Арина Павловна Обух

Следующая остановка – «Пионерская-стрит»

© Обух А.П.

© ООО «Издательство АСТ»

Следующая остановка – «Пионерская-стрит»

Рассказы

Следующая остановка – «Пионерская-стрит»

1

Выхожу из дома и вижу страсть. Она бьёт о гранит набережной.

Нева забирает себе пристани. Исчезают ступеньки, что вели к воде.

Нева вспоминает себя. Много лет назад она имела власть захватить весь город. Остались отметины: «Вышина Воды 7 ноября 1824 года», «Уровень Воды 23 сентября 1924 года»… Смертельная близость.

Слово «Вода» – с заглавной буквы. Это уважение? Или священный ужас? Это что-то рыбье: поэт говорил, что мы произошли от хордовых. Вода. Праматерь. Первый дом. Из которого нас изгнали.

Я иду в салон Анны Павловны Шерер. Да, это вечная Анна Павловна, которая устраивает кутёж посреди войны и мира.

Подхожу к её двери. И прохожу мимо. Там слишком много знакомых лиц. У них взгляды, мысли, позиции. И веера из слоновой кости.

Сажусь в автобус. У Андрея Битова был такой рассказ, когда лирический герой весь сюжет просто ехал в автобусе и думал. Хорошо…

Обитаю в квадрате окна. Как рыба в аквариуме.

Отец Питер смотрит на меня.

Спрашиваю: «Ты меня любишь?».

Молчит.

Ты и наяву снишься мне, отец Питер.

Значит, ты меня любишь.

Хотя, конечно, тщательно это скрываешь.

Твой сложный характер, сложный климат, сложная архитектура… Всё это – не о любви. Это о величии, о подвиге, о самопожертвовании. Ты всё время ставишь себя в пример. Ты укоряешь своей красотой.

Рядом с тобой чувствую себя маленькой, слабой, немощной. Защити, отец Питер. От себя – защити тоже.

Даже ледяная горка из детства, с которой так весело было скатываться на санках, вдруг оборачивается бомбоубежищем.

У тебя сложное прошлое, настоящее и будущее. И ни одно из этих времён – не закончилось. Мы переживаем их вместе.

Мы знакомы с самого рождения.

Я родилась – а ты уже был. Ты меня встречал.

Помнишь апрель 1995-го? А я не помню.

Ты быстро менялся. Словно потерял память, но во что бы то ни стало пытался себя вспомнить: свои имена, людей, традиции, названия улиц и площадей… Или, наоборот, ты от кого-то прятался: шифровался, заметал следы, старался быть неузнанным. Ты до сих пор это делаешь.

2

В пространстве автобуса я не одна.

Дама лет восьмидесяти – видимо, обладая чутким внутренним слухом, – присоединяется к нашему диалогу с городом и доверительно сообщает:

– Я всю жизнь приезжаю в Петербург в день рождения Эдуарда Хиля.

Поймав мой выразительный взгляд, она поясняет:

– Он всегда давал концерт в этот день. Но вот уже много лет как он умер. А я всё равно приезжаю – теперь на Смоленское кладбище. Я просто не могу не приехать. И Петербург я очень люблю. Хотя всю жизнь живу в Москве, но всегда, знаете, хотелось жить в Петербурге.

Конечно, из Москвы. Из Владивостока она бы вряд ли приехала бы.

– Нет, я неправильно вам сказала: мне всегда хотелось жить – в Ленинграде. Жалко, что Хиль ушёл… Но он, конечно, попал в рай. Поэтому я тоже туда хочу. Умру, попаду в рай – и пойду на его концерт. Я всю жизнь коммунисткой-атеисткой была, но сейчас даже причащаться стала, да. А подруга моя, Тамара, она вообще… Мы с ней из-за Хиля поссорились. Она говорит: «Это дремучее ретро», я отвечаю: «Сама ты дремучее ретро!». Джинсовый костюм напялила – и ходит, дитя дефицита… И… простите, что вам рассказываю всё это, но она мужу своему всю жизнь изменяла. Это же грех? Нет, она не кается. Я ей говорю: «Тома, ты попадёшь в ад». А она: «Что, опять в СССР?!» Короче, я трубку бросила, меня до сих пор от неё трясёт.

Автобус, вступая в беседу, объявляет следующую остановку, и в конце переходит на английский: «Некст стейшн из Пионерская-стрит».

– Зачем он со мной по-английски говорит?.. – удивляется дама.

– Ну, это для туристов.

Я представляю, как сотни туристов садятся в этот автобус, чтобы приехать на «Пионерскую-стрит» и застыть перед памятником в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации имени В.И.Ленина. И чтобы обязательно шёл дождь, и они все открывают зонтики – и стоят.

На прощание моя новая знакомая сообщает:

– Меня, кстати, Зоя зовут.

И выходит – на «Пионерской-стрит».

И вот теперь я знаю, что есть женщина Зоя, которая каждый год, 4 сентября будет садиться в поезд «Москва – Петербург» и ехать на день рождения Эдуарда Хиля. И я, если захочу, смогу встретить её на Смоленском кладбище.

Следом мелькает тревожная мысль: а ведь наступит день, когда она не придёт?

Проверять не буду, но я это точно почувствую: нарушится какая-то связь; может быть, даже связь времён.

3

Значит, Тамара попадёт в ад.

Новопреставленную примут в комсомол. Поступит в институт, на картошку поедет. А по распределению её отправят учительницей в сельскую школу. Там будут открывать памятник комсомолу и всем коллективом капсулу времени закапывать.

Коммунизм будет строить. Вечность простоит в очереди за томиком Пастернака, но так и не сможет его получить.

А жить она будет в коммуналке на улице Пионерской. И каждое утро просыпаться под гимн, и делать зарядку под «Кипучую, могучую». В телевизоре будет лицезреть спящего Брежнева, а по радиоприёмнику – ловить «Шёпот Америки».

В кино у каждого героя в руке будет бутылка кефира. И повсюду – конструктивизм.

И, конечно, в аду все будут читать толстые журналы. Только Тамару там не будут публиковать, и ей придётся писать ударные статьи в «Красные Зори».

А когда