умм, – протянул паренек и осторожно положил сигарету в нагрудный карман. – Отнесу батьке. – Он кивнул на колючую проволоку и пошел прочь.

– Постой! – окликнул его Илья.

Паренек обернулся, глядя исподлобья, щурясь, выпячивая губу.

– Чё-о?

– У тебя там отец?

Паренек кивнул.

– А как ты ему передашь?

Паренек подозрительно смотрел на Илью.

– Найду как.

– А можешь и записку передать?

– Кому?

– Ну отцу. Но для другого человека.

Паренек выпячивал губу, щурился, соображая. И тряхнул пыльными волосами, забитыми гнидами.

– Сделаю, если еще сигарету дадите.

– Я тебе всю пачку отдам для отца, – сказал Илья. – И на ней напишу записку. Только мне нужен карандаш. Найдешь?

Паренек тут же кивнул и пошел прочь, быстрее, быстрее – и побежал через дорогу, скрылся среди одноэтажных не сгоревших домов, стоявших на другой стороне шоссе. Илья снова обратился к лагерю. И увидел, как от ворот идет охранник, неспешно, с винтовкой за плечом.

Илья развернулся и медленно побрел в ту сторону, куда убежал паренек. Перешел дорогу. Оглянулся. Охранник остановился и смотрел на него издали, потом повернул и направился к воротам.

Из-за заборов лаяли собаки.

Илья ждал.

Вскоре появился и паренек.

– Вот, – сказал он, протягивая огрызок карандаша.

Илья подумал и написал на внутренней стороне язычка зеленой сигаретной коробки: «Арсений Жарковский, поступил вчера. Тебя ждет в восемь утра на шоссе Жемчужный».

– Не потеряй, – сказал он, отдавая пачку пареньку.

Тот пытливо смотрел на него.

– А прочитать можно?

Илья улыбнулся:

– Читай.

Паренек сразу отогнул язычок и прочел написанное, шевеля губами.

– Сегодня отдашь?

– Ага!

Илья кивнул пареньку и пошел назад к городу. Мимо прогрохотал грузовик с несколькими солдатами, обдав его пылью.

Что из этой затеи получится? Найдет ли отец этого паренька Арсения? Станет ли вообще искать? И точно ли это был Сенька Дерюжные Крылья? Ни на один вопрос нет ответа.

Илья шел через весь город к церкви Иоанна Богослова на Днепре и чувствовал себя персонажем картины Глеба Смядынского… Но все же здесь были люди, в гражданском и в военной форме, русские и немцы. А у Глеба Смоленск абсолютно пустой.

Илья думал о Смоленске времен Мурзакевича, потом и о Смоленске семнадцатого века, занятом поляками, когда на его улицах, по свидетельству проезжавшего через него хорватского ученого Юрия Крижанича, слышна была только польская речь да латынь… Тогда в городе тоже оставались смоляне, выжившие во время двухлетней осады, голода. Имена их неизвестны. После взятия Смоленска в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году Алексеем Михайловичем они не пострадали. По крайней мере, нет никаких сообщений о расправах. Алексей Михайлович разрешил и полякам, не желавшим жить на Руси, отправиться восвояси, а оставшимся сохранил некоторые привилегии, как и всем вообще смолянам, жившим по так называемому Магдебургскому праву, дарованному городу Сигизмундом и устанавливавшему особый порядок избрания городского самоуправления, торговли, ремесленничества; по нему горожане освобождались от феодальных повинностей, от суда и власти воевод, старост; все решения принимал выборный магистрат.

И он думал о Смоленске еще более древних времен. В начале пятнадцатого века Смоленск взяли литовцы. Князь Юрий Святославич во время осады уехал в Москву просить помощи. Помощь ему не дали. А бояре Смоленска тем временем отворили ворота Витовту, великому князю литовскому. И сто лет по улицам города ходили литовцы да поляки, монахи-францисканцы. Но еще раньше этот князь присягал великому князю литовскому Ягайло. И Смоленск уже в конце четырнадцатого века был литовским…

Помнит ли кто-либо, кроме историков, этого князя? Или бояр, отворивших ворота?

И вот – снова город захвачен. История творится прямо здесь и сейчас. Но читать об осадах и сражениях – это одно, совсем другое дело быть участником хотя бы и одного такого исторического дня. Часто нападает немота, немощь, отупение. Не знаешь, что думать, делать, говорить. Легче умереть, погибнуть. Выжить, победить труднее.

Но, что означает победа для него, Ильи? Чья победа? Советских солдат и офицеров, комиссаров, секретарей, парторгов, директоров, Сталина? Хочет ли он именно такой победы?

Странно, конечно, что, в отличие от того же Сеньки, он перестал понимать и принимать эту власть. Как это произошло? Когда? Ведь никто из его родни не пострадал ни в Гражданскую войну, ни во время коллективизации… Он и сам участвовал в этой коллективизации, можно сказать.

Приходил тогда на кулацкую свадьбу Фофочки мешать. И ведь Сенька, по сути, был на другой стороне как раз. А вон как все повернулось…

Может, это началось, когда затеяли дело против Евграфа Васильевича? Скорее всего, так. Это же было чудовищно несправедливо. Адмирал был самым искренним и преданным новому миру человеком. Но ни его ранение в боях с врагами советской власти, ни вдохновенное до самозабвения учительство – ничего не спасло Адмирала. Да и остальным досталось. Ведь это была не случайность, вот что. Тут-то завеса и спала. В Смоленске в институте он узнал еще больше о деяниях новых египтян, о которых тысячи лет назад говорил жрец Ипусер. Выходило, что все цари русские, вместе взятые, не порубили и не заморили столько своих соотечественников, сколько нынешние правители Ленин да Сталин. Впрочем, это уже говорил много позже Борис Георгиевич Меньшагин. Но Илья начал об этом догадываться еще в студенческих аудиториях и в первые годы работы в музее. Сторож Ерофеич уже побывал в лагере после известной чистки смоленских музейщиков, правда, недолго, всего три года, под Москвой, в Дмитровлаге, на строительстве канала Москва – Волга имени Сталина. До лагеря он работал младшим сотрудником, ну а после – только сторожем. Рассказывать об этом он, конечно, не любил. Но иногда, подвыпив, кое-что мог поведать…

Сейчас в оккупированном Смоленске Илье доводилось разговаривать с разными людьми, вдруг объявившимися в городе, из прежних русских. Это были потомки эмигрантов из Берлина, Риги, Испании, Югославии и Польши. Они служили переводчиками в вермахте. А кое-кто сумел устроиться в Смоленске – например, Георгий Гандзюк из Праги, сын генерал-майора Гандзюка, преемника гетмана Скоропадского. Он прибыл в город как патриот, желающий послужить отечеству, и Меньшагин принял его в горуправу своим заместителем. Он тут же занялся очисткой города от снега. А Смоленск в эту суровую зиму был просто завален сугробами. Гандзюк приходил в музей, все осматривал, говорил с Вельзевулом, с Ильей, восхищался древностями смоленскими. И толковал о новой России – без Сталина и, разумеется, без Гитлера. Но большевистского молоха, считал он, не одолеть своими силами. Так и надо использовать исторический момент. Чуть позже появились Каменецкий и Алферчик, один жил в Югославии, другой в Польше, они были членами НТСНП – Национально-трудового союза нового поколения. Меньшагин принял их на работу в полицию. Они были примерно одного возраста с Ильей. Этот союз был создан за границей в конце двадцатых – начале тридцатых. В нем был возрастной ценз. Эти люди не хотели тащить за собой вериги прошлых грехов. Эмблемой у них был знак Владимира Крестителя – трезубец, с надписью «Не в силе Бог, а в правде», по слову Александра Невского.

И то, что девизом взяли девиз Невского, было неспроста, думал Илья.

Вроде бы немцы им потворствовали, но в то же время относились к ним с подозрительностью. Пален Хупель прямо советовал Илье держаться от них подальше, мол, еще неизвестно, что за роль им приготовили в гестапо, да, именно там. Он намекал на то, что они провокаторы, но провокаторы, так сказать, искренние, не ведающие об этом сами. Короче, антигерманских разговоров с ними лучше не вести.

С Паленом Илья, можно сказать, подружился… ну или почти подружился. Все-таки он был немец и старше. Они часто встречались, вели разговоры обо всем, но, главное, об истории, тут Пален был любитель, а Илья все же профессионал. И Пален любил историю России. Россия его влекла. Он говорил, что ее история – это нечто, похожее на китайский роман «Сон в красном тереме». Специалисты это название переводят как «Сон-морок в высоком чертоге», или как «Грёзы прозрения в потаенной женской обители». Илья этот роман не читал. Пален рассказывал, что в нем идет речь о двух ветвях аристократического рода, живущих в Пекине в роскошных имениях. Герои то и дело видят вещие сны, с ними происходят всякие мистические кунштюки. Герои и спят, и бодрствуют, и не всегда понятно, где сон, а где явь.

– Любовь и дружба, интриги, смерти, а в итоге главный герой уходит с буддистскими монахами в лес, – говорил Пален, улыбаясь. – В Китае тоже леса… Но все-таки русский лес… – как это сказать? – более дремучий? Да? Россия загадочна и не до конца понятна, как Китай. На самом деле, многие из нас хотят ее узнать получше. Об этом говорили Шпенглер, Ницше. Последний учил, что размышляющему о будущем Европы, надо считаться только с двумя народами: с евреями и с русскими, главными факторами и участниками великой борьбы и игры сил. Впрочем, Шпенглер вообще-то не считал русских таким же народом, как немцы или англичане. Звучит вроде бы обидно? – вопрошал он, с любопытством наводя стекла очков на Илью. – Не будем спешить, мой друг. Aber mit der Bestie lassen wir uns noch Zeit.

Это была его поговорка, означавшая буквально следующее: «Не спеши! Ястреб от нас никуда не денется».

Пален, поправляя очки, играя голубыми глазами навыкате, продолжал:

– Следим за мыслью философа. Русские, утверждал он, как гранат – плоды содержат в себе возможности народов будущего. Рано или поздно плоды созреют, и гранат раскроется невиданным цветком. Россия – обещание. Тогда как Европа – уже длинная вечерняя тень. Об этом толковали и славянофилы.

– Лучше было бы, если бы эта тень не падала на нас так больно, – замечал Илья.

– К сожалению, война, как и религия или наука, один из методов познания. И на самом деле именно в этом главная причина всех войн. В войне мы познаем и себя, и других. Тут и напряжение науки и религии, патриотизма, всего. А все экономические, политические причины – лишь повод. В войне всё и вся проходит проверку, сравнение. Возможно, мы на слишком низкой ступени развития, раз нам присущ такой метод познания. И, когда человечество взойдет на другую ступень, войны сами собой прекратятся. Ведь войну не останавливает ни религия, ни, допустим, Лев Толстой с Федором Достоевским или Чайковский с Бахом. Ни общие усилия держав. Но предпочтительнее, конечно, познавать иную страну, мирно путешествуя по Транссибирской дороге, например. Здесь сказывается несовпадение предпочтений индивидуумов. Одному подавай прицел, другому – микроскоп. Пока предпочтения первого рода преобладают. И мы вынуждены как-то с этим мириться. – Пален усмехнулся, поправляя очки, и добавил: – Или воевать.

Илью увлекали рассуждения этого рижского немца, его начитанность, страсть к музыке. Иногда они совершали экспедиционные прогулки, как это называл Пален, по городу, в основном по крепостной стене. Обычно к ним присоединялся врач Артур Маурер, немолодой уже, сухопарый, с глубокими складками на щеках, живший до войны в тех самых чешских Судетах, что стали яблоком раздора. На какой-нибудь башне они раскладывали газету «Новый путь», резали хлеб, лук, вскрывали банку тушенки и выпивали вина или шнапса или даже просто разведенного спирта. Этому их научил Илья, предпринимавший подобные вылазки в студенческие годы.

Однажды, оглядывая холмы за Днепром, а потом Успенский собор на горе, Артур Маурер и сказал:

– Nur Russland grenzt an Gott.

– Граница России? – переспросил Илья.

Артур что-то ответил.

– У России границы с Богом? – переспросил Илья.

– Только Россия граничит с Богом, – перевел Пален.

Артур что-то добавил.

– Ну, а остальные страны – друг с другом, – перевел Пален и о чем-то спросил Артура.

Тот ответил.

– Ах, это Рильке, – сказал Пален и добавил с извиняющейся улыбкой: – Поэт.

61

Илья места себе не находил весь тот день, думал о дулаге, о мальчишке с сигаретной пачкой.

Ночью ему даже снился этот дулаг, полный не людей, а громадных псов, и они бегали тяжело вдоль колючей проволоки и сверкали на Илью глазищами, ища прореху в ограде…

Илья встал рано, наскоро попил чая с сухарями.

Под мелким дождиком, зарядившим, как назло, под утро, надев подобранный еще раньше где-то брезентовый военный плащ, он поспешил на Краснинское шоссе. Машины наматывали грязь колесами. Городские руины были печальны и ужасны.

Появился патруль. Будто нарочно!

Илья напрягся. Это были русские полицейские с белыми повязками на рукавах. Но среди них Алферчик. Илья перевел дыхание. Они поздоровались. Трое полицейских с ружьями, в пиджаках, сапогах, кепках встали полукругом перед Ильей. Впереди них стоял Николай Алферчик.

– Куда путь держим, Hüter?

Так звал его Алферчик: «Хранитель».

Илья мгновенье думал, говорить ли правду или что-то выдумать, но ничего путного в голову не шло, и он сказал, что среди пленных, которых привели на днях, как будто был его одноклассник и друг детства. И он теперь хочет убедиться, так ли это. Алферчик пытливо глядел на него исподлобья.

– Друг детства? – переспросил он.

– Комиссар? Жид? – встрял один из полицейских, курносый, с бритой головой, тускло посверкивающий то ли золотым зубом, то ли фиксой.

Илья взглянул на него, перевел взгляд на Алферчика и ответил ему:

– Да.

– Так покажи нам его, и мы его грохнем! – рявкнул тот курносый полицейский.

Остальные заухмылялись.

– Друг детства, – подтвердил Илья еще раз Алферчику, припомнив сетования Меньшагина да и всех на кураж этих полицейских.

– Хочешь его вытащить? – спросил Алферчик.

Илья кивнул.

– То надо бабе делать, – сказал другой полицейский с глубоко сидящими светлыми и какими-то бестрепетными глазами. – Скажет, что муж, и вся недолга.

– Негде взять такую, – проговорил Илья.

– А ты загляни в бордель к Ивалицкой, Рыжухе Елене Николавне, она тебе отрядит любую бабенку за банку тушенки или шнапс, – говорил курносый, широко улыбаясь, светя фальшивым золотом, а может, и настоящим, снятым с убиенного, что было в порядке вещей у них…

– Да уж ладно, попробую сам, – отвечал Илья.

– Дак надо было хоть платок повязать – заметил третий полицейский, пожилой, мордатый невысокий мужик с носом картошкой.

И все громко засмеялись, кроме Алферчика. Он был строг и серьезен. Покосился недовольно на своих подручных и, приложив руку к козырьку кепи, – на нем единственном была немецкая форма, светло-зеленый мундир, такого же цвета брюки, начищенные сапоги, ремень с кобурой, молвил:

– Желаю удачи!

И пошел, уводя за собой скалящих зубы подчиненных.

Илья поспешил дальше, испытывая досаду: отняли время… Но не только из-за этого. Встречи с русскими полицейскими всегда раздражали его. Они были слишком явной и яркой иллюстрацией его положения. Его положения и положения других, оставшихся в городе, хоть Вельзевула, хоть того же Мушкетова. Разница только в том и заключалась, что они служили новым властям без оружия и, может быть, без такого рвения. Но – служили, выполняли требования новых властей. Да, такие же службисты, слуги, как эти зубоскалы с лицами уголовников.

Илья хмурился и шагал быстрее.

Наконец впереди показались бараки-склады дулага номер сто двадцать шесть. В воздухе стоял тяжелый запах дыма и нечистот. Илья остановился на обочине шоссе, как и написал на папиросной пачке. На территории лагеря колыхалась все та же масса земляных существ. Видят ли они его? Наверное, кто-то уже заметил.

Илья пытливо всматривался в отдельные фигурки за колючей проволокой. Но узнать Арсения не мог. К колючей проволоке никто и не подходил близко, за это можно было схлопотать пулю охранника. Илья топтался на месте. Если Арсений получил весть, он должен появиться где-то на краю этой массы, поднять руку, махнуть… Но передал ли малец отцу пачку? И точно ли его отец там, за проволокой? Ведь малый мог запросто и обмануть.

Илья оглянулся на дома на другой стороне дороги. Оттуда раздавалось тявканье собак. Никого не было видно.

Он снова обратился к лагерю. И как будто что-то щелкнуло в нем, в сознании, и вся эта история мгновенно показалась полным абсурдом, злой сказкой, видением. Лагерь, Смоленск, разрушенные мосты, сгоревшие дома, немецкая речь, кровь на Большой Советской…

Мир рухнул по мановению руки. Взмах – и все полетело к чертям. Наверное, так и бывает в горах, когда от крика или выстрела трещины идут по снежным карнизам, а потом тонны снега устремляются вниз, все круша. Так и был сокрушен мир. Ради какого еще познания? Хупель бредит. Что можно познать в этой войне? Узнать, как выглядит труп старика или ребенка, поедаемый червями, облепленный мухами? Увидеть лица, теряющие человеческое выражение? Узнать оскал зверя в этих лицах? Сокрушение морали, любви, религии – всего. Да, это все слишком хрупко и ненадежно.

Но вместе с тем и крепко, неприступно – в других. Не все поддаются войне. Иные предпочитают смерть бесчеловечности.

…По брезенту стекали уже струйки воды, дождь усилился, колотил по плащу. Илья топтался, отходил в сторону и возвращался. За колючей проволокой так и не показался Арсений Жарковский, Сенька Дерюжные Крылья. Кто знает, может, Илья обознался, да и все. А Сенька совсем не здесь, летает где-то на Яке, ведет свою битву за родину, за Сталина… если, конечно, он еще не разуверился в нем.

Илью снова заметила охрана, и двое о чем-то говорили, поглядывая в его сторону и, как видно, собираясь доложить начальству или даже самим проявить инициативу и задержать подозрительного смолянина.

Но он снова ускользнул.

Понуро побрел назад, в город.

А ночью на Смоленск налетели советские бомбардировщики. Земля дрожала и качалась от разрывов. Били немецкие зенитки. Илья думал, что один из самолетов может вести и Сенька Дерюжные Крылья. Правда, он говорил, что летает на истребителе, но за это время мог и переучиться.

Илья курил в кулак у окна, глядя на сполохи в ночном мокром небе. Где-то раздавались команды немцев. Скулила собака. Доносился то ли детский, то ли женский плач.

На следующий день военнопленные разбирали завалы на улицах. Илья, как обычно, шел на работу в церковь Иоанна Богослова, где и располагался по-прежнему исторический музей, как вдруг его окликнули:

– Илья!..

Мгновенно холодея, он оглянулся, сразу увидел хмурое лицо немца в каске с винтовкой, несколько лиц военнопленных и смуглое темное лицо с серыми глазами с черным чубом на лбу.

– Арсений?.. Сенька?! – крикнул Илья.

– Halt![32] – тут же вскинулся охранник.

Илья обернулся к нему.

– Entschuldigt… – Он подбирал слова. – … das ist mein… bester Freund[33].

– Halt! – повторил охранник.

– Jugendfreund! Друг детства! – говорил Илья, продолжая подходить к работавшим пленным.

Немец сорвал с плеча винтовку и передернул затвор.

– Илья, ты… это… лучше стой! – крикнул Арсений. – Он снесет тебе башку. У них это запросто!

Илья остановился. Немец энергично взмахивал дулом винтовки, приказывая уходить. Глаза его были ледяными, как будто он ослеп. Илья попятился. Такие глаза он видел однажды у гадюки на берегу озера, она только что сбросила старую шкуру, но на морде еще оставались ошметки, и они прозрачной пленкой закрывали глаза, – и она так же уставилась на Илью, как сейчас этот немец.

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – Gut. Da du es willst, geh ich[34].

Ледяные глаза из-под каски следили за ним. Это была сама смерть, Илья понял. После бомбежек немцы всегда делались злее.

– Арсений! – позвал Илья, набравшись смелости. – Ты под своей фамилией?

– Нет.

– Говори какая, я тебя вытащу.

– Фролов, Алексей.

– Я ухожу…

Илья отошел как можно дальше. Обернулся. Немец не спускал с него глаз. Илья криво улыбался, кивая Арсению. Другой охранник прикрикнул на него, и тот согнулся над кусками бетонной стены. Илья зябко поежился, по телу пробегала дрожь. Совершенно точно, он был накоротке со смертью. Этот змеиный, ледяной, слепой взгляд как будто самого сердца коснулся. Нет, к смерти – своей – трудно привыкнуть. Внезапно в тебе вздымается море жизни. Илья утер холодную испарину. Снова оглянулся. Немец уже отвернулся. Арсений вместе с другими военнопленными разбирал завал.

Арсений, Сенька Дерюжные Крылья… Значит, там, на выходе с Резницкой, он не ошибся, узнал его смоляные волосы, походку.

Что же теперь предпринять?

Илья думал недолго. Он направился к зданию бывшего Дворянского собрания напротив парка Блонье, со скульптурой Глинки. Перед входом в кабинет Меньшагина стоял полицейский с винтовкой. Он знал Илью.

– У меня срочное дело к Борису Георгиевичу, – сказал Илья.

– Его нет сейчас, – ответил охранник.

– Борис Георгиевич отправился на утренний рапорт в комендатуру, – объяснила его секретарша Анастасия Андреевна Симкович.

Илья раздумывал…

– А Виталий Ильич? – спросил он у секретарши.

Она ответила, что видела его у себя. Илья отправился в его кабинет. Виталий Ильич Мушкетов выслушал его внимательно, качая лысой крупной головой.

– Понятно, понятно… А кто он? – спросил художник, взглядывая на Илью.

– Летчик.

– А что он вообще умеет? Ну надобно ведь заявить о том, что он какой-то мирный специалист и без него городское хозяйство придет в полный упадок. Мм?

Илья растерялся.

– До учебы в летном училище он работал на шахте.

– Хм, шахт в Смоленске нет.

– Ну наверное, плотничать умеет, слесарить…

– Ладно. Я передам все Борису Георгиевичу.

Но с Борисом Георгиевичем Меньшагиным Илья столкнулся сам в вестибюле горуправы. Бургомистр как раз вернулся после доклада в комендатуре. Он сразу узнал Илью, кивнул ему деловито, спросил о делах в музее, о том, как идет разборка книг, свезенных на Соборный двор. Илья отвечал.

– А тот колокол… пятнадцатого столетия еще на месте? Там, во дворе? – продолжал интересоваться Меньшагин.

Выглядел он бодрым, щеголеватым в своем безупречном сером костюме в мелкую полоску, в надраенных туфлях, благоухающий одеколоном. Глаза его как будто чуть сходились на переносице, и, немного расходясь, два луча взгляда охватывали цепко и умно собеседника.

– Да, – отвечал Илья.

– Об Одигитрии ничего не слышно? Вы же продолжаете розыски?

Илья кивнул и ответил, что пока так ничего и неизвестно.

– Ну что ж, хорошо. Хорошо. До свидания, – заторопился он, увидев в коридоре очередь жителей, пришедших, как обычно, к нему на прием.

Илья замешкался.

– Борис Георгиевич, – сказал он поспешно, – я пришел к вам… по личному делу.

– Ко мне? – переспросил Меньшагин, приподнимая брови. – Так что же вы молчите, пойдемте.

И они прошли мимо посетителей, сразу притихших при появлении бургомистра, и мимо секретарши и охранника.

Кабинет Меньшагина был просторен, чист. На полу лежал яркий толстый ковер. Вдоль стен расставлены стулья, перед добротным столом с резными украшениями тоже стоял стул. Стол завален папками и бумагами. Справа на стене висел большой поясной портрет подбоченившегося Адольфа Гитлера.

– Пожалуйста, садитесь, – предложил Борис Георгиевич, обходя стол, усаживаясь и сводя глаза на переносице, а потом устремляя взгляд на Илью.

Илья сел и подробно все рассказал Меньшагину. Тот слушал его молча, поставив локти на стол и сцепив длинные пальцы.

Илья умолк.

– Так, – произнес Меньшагин. – Так… Хорошо. Но, во-первых, – он расцепил пальцы и наставил указательный на Илью, – если ваш товарищ не сказал, что он летчик, об этом и не стоит никому рассказывать.

– Почему?

– К летчикам у них, как бы это сказать, пристрастное отношение… Пойдут допросы как военного специалиста. Затем обязательно попытаются завлечь в свои ряды. Летчик, как говорится, всюду штучный товар. Ну а в случае отказа, уж никуда отпускать не станут. – Меньшагин вздохнул. – Во-вторых, вы ручаетесь за него? Ведь, в свою очередь, поручиться придется и мне.

– То есть…

– Ну, что ваш друг, к примеру, не уйдет к партизанам или не займется подрывной деятельностью прямо здесь, в Смоленске? В моей практике уже случались подобные казусы. И новых я не хочу. Это может поставить крест на дальнейших усилиях по освобождению военнопленных. Понимаете?

Илья кивнул.

– Хорошо. Я напишу ходатайство о его освобождении как опытного электрика для работы на электростанции. Думаю, что шахтер и летчик должен знать толк в электричестве? – спросил с легкой приятной улыбкой бургомистр, вытягивая ладонь в сторону Ильи. – Ну или хотя бы быть быстрым и прилежным учеником.

– Спасибо, Борис Георгиевич, – сказал Илья, вставая и отодвигая стул.

Меньшагин удивленно посмотрел на него.

– Так куда вы спешите? Сейчас я все и сделаю, а представление вы и отнесете в комендатуру. Даже лишний час пребывания в этом дулаге многого стоит и чреват необратимыми последствиями.

И Меньшагин занялся составлением нужной бумаги. Получив ее, Илья отправился в комендатуру, находившуюся поблизости, на Главной улице, в здании бывшего банка. Он нес невесомый лист с текстом и печатью и подписью, и от этой грамотки зависела судьба его друга, Сеньки Дерюжные Крылья.

62

И судьба действительно решилась: Арсений вышел из дулага номер сто двадцать шесть. У ворот его встретил Илья.

Они смотрели друг на друга. Арсений осунулся и постарел. Но злой задорный блеск серых глаз был все тот же – деда Дюрги. Хотя у Дюрги-то глаза были как смоль.

Илья шагнул к нему навстречу, не зная, то ли руку подать, то ли обнять… И подал руку. Арсений ответил крепким пожатием. И они обнялись. Сердце Ильи, казалось, с силой ударялось о грудь Арсения, он должен был это почувствовать. Да и стук его сердца уловил Илья. Сердца касплян навеки сроднены. Озерная, речная, сельская дружба крепче любой другой. Ее не перескажешь, будь ты хоть Лев Толстой.

– На, возьми, – проговорил Илья.

– Что это?..

– Пиджак. И кепка.

Он доставал из объемистого потертого портфеля и то и другое.

– Ого, какой бюрократ у тебя, – сказал Арсений.

– Удобно таскать всякие черепки, книги, – ответил Илья. – Подарок Вельзевула.

– Какого?.. – не понял Арсений, рассматривая пиджак.

– А я же рассказывал, забыл? Филипп Ахромеевич, наш сотрудник, непримиримый борец с мухами. Ну а Вельзевул, как известно, был повелителем оных.

– Слушай, я пиджак пока не буду надевать… Гимнастерка, глянь, какая.

Илья смотрел на его грязную пропотелую гимнастерку.

– Ну просто так мы меньше будем привлекать внимания, – объяснил Илья.

– Нет, не надену. Я же как муравейник, – сказал Арсений.

– Какой муравейник?

– Такой. Вшивый.

– А мы и пойдем сперва в Рачевку к Вельзевулу, у него баня, – сказал Илья. – Тут для тебя и штаны, и носки, и рубашка.

Они уже шагали вдоль шоссе.

Арсений поглядывал на Илью и молчал.

– Закурить-то хочешь? – спросил Илья.

Арсений покосился на него.

– Так ты же…

Илья махнул рукой, достал зеленую пачку немецких «Eckstein № 5». Они закурили.

– Я ведь передавал такую пачку с надписью тебе, – сказал Илья. – Но, видно, паренек меня обдурил. Сам все скурил, мазурик.

– Нет, почему? – возразил Арсений, затягиваясь и пуская дым. – Батька его выкликал меня.

Илья остановился.

– Да?! Так я же ждал потом… На шоссе. Там написано было, что, мол, утром жду.

Арсений усмехнулся:

– Да ведь я не отозвался. Подумал, провокация.

– Ну а кто может здесь знать, что я Жемчужный? – спросил Илья.

Арсений туманно посмотрел на него.

– …А кто ты?..

– Я?.. – Илья запнулся, посмотрел по сторонам.

По шоссе катил мотоциклист в кожаной куртке, каске, в квадратных защитных очках. Они провожали его взглядами.

– Я здесь под своей фамилией. И под своим именем, – сказал глухо Илья.

– Но… – начал Арсений и как-то захлебнулся, умолк.

Илья взглянул на него. Арсений едва шагал. Сквозь смуглость на лице проступила бледность, все оно стало мокрым. Он остановился, начал гасить сигарету, окурок засунул в карман.

– Что с тобой… – проговорил Илья, глядя на него. – Да ты просто голоден, – сказал он и оглянулся. – Пошли, вон там дальше чайная есть.

Арсений молча шагал, пошатываясь, но потом пошел тверже.

– Сигарета крепкая, – пробормотал он.

Чайная стояла на обочине дороги. Там продавались бублики, печенье, конфеты, чай. Продавец, седой толстый мужик с красным носом и красноватыми шелушащимися щеками налил им два стакана чая, подал бублики на тарелке и сахар. Арсений осторожно взял стакан, судорожно отхлебнул и, обжигаясь, морщась, стал неотрывно пить, пока не осушил стакан до дна. Поставив стакан, утерся рукой, отдышался.

– Чай… давно не пил… забыл уже…

Илья попросил еще стакан. Арсений разломил бублик, понюхал кусок и начал есть, рвать зубами, глотать, почти, не жуя. От бублика вмиг ничего не осталось. Илья купил еще четыре. Арсений так же быстро съел и второй, и третий, запивая чаем, круша зубами кусковой сахар. Последний бублик он уже старался есть неторопливо. Продавец молча следил за ним. Илья тоже молчал, сербал свой чай. К бублику не притронулся. Потом взял его с собой.

Они вышли. Илья увидел за чайной поленницу дров, чурбак для колки и предложил посидеть там и покурить. Так и сделали. Арсений сел на чурбак, а Илья пристроился на сломанном хлипком ящике. Снова задымили немецкими сигаретами.

– Тебе их, что ли, выдают? – спросил Арсений устало.

– Нет, покупаю, – ответил Илья. – За свою работу получаю зарплату.

– Где?

– Что? – не понял Илья.

– Ну где работаешь-то?..

– Там же, в музее. В Иоанне Богослове.

– А-а… Музеи еще остались?

– Да.

– А кто платит-то?

– Горуправа. Меньшагин, он бургомистр. Мой непосредственный начальник художник Мушкетов.

– Меньшагин, Мушкетов… – машинально повторял Арсений, качая головой. – Ну а им?

– Что?

– Кто платит?

Илья пожал плечами.

– Немцы.

– Все-таки они… А ты говоришь, сигареты… что сигареты… за сигареты… – Арсений закашлялся.

– Ну что, пойдем? – спросил Илья.

– Сейчас.

Арсений еще посидел, глядя в землю, и на его волосах на затылке действительно висели яйца вшей, Илья отвернулся, снова взглянул на него. Арсений медленно поднимался.

– Пойдем, – сказал он тяжело.

И они шли по разоренному обожженному малолюдному Смоленску. Арсений поворачивал голову направо и налево, провожал взглядом солдат в касках и в пилотках, с автоматами, винтовками; смотрел, как рядовые отдают честь офицерам, вскидывая руку и вытягиваясь в струнку. Ветер трепал кроваво-красные полотнища с черной свастикой в белом круге, странно напоминающие советские знамена с серпом и молотом, только иногда на немецком флаге раскидывали крылья и черные орлы. На улицах попадались хорошо одетые русские прохожие, девушки в светлых цветастых платьях, женщины в кофточках и юбках, с сумочками и в шляпках, юноши в широких брюках и рубашках с короткими или засученными рукавами, мужчины в костюмах; но много было и крайне бедно одетых детей и стариков. Все шли по своим делам. Кто тащил мешок за плечом, кто нес под мышкой какой-то сверток или доски. Иногда по мостовой громыхала телега, нагруженная какой-то рваниной, бочками, железками.

Это были странные улицы, странные все-таки люди. Порой Илья чувствовал, как у него земля уходит из-под ног, и все представляется действительно каким-то сном – только совсем не в красном тереме, и вовсе не в тереме, а в городе, превращенном в гигантский натюрморт. Как тут можно жить, думать? На что тут можно надеяться? Но все эти люди именно на что-то и надеялись, преследовали какую-то свою – далекую или близкую – цель. Да и сами друзья… Илья и Арсений. Ведь и у них была какая-то идея. Ну дойти до Рачевки, помыться в бане, поесть, а потом? Потом – что-то предпринять большое, да, для прекращения всего этого. Только безумец мог думать, что больше ничего не изменится, так и будет. Нет. Эти стяги со свастикой, эти солдаты, конечно, преходящи. А вот что придет им на смену? Уже явно не прежняя власть…

Об этом говорили все из окружения Ильи.

И об этом же толковали партизаны из отряда «Лесничий». Да и в лагере Арсению уже довелось услышать такие разговоры… Но Илья пока об этом не знал. Узнал позже, когда они помылись в бане за крепостной стеной и сожгли одежду Арсения, напились березового кваса Милы Прокопьевны, жены Вельзевула, и пришли в комнату Ильи, где и сели обедать… Ели картошку с капустой и немецкой тушенкой, пили самогон и говорили, хмелея. Вот и говорили обо всем, Илья рассказывал свою историю, Арсений свою… Но на полуслове замолк, откинувшись к спинке дивана, на котором сидел за небольшим столом. В клетчатой синей рубашке, светлых брюках, промытый до шершавости и скрипучести кожи в бане, с расчесанными смолистыми волосами Арсений выглядел как-то диковинно. Илья не узнавал его. Он не стал ничего убирать со стола, только прикрыл все от мух чистым полотенцем, осторожно вышел, спустился во двор, постоял там, покурил, раздумывая, что предпринять дальше. И решил пойти в музей, хотя и отпросился сегодня, пообещав отработать в воскресенье.

…Когда он вернулся, Арсений еще спал, уже лежа на диване. Илья сходил на общую кухню и поставил чайник на гудевшую квадратную железную печку, как всегда ее затопили вечером. На плите стола сковородка с картошкой, и кастрюля, в которой булькало варево. Появилась соседка Неля, хрупкая девушка в сарафане, поздоровалась, подняла крышку на кастрюле, помешала ложкой. В кухню вошла старуха Матвеевна, низенькая, в рваном халате и светлом платке на седых волосах, в шлепанцах.

– Илья, – сказала она, – кто там у тебя весь день за дверью храпит?

– Друг, – коротко ответил он.

– Угум, – отозвалась бабка и откашлялась. – А мы его знаем?

– Нет.

Илья ушел, потом вернулся и забрал чайник с булькающей водой. Но чай он пил один, поглядывая в окно на Вознесенскую церковь и ворон, круживших над ее главкой без креста. Арсений храпел. Выкурив сигарету, Илья разостлал газеты «Новый путь» на полу, сверху положил сложенное ватное старое одеяло, под голову сунул валенки и укрылся пальто.

Долго не спалось. Илья вставал, пил уже остывший чай, поглядывая в окно на ночной Смоленск за Днепром, курил. И заснул уже глубокой ночью.

Утром Арсений продолжал спать. Позавтракав, Илья вышел из дома. На улице он повстречал Козловского, пожилого уличного коменданта, бывшего царского офицера Копорского полка, что находился на берегу Финского залива возле крепости Копорье. Был он подтянут, с бритыми щеками и подбородком, щепоткой аккуратно подстриженных седоватых усов, в приталенном клетчатом пиджаке, галифе и сапогах, в светло-зеленом кепи вермахта с двумя пуговицами впереди и нашивкой в виде орла. Ходил он всегда с небольшой кожаной папкой.

– Господин Кузеньков, – сказал он сухо, – у вас произошли перемены, и я хотел бы знать, чем они обусловлены?

Илья остановился. Карие близко посаженные глаза коменданта выражали отрешенность и строгость. Илья вздохнул.

– Из дулага сто двадцать шесть вытребован горуправой по представлению бургомистра Меньшагина специалист для работы на электростанции, – говорил Илья официально, зная, что именно такого рода речь понятна и приятна этому человеку. – Временно он размещен в моей комнате.

– Вот как? – спросил Козловский, помахивая папкой. – Почему же вы в установленном порядке не проинформировали уличного коменданта?

– Я хотел сделать это сегодня.

– Это уже нарушение порядка, – непримиримо ответил комендант.

– Извините, – сказал Илья. – Я возмещу убытки, нанесенные этим происшествием.

И он просто достал из кармана три немецкие марки и протянул коменданту. Тот взглянул на них, открыл папку и повел ею в сторону Ильи. Три марки легли на бумаги.

– Хорошо, – сказал комендант. – Но мне необходимо зарегистрировать нового квартиранта.

– Господин Козловский, – отозвался Илья, – сейчас я спешу на работу, а вот вечером приду к вам, и мы все устроим должным образом.

– Но вы обязаны явиться вместе с новым жильцом и его документами, – строго заметил комендант.

– Так точно, – отозвался Илья и, кивнув, пошел дальше.

Козловского все звали Копорским, он славился своей педантичностью и мздоимством. До войны он служил судебным исполнителем нарсуда Красноармейского района. Ему покровительствовал заведующий Красноборским дачеуправлением Космовский.

Ну что ж, Илья был не столь наивен, чтобы при всей своей нелюбви к сталинским порядкам и советским чиновникам считать службу царю некоей высшей пробой. Ярче всех других тут свидетельства Гоголя да Салтыкова-Щедрина.

Когда он вернулся вечером, Арсений курил, лежа.

– Наконец-то, – сказал Илья. – А то уже и впрямь, как у китайцев. «Сон в красном тереме».

Арсений хмуро смотрел на него.

– Книжка такая, – объяснял Илья, – правда, сам я ее еще не читал. Но иногда кажется, что читал… читаю каждый день. О ней мне рассказал Пален Хупель из штаба Розенберга.

– Что за штаб такой? – хрипло спросил Арсений.

Лицо его было припухшее и помятое, он, видно, только что и проснулся.

– Потом расскажу. А ты обедал?.. Только проснулся?.. Силен. Сейчас все разогреем, поужинаем. У нас и шнапс а-ля самогон имеется еще.

Илья взял сковородку со вчерашней картошкой, чайник и вышел в кухню. Неля как раз строгала большим столовым ножом лучины у печки. Илья взял у нее нож, полено и все сделал сам, затопил печку. Пришла мать Нели, бледная женщина с флюсом, у нее уже третий день болел зуб, хотя Илья отправлял ее к Артуру Мауреру, который как раз и был дантистом. Но она боялась. В городе работали и русские врачи, но их она боялась еще сильнее.

– Илья Прохорович, – проговорила она плачущим голосом, – нет ли у вас немножко спиртику? На зуб мой клятый?

– Дайте чашку.

Он взял чашку и ушел, вскоре вернулся, протянул ее женщине. Та понюхала.

– Фу… самогонка?

– Она самая.

– Ой… не знаю прямо… – И она отхлебнула и начала, кривясь и морщась, гонять обжигающую жидкость во рту.

Печь уже гудела, плита быстро нагревалась, и картошка в сковородке начинала шкворчать. Женщина ушла, потом появилась с яйцами.

– Вот, Илья Прохорович, разбейте в картошку-то. Покормите солдатика. А то один нос торчит.

Наконец они с Арсением уселись за стол. Илья разлил по чашкам самогон.

– Выпьем, – сказал и потянулся чашкой к Арсению.

– За что?..

– За твое вызволение, – ответил Илья.

Арсений хотел что-то сказать, но лишь молча стукнулся своей чашкой о чашку Ильи, и они выпили. Стали закусывать.

– Яичница даже… – проговорил Арсений.

Илья сказал, что дала соседка специально для солдатика, наверное, видела.

Арсений кивнул и ответил, что он ведь выходил по нужде, сталкивался с кем-то.

– Столько я в жизни не спал… Там-то не поспишь особо. Негде и не на чем. Всюду грязь и жижа, испражнения. Больные ходят под себя… Стон и зубовный скрежет до утра. А потом до вечера. И до утра. Кто помер, кто жив, и не поймешь. Мертвецами все пропахло. Ну правда, утром заставляют проверять, кто жив, кто нет. Опытные, научились различать. Если на нем вшей нет, значит, готов, очистился, как говорится… Иногда и видишь, как с кого-то они толпой бегут, вши. К живым. Трупов меньше сотни не бывает по баракам. Сносить заставляют ко рву, бросаем, закапываем.

Илья перестал есть. Арсений же ел и ел, рвал черный хлеб, жевал, зачерпывал ложкой картошку.

Выпили еще – за умерших в этом лагере. Илья сказал, что Меньшагин многих оттуда вытащил. Он и сам попал сразу в заключение, в Тихвинке. Тоже. Но это, конечно, ерунда в сравнении с тем, что творится в дулагах…

Илья снова налил самогона в чашки.

– Давай.

– Давай, – согласился Арсений. – За – победу?

Илья посмотрел на него.

Арсений усмехнулся:

– Что глядишь, Жемчужный? Не знаешь за чью?

Илья посмотрел в чашку с чистым прозрачным крепким самогоном.

– Знаю, – сказал он.

– И я, – ответил Арсений. – За Сталина!

И он единым духом осушил чашку.

– За нашу победу, – сказал Илья и тоже выпил.

Некоторое время они ели молча. Арсений посматривал на друга.

– Илья, но ваши – это кто? Меньшагин… потом этот… Пистолетов… Мушкетов? – спросил он весело. – Кто еще?

Илья молчал. Он отложил ложку. И налил себе чая.

– Если ты думаешь, что они, и я в том числе, за немцев, то ошибаешься.

– А за кого же? За царя? Иисуса Христа?

– Прежде всего – за… соотечественников.

– Радетели?.. Удивительно. А все соотечественники, с кем мне тут доводилось толковать, считают их прихвостнями фашистскими, прислужниками Гитлера.

– Они… и я… мы вынуждены сотрудничать с новой властью, – сказал Илья. – У каждого своя посильная цель. Меньшагин, как может, оберегает прежде всего сограждан, смолян, печется о том, чтобы они не перемерли от голода и болезней, налаживает городское хозяйство, пускает воду, электричество… На домах, которые так и хотят занять немцы, пишет одно слово: «Typhu». Что означает тиф. И немцы шарахаются, они боятся тифа. Открывает больницы, школы. Ведь кто-то должен этим заниматься? Ну не Меньшагин, а был бы кто-то другой… вроде нашего упыря Машука? Он, кстати, пошел в председатели коллективного хозяйства в Каспле, как индульгенцию подал список всех коммунистов и евреев.

– Машук?..

– Он самый. И я себе хорошо представляю этого Машука на посту бургомистра. Еще есть главврачи и просто врачи, наши. А что, смоляне в оккупации заговорены от болезней? Кто бы их лечил? Кто бы молол зерно, пек хлеб, обслуживал электростанцию? Наши, все больше из числа военнопленных, как и ты. Есть-то надо. Лечиться надо. Или все должны были, как эти японцы, совершить харакири?

– Чего такое?

– Самураи, в случае чего, вспарывают себе живот. Самоубийцы. И пусть бы вспарывали себе брюхо эти смоляне? Старики и женщины, дети?

– Ты-то не старик, – буркнул Арсений. – Налей мне еще.

– Может, чаю?

– Нет, самогоночки, – упрямо ответил уже сильно захмелевший Арсений.

– Черт! Балда! – воскликнул Илья. – Совсем забыл.

– Что такое?

– Нам сейчас же надо явиться к коменданту улицы.

– Это еще зачем?

– Зарегистрироваться. Я его утром встретил.

– Немец?

– Нет.

– Ну и хрен с ним. Завтра.

– Да это Козловский… Копорский… В общем, службист. Побежит донесет, если, конечно, ему не отслюнявишь марок… Я уже утром и так ему заплатил. Мне же тоже они с неба не сыплются.

– Я вот не пойму, ты музейщик, да?.. Оберегаешь всякие черепки-прялки. И они тебе платят? Немцу-то это зачем?.. А-а, культурная нация? Гегель с Моцартом? Но они же нас за людей не считают. Слыхал про унтерменшей? Или они эти все наши реликвии считают такими безделицами, и чем бы, мол, дитя-недочеловек ни тешилось, лишь бы в партизаны не смотрело… – Язык у Арсения уже слегка заплетался.

– Это нацистская идеология. И ее разделяют не все немцы. Некоторые называют ее провалом и главной причиной неуспехов на Восточном фронте.

Арсений усмехнулся:

– Ну да. А если бы без идеологии, то сразу и победили бы?

– Если бы у них была цель свергнуть Сталина и только, то… многое пошло бы по-другому. Но они сюда пришли не для этого. Точнее, не только для этого. – Илья повел плечами, оглянулся на окно. – Они – поработители. Это ясно. Идея сверхчеловека кружит им голову. Сверхчеловек – немец, остальные – скоты или почти скоты, там есть некоторые различия в ихней теории… Я это все уже в достаточной мере понял.

– И согласился быть скотом? – быстро спросил Арсений и сам налил себе самогонки из бутыли, заткнутой газетной пробкой, и выпил.

Илья спокойно и задумчиво посмотрел на него.

– А как ты думаешь, Сеня, Невский, Александр Ярославович Невский, кем был?

Арсений поперхнулся, бросил ложку и уставился на друга.

– Да, да, тот, который шведу дал прикурить на Неве, потом псов-рыцарей топил на Чудском озере. Он самый. Князь Новгородский, а потом и великий князь Владимирский и Киевский.

Арсений молча слушал. Илья продолжал ровным голосом:

– Отец его Ярослав Всеволодович был отравлен в Золотой Орде ханом Гуюком. Хан и сына призывал, но тот не поехал к Гуюку, а вот к Батыю поехал. Стал его союзником. Правда, в конце концов с братом Андреем все-таки вынужден был отправиться в ставку, и Гуюк выдал обоим ярлыки на княжение. Невский получил Киев. А как великим ханом стал стараниями Батыя внук Чингисхана Мунке, Невский и на великое княжение Владимирское получил ярлык. – Илья помолчал. – Ну вот. Так и шло у них. Ярлыки в Золотой Орде получали. А взамен, конечно, дань собирали и слали в степь. Батый помер, и хан Берке затеял перепись населения на Руси и в других землях, чтобы налоги-то полнее собирать. Каждый мужчина должен был платить по меху медвежьему, соболиному, бобровому, лисьему и даже хорьковому. Кто не мог уплатить такое, тех – добро пожаловать в плен, батрачить в степях. В Новгороде заартачились, посадника убили. Так Невский организовал карательную экспедицию туда и по-русски учинил правеж. Языки вырывали, глаза вырезали.

– Врешь, – с тихой яростью сказал Арсений.

– Это общеизвестные факты, Сеня. Я тебе не сказал еще, что Невский был недоволен, что младший его брат Андрей получил в княжение Владимир, а ему достался тогда уже малозначительный Киев. И Невский два года это терпел-терпел, да не вытерпел, поехал на Дон к сыну Батыя Сартаку и пожаловался на брата. То есть ты понимаешь, да? Брат едет с жалобой на брата к кому? К врагу. И Сартак вернул ему старшинство, а за ним пошли тучи татар, вторглись в Суздальскую землю. Ну, как обычно, стали грабить да жечь, насиловать девок. Андрей, тот говорил, что чем дружить с татарами, уж лучше бежать куда глаза глядят. Но собрал войско и выступил против, был разбит да и унес ноги в Швецию. Татары взяли Переяславль, набили свои баулы добром и повернули к себе в степи, гоня пленных. Так Невский стал князем во Владимире. Ну и что же? – Илья, встал, беря сигарету, и, закуривая, пошел к окну.

Арсений вел его взглядом хмельных бешеных глаз.

Илья взъерошил русые волосы, рассыпавшиеся, как обычно, на два крыла. Поправил очки. Обернулся от окна к Арсению.

– Екатерина Первая орден Невского учредила. Святого Александра Невского! – воскликнул Илья, размахивая дымящейся сигаретой. – Его же раньше еще церковь канонизировала. Эйзенштейн фильм отличный снял. Улицы назвали его именем, площади. Он небесный покровитель Питера. Но ведь сотрудничал с врагом, ярым и хищным?.. Да. И это называется мудростью, – проговорил Илья, воздевая руку с сигаретным дымком меж пальцами и осыпая волосы пеплом; он тоже захмелел. – Мол, уберегал русские земли от худшего разорения. Лавировал, плел интриги. И по-другому было нельзя. – Илья резко замолчал, прошел взад-вперед, остановился и снова воззрился на Арсения. – А сейчас можно?

– Да, – тяжело ответил Арсений, расстегивая верхние пуговицы рубашку. – Можно и нужно. У нас достаточно сил. Если у Невского было только несколько княжеств, у нас – страна от Балтики до Тихого океана. Пусть уже Балтику и захватили. Но страна, Урал, Сибирь… – Он задохнулся и обрушил кулак на стол. – Ее не взять никакому Чингисхану! И Гитлеру. И скотами у них мы не будем. Никогда. Понял? И Невского ты не трогай, Геродот. А то ведь… говори спасибо, что на моем месте не кто-то другой… хотя бы из ребят моей эскадрильи. Ты знаешь, кого мне напоминаешь?

Илья молча смотрел на него, затягиваясь сигаретой, и его лицо при затяжках слегка озарялось.

– Знаешь?

Илья мотнул головой.

– Нет.

Арсений изогнул руку и как бы нырнул ею.

– Вот, кого: страуса. Засунул голову в историю, и ага. Мудрость веков! Вечность! А вы как хотите. Геродот, скифы. Рим. Древние дела. Киевская там Русь… А мы-то здесь и сейчас, Жемчужный! И не рыться в летописях надо. А вокруг посмотреть. И действовать, как тебе велит сердце. Что оно тебе велит? Спрашивал ты его? – Арсений приподнялся, вытянул руку и ткнул пальцем в грудь Ильи, тот пошатнулся. – Спрашивал, спрашиваю я тебя?

– Спрашивал, – отозвался Илья.

– Ну? Ну и что?

Илья загасил окурок в пустой жестяной банке.

– Я… Одигитрию ищу.

Арсений свел брови. Он уже был просто пьян.

Илья жалел, что не потушил как-то этот спор. Глупо спорить-то со вчерашним пленным. Но вообще-то мысленный спор у него не прекращался с Сенькой с тех самых пор – с Гобзы, с «Лимонаря», сиречь «Духовного луга»…

– Какую Одигитрию?

Илья объяснил. И добавил, что в подвале Вельзевула уже хороший склад различных вещей, от склеенных амфор-корчаг до мечей викингов и кольчуг с шишаком-шлемом, а также книги, иконы и картины. И теперь у него задача перевезти колокол пятнадцатого века, снятый прежней администрацией…

– Какой еще администрацией? – не понял Арсений.

– Ну советской.

– Черт! – Арсений снова грохнул кулаком по столу. – Ты так говоришь, будто про еще каких-то оккупантов! Тебя здесь уже обработали, выварили в фашистском соусе.

– Не ори, Сеня. Соседка старушка точно донесет… Копорскому… Козловскому… корнету…

– Как ты можешь вообще тут жить? Существовать физически?! – не утихал Арсений. – Ты мышь музейная или… человек?

– Ладно… Как будто ты в своей эскадрилье не держал язык за зубами? Тут враг иноземный, там – идейный.

– У меня в эскадрилье нет никаких врагов. Враг у нас у всех сейчас один – немец, фашист. Прочь словоблудие! Сжать волю в кулак – и к-хруши-и-ть, кх-ру-у-ши-и-ть! – говорил Арсений взмахивая кулаком, но уже не ударяя по столу.

И в этот миг раздался отчетливый стук. Илья и Арсений обернулись к двери. Кулак Арсения застыл в воздухе.

63

Илья сделал ему знак молчать и направился к двери, приоткрыл ее.

– Господин Кузеньков? Вы, кажется, запамятовали о данном обещании.

– Господин Козловский… Это вы. Но… уже поздно. Я отдыхаю.

– А по-моему, вы митингуете, а не отдыхаете.

– У нас… ужин, дружеская пирушка. Кажется, это не запрещено.

– Запрещено скрывать в жилье неизвестных лиц. Вы это прекрасно знаете. Тем не менее нарушаете установленный порядок.

– Господин комендант, – примирительно произнес Илья, – давайте перенесем на завтра аудиенцию. Сейчас мы… немного расслаблены, вы понимаете?

– Прекрасно понимаю. И требую соблюдения установленных правил. В противном случае, уж не обессудьте, вынужден буду обратиться в СД.

– Ну зачем сразу туда? Сначала вы должны написать жалобу в отдел жилищного хозяйства товарищу Меланьеву.

– Я лучше знаю, куда и к кому обращаться. И сейчас же это сделаю!

– Господин Козловский, уже наступил комендантский час. Не рискуйте попусту. Даже по дороге сюда вас могли задержать, а то и, знаете, подстрелить.

– У меня есть право в случае угрозы общественному порядку…

– Минуточку, господин Козловский!

Илья закрыл перед ним дверь, быстро прошел к столу, достал из ящика марки, вернулся к двери, открыл ее.

– Еще раз приношу свои извинения, господин комендант. И обещаю, что утром мы непременно будем у вас. Вот, пожалуйста, возьмите… на развитие надзора за нуждами нашей улицы.

– Ээмм, хммм… Что ж, господин Кузеньков, вхожу в ваше положение последний раз. Исключительно из расположения к вам и благородному роду вашей деятельности. Категорически!

– Премного благодарен.

Илья закрыл дверь. Тихо прошел к столу. Взял бутылку и разлил остатки самогона. Выпили, не чокаясь. Арсений хрипло просмеялся.

– Развитие надзора нужд…

– Он любит такие обороты. Полицмейстер, держиморда, Собакевич. Корнет.

– Ха-ха… А я думал, тебе мило… твоему сердцу как раз милы такие корнеты. Гусары. Белогвардейцы.

Илья сел на диван, вынул из пачки сигарету.

– О них всё сказали Гоголь и Салтыков-Щедрин. И я им верю. Возврата к былому нет. Не так я наивен, Сеня.

– Ни к прошлому, но и не к будущему? – спросил Арсений, тоже закуривая. – Так где же ты? Куда? К чему? К кому? К Гитлеру?

Илья покачал головой, тускло поблескивая стеклами очков.

– Ни к Гитлеру, ни к Сталину.

– И ни к царю?

Илья отрицательно покачал головой.

– Нет, конечно.

– А знаешь, к кому тебе надо? – вдруг спросил Арсений.

Илья посмотрел на него. В очках отразились две красные точки Сенькиной сигареты.

– К лесничему, Прокопу Савельевичу, вот к кому. Точно. Абсолютно. Давай уйдем? Дадим напоследок по башке корнету и махнем в лес.

Илья молча затягивался, пускал дым, глядя прямо перед собой.

– Ты думаешь, я что, и вправду буду ишачить на электростанции у них? – спрашивал Арсений тихо. – Ради этого ты меня вызволил?.. То есть пить тут самогонку-шнапс, покуривать табачок и жрать тушенку? И ждать, когда там все разрешится? Когда ребята сломают хребет дракону? Снесут его головы? То есть думаешь, ради жизни? Этой вот моей единоличной жизни?.. Нет, Илья. Нет, Жемчужный. Не ради этого, а ради смерти. Ради ихней смерти. В этом цель моей единоличной жизни. Поднаберусь сил – и уйду. Тебе начистоту выкладываю. Надеюсь… – Он запнулся и не стал продолжать.

– Я за тебя поручился, – сказал Илья глухо. – И Меньшагин, в свою очередь…

– Мне плевать на него, – тут же откликнулся Арсений. – На тебя – нет. Все ж таки мы… – Он снова запнулся и замолчал.

– Меньшагин многое делает, – начал Илья.

Но Арсений оборвал его:

– Да пошел ты со своим Меньшагиным! У каждого свой выбор, своя дорога…

– …на Вержавск, – как-то случайно, нечаянно договорил Илья.

Арсений обернулся к нему.

– Ты знаешь, Сеня, я ведь в самом начале, когда уже почти все оставили город, с винтовкой в окопе на южной окраине посидел, ожидая немцев, – говорил Илья. – Мне так и не довелось никого убить. И я не знаю, смог бы или нет?.. – В сумраке поблескивали стекла его очков. – Хотя вроде и просто все… нажал на закорючку эту железную… бзынь! Но… как будто и в себя стреляешь. У тебя такого не было?

– Нет! – отрезал Арсений. – У меня только была злость, что не попал, промахнулся, хотя бил из всех четырех пулеметов.

– Это как же?

– На самолете столько. Жмешь на гашетки, и очереди режут все впереди. Да часто без толку. Нету у меня никакой жалости. Я полетал над землей, порезанной и побитой, сожженной, развороченной немцем. Вот и Смоленск увидел. В дулаге этом посидел… Там же нас просто методично истребляют. Какие они солдаты, рыцари? Суки. Ведьмы в мужском обличье. Палачи. Меня от них воротит. Не понимаю, как ты можешь с ними рядом спокойно жить, ходить, есть, говорить. А еще у меня и давний счет – за батю посчитаться. Правда, говорят, немец тогда был не такой озверелый, баб с малыми и стариками не трогал. Но Адольф его накачал своей блевотиной… Блевотина и есть, а для них – нектар. Они же ненормальные. И свастика ихняя ненормальная. Договариваться с ними бесполезно, только истреблять, как бешеных псов. Жечь каленым железом… Ммм, ах! – простонал Арсений, сжимая кулаки. – Мне бы только добраться до своего аэродрома, сесть в самолет. Вот мой Вержавск! Пусть все пылает и трещит. Только в огне им место. Если надо, если требуется такая плата за это, то я и сам вступлю, как говорится, в этот огненный Вержавск… Я уже ходил на таран, да немец увернулся…

– И тебе не было страшно? – спросил Илья.

– Как только решил – нет. Все сразу уходит. Ты сам как машина. Прешь, и все… Ну а потом, конечно, соображение приходит, косточки чуешь, брюхо поджатое, пульс в виске… руки вспотели, лоб мокрый. Бывает, и поджилки затрясутся… И будто плиту чугунную на себе тащишь, пока уже там спирта не хлебнешь или письмо почитаешь…

– А тебе кто пишет? Сестры, Фофочка? – удивился Илья.

– Как они могут писать из-под немца?.. Нет, братья… они воюют… – Арсений уже клевал носом, тяжело поднимал голову, мутно глядел на Илью.

Того тоже клонило в сон.

– Все, Ильюха… Жемчужный… отбой, – пробормотал Арсений, заваливаясь на диван.

И уже минуту спустя храпел. Илья снова устроился на полу.

Утром они сходили к коменданту улицы и зарегистрировали Арсения под именем Алексея Евдокимовича Фролова, лейтенанта-пехотинца, родом из Демидова, электрика. После этого Арсений и впрямь отправился на электростанцию, а Илья к себе в музей. Электростанция находилась за Днепром, и поэтому шли они до реки вместе, молча глядя на торчащие всюду трубы печей, на уцелевшие стены с пустыми окнами, на груды развалин, обгорелых бревен. В воздухе стоял этот запах гари. Видны были и уцелевшие дома, что казалось чудом. Жизнь теплилась в этих руинах. Там и сям курились дымки буржуек во дворах, люди что-то готовили. Пели все-таки петухи, брехали собаки. Где-то стучали топоры, шло строительство. От столба к столбу тянулись провода. Зеленели сады. И в огородах ярко желтели и краснели какие-то цветы. Изумленно Арсений таращился на девушек в платьях, казавшихся сейчас особенно нарядными, праздничными, на их волосы, убранные в косы или рассыпанные по плечам. Пожилая женщина вела за руку двух розовощеких девочек в чистых платьицах с бантами в косичках.

Арсений встряхнулся.

– Что-то после вчерашнего… кружит слегка, – буркнул он.

Илья промолчал.

Они видели Успенский собор. Собор высился неколебимо на горе, и это тоже представлялось чудом. Вокруг простирались руины. А собор парил надо всем, похожий то ли на невиданный корабль, то ли на какой-то грандиозный цеппелин, приземлившийся здесь нечаянно и готовый уже оторваться от этой погорелой, истерзанной земли и улететь навсегда.

Арсений вспомнил, что говорил Илья о колоколе, спросил, тяжелый ли?

– Сто шестьдесят пудов. Год тысяча пятьсот пятнадцатый. Годом раньше великий московский князь Василий Третий освободил Смоленск от столетней власти литовцев. Так что колокол этот можно считать колоколом освобождения.

– И как же ты его хочешь… умыкнуть? – спросил Арсений.

Илья пожал плечами.

– Здесь нужен ум Архимеда. Но есть там кое-что и полегче. В прошлом году нашли скульптуры деревянные, на хорах собора, десять фигур. Немцы обнаружили их. И теперь вынюхивают, пытаются определить древность, ценность…

– А что за фигуры? Чьи?

– Ангелы да пророки. Чувствуется рука мастера-резчика, сницаря, как их называли. Мурзакевич, священник-историк, писал, что иконостас собора резали Федор Олицкий, Сила Трусицкий, Петр Дурницкий да Андрей Мастицкий. Наверное, и эти фигуры вырезали они. Еще у нас есть деревянные скульптуры… Давид псалмопевец с гуслями и Гедеон с руном.

– Что за руно?

– Да такая история древнееврейская. Их землю оккупировали мадианетяне, так что евреи вынуждены были жить в пещерах, ущельях. Ангел был послан к Гедеону, крестьянину, с повелением собирать войско и бить узурпаторов. Но тот не верил, и тогда случилось два чуда: руно на земле все в росе, а земля сухая, и в другой раз наоборот: руно сухое, а земля в росе. Ну, пришлось этому Гедеону внять.

– Разбили этих мандиан или как их там?

– Да.

– А это мне нравится, – сказал Арсений. – Даже евреи не хотели терпеть оккупантов. Как, впрочем, и мой Перец… есть такой летчик.

– А про Давида с гуслями, знаешь, в музейной книге учета, что записано?

– Ну?

– Что Давид с гуслями прибыл из Каспли. В двадцать шестом году. Его изъяли из нашей церкви.

– Из Каспли?

– Да. Я тоже удивился. Давид с гуслями отменно хорош, изящен. Наш, касплянский гусляр.

Арсений вдруг засмеялся. Илья взглянул на него озадаченно.

– Ты что?

– Да вспомнил Захария Фейгеля.

– С арфой? – подхватил Илья. – Точно!

– Где-то он сейчас?..

– Где, где, сидит, небось, – тут же ответил Илья.

Арсений нахмурился:

– Он же вышел еще до войны.

– Так у них как заведено? Один раз отметился, значит, и по второму разу пойдешь. Оно ведь проще на старых дрожжах дело замешивать.

Арсений насупленно замолчал.

Перед мостом они распрощались, Арсений пошел прямо, за Днепр, а Илья налево, в музей.

Вечером они вернулись в дом за Вознесенским монастырем. Арсений был мрачен. Сели пить чай.

– Ну как тебя встретили? – поинтересовался Илья, разливая чай по кружкам.

– Нормально. Только сразу раскусили, что… какой я электрик?

– Кто?

– Мастер Тарасов. Но он сам из окруженцев, капитан, сапер. Обещал научить премудростям…

– Ну вот видишь.

– Инженер мне не понравился. Нечаев, Антон. Мордастый, с такой гривой. Заносчивый. Знаешь ты его?

– Видеть приходилось.

– Здоровый мужик, а сидит здесь… Хотя и Тарасов в щель забился. Да и ты сам, Илья. Черепки, конечно, тоже нужно спасать… Только пусть этим кто еще занимается, а? Зрение у тебя… Понятно. Но ложку ты видишь? А фашиста и видеть не надо отчетливо, услышал собачью речь – пали из автомата, пулемета, бей из пушки, дави на гашетки, швыряй гранату, бутылку с зажигательной смесью. Ну чего помалкиваешь? Илья?

Илья не отвечал, пил уныло чай. Потом закурил, подошел к окну, хотел отворить, но передумал, только немного форточку приоткрыл.

– Боишься, что ли, смерти? – продолжал говорить ему в спину Арсений. – Так кто ее не боится. А может… может, ты заговоренный. Бабой Мартой своей Берёстой? Может, мы все заговоренные. Я про это, кстати, не сейчас придумал. А еще там, в небесах… Когда рубишься с «мессером», летишь сквозь дождь свинцовый – и ничего, ни царапины. Ну морда побитая, нос там… это же не в счет. А так – ничего. И порой начинаешь соображать: не может же все так закончиться? Вот мы, ты да я, еще и Анька Перловица… – Он просмеялся. – Не любила, когда ее так называли. Ты Жемчужный, она Перловица… Неужели вы и есть друг для друга? А как же я? – Арсений покрутил головой. – Не удивляйся, война как-то заставляет на все смотреть проще. Быть честнее. Но ладно, ладно. Я о чем?.. Ага, про то, что, вот, плыли мы плыли – не доплыли, ехали-ехали – не доехали. И я даже летел-летел – не долетел до Вержавска. В двух шагах был. Полминуты, наверное, лёта… И город этот как будто заговоренный. И мы, значит, тоже. Понимаешь?

Илья в ответ сокрушенно вздохнул, кашлянул.

– Какой же вывод надо сделать? – спрашивал Арсений.

– Не знаю.

– По-моему, такой, что, значит, мы туда все-таки доберемся. Но для этого надо выйти. Выйти в дорогу. Слышишь ты, Илья? Жемчужный? А Давид с ангелами пусть себя сами спасают.

64

Пален Хупель зашел в церковь Иоанна Богослова утром не один. Его сопровождал худощавый блондин в темном костюме, с потертым кожаным портфелем. Хупель представил его как эксперта из Берлина Казимира Лангенберга. Он попросил Илью провести небольшую экскурсию по музею. Лангенберг говорил только по-немецки. У деревянных скульптур Давида и Гедеона они задержались. Берлинский гость был явно восхищен. Он цепко осматривал скульптуры. Просил объяснений. Илья рассказывал, что знал. Пален переводил. Берлинец взглянул на Илью с улыбкой и вопросом.

– Господин Лангенберг приветствует тебя, как земляка Давида псалмопевца, – перевел Пален. – И он хотел бы, конечно, побывать в твоей Каспле и посетить Казанскую церковь. Но сначала мы отправимся в собор. Надеюсь, Илья, ты будешь нас сопровождать.

Лангенберг достал из портфеля фотоаппарат. Он озирался. В церкви было все же темновато.

– Знаешь, Илья, нет ли здесь зеркала? – спросил Пален.

Илья обратился к Вельзевулу, тот посоветовал сходить к Ерофеичу. Вскоре Илья вернулся с большим круглым треснувшим зеркалом в пятнах.

Лангенберг попросил его встать у окна и, поймав солнечный свет, навести его на стену с иконами. Илья попытался, и это получилось.

– Oh, sie ist brillant![35] – восклицал Лангенберг.

Таким манером ему удалось сфотографировать несколько икон и скульптуры Давида и Гедеона.

– А тебе, Илья, кто больше по духу? – спросил Пален, кивая на Гедеона и Давида.

Все-таки странно было слушать эти речи на русском от образцово выглядевшего рыжеватого немца с тяжелой челюстью, в очках, тщательно выбритого, со взглядом пристальным и слегка ироничным.

– Ну конечно, земляк? – подсказал Пален.

Но Илья почему-то ответил:

– Гедеон.

И сам был озадачен своим ответом. Пален поднял брови, засмеялся.

– О, Илья, ты умеешь озадачить.

Он перевел свой вопрос и реплику и ответ Лангенбергу. Тот холодно и с любопытством взглянул на Илью. И сфотографировал его, стоящего у окна с круглым зеркалом.

Затем они пошли вдоль Днепра к собору, видневшемуся на горе. Пален что-то рассказывал Лангенбергу, иногда уточняя у Ильи те или иные подробности насчет крепости, собора, Немецкой слободы, по которой они и проходили и где в древности жили немецкие купцы, приходившие из Готланда и Риги по Западной Двине, Каспле и Днепру. Тут у них стояла и так называемая божница. Лангенберг иногда останавливался, чтобы сделать кадр. Над Днепром летали с криками чайки. Илье было как-то не по себе. Он с сомнением посматривал на этого умного худощавого эксперта, замечая, что он чем-то напоминает хищную птицу. Разговоры на этот счет у них бывали с Паленом, довольно откровенные. Пален Хупель уверял, что у штаба Розенберга только гуманные цели сохранения исторических ценностей, никто не собирается ничего похищать в России. А инцидент с зондерфюрером доктором Кайзером из «Пропаганды» был возмутительным недоразумением.

И вот сейчас Пален неожиданно заговорил вновь о том деле. Он сообщил Илье, что штабом Розенберга инициировано расследование о продаже музейного имущества доктором Кайзером и вскоре состоится суд, на котором будут давать показания Мушкетов и Меньшагин, возможно, вызовут и его, Илью.

Лангенберг, услышав имя Кайзера и Розенберга, тут же задал вопрос Палену. Пален отвечал. Глаза Лангенберга вспыхнули, губы покривились, и он заговорил отрывисто и сухо. Пален, выслушав, перевел Илье:

– Господин Лангенберг считает поступок доктора Кайзера возмутительным. Как я тебе уже говорил, Илья, господин доктор Лангенберг тоже утверждает, что все духовное богатство России принадлежит ей и только ей.

– Зачем же тогда увезли церковные архивы в Вильно? – спросил Илья, наводя стекла очков на лицо Палена.

Тот поправил свои очки, дотронулся до тяжелого подбородка. Обернулся к берлинцу и перевел вопрос Ильи. Лангенберг заговорил.

– Вопрос безопасности, герр Илья, – переводил Пален. – Музейные и иные ценности возможно перемещать только при наличии угрозы ради их сохранения. Зимой были налеты советских бомбардировщиков на Смоленск. Разрушены здания. То и дело здесь вспыхивают пожары…

– Обычно по вине солдат вермахта, – заметил Илья. – Они слишком беспечны и неосмотрительны, так разжигают печки, что огонь пышет из трубы. А случись пожар – еще и не дают пожарной команде подъехать и погасить огонь, стреляют вверх. Я сам был свидетелем такого пожара.

Пален перевел. Лангенберг внимательно посмотрел на Илью и что-то сказал.

– Господину Лангенбергу по сердцу твоя откровенная неуступчивость.

Илья досадливо сжал губы. Откровенную неуступчивость являл ему сейчас его друг детства Сенька Дерюжные Крылья. Вот бы кого им послушать.

Они поднимались к собору. Навстречу шли немецкие солдаты, за ними две бабы с мешками и малыми босыми чумазыми детьми в какой-то рванине. Илья покосился на них, сетуя в душе на эту встречу. А впрочем, пусть доктор Лангенберг сам видит не только древности Смоленска, но и его вопиющую бедность.

Возле лестницы, ведущей к собору, стояли и курили полицейские, те самые, что уже встречались Илье, когда он шел к дулагу сто двадцать шесть. Только без Алферчика. Алферчик вообще-то работал в следственном отделе и в тот раз, видимо, не возглавлял патруль, а шел кого-либо арестовывать или что-то проверять. Илья с удовольствием теперь наблюдал, как они побросали и попрятали сигареты, вытянулись и отсалютовали Палену Хупелю – тот, курносый, бритоголовый с золотым зубом, и второй, с бестрепетными глубоко сидящими глазами, и третий. Они обменялись взглядами. Илья слегка усмехнулся, понимая, впрочем, что шутки с этой братвой плохи. Но заряд, что он получал в разговорах с Арсением, не проходил даром, заставляя говорить и действовать не так, как раньше.

Но… как же иначе он действует? Ведет немцев к святыням смоленским.

Да они и сами уже знают путь. Черт.

Они поднимались по длинной лестнице. В романе Федора фон Эттингера «Башня Веселуха» указывается, что на этой лестнице сто одна ступенька. Илья считал. Получалось меньше на две. Или на сколько? Он всегда сбивался.

Они вошли в собор. Пален снял фуражку, пригладил волосы, глядя вверх. Казимир Лангенберг тоже смотрел вверх. Под купола уходил резной иконостас. С темных икон взирали пророки и святые.

В соборе горели свечи. Несколько женщин и старик в лаптях и пыльной одежде, в пиджачке с рваными рукавами, молились.

Илья сказал, что пойдет за священником. Но священник уже сам входил в собор, крестясь. Это был протоиерей Павел Смирягин. Узнав о причине прихода Ильи и Палена с берлинским гостем, он попросил обождать и ушел к настоятелю. Настоятель вскоре сам пожаловал, в простом черном одеянии, черной скуфейке с вышитым крестом, в очках, с редкими темными усами и маленькой бородкой, обрамляющей слегка монгольское лицо. Это был протоиерей Николай Шиловский, приехавший из Ржева, но вообще-то родившийся в Смоленске, в семье педагога и священника Успенского собора. Мушкетов рассказывал, что его отца осудили, когда он перешел на службу в Воронежскую область, за контрреволюционную агитацию, а именно за восхваление крестьянской жизни в Германии и умаление таковой в СССР. Но до этого и сына его, в тридцатом году осудили. Этими подробностями с Мушкетовым поделился Меньшагин, высказывавший предположение, что отца Николая Шиловского, скорее всего, расстреляли.

Илья объяснил, зачем они пришли. Священник переводил глаза с лица Палена на лицо берлинца, потом хмуро глядел на Илью. Тот отметил, что трое из них – в очках, и невольно улыбнулся.

– Я думаю, – наконец молвил негромко священник, – эти скульптуры, независимо от времени создания, достойны находиться здесь.

– Разумеется, – согласился Пален. – Но мы хотели бы осмотреть их вместе с доктором Лангенбергом.

Священник сосредоточенно смотрел на него, потом на берлинца.

– Хорошо, – согласился он и попросил Смирягина проводить их на хоры.

– Как, – спросил удивленно Пален, – они до сих пор там? – Он обернулся к Илье: – Вы их не сняли?

– Зачем же понапрасну тревожить, – отозвался отец Николай. – Сперва надо точно определить, куда их надлежит пристроить. Но отыскать эти места на иконостасе чрезвычайно трудно.

– Beharrlichkeit überwindet alles, – сказал берлинец.

– Это пословица, – сказал Пален. – То есть как это? Ну, труд все перетрет.

– Упорство и труд все перетрут, – подсказал Илья.

Пален щелкнул пальцами.

– Именно!

– Es ist noch kein Meister vom Himmel gefallen, – снова подал голос берлинец.

– Да! – воскликнул Пален, смеясь. – Ни один мастер еще с неба не упал. То есть, по-русски говоря, не боги горшки обжигают. Так что, может, мы чем-то поможем.

Но отец Николай продолжал смотреть на них с сомнением. И под его взглядом они отправились на хоры. Поднимались долго и наконец оказались на самом верху. Глянули вниз. Там теплились у икон желтые звезды свечек, видны были небольшие фигурки людей. Илье вдруг захотелось прыгнуть. Не для того, чтобы разбиться о железные плиты пола, а воспарить. Он вдруг вспомнил одну крыничку бабы Марты про летающего попа.

Один поп в деревне был очень болезненный. Ел он плохо, спал плохо и ходил, как былинка, прозрачный почти был, бледный. С ним случались упадки, падал он на землю и лежал, одеревенев и разинув рот. По-хорошему надо бы его заменить, но кем? В ту лесную глухую деревеньку никто не хотел идти. Как-то брел мимо один странничек, завернул в церковь помолиться. Священник тот, отец Левит, так его звали в честь третьей книги Пятикнижия Моисея, позвал странника разделить хлебушек. И вот, когда они трапезничали, с отцом Левитом приключился упадок. Ну полежал он деревянной статуей с разинутым ртом в бороде, в себя пришел. Извинился пред странником, дескать, видишь, какая у меня пагуба. А тот ему и говорит, что, мол, то и не пагуба, а награда, олафа, по-старинному говоря. Тот: какая уж олафа-то… А ты не пробовал делать наоборот? Это странник ему. Как же это? А так. Падать падай, да только не вниз – а вверх. На воздух упади. Подивился отец Левит. Странник тот удалился. Прошло время. И вот однажды во время службы вдруг начал, как обычно перед упадком, отец Левит покрикивать, взвизгивать – сейчас бухнется. И пришел ему в ум совет того странника, калики перехожего, и он и бухнулся – да не на пол, а на воздух. Так и поднялся первый раз. В церковке в ту пору только сам и был да псаломщик. Обленился тот народец лесной в церковь ходить. Псаломщик, как увидел повиснувшего батюшку, так разрыдался в полный голос, на колени пал. А отец Левит над алтарем повисел-повисел, раскинув руки и разинув рот, деревянной статуей такой, и опустился. В себя пришел, ничего не помнит, а псаломщик рыдает и слова вымолвить не может. Потом успокоился и рассказал. Отец Левит испугался и запретил ему еще кому сказывать. Да псаломщик – решето. И уже к вечеру вся деревня знала. Так что на другую службу немного народу из любопытства пришло. И снова то же самое приключилось с отцом Левитом. Народ ахнул. Кто вон из церкви, кто на колени. Крестятся, молятся, плачут. А отец Левит так над алтарем и плывет, раскинувши длани и рот разинув, над цветами и свечами, иконами. И только огоньки свечек чуть колеблются.

И с тех пор народу на службах – не продыхнуть. Вразумился тот лесной житель, порешил церковь чинить, колокол разбитый поменять да и хату отцу Левиту новую построить всем миром. То и содеяли.

Но в городе начальники церковные прослышали про те дела с летающим попом. Что такое, понимаешь, а?! И прислали проверку. Проверяющий тот увидел упадок, да не поверил, обвинил батюшку Левита в прелести и соблазне и одной только видимой фантазии, которую он на очи зрителей наводит. Батюшка Левит попросил его еще обождать – до следующего одревеснения, как он называл это. И наказал хвататься за ноги. И вот, как то случилось, пал он на воздух, ну а проверяющий ухватился за ноги и тоже поднялся чуть, так, на вершок от пола.

Проверяющий тут же собрался и укатил прочь с докладом. Ну и поступило предписание батюшке собирать пожитки и отправляться на церковный суд в город. Да народ не пустил, заслонил дорогу, отобрал у батюшки лошадку. И тогда явилась рота солдат окорачивать деревню во главе с церковным тем проверяющим, как уж повелось на Руси: ряса с шинелью близнецы.

Ворвались в деревню, кинулись в хату батюшки Левита – нету. В церковь – и там нет его. Искали, искали – и не сыскали. Ни в саду, ни в бане. А только глядь: так он же на ветке липы тихонько себе сидит, и ветка та не гнется. Они сами одеревенели, рты пораззявили. Потом стали кричать, палками швыряться. Батюшка и грохнулся. Таким одеревеневшим его в город и свезли и больше не вернули.

Так и осиротела деревня. И только псаломщик Варфоломей кой-как жизнь в церкви поддерживал.

А как-то и отправился псаломщик в тот город, на базаре побывал, конечно, пирогов поел, квасу попил, а потом и в храм пошел. И бил там поклоны, молился. И этак глянул вверх: а под куполом, у столпа резного фигурка святого с раскинутыми дланями… вроде поющая, славящая Господа… А руки-то раскинуты и рот разинут – ну вылитый батюшка Левит.

Ишь куда воспарил – да там и остается.

Эту крыничку Илья сразу вспомнил, как только впервые поднимался сюда осматривать найденные скульптуры… Нет, не тогда. А вот когда узнал, что Давид псалмопевец был привезен из касплянской церкви в Смоленск. Он тогда подумал, а не про него ли баба Марта и рассказывала? Хотя Давид и не был похож на того Левита. Но, может быть, где-то здесь еще хранится и фигура поющего Давида с раскинутыми руками?

Немцы включили фонарики и светили на деревянные скульптуры, переговариваясь. И внезапно показались они Илье похожими на каких-то зверьков… Крыс. Он даже встряхнулся, сбрасывая морок. Нет, аккуратные, интеллигентные немцы. Не чувствовал он такого к ним отвращения, как Арсений. Вот русские полицейские – полицаи, хряпы эти уголовные, жадные, – отвращение вызывали.

Немцы, как понял Илья, обсуждали резьбу, выразительность фигур.

Пален обратился к Илье с вопросом:

– Герр Лангенберг говорит, что это нехарактерное явление, – полихромные скульптуры в православной церкви? Это традиция западной культуры, католицизма. Насколько он может судить, в соборе не так много фигурок – ангел под балкончиком, другой ангел… Сколько всего? Очень мало. Откуда же эти фигуры?

– Храмовой деревянной скульптурой славится у нас Пермский край, – отвечал Илья. – И Север. Церкви Архангельска, Костромы, Вологды… – Илья вдруг запнулся, поймав жадный взгляд берлинца.

Каждое из названий он сопровождал быстрым кивком и нетерпеливо взглядывал на Илью: еще, еще. Илье стало не по себе, будто он как анти-Сусанин и ведет за собой хищных, интеллигентных непрошенных гостей.

– Но можно с уверенностью сказать, что к нам это пришло из Польши, Литвы, Смоленск город пограничный.

Немцы снова занялись рассматриванием стоявших скульптур. И это было странно. Луч фонарика скользил по одеянию фигуры, высвечивал руки, потом лик, и казалось, что святой из-под прикрытых век тоже взирает на гостя. У этого святого не было левой ладони. А у ангела в золотой тунике одного крыла. У Иисуса не было рук.

Но почему это их так заботит, думал Илья. Может, они хотят их уничтожить? Как уничтожили они потомков тех, чей народ…

Додумать не дал Пален.

– Илья, эти скульптуры несомненно представляют большую ценность, – переводил он речь Лангенберга. – И держать их здесь недопустимо. Надо распорядиться, чтобы они были закрыты в каком-то надежном помещении на замок.

– Да кто сюда за ними полезет? – возразил Илья.

– Gewohnheit wird zur zweiten Natur, – сказал с улыбкой Лангенберг.

– Привычка вторая натура, – перевел Пален. – Почему у вас, русских, привычка оставлять все на потом? И вовремя не предпринимать меры?

– Des Faulen Werktag ist immer morgen, sein Ruhetag ist heute, – продолжал со смехом Лангенберг.

– У лентяя рабочий день всегда завтра, а выходной – сегодня, – переводил Пален. – Русские всегда живут завтрашним днем.

– Кто же тогда построил эти хоры, на которых мы стоим? – спросил Илья.

– Yeah, macht Sinn[36], – произнес Пален.

Он спохватился и перевел Лангенбергу реплику Ильи. Тот кивнул покровительственно.

Они еще походили по хорам, все разглядывая, и пошли вниз.

Там их снова встретил отец Николай. Лангенберг просил его подыскать помещение для скульптур и поместить их туда. Видя, что отцу Николаю совсем не по душе эти указания, он начал его успокаивать. Пален переводил:

– Для беспокойств нет никаких причин. Штаб Розенберга учрежден исключительно ради учета и сохранения национальных духовных богатств освобожденных территорий. Мы сохраняем, а не разоряем, как большевики. Разве вы не убедились, что между нами большая разница? Большевики, насколько мне известно, превратили этот храм в антирелигиозный музей с уродливыми восковыми фигурами и крикливой наглядной агитацией. Все церкви Смоленска были закрыты. Служение воспрещено. Священники казнены или отправлены в лагеря на лесоповалы. Разве не мы вернули вам свободу церковного служения?

Отец Николай кивнул.

– Да, это так.

Немцы ждали, что он скажет еще, но отец Николай помалкивал.

На лице Лангенберга появилось выражение неудовольствия, тогда как лицо Палена было спокойно и просто. Он уже кое-что уяснил для себя, прожив здесь год. Они переглянулись с Ильей.

Лангенберг снова заговорил. Пален начал переводить:

– Мы умеем ценить подлинное творчество. Россия Достоевского, Чехова, Чайковского и Репина вызывает наше уважение и восхищение. Один русский монах называл Россию Третьим Римом. И да, в этот Рим пришли орды варваров – большевиков с еврейским элементом. Они учинили здесь погром. И ведь он еще не прекратился! Но воля и железная рука Третьего Рейха повсеместно прекращает это.

Отец Николай отчужденно молчал. И его суровое лицо с немного монгольскими чертами раздражало Лангенберга все больше и больше.

– Oder siehst du das anders?[37] – резко спросил он.

Пален кашлянул в кулак и нехотя перевел. Отец Николай ответил:

– Все так. Но истинный христианин уже почти две тысячи лет не живет по закону талиона: око за око. А то, что произошло здесь совсем недавно, превышает и этот ветхий закон.

– Что вы имеете в виду? – тихо спросил Пален.

– То, что случилось в Вязовеньковском лесу, – сказал отец Николай.

Лангенберг потребовал перевода. Пален, снова кашлянув в кулак, перевел. Лангенберг начал уточнять. Пален отвечал.

Повисло молчание. Наконец Лангенберг сказал:

– Комиссара и еврея постигает печальная, но справедливая участь.

– Все колокола и деревянные скульптуры не стоят и одной человеческой жизни, – отвечал отец Николай твердо и спокойно.

И также прочно мерцали стекла его очков, как будто утрачивая свою хрупкость под действием слов.

Лангенберг рассмеялся, впрочем, не меняя злого выражения лица:

– Träne von Kind! Das ist von Dostojewski.

– Достоевский говорил про слезинку ребенка, – мрачно перевел Пален.

– «Nicht ist leichter, als einen Übeltäter zu brandmarken, nichts ist schwerer, als ihn zu verstehen», sagt Dostojewsky, – продолжал Лангенберг.

– Достоевский сказал, что нет ничего проще, чем осуждать тех, кто творит зло, и ничего труднее, чем понять их, – переводил Пален.

– Он еще не ведал механизации зла, – ответил отец Николай, – которая превышает всякую меру человеческого понимания.

– Moment… Was soll das heißen? – спросил Лангенберг, заметно бледнея.

– Что вы хотите сказать? – перевел Пален.

– Все, что следовало сказать, уже сказано, – отвечал отец Николай. – Механизированное зло предсказано в «Откровении». Были брони, как бы брони железные, а шум крыльев ее – как стук колесниц, когда множество коней бежит на войну…

Пален перевел.

Лангенберг усмехнулся и ответил. Пален перевел:

– Говорите спасибо, что я сотрудник штаба Розенберга, а не штаба Гудериана.

– А генерал-танкист сам был уже здесь, – отвечал отец Николай.

– Wo?[38] – спросил берлинец.

– Он приходил в собор, – отвечал отец Николай. – И все осматривал. И велел сторожу запирать собор.

Пален перевел сказанное отцом Николаем, а потом и ответ Лангенберга:

– А прилетел он к вам именно на бронированных крыльях! То есть очевидное зло, господин священник. Но в итоге было сотворено добро: открыт собор, ликвидировано надругательство над вашей верой в виде антирелигиозного музея. Разве не так?

– Так, – согласился отец Николай. – И не так.

Лангенберг коротко просмеялся.

– Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann[39].

– Вас, русских, не поймешь, – перевел Пален.

Отец Николай вздохнул, дотрагиваясь до креста на своей груди.

– Таков замысел о нас.

На этом разговор был окончен, и, распрощавшись, они вышли, побывали на площадке позади собора, оглядывая порушенный почерневший город, Днепр, стены с башнями, и, вернувшись через двор к длинной лестнице, начали спускаться.

Илья снова вел счет ступеням: «Одна, две… десять… двадцать… девяносто девять…»

Опять не совпадало, ступеней было меньше.

65

Арсений сказал, что чуть не подрался с Нечаевым, мастер между ними встал, но в следующий раз точно свернет набок его большую челюсть. Из-за чего? Он заговорил о своей Сибири, что, мол, Сибирь без России, Москвы, уже процветала бы, столько добра в земле, золото, а на земле – тайга без конца и без края. И Ермака он обозвал московским разбойником с большой дороги. Хотя Ермак-то разве москвич? Он казак с Дона или уральский. Говорил, что Москва вечно потрошит Сибирь, а что взамен? Каторжники да лагеря новые. И новые поборы. И сейчас, мол, кто спас Москву? Сибирские дивизии.

– Удивительно, – отвечал Илья, – что Япония, вступив в войну с Америкой, так и не объявила войну Сталину. Потому и смогли перебросить сюда сибиряков.

Арсений пил чай, сдвинув брови.

– Не знаю, Илья, – проговорил он, – сколько еще продержусь здесь. Надо уходить. Собрать харч какой-то… Достать бы пистолет да пару гранат.

Илья взъерошил волосы. Встряхнулся.

– Ну а у тебя что? – спросил Арсений, взглянув на него.

– Прибыл эксперт из Берлина от штаба Розенберга…

– И чего он? Чего ему нужно?

– В музее все осматривал, фотографировал. Потом сходили в собор, поднялись на хоры, смотрели деревянные скульптуры. Отец Николай с ним заспорил…

– О чем?

– Ну вообще… о роли немцев, о Достоевском, о зле… механизированном.

– О! Точно! – воскликнул Арсений, вскидывая руку с вытянутым указательным пальцем. – Молодец поп. Точное определение: механизированное зло.

– Как будто наше зло на телеге едет, – нехотя отозвался Илья. – Давно уже в Магадан стучат столыпинские вагоны, набитые зэками.

– Опять ты, Илья… начинаешь. Вот я познакомился с бухгалтером на электростанции. С Лукичом. Петр Лукич Самсонов, не знаешь такого?.. Он бывший губернский секретарь. И мы с ним в курилке разговорились. И знаешь, что он сказал? Что немцы опоздали. Теперь уже все будут за Россию стоять. Понял? Губернский секретарь. А ты хочешь быть святее папы римского. У него, кстати, орден Святого Станислава.

– Губернский секретарь? – переспросил Илья. – Это чин двенадцатого класса. А этот орден – низший среди орденов империи.

– Но выглядит этот секретарь, как целый губернатор. И очень разумно говорит.

– А мне… мне не нравится этот берлинский эксперт, – проговорил Илья, протягивая руку за сигаретами.

– А остальные, значит, по душе?

– Он так обхаживал Давида и Гедеона, – продолжал Илья, доставая из пачки сигарету. – Как бы не прихватил с собой в Берлин в качестве сувенира для Розенберга.

– Так унеси к этому… Вельзевулу.

– Хм, – откликнулся Илья, чиркая спичкой и прикуривая, пуская дым, – если бы так просто… Все уже под контролем Палена Хупеля.

– Ты же говоришь, он рижский, рожденный в России и такой большой любитель всего русского? И филосóф?

– Над ним тоже есть начальник. А главное – бумага. В реестре все зафиксировано. Немцы перед бумагой с печатью и подписью как рядовые перед фельдмаршалом. И долг свой блю-у-ду-у-т… Если прописано висеть кверху ногами на посту, и будут висеть.

– Так надо украсть, – сказал Арсений, тоже закуривая и яростно выпуская две струи дыма ноздрями. – Черт! Уже заговариваешься с тобой. Это Розенберг тырит, а мы-то свое сохраняем.

– Уже в прошлом году кто-то проник в церковь, в музей, искали золото, наверное, а унесли медные пятаки, Екатерининские. Да, правда, серебряные гривны времен Ростислава Мстиславича.

– Гривна – это сколько?

– Двести граммов серебра. Морская ладья стоила три гривны.

– И что было?

– Немцы учинили расследование. Но виновных так и не сыскали.

– Вот видишь. Да им начхать на самом деле. Не свое, чужое.

– Ну не скажи, – возразил Илья и поведал о предстоящем суде над доктором Кайзером.

– Я тебя не пойму, Жемчужный, – сказал Арсений. – Ты что, так онемечился, что даже и ради спасения ничего не возьмешь без спросу у новых хозяев? И будешь спокойно наблюдать, как этого Давида упрут в Берлин? Нашего, между прочим, касплянского.

– Надо подумать…

– Чего думать?! Ломиком сковырнуть решетки на окне, да и все. Или Давид не пролезет? А еще лучше просто взять ключи у сторожа, ты же говорил, там какой-то Ерофеич? Можно связать его понарошку.

– Нет уж, лучше через окно.

– Ломик найдется?

– Не знаю… Можно штырь какой-нибудь, тут же все раскурочено в соседних домах… Надо заглянуть.

– Пошли?

Илья мгновенье оторопело смотрел на друга, а потом машинально взглянул на часы.

– Без двадцати восемь. Все, комендантский час, – сказал с облегчением.

– А как же мы ночью пойдем? – неуступчиво спросил Арсений.

– Да тут оврагами можно пройти. И темно. А сейчас все видно, – объяснил Илья. – Да и надо еще Вельзевула предупредить. Скульптуры можно будет спрятать, я присмотрю место, там же поблизости немецкое кладбище. Ночью с ними идти в Рачевку – далеко, точно схлопочешь пулю или арест. А вот днем… или лучше утром… на тележке с дровами, с тряпками, углем.

– И ты покатишь? Да тебя же они знают в лицо. Тот же Ху… как его… – Арсений выругался.

– Нет, на это у нас есть Ванечка, малец, племянник Вельзевула.

– Ишь ты.

– Да, здесь своя партизанщина, Сеня.

– Музейные партизаны?.. – Арсений покачал головой, делая последние затяжки и раздавливая окурок в банке. – Я видел настоящих, жил у них. К ним уходить надо. К Прокопу Савельевичу, лесничему. А здесь пусть старики занимаются.

– Не всякий старик пролезет ночью по оврагам, – отвечал Илья. – И потом проникнет в церковь… Завтра сам посмотришь, каково это.

– Завтра? – обрадовался Арсений. – Вот это по-нашему! Нечего тянуть.

Когда они легли спать – Арсений на диван, а Илья на кровать, притащенную из развалин, – и снова закурили, Илья спросил, помнит ли Арсений крыничку бабы Марты про летающего попа Левита?

– Еще бы, – ответил Арсений, и Илья в сумерках уловил его улыбку. – Это же была моя самая любимая крыничка… Вот бы баба Берёста удивилась, увидав меня на моем «ишачке» над ее Горбунами, над озером.

– Не удивилась бы.

– Почему?

– Она, по-моему, что-то наперед знала. И про тебя, и про меня, и про Аню.

– Рассказывала?

– Ну смотри, если летающий поп – это наш касплянский деревянный Давид… То это ведь с тобой и связано?

– Еще чего! Какой я тебе поп?! Я же коммунист!

– Тшш! Не ори, Сеня. Коммунистов здесь не любят. Это и неважно, верующий ты или не верующий. Здесь надо просто взглянуть шире, узреть главное.

– Хм, как это и шире, и главное? Значит, глубже, а не шире.

– Нет, как раз широта и дает глубину. Историческая перспектива многое меняет в настоящем.

– А-а, я это уже слышал от нашего комиссара. Что, мол, из окопа видно только поле боя. А из ставки – фронт, и не один. И даже мы, летчики, хоть и над окопами летаем, а всего не ведаем. Так у тебя, Геродот, выходит, генеральское зрение?..

– Без сиюминутного мусора лучше все видно. Я думаю, такое зрение не только у историков, но и у поэтов, того же Пушкина, или у писателей, того же Беляева…

– Да! А, помнишь, ты рассказывал… то есть тебе твой Удод рассказывал про последнюю его книжку? – вспомнил Арсений.

– Не Удод, а Желна, Борька, – поправил Илья, – который поехал в Ленинград к Беляеву. Да и я хотел для тебя выпросить эту книгу, «Ариэль» называется. Не успел. Разумовский со всей семьей погиб в первую бомбежку.

– Ну так вот, эту книжку я в госпитале, когда дристун меня пробрал не на шутку, прочел от корки, как говорится, и до корки.

– Да?.. – Илья даже привстал на локте, чтобы разглядеть на диване у противоположной стены Арсения. – И что? Как тебе?

– Ну-у… Оно, конечно, фантазия… А что-то такое есть.

– Расскажешь?

– Лучше ты крыничку вспомни про нас. А книжку потом сам прочитаешь.

– Каково-то ему сейчас в Ленинграде, – проговорил Илья.

– Кому?

– Беляеву… А насчет крынички… Ну да… Иногда мне вся наша жизнь в Каспле такой крыничкой представляется.

Арсений хмыкнул.

– А ведь и мне то же в голову лезет!

Илья зевнул.

– Ладно, давай спать… Завтра предстоит жаркий денек. Точнее, ночка…

Арсений помолчал и вдруг сказал:

– Но скульптурой в церкви – уж уволь, я ни за что не желаю быть. Не ври, не про меня то баба рассказывала. Мне помнится, она вот про летающую лодку сказывала… Не забыл? Ну как один барин велел построить мужику летающую лодку. Вернее, его трем сынам. А если, мол, не смогут, буду вырезать ремни из спины. Узурпатор и мизантроп конченый. Там, значит, пошел старший строить – не получилось, барин три ремня вырезал из его кожи. Охает, лежит. Под его охи и ахи средний отправился, снова с тем же результатом. Ну и настал черед третьего. Дурака. А двум братьям все старичок какой-то попадался, канючил хлебушка, но они его гнали. И этот старичок и у третьего попросил. А тот же дурак, хоть хлеба у самого чуть, да все равно дал. И старичок вызвался ему пособлять. Строили, строили, и сомлел старичок, давай, говорит, поспим маленько. Ну, дурака долго упрашивать не надо. И проспали почти до утра. Это мы умеем. А утром надо уже и лодку тому барину предъявить. Дурак махнул рукой, мол, ну братьям вырезали ремни, пусть и мне. Да только старичок зевнул, зевнул… Вот, как ты сейчас, ха-ха… И достроил лодку. Дурачок в нее залез испробовать. Хлюп – взлетела. Хлюп – села. Старичок ей ведь и крылья такие по бортам приделал. Небольшенькие, как говорила баба Марта. И знаешь, что мне буквально сердце переворачивало тогда? То, что этот самый дурак и точно дураком оказался. Полным и абсолютным. Не улетел на этой лодке куда глаза глядят.

– Прямиком в Вержавск, – сонно проговорил Илья.

– Ну. А он нет, отдал барину. И тот сел да и умчал куда-то. Вот уж дурак так дурак тот дурак.

– А ты… значит, барин?.. Не завирайся. У тебя же два как раз старших брата. А ты младший и есть…

Арсений засмеялся.

– Потому я и просил бабу Марту крыничку ту переделать.

– А она?..

– Улыбалась. И отвечала, что не может так просто взять и переиначить. А почему? А потому, что это надо прожить. Как это? Сказку прожить?

– Так вот ты и проживаешь…

Илья засыпал, а Арсений еще что-то говорил.

Утром, входя в комнату с кипящим чайником, Илья спросил, так что за резон был лодку мастерить? Только боязнь, что ремни вырежут? Дурак так ничего и не получил?

– Ничего, – отвечал Арсений, по пояс голый, с полотенцем на крепкой загорелой шее, причесывавший мокрые смоляные волосы перед зеркалом на стене.

За чаем Илья снова вспомнил про дурака и барина:

– Слушай, но все-таки здесь была хитрость дурака: так они избавились от барина.

Арсений засмеялся, сверкая зубами, белками чистых глаз.

– И то правда!..

Илья навел на него очки и наставил указательный палец:

– Но завидуешь ты барину.

– Нисколько, – отозвался Арсений. – Я-то сказку переиначил сам.

И он пропел: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!..»

Илья слегка опешил.

– Э-э, а ведь точно. Это же ваш марш, «Марш авиаторов»! – И он сам подхватил: «Всё выше, всё выше и выше…» Как там, Сеня?

И Арсений снова запел, дирижируя чайной ложкой:

Мы, рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

Всё выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц,

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ.

– Здорово, – сказал Илья.

Вышли они пораньше, чтобы на руинах подыскать какой-нибудь штырь. И в конце концов нашли кусок арматуры. Правда, она была кривая, с разорванными концами.

– Нет, – сказал Арсений, – это не пойдет. Лучше я сопру ломик на электростанции.

– Как ты его понесешь? Например, попадается, патруль, хоть наш, хоть немецкий. И что ты скажешь?..

– Ты прав, это опасно. У меня руки так и чешутся. А тут в них целый ломик окажется…

– Нет. Лучше уж позаимствовать у дворника. В его сараюшке. Я знаю. Все равно до зимы не хватится. Да мы и постараемся вернуть до зимы-то.

На том и порешили.

Вместе дошли до моста через Днепр, там и расстались.

В музее Илья как раз обговаривал с Филиппом Ахромеевичем детали операции, когда в церковь вошел какой-то немецкий офицер.

– Илья, Филипп Ахромеевич, здравствуйте!

Это был Пален Хупель, как всегда, в начищенных сапогах, в хорошо сидящей форме. Стекла очков тускло светились, ловя отражение света из окон от экспонатов под стеклом.

– Как идут дела? – спрашивал Пален, озираясь.

Голос его гулко отдавался под куполом. Петкевич отвечал. Они обсудили погоду, посетовали на плохую работу электростанции. Но Петкевич заметил, что теперь, возможно, все наладится, ведь на работу поступил друг Ильи.

– Да? Я не знал, – ответил Пален, поправляя козырек фуражки. – Откуда он взялся?

Илья коротко рассказал.

– То есть и он был участником той экспедиции под предводительством вашего учителя в древний исчезнувший город? – вспомнил Пален, приближаясь к скульптуре Давида и рассматривая ее.

Давид стоял с прикрытыми выпуклыми очами, опершись о гусли, в короне, воздев указательный палец другой, правой руки, как будто призывая прислушаться к чему-то иному.

Пален сказал, что сегодня они с Лангенбергом идут в Тенишевский музей русской старины и хотят, чтобы Илья сопровождал их.

На улице их дожидался автомобиль, в нем кроме водителя сидел белокурый Лангенберг с сигаретой в черном мундштуке. Они поздоровались и поехали наверх. «Может, также поедем и в Касплю?» – раздумывал Илья.

Экскурсия прошла хорошо, Лангенберг много фотографировал, расспрашивал хранительницу Калитину о проделках доктора Кайзера, восхищался древностями, собранными княгиней Тенишевой, слушал рассказ Ильи о ней и ее муже, князе Тенишеве, благодаря чьему богатству и возникла эта уникальная коллекция и вообще это явление – Тенишева. Лангенберг заинтересовался теремком и храмом, выстроенными Тенишевой во Флёнове и расписанными Врубелем и Рерихом. Он захотел туда поехать. Пален отвечал, что это можно устроить, надо лишь договориться с начальством.

После обеда в церковь вновь пожаловал Пален. Он сказал, что поездка запланирована на завтра. Лангенбергу не терпится увидеть это Флёново. Да и самому Палену, ведь он там так и не побывал еще…

Илья кивал, внимательно взглядывая на немца. За обычной невозмутимостью Палена что-то таилось. Он был чем-то озабочен. Поговорили так еще немного, и Пален предложил Илье выйти покурить. Курильщик Вельзевул тоже пошел, Пален Хупель хотел возразить, Илья заметил, как напрягся его тяжелый подбородок… Но немец так ничего и не сказал. Они вышли и закурили, разговаривая снова о Тенишевой, о ее выставке в Париже, произведшей настоящий фурор. Вельзевул поведал о том, как благодарные крестьяне – а ведь княгиня устраивала для них школу, давала многим работу, выводила в люди, как говорится, отправляла на свои средства способных ребят на учебу в Москву, – после революции разорили склеп, коим, по сути, и был храм Святого Духа с мозаикой Рериха и его росписью внутри, и выбросили останки князя Тенишева из гроба. Илья с неудовольствием взглядывал на Филиппа Ахромеевича, но того было не остановить.

Когда покурили и возвращались в музей, Пален придержал Илью за локоть, и тот приостановился. Дождавшись ухода Вельзевула, Пален спросил:

– Илья, ведь твои родители были колхозники?

Илья оторопело уставился на немца.

– Да, – ответил он, поправляя очки.

Немец кивнул.

– Но не коммунисты?

– Не-е-т… Почему ты об этом спрашиваешь?

Пален не отвечал, обводя взглядом деревья над немецким кладбищем.

– Так. На всякий случай, – ответил он с легкой улыбкой.

– Герр Лангенберг интересовался? – догадался Илья.

Пален помешкал и ответил, что да, да, чрезвычайно любопытный берлинец…

Он снова напомнил о времени завтрашней поездки и уехал.

– Что? – тревожно спросил Филипп Ахромеевич.

Илья пожал плечами.

– Спрашивал про родителей. Мол, не коммунисты?..

Вельзевул покачал головой.

– У них нюх… Может, всё отложить?

Илья поправил очки, покосился на фигуру Давида.

– Нет.

– Но ваша поездка во Флёново сорвется наверняка.

– Неизвестно. Оно, может, и к лучшему, что будет поездка.

– Тогда утром с тележкой придет Ванечка?

– Да, Филипп Ахромеевич. Предупредите его, чтобы вез чрезвычайно аккуратно.

66

Уже вечером, когда они с Арсением сели ужинать, в дверь резко постучали и почти сразу же в комнату вошел Мушкетов. Илья не поверил своим глазам.

– Виталий Ильич?.. – проговорил он растерянно, держа ложку с картошкой у рта.

Мушкетов был в светлом парусиновом пиджаке, красной рубашке, коричневых свободных брюках, летней шляпе. Он поздоровался. Плотно прикрыл дверь и, обернувшись и взглядывая на Арсения, спросил:

– Это и есть тот ваш друг из Каспли?

– Да, – отозвался Илья, быстро вставая и выходя из-за стола. – Алексей… то есть Арсений… ну… – Он запутался и покраснел, оглянулся на Арсения и представил гостя: – Виталий Ильич.

Они кивнули друг другу. Мушкетов глядел испытующе на Арсения.

– Вы садитесь, Виталий Ильич, пожалуйста, – спохватился Илья, пододвигая ему свой единственный стул со сломанной спинкой.

Мушкетов снял шляпу, обмахнул ею вспотевшее бритое лицо, лысую крупную голову, посмотрел на часы на подоконнике.

– Они стоят, – сказал Илья с извиняющейся улыбкой.

Мушкетов достал из кармана пиджака круглые часы на серебряной цепочке, щелкнул крышкой.

– Особо рассиживаться некогда. Скоро комендантский час, – проговорил он, но все же сел.

– Давайте чайку…

– Нет, Илья, я дома поужинаю. – Он помолчал, озираясь, снова задержал взгляд на Арсении, кашлянул. – Надеюсь, наш разговор будет вполне конфиденциальным…

– Разумеется, – отозвался Илья.

Виталий Ильич вопросительно взглянул на Арсения.

– Да я выйду, – тут же сказал Арсений, вставая.

Виталий Ильич поднял руку.

– Ни к чему. Это и вас касается, по-видимому. – Он понизил голос, посмотрел на приоткрытое окно.

Илья попросил Арсения прикрыть окно. Тот прикрыл.

Виталий Ильич помолчал еще и тихо заговорил.

– Сегодня на дороге в Касплю подорвалась машина с комендантом. И солдатами. Десять солдат. Несколько умерли сразу. Другие позже, с ними и комендант. Отдал богу душу, как говорится, или… – Виталий Ильич смешался и замолчал.

В комнате установилась полная тишина. За стеклами окна мир шевелился, издавал всякие звуки, жил, а тут мгновенно как будто все замерло и умерло.

Илья громко сглотнул. Виталий Ильич пошевелился, и под ним скрипнул стул. Арсений смотрел на пожилого художника.

– Начальник окружной полиции Дмитрий Космович сразу выехал туда, – наконец продолжил художник.

– Куда? – глупо спросил Илья.

– В Касплю. Но до нас сведения дошли только под самый вечер… Знаете, зачем он туда выехал? – спросил Мушкетов, в упор глядя на Илью, на Арсения.

Те молчали.

– Да! – неожиданно воскликнул Виталий Ильич. – Ничего хорошего это не сулит. Ни-че-го. Известен приказ, который был доведен и до жителей вашего села. И партизаны о нем прекрасно знают. Все. – Он помолчал. – Приказ насчет заложников: один к десяти. В первую очередь в заложники будут взяты коммунисты, евреи… Но вряд ли столько их наберется.

Илья ожил, покачнулся.

– Так вот почему Хупель сегодня у меня и спрашивал про родичей!..

– Да? – спросил Виталий Ильич.

– Именно. Но так толком ничего и не сказал… А оно вот оно что…

Виталий Ильич расширил глаза и постучал пальцами по столу.

– Как раз о нем думая, я и пришел с этим сообщением. Именно поэтому. – Он постучал снова по столу. – Как раз о нем.

Арсений посмотрел на Илью.

– Насколько я знаю, зондеркоманда еще не выехала. По моим сведениям, отправятся завтра. – Виталий Ильич снова вынул свои часы. – Вот и все, что я хотел сообщить. Жаль, что сегодня уже ничего нельзя предпринять. Только с утра.

– А у нас с Хупелем и Лангенбергом намечена поездка во Флёново, – проговорил мертвыми губами Илья.

– Ну вы же с ним как будто в хороших отношениях. Товарищи, можно сказать, – напомнил Виталий Ильич. – Он не должен вам отказать. Только прошу не называть источник информации. Мне некого было и, главное, некогда к вам послать. Но, надеюсь, это прошло незамеченным. Да и может же непосредственный начальник заглянуть к своему подчиненному? Итак, Илья, скажи, что стало известно… случайно. У тебя же неплохие отношения с Алферчиком, например? Верно?

Илья передернул плечами.

– Да какие там… Ну, он в музей приходил… Числит себя патриотом, потому, мол, и прибыл сюда из Югославии. Ему по душе Смоленск. Но служит-то он в полиции.

– И хорошо! – тихо воскликнул Виталий Ильич. – Замечательно. Оттуда и утечка возможна.

– А у вас?.. – невольно спросил Илья.

Виталий Ильич, мрачнея, отмахнулся.

– Это лишнее. – Он встал, надел шляпу и снова сел. – А мне вот какая внезапно мысль пришла. – Глаза его слегка круглились, зрачки остро темнели.

Арсений и Илья во все глаза глядели на художника.

– Не в ответ ли они это сделали?.. Ну в ответ на… – Он понизил еще больше голос: – в ответ на ликвидацию… Садков. Понимаете?

Илья с Арсением молчали.

– Очень может быть, очень… – продолжал Виталий Ильич. – Но… Но тем самым только увеличивают число жертв. Неужели не понимают, что за этим последует? Понимают. И тем не менее… А еще в прошлом веке философ Соловьев, сын историка Соловьева, утверждал… учил… умолял не держать человека за вещь, за средство достижения любой цели… Как же так? Ведь выходит, что сто жителей села просто инструмент? Расходный материал?.. – Он обводил друзей опустошенным взглядом. – Да о чем это я? Люди сгорают, как спички. По всему миру и у нас. Не инструмент даже, не какой-то там материал, а просто – фьють! – спичка.

И спохватился, встал.

– За сим разрешите откланяться, как говорится… Но… но вы попробуйте. Возможно, есть шанс. И вообще надо все узнать точнее. Ваш этот Павел-Пален не откажет, у него, похоже, достойное сердце.

Илья пошел провожать его в коридор.

Вернулся и молча воззрился на Арсения. Тот курил, выдувая ноздрями дым и поводя глазами. Илья подошел к окну и некоторое время смотрел на улицу, потом резко повернулся.

– Сенька?!

– Ты должен уговорить своего Палена и меня взять, – глухо сказал Арсений.

– Куда? – не понял Илья. – В теремок?..

Арсений в ответ длинно выматерился, а потом добавил:

– В Касплю. Мы должны успеть, кровь из носа.

Илья пребывал в растерянности.

– Это невозможно, – говорил он, закуривая и лихорадочно глотая дым, еще и еще.

– Почему?

– Тебя он точно не возьмет, если даже и согласится вместо Флёнова поехать в Касплю. В чем я сильно сомневаюсь.

– Поедет, – упрямо возражал Арсений. – Я говорю, поедет. Раз уж завел сам про твоих родичей речь. Значит, понимает, что им грозит опасность. Но она грозит и моей Фофочке, и моим сестренкам, если кто из них там остался. А еще и Аньке. Про нее ты забыл, Жемчужный?

Илья мотнул головой, как конь, которого донимает овод.

– Уж ей-то… она же медсестра. И отец у нее кто, помнишь?

– От них всего можно ожидать. Мушкетеров этот…

– Мушкетов, – поправил Илья.

– …Он верно сказал, мол, откуда столько коммунистов и евреев наберут? Один к десяти. – Арсений сжал кулаки. – Сволочи. И партизаны эти… Чего ж они теперь? В лес удрали? А кто селян вызволит?..

Арсений встал и ходил по комнате.

– Мне, как офицеру, летчику, не все тут понятно у них. Как их расценивать вообще? Я лечу на своем самолете открыто. И немец то же самое. В небе нет партизан, – говорил он. – Может, так должно быть и на земле? Честный бой, солдат на солдата, кто кого. А при чем здесь мирные?..

– Немцы сами виноваты, – неожиданно заметил Илья. – Мне рассказывали деревенские, что они шерстили дома, тащили, прежде всего, съестное. Мародеры. А как с ними поступать? Вот и партизанский ответ.

Арсений остановился и воззрился на Илью.

– А ты прав. И я одного не пойму, какого черта здесь сидишь на печке? Твое место у лесничего. Вот бы с кем сейчас связаться, подмогу попросить.

– Здесь тоже… есть дела, – ответил Илья, наливая уже остывшего чая.

– А! Давид с этим… который с руном и росой?

– Это как знамя, – сказал Илья.

– Чего?

– Как знамя, говорю. Вот есть полковое знамя? Ценность не столько материальная, сколько символическая, духовная?.. Так и Давид, не деревяшка, а ценность, явление духовной силы народа. То же и колокол. И собор самый. Есть святыни? Вот – одна из них.

– Так и пойдем, вырвем знамя, – решительно сказал Арсений. – А утром – в Касплю. И меня уговори взять.

– Это тебе не сказка бабы Марты, Сенька. Два брата спешат на спасение… сестры… или… Бесполезно. Хупель не согласится.

– Ладно, езжай один. И сам сможешь предпринять что-нибудь вместе с другом этим.

– Какие мы друзья? Чушь! Ну собеседники, наверное. Все-таки он немец и есть немец.

– Да ты что? И палец о палец не ударишь?! Да я из тебя всю душу на хрен вытрясу, понял ты?! – И Арсений подскочил к Илье и схватил его за грудки. – Понял ты?!

Илья попытался высвободиться, но Арсений сжимал пальцы крепко, будто за штурвал ухватился. Илья даже захрипел.

– П-пусти… дурило…

Арсений разжал пальцы, но продолжал нависать над Ильей.

– Ты мне, Геродот, не темни, не хитри. Завтра пойдешь к Хупелю, ясно?

– Конечно, пойду, – зло ответил Илья. – А ты как думал?

– Вот это другая песня.

– И без твоих вывертов знаю. Попробовать надо. Но… не факт. Тем более если подрыв. Там сейчас все настороже, все на взводе. Злые.

– Мы тоже не добрые, – говорил Арсений, снова закуривая. – И расслабляться не будем. Ни в коем разе и случае. И, как договорено, ночью пойдем вызволять это… знамя духа.

Илья со стуком опустил чашку.

– Ну уж с этим придется обождать. Рисковать нельзя.

– Почему это нельзя?

– Потому. Может статься, что и некому будет поехать в Касплю наутро.

– Не мельчи, Илья. Ты же сам говорил, что знамя духа. А ну как увезет этот берлинец?

– Завтра он хотел во Флёново, а еще не в Берлин. – Илья подумал и добавил: – Хотя изъять могут и раньше. Арестовать, так сказать.

– Ну вот видишь. Тем более всё уже на мази. Паренек припрет тачку.

Илья качал головой, мучительно сводя брови у переносицы, поправляя то и дело очки. Он не знал, что предпринять.

– Но послушай, Илья, – снова заговорил Арсений. – Ты же сам говорил, что он стихи там читает, Бунина, так? И музыку любит, всякие древние штуки, ну то есть древнерусские, так?

Илья напряженно смотрел на друга.

– Церкви эти все, колокола, иконы любит, так? – продолжал Арсений, загибая пальцы и выжидательно глядя на Илью.

– Ну? – не вытерпел Илья.

– Так он просто не может поступить по-другому! – выпалил Арсений. – По логике вещей, понимаешь? Хоть немец, а человек… рижский тем более. И Мушкетеров сказал про сердце… Хм, немецкое сердце… «Зеленое сердце»… – Арсений встряхнулся. – Ты поставь его перед фактом, перед выбором, так и намекни: мол, либо исполнить человеческий долг, либо не исполнить и перестать быть человеком, который любит Бунина и колокола. А коли умный, все поймет. И пусть выбирает. Или – или. Или ты, зондерфюрер Хупель, везешь меня и моего друга, тоже касплянца, в село, или…

– А ты думаешь, тебя там ждут? Думаешь, этот Космович тебя послушает? Или меня? – Илья потер кулаками скулы. – Какая чушь! Полная ерунда! Бредятина.

Арсений пристукнул кулаком по столу.

– Без истерик, Геродот! Спокойно. – Голос его звучал задушенно. – Мы должны что-то сделать. Ты! – Он направил на него указательный палец. – Ты утром заявишь Палену Хупелю, заявишь, что ни в какое Флёново не поедешь на экскурсию. Какая, к черту, экскурсия, если в другой стороне, может быть, ведут расстреливать твоих родных, мать, отца. Аню. И мать, и сестер твоего друга. Говори и про меня. Пусть знает. Пусть будет больше тех, кого можно спасти.

– А остальных? – тут же спросил Илья.

Арсений хотел ответить, но не нашел, что сказать, и лишь взмахивал рукой и открывал и закрывал рот.

И, сникнув, он наконец проговорил:

– У нас нет даже никакого оружия… – Помолчав, добавил: – Но действовать все равно надо. Пусть Хупель поможет.

Илья молчал. Арсений тоже погрузился в молчание. Слова были исчерпаны. В словах больше не было силы, убедительности, ничего. И они молчали. Потом курили, слушая голоса соседей за дверью. Там началась какая-то перебранка. Это удивляло и Арсения, и Илью. Казалось, что в такое время русские между собой не могут, не должны ругаться. Тем более из-за какой-нибудь мелочи, из-за подгоревшей каши, грязной чашки.

Они сидели, курили, наблюдая, как сумерки наполняют комнату. Рдели огоньки сигарет. За окном лаяла собака. Где-то тяжело гудел мотор какой-то бронированной техники. Что-то лязгало, ворочалось. Потом стихло.

– Нет, – тихо и твердо проговорил Илья. – Давида мы потом вызволим. Утром – разговор с Хупелем. А теперь давай спать.

Но заснуть они долго не могли. Курили, пока уже курить было нечего, пили холодный чай, переговаривались, молчали, молчали.

Молчали.

67

Согнанные и запертые в больнице касплянцы тоже не могли спать, хотя в конце концов свободные койки заняли женщинами и старики. Керосиновые лампы им запретили зажигать. И больница погрузилась в темноту. Раздавался кашель. Хныкали дети. Слышны были голоса. Никто не мог понять, что происходит. Или, точнее, никто не верил в происходящее. Это Анна видела ясно.

То, что подорвался какой-то важный чин, немец, вместе с солдатами, все знали. Раненых привозили в больницу. Здесь они помирали в кровавых изодранных кителях, галифе, с оторванными ногами. Анна с фельдшером Станиславом Маркелычем и медбратом перевязывали их, делали уколы, пытаясь спасти. Немецкий госпиталь уже переехал в Смоленск. Как и лагерь для военнопленных. Здесь оставался медбрат Антон Баумгартнер. Раненых надо было срочно увозить в Смоленск, но они один за другим умирали, пока в живых не осталось двое. Их-то и отправили в город вместе с Антоном Баумгартнером.

Из города в тот же день примчался русский полицейский начальник, средних лет плотный мужчина с упрямым лицом и густыми, зачесанными назад темными волосами. И новый командир касплянских полицейских Сетькин вместе со своими подчиненными начали ходить по домам с каким-то списком уже после обеда. Они выводили мужчин и женщин, стариков, детей и конвоировали их в больницу. Здесь те, кто еще не знал о подрыве, слушали новость, поджимая губы и качая головой, хмурясь. Все на самом деле знали приказ: за одного убитого партизанами немца казнить десять жителей близлежащего к месту преступления населенного пункта. Анна сразу заметила особенность: приводили семьи коммунистов. Вскоре и всех евреев, которые томились в их доме неподалеку от церкви, тоже пригнали.

Уже поздно вечером всех переписали, зарегистрировали, как они говорили.

Анна ушла из больницы поздно. Охранники сначала не хотели ее выпускать. И ее охватил ужас. Как будто она попала в некую трясину, пыталась выбраться – и не могла.

– Почему вы меня не выпускаете?

– Уже поздно, – отвечали ей. – Комендантский час. Не положено.

– Но… может, мне разрешат?

– Нет. Перемещаться разрешено только в сопровождении.

– Может, вы, Гасан Тусиевич, проводите меня? – спрашивала она этого полицейского с острым носом, Ахмедова.

Но тот был непреклонен.

– Жди утра.

Но уже после одиннадцати вдруг ее вызвали. Ахмедов разрешил выйти на улицу. И в темноте она увидела чью-то фигуру с белой повязкой на рукаве и тлеющей папиросой. Она уже узнала Смарокова. Анна хотела пойти к дороге, но Смароков окликнул ее:

– Анна Романовна!..

Она оглянулась. Он манил ее рукой в которой тлела папироса.

– Куда это мы собрались?

Анна молча глядела на него, потом, сглотнув, сказала:

– Домой, за реку.

– В какой именно из домов? – спросил Смароков насмешливо.

Анна и мама с тех пор и жили в доме фельдшера Станислава Маркелыча благодаря заступничеству того рижского немца Палена, Палена Хупеля, который пришелся по душе маме Пелагии. Ну действительно, он помог. И Илья с ним, кажется, дружил. Хотя это и было как-то… как-то невероятно. Или неприятно? И то и другое. Но что поделать. В это время все перевернулось с ног на голову.

Смароков снова поманил ее.

– Ты, Романовна, не спеши, подойди сюда.

Она была вынуждена подчиниться. Смароков пустил невидимый дым и пошел к беседке, оглянулся.

– Давай, немного прогуляемся.

– Лева, уже поздно, – проговорила Анна. – Мне надо домой.

– Не терпится посмотреть, что там натворили жиды? – спросил Смароков, продолжая шагать к беседке.

– Я говорю про дом Станислава Маркелыча. Меня ждет мама.

– А меня папа, – отозвался он.

Анна остановилась в нескольких шагах от беседки.

– Ну чего ты? Правды в ногах нет, как говорят старики. Пойдем сядем, погуторим маненько за жизнь. И смерть. Она сейчас совсем рядом.

Но Анна стояла на месте.

Смароков усмехнулся и прислонился боком к деревянному столбу, отщелкнул окурок и достал из кармана семечки. Предложил девушке. Она отказалась.

– Ну как хочешь, – произнес он и принялся лузгать семечки и неторопливо говорить. – Ничего страшного с вашим домом не случилося. Возьмете тряпки да и промоете все с хлоркой. И дух жидовский вон. А и мы стараемся. Тоже вымываем их из села. Завтрева и решим наконец этот вечный вопрос. В Смоленске, вон, слышно, уже решили. Две тыщи еврейчиков закопали. Не-е, сперва, конечно, умертвили, кого как. Кого пулей, кого дубинкой, кого выхлопными газами.

– Что такое ты говоришь? – не выдержала Анна.

– Последние смоленские известия к нам приходят с запозданием. Ты письмецо напиши Ильюшке. Он тебе честно расскажет. Как они там с Меньшагиным бургомистром буровят. У нас, конечно, другие масштабы. Ну так не город, село. Чем богаты, как говорится, тем и рады. Всё, гетто в Садках ликвидировано. Это истинная правда. Две тыщи душ. А тут… сотню набрали. И то пришлось разбавлять русаками. Не хватает жидов. И коммуняк. Они же драпанули на восток. Нас, сирых, оставили. Вот и…

– Перестань, Лева! – выдохнула Анна.

Тот сразу замолчал, полез в карман, достал папиросу, закурил.

– Ты еще не куришь? – спросил серьезным тоном. – Ну ладно… Короче, Аня, ты умная деваха и, надеюсь, все уже усекла, что к чему и куда оно идет. И я тебе скажу точно: под Кукину гору. Тебе одной, по секрету.

– Не может быть, – проговорила Анна едва слышно.

Ей трудно было дышать, словно грудь камнем придавило.

– Может. Таковы суровые законы войны. И ничего тут не переделаешь. Но молчи. Иначе с тобой все произойдет быстрее.

Анна опустила голову. Судороги начали сводить ей ноги, как будто она плыла в холодной воде по озеру или реке. И она вынуждена была немного пройтись взад-вперед. Судороги отпустили. Анна тяжело дышала.

– Но тебе можно и не беспокоиться, – сказал Смароков. – Пойдем, отведу тебя в дом, но не к фельдшеру. И не к вам. Все очень просто. Как дважды два. И даже один плюс один.

Анна с трудом переводила дыхание.

– Я… я не понимаю… – пробормотала она.

– Чего такое ты не понимаешь? Ну чего? А? А? – участливо спрашивал он, приближаясь к ней.

– При чем… при чем здесь я?..

– Ты? Ты? – переспрашивал он, наклоняясь и заглядывая ей в лицо. – Ты?..

– Д-да, – ответила она с зубовным лязгом.

– Я объясню, объясню тебе, Аннушка. Кто-то включил тебя в список. Вот, вот, понимаешь? Может, Сетькин. Может, может… Гасан Тусиевич. Да, да, он самый. Попросил, например, по какому-то своему чучмекскому соображению. Поди их пойми, горцев этих. Или… или Машук, да-а, он. Машук, он же явился вообще с готовым списком уже во-о-н когда, ну? А ему не по душе были твои дружки, особенно пасынок Евграфа, утопившего дочку-то, Сенька Дерюга. Ну вот, раз нету ни Евграфа, ни Сеньки, а расстрелять кого-то хочется, он и вспомнил про Аньку Перловицу, Поповну.

– Ты все лжешь, – проговорила Анна уже как-то вяло.

На нее вдруг накатила волна безразличия ко всему и в первую очередь к себе самой. Все стало тошно. Может, давление поднялось. Так бывает, когда оно подскакивает. Хотелось добраться до какой-нибудь лежанки, накрыться с головой и провалиться в сон, в обморок.

Смароков вздохнул.

– Увы, Анна, увы. Все так и есть. И слушай сюда, – сказал он деловито, беря ее за руку. – Или ты сейчас же возвращаешься туда, к жидам и коммунякам, или идешь со мной.

Анна как во сне слушала его. Наконец до нее вполне дошел смысл сказанного, и она пошла к больнице.

– Ха! Отлично! Schön!.. – Он помолчал и добавил, старательно выговаривая слова: – Oh mein Gott… das ist Schön!

У крыльца он нагнал ее и, схватив за плечо, повернул к себе.

– Стой!.. Стой, Анька. Про Кукину гору… это я, конечно, так, попугать тебя решил, придумал. Всех собрали для работ. Но… ты же не хочешь уехать в рабство?.. Короче, meine Liebe[40], до утра у тебя есть время подумать.

Анна снова оказалась в спертом пространстве с тяжелым лекарственным воздухом, наполненном вздохами, тихим плачем, кашлем. В темноте ворочались, ходили, переговаривались старые и молодые люди, касплянцы.

– Чё такое они задумали, а, врачиха? – допытывалась у нее одна женщина.

– И тебе заперли? – спрашивал старик.

Анна молчала.

Кто-то говорил, что теперь их отвезут на станцию, оттуда в Минск, а дальше – в Германию, на работы. Под Москвой немцев сильно побили еще зимой, и много пришлось набирать в армию, в ихний вермахт. Вот и некому там на родине работать на заводах, на полях. Руки трудовые надобны. Ему возражали, что к чему же стариков взяли еще? Ну и старики сгодятся, отвечал тот молодой голос, сторожить посевы картофеля или чего там у них еще произрастает. А бабушек – в няньки.

Анна раздумывала о том, что ей наговорил Смароков. И не знала, чему верить. Если правда, что их поведут всех под Кукину гору, то… может, рассказать сейчас об этом людям? И что будет? Попытаться бежать? В окна? Но тут кругом эти охранники. Сразу откроют стрельбу, сомневаться не приходится.

И потом, вдруг Левка все набрехал? Нарочно, чтобы запугать ее? И всех просто собрали для работ… Каких еще работ? Стариков, детей тоже для работ? Ну мало ли…

Могут и в самом деле отправить куда-то рыть траншеи, разбирать завалы в Рудню или в Смоленск. А может, и в Германию.

И это и будет наказанием за гибель коменданта и солдат?..

Анна дотронулась до головы руками. Ей казалось, что голова сейчас треснет.

Что происходит? Что они задумали?..

Было душно. И кто-то попытался открыть окно. Сразу же за окном выросла фигура с винтовкой и белеющей в темноте повязкой на рукаве.

– А ну не балуй!.. – крикнул охранник.

– Дядька Коля, дюже душно, – прозвучал мальчишеский голос.

– Я тебе дам жарко! Закрыть!..

– Ну дядь Коль…

Для убедительности охранник схватил винтовку с плеча и передернул затвор.

– Ишь, Черномашенцев Колька злыднем каким стал.

– А Шпаков Иван? Или Сетькин, что ль, лучше? Или его сынок Ваня? Совсем еще малец, а настояшший коркодил.

– И чиво лютуют, – говорила старуха в темноте. – Набили, как раков в рачницу.

– Рачница… это еще ничего, – отвечал ей мужской голос, – вот когда загрузят в котел…

– Типун тебе на язык! Чиво такое говоришь, а? Пьяной, что ли?

– Запьянеешь тут, не продыхнуть ни хера… Вылазить отсюдова надо.

– Ага. И схлопочешь по балде как раз, – отвечал другой мужской голос.

– А чего сиднем сидеть? Чего ожидать от них?

– Ничего. Утром разберутся. Это они сгоряча. Сейчас проведут дознание, пустят собак ищеек. Те в лес и утянут. К тем горячим ребятам.

– Они ультиматум объявят, – сказал парнишка.

– Какой еще? Кому? Нам?

– Не-а. Партизанам. Мол, или – или.

– Или – что?

– Так известно что. Или с повинной явка, или… или с заложниками будет.

– С какими заложниками?

– Да с нами, дядь Андрей. Мы и есть заложники.

– Ты, Спирька, балаболка! – одернул его женский голос.

– А что же делают с заложниками? – спросил кто-то.

– Выпорют перед управой.

– А не то увезут.

– Куда?

– Куда, куда… в Берлин.

– Ну хотя б мир поглядим.

– Дура ты, Дуська! Мир поглядим! Работой так завалют, что токмо и увидишь свои дырявые лапти.

Послышались смешки. Кто-то начал рассказывать про родственника, уехавшего на работы в Германию и присылавшего письма-открытки, мол, земля тут тучная, добрая, скот породистый, молочный и мясной, хозяин добрый, но требовательный, жилье отдельное, питание сытное, вино виноградное…

– Да заткнись ты со своим родственником, Тарас! Письма-открытки! Ха!.. Вот зараза. Брешет твой родственник.

– Почему это брешет?

– А потому, что на то и открытки!

– Не-е, все ж таки как ни крути, а немец он нации другой, не то что наш брат, русак. У нас в хате на постое трое. Аккуратные. Зубы с утра чистют. Песенки поют. На этих гармоньках таких махоньких поигрывают. Губами. И смеются над нашей рваниной, над дорогами, хатами, плетнями. Как вы, мол, живете? В каком, позвольте узнать, веку?

– Язва они все как есть. Язва на теле и душе человечества. И свастика как язва. Вертится.

– Никшни, Яшка. Чё болтаешь пустое и лишнее?!

– А вот завтрева как начнется наступление…

– Какое наступление? Чье?

– Наших.

– Откуда?.. До фронта – ого…

– Так и ближе силы имеются. Соединение Бати. И самолеты.

– Наш Сенька Жарковский?

– А у него этот, бомбовоз, аль стребитель?

– Арсений уж наверняка командир. Парень башковитой, хваткой.

– Да… вон, у врачихи спроси.

– Слышь, Ань, про Сеньку-то ничего ни гугу?

– Нет, – ответила Анна.

– Мм… А Жемчужный-то что? Илья Кузеньков? Осенью тада приезжал с важными фрицами. Он коло них кем? Толмачом, что ли?

– Он в музее так и работает.

– Ишь, и при наших в музее, и при ихних…

– Музейная крыса и есть, – сказал кто-то и выругался.

– Т-ш-ш. Тут где-то и его мамаша-то с мужиком.

– Да ну?

– А то.

– Так он же при бургомистре этом Мишагине?

– Ну и что. Оне же эвон… тые ишшо, гуси-лебеди савецкия, она секлетарша, а сам – счетовод. Машук их вписал.

– Так это по его списку, ну с которым он явился еще по осени?

– Шут их разберет. Заразы. Вон и врачиху затолкали.

– Ну, глядишь, Жемчужный-то и позаботится.

– О своих.

– А там и про нас подумает.

– Угу… Токмо как же он узнает?

– Узна-а-ет… Слухом земля полнится.

Под утро голоса стали стихать. Уже слышался и храп, дети посапывали. Анна озиралась в предутренних сумерках, иногда встречалась с чьим-либо взглядом. Люди казались какими-то тенями. Так вообще и бывает в этот час, все становится каким-то призрачным, нереальным. Неспроста в это время и приходят странные сны, и люди обычно умирают.

Казалось, что здесь собрались какие-то странники давних времен. Будто больница эта и есть странноприимный дом на дороге. Куда же они идут? Откуда?

68

Невыспавшиеся, злые, молчаливые Арсений и Илья быстро спускались по Большой Советской к Днепру мимо собора. Хотелось курить. А может, и совсем не хотелось, всю ночь прокурили, всё выкурили, даже окурки пустили на цигарки. Утром уже и курить нечего было, и позавтракать нечем, все запасы Ильи кончились. Только горсть сушеных яблок и была. Их и заварили вместо чая, посолили и пили-ели.

Утро было теплое, душное, хмурое, как перед дождем. Они шли, утирая испарину, поглядывая на проезжающие машины с немцами, на мотоциклистов в больших очках.

– Нам бы такой мотоциклет, – пробормотал Арсений, провожая взглядом немца на трещавшем мотоцикле. – И форму.

Они остановились у Днепровских ворот.

– Ладно, – сказал Илья. – Встретимся вечером.

– Долго придется ждать, – отозвался Арсений. – Хотя б знать, в какую сторону вы поехали.

Илья покачал головой. И вдруг обернулся, услышав грохот. По обочине дороги под Соборной горой грохотала тележка, которую толкал перед собой мальчишка в грязной кепке на два размера больше, чем ему нужно, в стоптанных кривых башмаках, линялой рубашке и коротких штанах. Он изменился в лице. Арсений тоже на мальчишку смотрел. И уже все понял.

– Ванятка?

– Да.

Арсений сплюнул.

– Заверни его и скажи, чтоб пригнал завтра.

Илья махнул Ванятке и пошел ему навстречу. Арсений следил за ним. Илья быстро перешел дорогу и приблизился к мальчику с тележкой, переговорил с ним, и тот повернул и пошел назад. Арсений кивнул Илье и направился к мосту через Днепр.

Илья, подходя к церкви, еще издали увидел автомобиль, в нем сидели водитель, Пален и белокурый Лангенберг. Только сразу его Илья и не узнал. Он был в военной форме. Но вот снял фуражку, и ветер потрепал его светлые волосы. Будто добрая ладонь погладила, подумал Илья машинально. Природа действительно слепая и бездушная. Но тут же мелькнула мысль об одной крыничке бабы Марты про ветер, как он помог бедняку разбогатеть… или найти невесту… невесту и царство в виде прекрасного города на острове.

Немцы уже заметили приближавшегося Илью, и Пален сделал ему знак, улыбаясь. Лангенберг тоже смотрел на него. Илья поздоровался. Лангенберг промолчал, уступив ответ Палену.

– Ну что же, неплохое утро, – говорил Пален, двигая тяжелой челюстью и поводя выпуклыми голубыми глазами под стеклами очков. – А, герр Кузенькоф?

Илья хмуро всматривался в лицо рижского немца.

– Ты должен зайти в музей? – спросил Пален, видя, что Илья не садится в автомобиль.

Илья отрицательно покачал головой, но потом утвердительно кивнул и, отступая, попросил Палена пойти с ним. Пален, как обычно, хранил невозмутимость. Он что-то сказал Лангенбергу, вышел и направился вместе с Ильей к церкви.

Илья не знал, с чего начать.

– Герр Хупель, – сказал он наконец и замешкался.

– Ну я же просил давно без этих формальностей, – проговорил Пален и добавил: – герр Кузенькоф.

Илья побледнел, остановился.

– Я знаю, что произошло в Каспле. И что происходит там сейчас. Или вот-вот может произойти, – быстро проговорил он чужим деревянным голосом.

Лицо Палена оставалось спокойным. Только, может быть, в глазах стало больше темной голубизны. Он кивнул.

– Да, Илья. Это случилось. Хотя партизан предупреждали о тяжелых последствиях. Они знают приказ насчет одного к десяти. И тем не менее…

– Меня беспокоит… я… – Илья сбился. – Там мои родители, и я боюсь за них.

– Понимаю, Илья. Конечно. Но, вероятно, твоих родителей это не затронет. Они сами по себе не попадают в категорию лиц, подлежащих в первую очередь санкциям. Тем более что известно место твоей службы.

– И все же, Пален. Я опасаюсь и за судьбу Анны. Кроме того, друг детства, о котором я говорил уже, тоже просит помощи.

– Какой помощи?

– Поедем сейчас же в Касплю, – бледнея еще сильнее, проговорил Илья.

Они несколько мгновений смотрели друг на друга молча. Стекла очков Палена казались наполненными дымом. Он повел головой, дотронулся кончиками пальцев до тяжелого бритого подбородка.

– Это невозможно, Илья.

– Почему?

– Завтра герр Лангенберг уезжает.

– Поездку во Флёново можно отменить.

– Думаю, что нет.

– Ты думаешь, что теремок важнее жизни чьих-то родителей и девушки?

– Нет, так я не считаю.

Пален молчал.

– Счет идет на минуты, – сказал Илья. – Надо что-то предпринять.

Пален молчал. И стекла его очков были как будто занесены дымом.

– Надо обратиться к штурмбанфюреру Харри Фурману, – продолжал Илья.

Хупель молча слушал.

– Пален!

Наконец Хупель пошевелился и, поворачиваясь, сказал:

– Хорошо.

И они пошли к автомобилю. Остановившись у дверцы, за коей восседал Лангенберг, Пален заговорил. Лангенберг глядел сверху то на Палена, то на Илью и казался ему сейчас каким-то божеством, вершителем судеб. Выслушав Палена, он надел фуражку и посмотрел вперед. Помолчав еще, начал отвечать. Ответ его был короток:

– Nicht, wenn ich es vermeiden kann[41].

Илья примерно понял суть ответа. Пален посмотрел на него и снова заговорил, но Лангенберг поднял руку в перчатке, выбрасывая два пальца.

– Verlieren wir keine Zeit[42]. – И, помолчав, добавил: – Das war ein Befehl, kein Angebot[43].

И Пален вынужден был козырнуть и занять свое место на заднем сиденье. Он поманил Илью.

– Я не поеду, – ответил Илья.

Пален смотрел на него.

Лангенберг тоже взглянул на Илью. Не поворачивая головы, спросил у Палена что-то. Тот ответил.

– Мне приказать вы не можете, я гражданский человек, – сказал Илья глядевшему на него Лангенбергу.

Пален переводил. Губы Лангенберга тронула усмешка.

– Aber ohne den ganzen Krieg drum herum[44], – сказал он, продолжая глядеть вопросительно сверху.

Пален молчал. Илья не двигался.

– Bitte gehen Sie an Ihren platz[45], – проговорил ледяным тоном Лангенберг, кивая на сиденье позади.

Илья отрицательно покачал головой.

– Schön, – проговорил Лангенберг, не спуская с него ясного взгляда. – Schön, – повторил он и заговорил, обернувшись к Палену.

Тот внимательно слушал и потом начал переводить:

– Драматические обстоятельства зачастую лишают нас способности рассуждать, логически мыслить. Но посторонний наблюдатель способен здесь оказать помощь. Логика вашей просьбы, господин Кузенькоф, довольно проста. По сути, вы просите заменить ваших родных другими гражданами того населенного пункта. Не кажется ли вам, что это неэтично?

Илья смотрел на профиль белокурого Лангенберга. Тот уже обратил лицо к нему и взирал холодно и ясно.

Пален замолчал. Лангенберг ждал ответа.

Но Илья повернулся и пошел прочь. Ожидая окрика. Даже и… выстрела. Но услышал лишь урчание мотора. Автомобиль уезжал. Сглатывая, он еще прошел к церкви, потом все же обернулся и успел увидеть удаляющуюся машину с Паленом и белокурым Лангенбергом.

69

Утром стали выпускать по одному справить нужду. С детьми разрешали выходить и взрослым.

Когда Анна оказалась на улице, она жадно задышала, озираясь.

Утро было теплое и пасмурное, серое. На озере кричали чайки. По дворам пели петухи, мычали коровы. Закрой глаза, и мир вернется. Позади маячил Гасан Тусиевич в серых брюках и башмаках, в клетчатой рубашке и вязаной безрукавке, в кепке, с винтовкой за спиной. Он курил папиросу.

Что же это такое, думала Анна, раскрывая дощатую дверь туалета, как так все повернулось, что теперь и шагу нельзя ступить… Что произошло? При чем здесь все эти женщины, дети, старики? Разве не должны мужчины воевать только с мужчинами?

Она вышла снова на улицу, посмотрела в сумрачное остроносое лицо Гасана Тусиевича. Вспомнила, как лечила его от головных болей, донимавших по ночам. И боли в конце концов отпустили его лысоватый череп, Гасан Тусиевич благодарил врачиху и однажды принес им мешок опят. Мама Пелагия их засолила.

Теперь Гасан Тусиевич казался каким-то другим человеком, вообще инопланетянином, из какой-то иной Каспли.

– Гасан Тусиевич, – сказала Анна, – вы не видели, приходила мама? Она ведь ничего не знает.

Гасан Тусиевич курил и поводил головой из стороны в сторону.

– И из Смоленска никто не приехал? – вдруг спросила Анна.

– Ступай давай, – сказал Гасан Тусиевич, кивая на дверь.

Анна еще немного задержалась у крыльца, глубоко дыша, оглянулась… И вошла в затхлое помещение.

Люди уже громко говорили, ходили. Снова слышен был плач.

А кого я жду из Смоленска, думала Анна. Илью с тем Паленом? И важным офицером… как его… Илья говорил, он какая-то шишка из разведки…

Ей казалось, что кто-то должен приехать из Смоленска и разобраться во всем.

Потом она услышала, как стоявший у окна мужчина произнес: «Космович, это он».

И она приблизилась к окну, стараясь увидеть этого Космовича. И увидела на улице в окружении полицейских с белыми повязками плотного человека средних лет в немецкой военной форме. Рядом с ним тоже в немецкой форме стоял Сетькин с усами и прямо посаженными глазами. Сетькин стал начальником касплянской полиции вместо пропавшего куда-то учителя. Что-то в нем было такое… мглистое, налимье. А у Космовича было приятное волевое лицо. Он был похож то ли на актера, то ли на партийного деятеля.

Они что-то обсуждали.

Что тут обсуждать?.. Людей надо выпускать. Или сказать им, куда их повезут, в Смоленск или действительно в Германию?

Люди хотели есть и пить. И кто-то говорил об этом охранникам.

И уже часов в двенадцать наконец принесли бак с водой и хлеб. Хлеба каждому досталось по ломтю. А воды – вволю можно было пить. Анна все высматривала маму или фельдшера, но они не появлялись.

Выходя снова в туалет, Анна столкнулась со Смароковым. Он ей кивнул. Анна опустила глаза в землю.

– Матушка Пелагия беспокоится про тебя, – сказал Смароков.

Анна молчала.

– Что ей передать?

Анна ничего не ответила.

В обед люди снова заговорили о еде, стали даже требовать отпустить их по домам на обед, что ж так изводить и малых, и старых?..

Но полицейские не вступали с ними в разговоры, помалкивали. Все чего-то ждали.

И ничего не происходило.

Как вдруг прямо к больнице подъехали три больших автомобиля, и из них стали выходить солдаты с автоматами.

– Приехали, приехали, – заговорили у окон.

Анна тоже смотрела. Среди солдат выделялся офицер в фуражке. Но это был не тот, что приезжал с Хупелем и Ильей. Был он добродушного вида, с большим красноватым носом и бакенбардами. Больше похож на какого-то повара, что ли, или доктора. Послышались команды.

И двери распахнулись, на пороге встал Сетькин.

– Выходим по одному! – крикнул он возбужденно. – Сперва бабы и ребятишки! Давай!

Налимье лицо его передергивали судороги. Про таких и говорят: из кожи вон лезет. Он и лез как будто.

– А куды пойдем-то? – спросил кто-то.

Ответа не последовало.

– Куды пойдем? – снова спросили.

– На растудыкину гору! – задорно и звонко выпалил совсем молодой полицейский, парнишка в кепке с ромашкой.

Это и был сын Сетькина.

– Тьфу ты… охальник, нет бы толком сказать…

– Я те, курва, покажу охальника! – запальчиво отозвался парнишка.

Он и точно был похож на отца, только лицо его налимье было поменьше и посвежее, с румянцем, а глаза с юным блеском.

Бабы с детишками толпились во дворе. Полицейские пытались их построить в колонну. Анна стояла среди других женщин. У нее от свежего воздуха чуть подкруживалась голова. Все казалось каким-то необычайно резким, звуки, краски, запахи. Хотя день был все таким же серым, унылым. Но что-то в нем было необыкновенное, жуткое… А может, и нет, наоборот, обещающее. Анна посмотрела в небо на парящую чайку.

Немецкие солдаты угрюмо наблюдали за ними. И вот тут-то, при взгляде на серые фигуры с автоматами Анну и пронзила окончательная догадка о судьбе всех этих баб, и мужиков, и детей, и ноги ее ослабели.

Но тут же она увидела добродушное лицо офицера с бакенбардами и большим красноватым носом. И подумала, что нет, ничего ужасного во всем этом нет. Это – победители. И они поступают по своему, наказывают побежденных, – сейчас погонят куда-то на работы…

И погнали. Раздались команды:

– Вперед! По дороге! Марш!

И толпа начала вытягиваться по дороге. Все шли в пыли и молчали. Затихли и бабы, и дети.

Анна оглядывалась. Никого не было видно. Ни на дороге, ни в огородах, ни у хат. Что это? Приказали никому не высовываться? Почему?

Они шли куда-то по опустевшей Каспле. И только чайка вверху кричала.

Скорее всего, вели их по дороге на Зарубинки, а оттуда уже и к железной дороге, на станцию Голынки. Это далеко, километров двадцать, но самый близкий путь до железной дороги. И как раз мимо Горбунов бабы Марты Берёсты, куда они плавали по озеру втроем, Сенька Дерюжные Крылья, Илья Жемчужный и она, Анька Перловица. Вот точно – герои какой-то крынички.

И в сознании Анны проносились сказочные образы, впрочем, очень смутные…

Когда они поравнялись с домом Фрузы, работавшей в больнице нянечкой, и пошли мимо огорода, над картофельными кустами неожиданно появилась сначала голова мальчишки, а потом и самой Фрузы в платке, они, видимо, отважились на прополку вопреки приказу, и тут же один из немцев дал трескучую очередь над их головами, и оба сразу исчезли.

– Чего это? – спрашивали в толпе.

– В кого?..

– Да Фруза там стояла, глазела со своим Костькой.

– Так что ж… нельзя?

– А дьявол их разберет…

– Давай, давай! – азартно заорал сын Сетькина. – Шевели ногами, а не языком.

– Ишь, горластой…

– Вбить бы в глотку полено.

Даже собак не было нигде ни видно, ни слышно. Впрочем, немцы много их постреляли за это время, не любили они чужих собак.

Пыль вздымалась из-под ног. Им еще долго придется шагать и шагать. Дадут ли пить в дороге? И ничего не разрешили с собой взять.

Может, так вот и евреев гнали в плен вавилонский, думала Анна. Шагали и здесь евреи.

И эта пыль представлялась ей пылью тысячелетий.

Люди всё шли и шли этой неведомой дорогой… не в Вавилон, конечно, а куда-то еще. В какой-то далекий город, где все устроено иначе, не так. О таком городе грезили калики перехожие на Руси. К такому городу шли паломники во все времена. И те двое монахов, что бродили по «Лимонарю»… Вспомнила она вдруг и Амму, девушку, что жила семнадцать лет в пустыне, питаясь одними бобами. Как бы она хотела сейчас обернуться такой девушкой и не видеть вообще людей, никаких, никого, ни своих, ни чужих… Ибо тяжелы бывают люди. Мучают и толкают друг друга. И лучше забыть их совсем. А жить среди ветра, слушать птиц и голоса зверей. И молиться Богу. Пусть этот собеседник и молчит. Но говорит в душе.

А есть ли душа у этих людей в форме? У начальника полиции Сетькина? У его сына? У Гасана Тусиевича? У Черномашенцева?

Внезапно что-то произошло в колонне. Колонна как будто наткнулась на некое препятствие. Анна вытягивала шею, глядела пытливо сквозь пыльную кисею. И увидела, что на дороге, уводящей дальше, в сторону Горбунов и к Голынкам с железной дорогой, откуда открываются пути и на Смоленск, и на Минск с Берлином, встали плотно охранники, немцы с автоматами. Они перекрыли движение туда, к Голынкам. Что же это значит?! А колонну полицейские пытались завернуть влево, к сельскому кладбищу под Кукиной горой. Что же это такое? У Анны зазвенело пронзительно в ушах. Дышать стало трудно.

Видимо, то же произошло и с другими женщинами, и они остановились.

– Пошли! Пошли! Шагай! – кричали полицейские, размахивая винтовками и стараясь ударить кого-нибудь по спине, а то и по голове.

Люди шарахались. Бабы наконец закричали и заплакали. Как будто некий вихрь налетел на колонну. Все пришло в смятение. Люди пятились, кто-то пытался уйти в сторону, но тут же получал удар прикладом, сапогом по ноге, кулаком в живот. Охранники избивали женщин, обрушивали кулаки на головы ребятни. А бабы голосили, как будто колонна превратилась в какое-то шествие вослед за умершим дорогим родным человеком. Анна видела вокруг искаженные пыльные лица в слезах. По ее лицу тоже катились слезы. Она не выдержала. Плечи ее содрогались, живот трясся, каждая жилка тряслась, ноги подгибались, к горлу подкатывала тошнота. В голове мутилось.

Эти охранники, вставшие плотной стеной на дороге в Голынки, были ужасны. Анна в жизни не видела худших людей. И это уже были и не люди, а какие-то истуканы вроде того, о котором рассказывал Сенька, – вроде того германца с рогами и железным хоботом, который отравил его отца. И такие же встали сейчас на пути женщин и детей.

Прикладами и кулаками охранники заставили колонну все ж таки идти к Кукиной горе.

А там, под горой, – Анна уже увидела, – зияла огромная яма, как коричневая пасть. И вокруг стояли немцы и полицейские. И тот офицер с бакенбардами, и тот Космович – зрителями невиданного действа.

Полицейские кинулись к первым бабам и ребятишкам и принялись срывать с них зачем-то одежду. Строптивых били в лицо, и Анна видела окровавленные лица молодух и старух. Другие безропотно подчинялись, только подвывая и роняя слезы. Анна не могла сообразить, зачем их раздевают? Что происходит? Как будто помывку устраивают, но на реку не выводят, а теснят к яме, великой и влажной яме. Как будто задумали умыть их землею.

Ткнули и ее в плечо. Она дико оглянулась и увидела юное лицо сына Сетькина.

– Д-давай! – выдохнул он, пьяно глядя на нее. – Сымай, сука!

И, стуча зубами, Анна принялась стаскивать с себя одежду, чуя всем нутром влажный жадный дух земли.

70

Вечером Арсений ждал Илью, расхаживая по комнатке, – таким его и застал он. Арсений приостановился и, быстро спросив: «Был?» – и получив отрицательный ответ, снова начал мерить комнату шагами. Илья бросил кулек на стол и опустился на диван. Пружины провизжали.

– Я так и знал, – сказал Арсений.

– Они не захотели, – ответил Илья устало.

Он оторвал от газеты кусок и, насыпав из кулька махорки, свернул цигарку и закурил. Арсений тут же сделал то же.

– Точнее, – сказал Илья с дымом, сладким и густым, – берлинец… Ни в какую. А Пален попытался его уговорить.

Арсений пускал дым ноздрями, желваки на его скулах ходуном ходили.

– Пален, он все ж таки…

– Да что твой Пален! – выдохнул Арсений. – Ты лучше бы разузнал, что там было в Каспле?

Илья вздохнул.

– Только завтра.

Они молчали.

– Знаешь, что мне в конце концов заявил этот берлинец, Казимир Лангенберг? – спросил Илья и затянулся, глядя на разгорающуюся цигарку.

Она вспыхнула и пришлось дунуть, чтобы сбить огонек. Арсений стоял у окна и глядел на улицу.

– Что? – глухо переспросил Арсений.

– Что… это все неэтично.

Арсений круто повернулся от окна.

– Чего?..

– Наша просьба.

Арсений молчал и яростно смотрел на Илью. Тот все объяснил. И Арсений вдруг сник. Он сел рядом с Ильей, хотел вертеть новую цигарку, но вместо этого обнял Илью за плечи и зашептал:

– Да, да… мы всё забыли… а как иначе… но он есть, этот счет, и это счет дьявола… счет немца… счет Казимира этого, Гитлера, всей Германии, всего народа немецкого… они умеют считать, да, да… Умеют. Но… но… рано или поздно и мы им посчитаем. Да уже и считаем. Только вот мы тут с тобой застряли… Надо уходить, Илья. Уходить отсюда, подальше от этих счетоводов. Давай упрем Давида, а там и подадимся в леса. Уйдем к Лесничему. Но сперва надо попасть в Касплю, а? Ведь, я слышал, Меньшагин дает такие разрешения? Люди ездят к своим родным из Смоленска. В Дорогобуж, к примеру, губернский секретарь ездил. У него там сестра. Ты же можешь получить такой пропуск? Или уйдем пёхом, тут всего-то километров сорок, да? А напрямки и того ближе. Или снова попроси Палена. Пусть последний раз послужит своей такой любимой России… А там дадим ему по башке да и дернем дальше. К партизанам с пленным. Так быстрее поверят. У них же там тоже контрразведка.

– Ты же говорил, лесничий…

– Ну пока еще к нему в отряд попадешь. Там, сразу за Касплей, как леса начинаются, так и отряды базируются. А получить у них свинца – это запросто. Тем более ты у нас… сотрудничал, как ни крути, с оккупантом.

– Да и ты, – напомнил Илья вяло.

– Я только из-за непреодолимых обстоятельств. Выжидая.

– Знаешь, Сеня, а почти все так, именно так, – проговорил Илья, гася вонючий окурок в банке, и в стеклах его очков еще вспыхивали махорочные искорки.

– Да? Ну ты, чего ты ждал? – с недоверием спросил Арсений, глядя на него сбоку.

Илья посмотрел на него и ответил, поправляя очки:

– Тебя.

Арсений усмехнулся:

– Мудёр ты, Геродот. Любишь отвечать эдак с захватом.

– Знакомство со всякими историческими обстоятельствами учит смотреть шире и узнавать судьбу.

– Ну и ты свою узнал уже?

Илья покачал головой.

– Нет. Но предчувствие есть.

– Какое?

– Э-э, как сбудется, тогда скажу.

– Ладно… Мы сегодня без ужина?

– Надо сходить к соседке.

– Не ходи. Оно и лучше. Водички попьем и пойдем за Давидом. Операцию ведь не отменяем?

– Нет. В музей заглядывал пройда Гузьменков, велел паковать Давида и Гедеона. Лангенберг решил увезти их с собой.

– А на тебя не падет сразу подозрение?

– Почему же именно на меня?

– Ну на всех вас. На Вельзевула этого…

– Ограбление уже и раньше было. Нет, люди из штаба Розенберга нам вполне доверяют.

Арсений покрутил головой:

– Это же надо было заслужить?

Илья промолчал.

Из дома они вышли в два часа ночи. Весь день было душно, нависали серые небеса. Ждали дождя, но он так и не пошел. А вот сейчас начало накрапывать.

– Это хорошо, – тихо сказал Илья. – След не возьмет ни одна собака.

Они озирались на пустой улице. Где-то слева гудел мотор, и по крышам домов, по деревьям пробегали лучи фар. Взлаивали собаки. Дома чернели окнами.

Илья направился к сарайчику. Дощатая дверь была на замке.

– Черт, – заругался тихо Арсений. – Ты же говорил…

Но Илья легко приподнял дверь, и она сошла с петель. Из сарайчика он вынес лом. Снова приподнял дверь и посадил ее на петли.

Позади вырисовывался силуэт монастыря за деревьями с измочаленными осколками и пулями кронами. Слева высился пугающей одинокой мертвой башней дом в несколько этажей. Они пошли в другом направлении, в сторону института. Шли дворами, мимо руин и пустых выгоревших домов и садов с одними печными трубами. Привычно пахло застарелой гарью. Илья шагал с ломом, как с копьем. Арсений чутко прислушивался и глядел по сторонам.

Вдруг на улицу выехал автомобиль, видно, тот, что освещал дома фарами. Илья с Арсением свернули в сад с печью и трубой и замерли среди обожженных деревьев. Автомобиль медленно катил по улице, мягко и вкрадчиво урча.

Проехал, и они пошли дальше.

Обошли институт и спустились в овраг. Здесь тоже воняло застарелой гарью. И всюду торчали печные трубы.

Гавкнула и метнулась прочь собака. Илья уверенно вел. Дождь все накрапывал. Волосы от него уже стали мокрыми. Слева темнели силуэты выгоревших домов в несколько этажей. Вскоре они стали подниматься к ним.

Где-то за Днепром вдруг что-то вспыхнуло, и донесся глухой взрыв. Яркая очередь прочертила тьму. И все угасло и стихло.

Пройдя мимо мертвых домов, они зашли на кладбище. Это и было, как раньше говорил Илья, немецкое кладбище. Здесь где-то был похоронен один французский военный врач, оставшийся в Смоленске после нашествия Наполеона и бескорыстно лечивший беднейших смолян, за что и снискал их любовь. Как его звали? Арсений придержал Илью за руку и спросил о нем. Илья не сразу понял, о ком речь. Но, сообразив, ответил: «Валь Федор Иванович».

Сюда, на лютеранское кладбище, и следовало принести скульптуры Гедеона и Давида. Илья показал пустой склеп, куда собирался спрятать их. А отсюда их должен был забрать Ванятка, повсюду собиравший в свою тележку всякие тряпки, дрова, уголь. Ему предстояло подняться сюда по улице от Днепра, от крепостной стены. Мешкать было нельзя, так как скульптуры мог замочить дождь, для старого дерева, хотя и покрытого краской, это было бы губительно.

Мимо надгробных плит и покосившихся крестов они прошли на край кладбища и увидели пониже церковь Иоанна Богослова. Спустились к ней. Приблизились к окну.

Илья подтащил приготовленную заранее колодину, встал на нее и подвел лом под решетку.

– Давай.

Арсений тоже встал на колоду, и вдвоем они налегли на лом. Послышался хруст плинфы, тонкого церковного кирпича, лязг железа. Край решетки подался. Они отогнули ее. Илья толкнул створки, и они открылись. Шпингалеты он поднял заранее. Но их надо было все же сорвать, чтобы было похоже на взлом. Это дело он оставил Арсению, а сам спрыгнул внутрь и быстро прошел к скульптурам Давида и Гедеона. Было темно, и он нашел их на ощупь. Но уже и различал очертания фигур. Это было странное мгновение. Мгновение полной глубокой древней тишины… Но уже ее нарушала возня Арсения со шпингалетами.

Илья взял первой фигуру Давида и понес к окну. Скульптура была нетяжелой. Дерево за два века высохло. Илье казалось, что он несет не царя Давида псалмопевца, а какого-то птичьего царя из крынички бабы Марты.

– Держи, – сказал он Арсению, и тот бережно принял царя, завернутого в мягкую льняную ткань и плотно обвязанного бечевкой.

Для транспортировки скульптур были заказаны ящики со стружкой, их должны доставить утром.

Илья вернулся за Гедеоном. Неся другого героя библейской истории, он вдруг подумал, что эта ткань льняная, как руно, и она сейчас намокнет. Арсений взял и эту скульптуру. Илья вылез наружу. Дождь уже ощутимо моросил. Сторож и не выглядывал из своего укрытия, спал, небось, крепко. Ему, конечно, придется несладко… да что поделаешь.

Они подняли на плечи скульптуры и пошли. Медленно взошли на край лютеранского кладбища, и тут Илья вспомнил, что забыл лом.

– Лом, – прошептал он.

– Да и ладно, – отозвался Арсений.

Они шагали среди плит и крестов, Арсений нес Давида, Илья Гедеона. В темноте зашли не туда, Илья повернул в другую сторону. Арсений оступился и провалился в яму одной ногой, но сумел удержаться и не уронить скульптуру.

Наконец они остановились у подземного склепа. Илья спустился в него. Арсений подал ему одну скульптуру, потом другую. Протянул руку, Илья ухватился и выбрался наверх. Склеп они замаскировали сухими ветками.

– Надо пойти за ломом, – сказал Илья.

– Брось, – ответил Арсений. – А то будет, как у Тараса Бульбы. Я в самолет если сел, уже ни за чем не возвращаюсь.

И они пошли обратно.

– Хорошо, что сторож ваш не прочухался, – проговорил Арсений.

Илья об этом тоже сейчас подумал, понимая, что Арсений его не пожалел бы. Да, удачно все получилось.

Почти получилось, поправил себя Илья.

Они возвращались тем же путем. Снова спускались в овраг с печными трубами, потом карабкались вверх и выходили к институту. Оставалось обогнуть институт и пройти немного. И они дошагали до крутой улочки, спускавшейся вниз, мимо Воскресенской церкви. И в это время с угла пединститута кто-то пустил луч фонарика. Арсений прянул назад, а Илья, наоборот, кинулся через улочку.

– Halt! – раздался окрик.

Илья замешкался, попав в луч фонарика.

– Du bleibst da und rührst dich nicht![46]

Илья побежал, и тут же сухо щелкнул выстрел, второй, третий. Фонарик метнулся следом. Арсений еще пребывал в оцепенении, но уже опомнился и побежал было назад. Да услышал задавленный стон Ильи, повернул, тоже перебежал мощеную булыжником улочку. По булыжникам защелкали пули. Луч резанул по ногам. На другой стороне были деревья и кусты. Он ломанулся сквозь них. По деревьям завизжали пули. Послышался стук подкованных сапог по булыжникам.

– Halt!

Арсений наткнулся на Илью. Тот стоял, согнувшись. Арсений тронул его. Илья снова застонал. Арсений охватил его правой рукой. Илья забросил ему руку на шею. И они ринулись дальше. До дома оставалось недалеко. Но Илья указал в сторону от дома, и они вскоре скатились по склону оврага. Илья прижался к земле, скорчился. Подле него упал Арсений. Земля была мокрой. Пахло гарью и свежей зеленью, почвой, гнилыми деревяшками. Они лежали, не двигаясь. Вскоре наверху, на край оврага вышли солдаты. Лучи фонариков заскользили по стволам и кронам. Раздавались голоса. Снова защелкали выстрелы. Прекратились. Немцы еще переговаривались, потом голоса стали утихать. Фонарики погасли. В сырой и гнилой овраг никто не захотел спускаться. Хорошо, что патруль был без собак. Арсений переводил дыхание, утирал мокрое грязное лицо.

– Илья, – позвал он. – Ты как?

Тот помалкивал рядом.

– Зацепили, что ли? – спросил Арсений.

– Да, – наконец отозвался Илья.

– Куда?

– Не знаю… куда-то в бок.

– Надо идти, светать начинает.

– Да, – ответил Илья.

Арсений помог ему подняться. Илья держался за бок.

– Погоди, – сказал Арсений. – Чем-то перевязать…

– Пошли, – прошептал Илья.

И они начали карабкаться вверх, оскальзываясь на мокрой земле. Вылезли на край оврага. Здесь никого не было. Илья опирался на Арсения и кое-как шел вперед. Рука Арсения, охватывающая Илью, стала липкой. Рубашка Ильи напиталась кровью.

По улице снова ехал автомобиль. С него бил мощный луч прожектора. Луч шарил по домам, деревьям. Но они успели уже дотащиться до руин кирпичного дома.

– Зайдем… – проговорил Илья.

И они вошли в подъезд, далее в одну из пустых разгромленных выгоревших квартир, наполненную обломками кирпичей, осколками стекла.

– Пусти, – сказал Илья и сел у стены, привалившись к ней спиной.

Арсений различал его бледное лицо. Илья тяжело дышал, вытирал губы.

Некоторое время они молчали. Арсений подкрался к пустому окну и выглянул на улицу. Автомобиль уже завернул за угол дома и скрылся. Все окна домов были темны. Арсений вернулся к Илье.

– Илья… Илья?

Он взялся за плечо и осторожно встряхнул его. Илья очнулся и посмотрел на Арсения.

– Попить бы, – проговорил он.

– Здесь нечего, – отозвался Арсений.

– …из крынички в Горбунах… Баб Марта… а баб…

Арсений сжал зубы.

– Илья, – глухо сказал он. – Илья! Нам надо идти.

– «Лимонарь» это был… на Гобзе… в библиотеке Аньки.

Арсений смотрел на Илью.

– Пален может забрать… перепрятать надо…

– Что? Скульптуры?

– Да книжку… Мосха… у Аньки… Он Беляева сжег. Но Евграф-то Василич… зна-а-ет, он знает.

– Что?

– Схему.

– Илья, Илья, ты меня слышишь? Понимаешь? Нам надо уходить, уходить, ты понимаешь?

Илья раскрыл рот и ничего не ответил. И только тут Арсений сообразил, что он без очков.

– Пойдем, – решительно сказал он, пытаясь поднять Илью.

Тот вскрикнул. Арсений выпустил его руку. Илья мычал, мотая головой и держась за бок. Под ним растекалась черная лужица.

– Нет, – внятно сказал Илья. – Это все. – Он глубоко вздохнул.

– Илья?

Илья открыл глаза и смотрел некоторое время на Арсения. Потом сказал:

– Уходи… в другое место.

Он снова замолчал. Арсений оглядывался на окна. Оттуда натекал серый дождливый свет.

– Илья, – позвал он.

Тот открыл глаза.

– Уже светло, Илья, мы рядом с домом, пошли, ну?

Но Илья отрицательно поводил головой.

– Уходи… утром.

– Куда?

– К… Глебу, Глебу. Он тут… рядом. На Кирочной, восемь…

Арсений опустился рядом, уронил голову на руки и сидел так некоторое время. Силы как будто оставили его. Навалилось какое-то безразличие ко всем и ко всему. Даже к умирающему другу. Умирающему? Неужели Илья Жемчужный помирает? Геродот, музейщик? Из-за какой-то деревяшки… Арсений встряхнулся.

– Илья, Илья, ты чего? Дойдем, вызовем доктора. Ты говорил про какого-то фрица, вот его и позовем. Мушкетерову все объясним. И не такие раны заживали, я сам видел в госпитале. Одному полчерпушки снесло, а он живый. Живый. У другого весь бок выдрало, и он прожил еще долго… – Арсений осекся и снова уронил голову на скрещенные на коленях руки. Собравшись с духом, продолжал: – Уйдем в леса, Аньку по дороге заберем. И уйдем, туда, в сторону Вержавска. На этот раз никто и ничего нам не помешает. Уйдем. Ведь это наш лес… Оковский, наши деревни и города… и исчезнувшие древние города. Мы их никому не отдадим. Ни Вержавск, ни гусляра этого, ни Гедеона с руном. Все наше, Илья. И нам здесь жить.

Он оторвал голову и посмотрел на Илью. Тот сидел, завалив голову набок. Глаза его были открыты. И в них застыли два светоча, как бы две фигуры света, льющегося из пустых окон.

71

…На посту шофер затормозил. Из бетонной коробки неспешно выходил второй немец, кивал, приближался к полуторке, брал пропуск, смотрел на него, потом второй пропуск, читал, взглядывал на пассажира. Вернул пропуска, махнул рукой.

– Sie können durchfahren![47]

И шофер переключил скорость, полуторка покатила дальше по дороге в лужах, сиявших на октябрьском солнце. В кузове громоздился большой дощатый ящик. Это был немецкий двигатель для электростанции, они везли его в Демидов. А сейчас въезжали в село Касплю.

Арсений жадно смотрел по сторонам, узнавая и не узнавая родное село.

Над крышами уцелевших домов темно краснела кирпичом Казанская церковь. На главках появились деревянные свежеструганые кресты.

– Ну что, сильно тут напортачили? – спрашивал бодро шофер средних лет, с круглым лицом, острым носом, светловолосый Сергей Бондаренко, смолянин, артиллерист, вызволенный из дулага женой, обратившейся к Меньшагину.

Он работал на смоленской электростанции, как и Арсений.

Арсений молчал, глотал сигаретный дым, глядел…

– Здесь сверни, – сказал он.

Водитель послушно повернул полуторку. У плетня старуха в драной телогрейке, темном платке что-то месила в ведре, подняла голову, глянула. Арсений узнал учительницу, только она была вовсе не старой. Любовь Александровна. Математичка. Он выворачивал голову, оглядываясь… Полуторка катила дальше, разбрызгивая грязь. Лаяли собаки. Дорогу перебежал мальчишка в какой-то сшитой на скорую руку курточке, треухе, но босой. Водитель присвистнул.

– Тут у вас моржи-босоноги.

– Налево, – сказал Арсений.

И машина повернула. Арсений сразу увидел сгоревший дом, избенку Евграфа Васильевича, точнее, печальное пепелище с обгоревшими яблонями вокруг печной трубы и самой печки. В пепелище был обращен и соседский дом.

Арсений сжал губы.

– Стой!

Водитель резко затормозил. Он глядел сквозь стекло на пепелище, потом обернулся к Арсению, хотел спросить, но осекся. Арсений молча смотрел. Глаза его казались черными. Он надвинул кепку на лоб и сказал хрипло:

– Поедем.

– Куда? – спросил шофер.

Арсений соображал…

– Ну? – спросил шофер.

– К церкви, – наконец решил Арсений.

Шофер начал разворачиваться.

– Так что… – проговорил шофер и снова осекся.

Полуторка подъезжала к большой церкви. Арсений попросил остановиться напротив ладного дома, почему-то обнесенного столбами с колючей проволокой. Арсений вышел, направился к дому, с удивлением оглядывая столбы с колючей проволокой. Но воротца были распахнуты настежь, и он свободно прошел к дому, постучал в дверь. Потом в окно. И вдруг к стеклу приблизилось чье-то лицо. Он смотрел. Это было мужское лицо. В сенях раздались тяжелые шаги, дверь отворилась. На пороге стоял скуластый немец в расстегнутом мундире, с лысоватым черепом.

– Ja, was brauchst du?[48] – спросил он.

Арсений откашлялся.

– Ich brauche… Mädchen…[49] – сказал Арсений.

Немец вопросительно улыбнулся.

– Анна, – сказал Арсений.

– Es gibt keine Mädchen im Haus[50], – ответил немец.

– А… фрау Пелагия?

– Nur Adolf Hitlers Soldaten sind hier[51], – сказал немец и захлопнул дверь.

Арсений вернулся к машине.

– Ну что? – спросил шофер.

– Никого, – ответил Арсений.

Он усаживался рядом с шофером.

– Куда теперь?

– Не знаю… Поехали к больнице.

– Нас скоро начнут тормозить здесь, мол, чего это кренделя выписываем? И нам еще до Демидова чесать.

Арсений молчал. Машина возвращалась на главную дорогу. Они проехали по новому наведенному уже немцами мосту через реку, свернули к центру села и остановились перед больницей. Арсений протянул шоферу свои сигареты, задабривая его. Тот охотно угостился, чиркнул спичкой.

– Ну ты, Алеша, там не особо рассиживайся, – попросил он Арсения. – Нам же еще… сам понимаешь.

Арсений кивнул и пошел в больницу. На крыльце он увидел старика в белом халате поверх одежды, курившего цигарку. На Арсения воззрились треугольнички глаз из-под седых бровей. И Арсений уже сообразил, кто это.

– Станислав Маркелыч, здравствуйте, – сказал он.

Треугольнички глаз еще некоторое время взирали на него с недоумением и вдруг растянулись в щелки.

– Сеня? Жарок?..

Он протягивал ему руку.

– Откуда ты? – спрашивал Станислав Маркелыч и поднимал треугольнички глаз к небу. – Арсений?

Арсений быстро оглянулся, не слышит ли шофер, но машина стояла не так близко.

– Я теперь Алексей Фролов, – проговорил торопливо Арсений. – По новым документам. Старые-то… – И он сделал жест рукой, обозначавший исчезновение старых документов. – Понимаете, Станислав Маркелыч?

Тот кивал, разглядывая Арсения.

– Но откуда ты?.. Алеша? – запнувшись, спросил Станислав Маркелыч.

– Был в плену, сейчас в Смоленске на электростанции, – коротко ответил Арсений и спросил о матери.

– Она в Белодедово, – ответил Станислав Маркелыч, – у Дарьи.

– У дяди Семена? – переспросил Арсений.

Станислав Маркелыч отрицательно покачал головой.

– Семена забрали под Кукину гору. Слыхал про такое?

Арсений кивнул. Он боялся расспрашивать про сестер. Молчал. Молчал и Станислав Маркелыч.

Неожиданно из-за угла дома вышла с ведрами на коромысле согбенная женщина в темном. Арсений смотрел на нее. Она шла, глядя перед собой в землю, ведра чуть покачивались, но вода не выплескивалась. Сухое лицо с выступающим носом казалось бледным на фоне темной одежды, но было на самом деле загорелым. Иконописное, машинально подумал Арсений, уже узнавая эту строгую женщину. Подходя к крыльцу, она возвела большие серые глаза и остановилась. Лицо ее дрогнуло. Женщина чуть пошатнулась, вода выплеснулась из ведер. Арсений сошел с крыльца и подхватил коромысло.

– Тетя Пелагия, дайте, – сказал он и снял коромысло с ее плеча.

Она обернула к нему лицо, щурясь от октябрьского яркого веселого звонкого солнца.

– Сеня?..

– Здравствуйте, тетя Пелагия, – робко пробормотал Арсений, чувствуя вдруг себя прежним Сенькой Дерюжные Крылья, которого недолюбливала эта строгая женщина.

– Сеня… – повторила она с недоверием.

– Дай мне, – сказал Станислав Маркелыч, перенимая ведра. – Отнесу. А вы тут поговорите.

Арсений держал коромысло. Женщина взяла его и поставила к стене, обернулась к Арсению и вдруг крепко обняла его. Станислав Маркелыч приоткрыл дверь, подставил ногу, взял ведра и, распахнув ногой дверь пошире, прошел внутрь.

Арсений и Пелагия стояли у больничного крыльца, обнявшись, и молчали.

Из кабины полуторки на них смотрел шофер.

Наконец женщина отстранилась и посмотрела в лицо Арсению из-под ладони.

– Как ты изменился, – сказала она.

Арсений молчал.

– Да и все мы… – проговорила она.

Арсений не отвечал.

– А Фофочку… маму Софью ты уже видел? – спросила она.

Он отрицательно покачал головой. Пелагия взглянула на полуторку.

– Ты на машине?.. Так и поезжайте в Белодедово.

– Тетя Пелагия, – сказал Арсений. – Аня… Анна здесь, с вами?

Пелагия посмотрела в землю, потом оглянулась на беседку и показала на нее.

– Пойдем туда. Я все тебе расскажу.

…Водитель посигналил. Арсений и Пелагия вышли из беседки. Доведя женщину до крыльца, Арсений склонил голову, пробормотал слова прощания и пошел к машине.

– Ну что, разузнал чего? – спрашивал шофер, взглядывая на Арсения и заводя мотор.

– Да, – отвечал тот, усаживаясь.

Закурили и поехали. Арсений бросил взгляд на женщину, все стоявшую у крыльца.

– Мамаша? – спросил шофер.

– Не моя, – ответил Арсений. – К моей надо будет завернуть. Тут недалеко. В сторону от дороги.

– Э-э, да мы так будем здесь кататься до Второго пришествия! – воскликнул шофер. – Уже обед скоро, а мы еще здесь.

– Вот и пообедаем, – сказал Арсений.

– Сейчас уже темнеет не так, как летом, – говорил, затягиваясь дымом, шофер. – А тут неспокойный край… Дальше еще хуже. Леса пойдут. Взлетим, как тот комендант. – Шофер быстро взглянул на Арсения. – Но главное, твои целы. Да?

– Не все, – проговорил сквозь зубы Арсений.

– А? Вот как, брат…

Внезапно Арсений схватил шофера за руку.

– Тормози.

– Ты чё?! – крикнул тот, сбрасывая его руку. – Сдурел ли?..

Машина вильнула и остановилась. Арсений оглядывался назад, он приоткрыл дверь и высунулся наружу, пытаясь хорошенько разглядеть мужика, шагавшего по обочине дороги. Но видел его со спины. На рукаве его полупальто белела повязка, за спиной торчала винтовка.

– Знакомый, чё ли? – спросил шофер нетерпеливо.

Мужик повернул к дому, и Арсений увидел его профиль.

– Да, – сказал он, бросаясь на скрипучее сиденье.

Шофер выжидающе смотрел на него. Арсений молча глядел вперед. Снова приоткрыл дверь, выглянул наружу. Мужик поднимался уже по крыльцу, топтался, сбивая грязь с сапог… Скрылся за дверью.

– Слушай, друг, – сказал Арсений задушевно. – Сделай милость, обожди еще чуток. Надо повидаться с однокашником. А потом уже пообедаем, знаешь, по-деревенски? Салом, картошкой, пропустим по маленькой.

Шофер улыбнулся, сглатывая невольно.

– Оно, конечно, недурно, но и нарваться можно. У немца не забалуешь.

– Ничего, а мы лавровым листом закусим.

– Ну давай. Только уж ты там не рассусоливай.

– Все сделаю быстро, – ответил Арсений и вышел.

Посмотрев по сторонам, он перешел грязную дорогу в солнечных бликах, прошел по обочине и свернул к дому, выкрашенному зеленой краской, с железной крышей. По грязному двору расхаживали куры и рыжий петух. Из будки выскочил лохматый пес и залаял, гремя цепью. Из хлева вышел старик в замасленной телогрейке, в зимней бараньей шапке, кривоносый, с глубоко сидящими пронзительно светлыми глазами, с навозными вилами.

– Здравствуй, Андроник Власьевич! – поздоровался Арсений.

Старик щурился, рассматривая гостя.

– Так это…

– Арсений, – ответил Арсений. – Жарковский.

– А-а… Хм. Пожаловал на родину? С откудова же ты такой?.. Да подойди, не кусаюсь. Слух-то у меня уже не тот.

Арсений повернул и подошел к хлеву. Там, в глубине уютно похрюкивали свиньи. Старик посмотрел на Арсения вблизи.

– Точно, Сенька Дерюга, вижу.

Старик протянул жилистую руку. Арсений посмотрел на руку и не протянул своей.

– Чиво? Думашь, заворзопался? Что, отвык от навоза? А привык к этому… штурвалу, ага?

– Отвык, – просто ответил Арсений.

– Ну, ну. Гусь, выходит, городской, – гнусаво проговорил старик, старательно выговаривая «г». – Так ныне война везде, – продолжал старик. – Что в городе грязь по уши, что у нас… Курить-то имеется?

– Имеется, – ответил Арсений, доставая и протягивая пачку.

– Ну ты уж сам, своими ручками, – ответил старик и рукавом утер сопливый нос.

Арсений вынул сигарету, дал старику, потом зажег спичку, тот склонил голову над огоньком, прикуривая.

– С кем ты тут, бать?

Старик сквозь дымок исподлобья посмотрел мимо Арсения. Арсений обернулся. К ним подходил неторопливо Смароков в одной рубашке, простоволосый.

– А узнай, – сказал старик с усмешкой.

Смароков глядел на Арсения.

– Вижу уже и сам, – сказал он. – Арсений.

И, шагнув ближе, протянул руку.

– Ну здорово, однокашник! – сказал, радушно белея зубами, но глаза его выдавали тревогу.

– Кому здорово, а кому и нет, – сухо произнес Арсений, взглянув на протянутую руку и не подавая своей.

Смароков сразу нахмурился, отдернул руку.

– Чего пришел? – спросил грубо.

– Повидать тебя.

– Ну повидал?

– Угум.

– Чего еще?

Лицо Смарокова стало серым, глаза ярко синели.

– Ничего. Поговорить еще надо.

– Не о чем! – отрезал Смароков, отступая.

– Да пойдем в дом, – сказал Арсений.

– Еще чего. Пирогами тебя угостить? Или бусами?

– Какими еще… – начал Арсений, чувствуя, что бледнеет и сразу как-то пьянеет и свирепеет. – К-какими еще… – прохрипел он, оборачиваясь к старику.

Тот в ужасе отшатнулся. Арсений шагнул и выхватил у него вилы, обернулся к Смарокову.

– Йыых! – вскрикнул Смароков, отступая, поворачиваясь и бросаясь назад, к дому, где у него оставлена была верная винтовка.

Арсений метнулся следом, замахиваясь вилами. Смароков глянул через плечо, споткнулся и упал, быстро перевернулся, и тут его и настигли вилы, все четыре длинных острых чуть загнутых зубца впились легко в живот и вошли в землю. Смароков выпучил синие глаза с такой силой, что они должны были лопнуть. Рот его разевался в беззвучном крике. Наконец он засипел, захрипел и вырыгнул кровь. Но сквозь кровь вырвался и сдавленный вопль. Тогда Арсений выдернул вилы и второй раз ударил уже в грудь, под зубцами захрустела грудная клетка, Смароков дернулся и тут же затих, плотно сомкнув глаза и окровавленные губы. Еще мгновенье Арсений стоял и смотрел на него, потом резко обернулся. Старик стоял истуканом с прилипшей к нижней губе дымящейся сигаретой. Арсений шагнул к нему, заставляя того отступить в хлев, внутри оглянулся, увидел на гвозде веревку, схватил ее и связал старика. Тот лишь покряхтывал. Арсений привязал его концом веревки к столбу. Подумал и сорвал с него шапку да и запихал в беззубый рот. Затем вырвал вилы из мертвого тела, взял за ноги и втащил труп в хлев, бросил возле старика, тот пучил глаза и побагровел, шерсть шапки, видно, перекрыла вовсе дыхание. И Арсений хотел выдернуть шапку, но вдруг передумал и просто стоял и ждал, смотрел, как из распухшего носа пузырятся сопли… Глаза старика лезли из орбит. И наконец он сник, затих. Арсений отступил, запнулся о распростертое тело, повернулся, шагнул наружу, захлопнул дверь и быстро пошел со двора, нагнулся, сорвал пук сухой травы и шел дальше, тщательно вытирая руки.

Открыл дверцу и сел в кабину.

– Недолго, – одобрил шофер. – Давай закурим твоих и поедем к мамке на обед.

Арсений молча протянул ему сигареты. Шофер взглянул на него и поперхнулся.

– Э-э, Алеша, ты чего?.. Жив друг-то?.. Или чего такое стряслось?

– Ничего, – с трудом проговорил Арсений.

Руки его тряслись. Скулы сводили судороги.

Шофер хотел еще что-то сказать, но, потянув носом, промолчал, завел мотор, прогрел и поехал. Арсений вдруг тоже почуял этот запах, уже знакомый ему, – запах смерти. Он смотрел широко открытыми глазами вперед.

Навстречу им катил мотоциклист в плаще и каске. Потом по обочине шла девчонка в лаптях, гнала тощую корову с поздней осенней пастьбы или на пастьбу. Арсений не мог ее вспомнить. Да и Касплю уже совсем не узнавал.

Полуторка выехала на главную дорогу.

– Ну куда? Где это Белодедово?

Арсений махнул рукой.

– По дороге?

Он кивнул, хотя поворот на Белодедово остался уже позади.

И полуторка поехала, подпрыгивая, скрипя бортами. Вился табачный дым и немного перешибал этот запах. На выезде у бетонной коробки их остановили уже другие часовые. С ними был офицер. Проверили документы, заглянули в кузов, и полуторка устремилась дальше.

Ехали уже полчаса.

Арсений наконец тоже закурил.

Шофер уже ни о чем не спрашивал. Арсений выкурил сигарету и сказал:

– Без обеда сегодня.

Шофер только посмотрел на него. Гнал полуторку дальше и дальше по дороге среди еловых мрачных стен. И конца и края не было этим лесным стенам, этому лабиринту, уводящему куда-то.

Ехали еще полчаса. И когда дорога пошла в низину, к какой-то небольшой речушке в рдяных осинках, Арсений попросил остановить.

– Да, пора отлить, – согласился шофер и затормозил у обочины и тоже вылез, обошел полуторку сзади, отвернулся к лесу.

Арсений достал из кузова мешок с веревками в виде лямок, надел его.

Шофер вернулся на свое место.

– Поезжай, Серега! – сказал Арсений. – Спасибо тебе!

– То есть… это ты чиво? – изумленно спросил шофер.

– Давай! Без меня дальше.

– Так ты… Уходишь? – догадался шофер.

– Пошли со мной, – предложил Арсений.

Круглолицый шофер глядел на Арсения будто видел впервые.

– Не! Уж извиняй! У меня жёнка на счету, дитё. Не могу. Не!..

И он замотал головой.

Арсений захлопнул дверцу. Полуторка еще стояла, мотор урчал. Тронулась и покатила по дороге дальше.

Арсений глянул направо и налево и сбежал с обочины, хотел просто идти, но не удержался и побежал дальше – к лесу, смотревшему на него смолистыми душистыми сизыми глазами и дышавшему навстречу чистотой.

Послесловие

Не клевало. Февральское солнце ярко светило, и снега, лед вокруг как будто плавились, грозя и вовсе растаять и унести с собой черные фигурки рыбаков, застывшие над лунками с короткими удочками.

Зима в этом году была добрая, и на Волге нарос хороший лед. Всю зиму Арсений Андреевич не выезжал на рыбалку, перебарывая всякие хвори, то грипп, то привязавшийся кашель, а потом зашкаливающее давление. Нинушка просто спрятала ключи от «Нивы», и все. Зятю Славке строго-настрого заказала возить его на реку. И Арсений Андреевич только и ловил рыбку вместе с внуком – на магнитную удочку маленьких цветных рыбок, морских звезд и черепах. Особенно нравилось внуку, когда дед с черно-седой головой вылавливал морских звезд, – ведь дед был звездочетом. Они уже не раз ходили с внуком в планетарий в конце улицы Мира, похожий на храм. Разглядывали карту звездного неба, смотрели и в телескоп на живые звезды. В фойе их встречал портрет Сталина из перламутра, яшмы и малахита – из уральских самоцветов, стыдливо замаскированный в хрущевские годы и вновь открытый в ельцинские времена… Вроде две оттепели, а результат разный. Деда там все знали, он несколько лет проработал лектором, после того как вышел в отставку. Дослужился до полковника, комдива на Курилах. Внук думал, что комдив – существо из восточных сказок. А Курилы он рисовал в виде большой черной курицы с трубкой. Это было смешно.

…Арсений Андреевич улыбнулся, вспомнив этот рисунок. В лунке снова плавала ледяная кашица и, вынув леску с наживкой, он принялся черпать ее специальным ковшиком с дырками.

Да, вот все устроилось ладно, думал он, озирая солнечную Волгу, уходящую к островкам. И хвори отступили, и погода установилась. Но одного его Нинушка не отпустила, только со Славкой. Да беда в том, что Славка не рыбак. И пока Арсений Андреевич сидит над лункой, зять ходит по селу Покровка, покупает что-нибудь. Или поехал куда-то еще, может, и в Волгоград. Хотя теща наказала ему бдительно следить за стариком.

Все хорошо, да вот ни одной поклевки.

Арсений Андреевич вздохнул. Оглянулся на соседей. Не хотелось ни к кому подходить, разговаривать. Ладно, надо набраться терпения. Рыбалка – это медитация, как говорит Анька. У нее все медитация – мытье посуды, чистка картошки, уборка дома. Но главная медитация, конечно, это сидение на коврике в позе лотоса. Она так может сидеть целый час и слушать рагу… или как это правильно, он всегда не то говорит. Ну, в общем, заунывную индийскую музыку.

Арсений Андреевич снова опустил наживку в лунку.

Ловись рыбка большая, не маленькая. Нинушка поджарит тебя на подсолнечном… то есть на оливковом масле. Новые времена – новое масло. Она вычитала, что оливковое полезно для сердца, и теперь у них все с этим маслом. Мол, итальянцы не знают проблем этих наших сердечно-сосудистых, потому что едят оливковое масло и рыбу. А вот последнее – верно. Это по сердцу старому рыбаку.

Солнце так сильно пригревало, что захотелось даже расстегнуть куртку и вообще снять шапку. И Арсений Андреевич так и сделал. Шапку сдвинул на затылок.

Посмотрел на реку, уходящую за поворот. Вдалеке курились дымы Райгорода. Правда, это вовсе и не город, а село. Названьице… Ну а еще дальше – Светлый Яр, тоже село. И это название всегда волнует. Хотя Светлый Яр совсем и не тот Светлояр. Тот Светлояр выше по течению Волги, на каком-то ее притоке в Нижегородской области. И не село, а озеро, в которое погрузился град Китеж с праведниками, сокрылся от монголо-татарского войска.

…Вот и сейчас при мыслях об этом Арсений Андреевич почувствовал прилив к сердцу.

Ну как же. Этот Китеж будто некий брат, да, побратим другого града, что стоял некогда еще выше по течению Волги, – а с Волги мысль переваливает, как ладья торговцев или варягов, на Западную Двину и дальше движется до смоленского Велижа, ниже до Суража, а оттуда по речке Каспле на речку Гобзу и – ко граду Вержавску, конечно. Тот град не потонул в двух своих озерах, а исчез, в земле и воздухе растворился. Наверное, и в водах отразился. Да никто не может поймать отражения…

Сколько лет собирался Арсений Андреевич на родину, да все как-то не получалось. То есть приезжать-то приезжал пару раз, пока жива была мама Фофочка, но до Вержавска так и не добрался. И на это лето он объявил дочке и зятю и Нинушке ультиматум: едем в Вержавск.

Название всех заинтриговало. Ну, Нинушка-то знала. А дети – нет. И он кое-что им поведал. Про лодочную экспедицию под началом Адмирала Евграфа Васильевича Изуметнова, где-то так и сгинувшего то ли в лагерях, то ли на войне. Про неудачную поездку туда на велосипедах. И про полет туда на «ишачке», про знакомство с зеленоглазой рыжей медсестрой отряда Лесничего, ставшей теперь светлой бабушкой, но все такой же рыжей и зеленоглазой… Ну, правда, глаза уже и не зеленые, повыцвели, и волосы, скорее, льняные…

Да, в Вержавск.

И теперь Арсений Андреевич ждал лета.

…И вдруг понял, что оно может и не наступить.

Это осознание пришло внезапно, прямо сейчас, здесь, на волжском льду над дышащей живой черной лункой. Оно коснулось прямо его сердца, и сердце судорожно сжалось и забилось сильнее, сильнее. Спину прошиб холодный пот. И все лицо стало мокрым.

Арсений Андреевич осторожно повел головой в сторону рюкзачка, где у него были припасы, снасти и аптечка, собранная Нинушкой. Аптечка. Надо было просто протянуть руку. Но он боялся пошевелить рукой. Сердце бешено колотилось. Нет, нет, говорил он себе, спокойно, спокойно. Чуть выждать.

Выждал, протянул руку. Рука не достала до рюкзачка. Надо было встать. А этого сделать он уже не мог. Или попробовать?

Кого-то позвать? Соседа?

Арсений Андреевич приоткрыл рот, пошевелил сухими ледяными губами. Голоса не было слышно, он как будто онемел, утратил речь. Это было странно, дико.

Стоп, стоп. Не паниковать, думал он. Как же так?.. Он еще собирался пожить, наловить рыбки…

Да я жив, подумал Арсений Андреевич. Морок прошел также внезапно. И он снова поднял руку, опустил. Привстал. Ничего не случилось. Сердце хотя и работало как-то рвано, неровно, западая, но уже не билось этакой тяжкой гирей, готовой оборваться.

Арсений Андреевич выпрямил ноги.

Жив.

Он шагнул к рюкзачку, склонился и достал аптечку в прозрачной коробке с красным крестом. Вынул таблетки и, выдавив одну, сунул ее под язык. Остальные положил в боковой карман. Надо всегда быть, как говорится, во всеоружии. Он повел плечами, прошелся перед лункой. Снова сел на брезентовый стульчик. Зять подарил ему целое походное кресло, но Арсений Андреевич почему-то стеснялся его брать, считая, что оно какое-то инвалидное, что ли. Ни одного рыбака не сыщешь на таком троне. Нет уж. И брал только старый рыбацкий стульчик.

Он снова взял удочку, потянул вверх, проверил наживку.

Утер испарину. Крутилась чья-то поэтическая фраза: «да и умирать, конечно, не новей».

Но жить все-таки интересно. Хотя бы просто следить за новостями… Каждый день что-то меняется. И в то же время остается неизменным. Как купол планетария в конце улицы Мира и скульптура Мира Мухиной, венчающая купол: женщина с земным шаром в руке, над которым парит птица.

Этот планетарий немцы выстроили после войны, это был их подарок к семидесятилетию вождя, правда, отстроенного планетария тот так и не увидел, умер за несколько месяцев.

Немцы ГДР поставили и свое прекрасное оборудование. И планетарий стал лучшим в Союзе.

Уральский самоцветный Сталин засиял на его стене. Вождь в ослепительно белом кителе, белых брюках у густого куста цветущей сирени, с золотыми погонами, с золотой звездой Героя на груди.

Как Хрущев велел его убрать, смекалистые сотрудники нанесли слои масла, пергамента, краски, потом нашлепали газет и замуровали цементом. До лучших времен.

Но лучшие ли времена наступили?

Ох, сколько споров об этом с зятем, дочкой, знакомыми, но самые яростные баталии у него разгорались с братом Тимофеем, пока тот был жив. Вот он являл собой настоящую живую иллюстрацию, так сказать, фамилии Жарковский: жар его опалил. Половина лица танкиста оплавилась, как восковая маска, что ли, и приобрела странные очертания. Можно было подумать, что он смеется чему-то, если смотреть справа, но лицо поворачивалось другой стороной и становилось ясно, что это не так, человек вполне серьезен и даже мрачен. В шутку еще в госпитале какой-то умник прозвал его Человеком, который смеется. Тимофей, кстати, долго воевал в Поволжье и на своем Т-40 переплывал озера, может, и Светлояр. Он точно не знал. Вот и горел, мол, поэтому, в наказание.

Тимофей дошел до Берлина, уже не на своем корыте, как он говорил, а на Т-И потом еще год служил там, наблюдая мирную жизнь бывших врагов. Получил капитана.

Тимофей, видно, там и нахватался западного духу, – так гвоздил в спорах его Арсений. Но броню Тимофея-спорщика такие снаряды не пробивали. Он просто отвечал, что вся нелюбовь к Западу от зависти, застарелая зависть превращается в ненависть. А причина все та же – Запад умеет жить лучше. Но это не значит, что все у них лучше. Наш Толстой лучше ихнего Гёте. Так и надо не рвать рубаху на груди, а брать пример с японца, он, японец, терпеливо усваивает ихний опыт, но не забывает про чайные церемонии под цветущими вишнями. На ненависти далеко не уедешь.

И это говорил танкист с обезображенным немецким пламенем лицом.

Арсений доказывал, что все не так, Запад лукав и опасен, а новоявленные демократы лживы и жадны и в угоду всяким соросам перекраивают историю, мажут все черным цветом, умаляют подвиг народный.

Тимофей отвечал, что в народе война зажгла сильный свет, и потом в этих лучах купался Сталин. Но он все делал, чтобы свет этот погасить, гнал крестьян по этапу, выбивал военачальников перед войной. И как перетрусил, даже двадцать второго июня не смог по радио выступить, Молотова заставил. В зобу дыханье сперло. Но мужик с бабой все вытерпели и осилили немца. И погибших было в несколько раз больше, чем у немца. На поле боя тебе, Сеня, не приходилось наматывать на траки русские шинели с мясом. А иначе проехать было нельзя. И текли кровавые реки оттуда, с этого поля боя. Вот ты толковал про тот древний лес и три великие реки. Это и был лес костей и реки красные. Сталинский лес. Но мужик с бабой немца прогнали. И лес, вон смотри, зеленый стоит. И текут реки чистые. Это и надо беречь: лес, реки и свет.

Арсений Андреевич негодовал, доказывал, что мужика и надо было держать крепко, что шло строительство новой жизни, невиданного мира рабочих и крестьян, что Сталин выгадывал мир, договариваясь с Гитлером, а среди военачальников и вправду могли быть сомневающиеся и предательские элементы, как тот же Власов. И не он один, их полно перешло на службу к фашисту. Гитлеру помогло главное – русское миролюбие. Но Сталин сумел удержать страну, эвакуировать заводы, создать оборону, сжать все силы в кулак – и наносить сокрушительные удары, один за другим. Не будь его, такой фигуры, неизвестно, чем бы все закончилось. Может, и была бы Россия где-нибудь за Уральским хребтом. Да и с той стороны жал бы японец. Русскому нужен не просто какой-то там правитель, а вождь, которому он верит, как Господу Богу. И только в этом наша сила.

Так и спорили, будто тянули в разные стороны, вот как и эти реки Оковского леса: одна на запад, другая на восток, третья к югу.

Арсений Андреевич потер левую сторону груди. Нет, нет. Еще он чувствует силы, сердце еще не все израсходовало. Еще он…

Дыхание снова перехватило. Снова напала немота, тело оцепенело.

И отпустило.

Да так уже бывало, ничего.

Арсений Андреевич еще хотел увидеть купол планетария, его песочные часы, глобус, телескоп… Повести опять туда внука.

Но еще сильнее было желание увидеть наконец Вержавск…

И он его увидел.

Вдруг все качнулось и поехало, небо пересекло солнце золотой кометой, и опять вернулось на место, да только небо стало черным.

И под тем небом по маревой ослепительно солнечной и белой дороге как будто брела толпа. Арсений Андреевич сразу подумал о жителях Каспли. И точно, среди баб с ребятишками он узнал Анну. Она шла простоволосая. Рядом девушки и женщины. За ними старики и парни…

Это те, кого держали взаперти после подрыва на дороге, медленно подумал Арсений Андреевич.

Но среди них вдруг оказались и другие.

В хрупкой согбенной фигурке он узнал бабку Устинью. По платку: роскошному красному с синими сиринами и лазоревыми лилиями. А рядом с ней шагал крупно дед Дюрга, несомненно он, дед Дюрга, с бородой, в кафтане вишневого цвета, ластиковой синей рубахе, в картузе, в гамбургских сапогах с бураками.

Тут же шел, блестя круглыми стеклами очков Евграф Васильевич, и ветерок шевелил его мальчишеские вихры, а за ним братья Греки, что расписывали кринки и свистульки. И тут же Косьма Картошкин, прозвищем Цветочник, в перепачканном сияющими красками фартуке. И священник Евдоким, а с ним и Роман Маркович… Там же и дядя Семен, музыканты Захария Фейгеля братья Колька и Федька Кулюкины и сам арфист Фейгель, а его арфа как гусли того Давида…

Арсений Андреевич снова отыскал взглядом фигуру Ани и нашел рядом с ней еще одного очкарика, Илью Жемчужного.

И тогда ему стало ясно, куда они все идут. Он сразу это понял. В Вержавск.

И в следующий миг и сам увидел этот город.

Примечания

1

Караул! (укр.)

2

В 1929–1937 гг. Западная область с центром в Смоленске, включала в себя административно-территориальные единицы: Смоленскую, Брянскую, Калужскую губернии; Ржевский уезд, южную часть Осташковского уезда и волостей Тверской губернии.

3

Председатель райисполкома.

4

Аист (белорус.).

5

Песня прозвучала в кинофильме «Большая жизнь».

6

Песня «Спят курганы темные» из того же кинофильма (муз. Н. Богословского, сл. Б Ласкина).

7

Из «Баллады о наркоме Ежове».

8

Из стихотворения «На Островах».

9

Откровение Иоанна Богослова, гл. 4, 6–8.

10

Хождение на Восток гостя Василия с товарищи.

11

Необходимо, нужно (нем.).

12

Иоанн Мосх. Луг духовный // От берегов Босфора до берегов Евфрата: Антология ближневосточной литературы I тысячелетия н. э. М.: Мирос, С. 269.

13

Иоанн Мосх. Луг духовный. С. 271.

14

Там же. С. 271.

15

Там же. С. 272.

16

Там же. С. 275.

17

Поездка в Загорье.

18

Соответствует званию подполковника Красной Армии.

19

Летучая рыба (исп.).

20

Ладно (исп.).

21

Немецкая служба безопасности.

22

Бах (Bach) – по-немецки ручей.

23

Назад! Назад! (нем.)

24

Иди сюда (нем.).

25

А куда пропала вся рыба? (нем.)

26

Хорошо, что мы это прояснили… (нем.)

27

Внимание! Ни шагу вперед, ни шагу назад! (нем.)

28

Пересыльный лагерь.

29

Еврей? (нем.)

30

Он русский (нем.).

31

Как и я (нем.).

32

Стой! (нем.)

33

Извините… это мой… лучший друг (нем.).

34

Хорошо. Я ухожу, раз ты меня просишь (нем.).

35

О, это великолепно! (нем.)

36

Да, это резонно (нем.).

37

Или вы не согласны? (нем.)

38

Где? (нем.)

39

Всем людям угодить – это искусство, которое не под силу никому (нем.).

40

Моя дорогая (нем.).

41

Нет, ни в коем случае (нем.).

42

Не будем терять времени (нем.).

43

Это был приказ, а не предложение (нем.).

44

Только не во время военных действий (нем.).

45

Пожалуйста, идите на свое место (нем.).

46

Стой там и ни с места! (нем.)

47

Вы можете проехать! (нем.)

48

Да, что тебе нужно? (нем.)

49

Мне нужно… девушка… (нем.)

50

В доме нет никаких девушек (нем.).

51

Здесь только солдаты Адольфа Гитлера (нем.).

Content

Олег Николаевич Ермаков
По дороге в Вержавск
Роман цикла «ЛѢсъ трьхъ рѢкъ»

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Вторая часть

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Третья часть

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Послесловие

Примечания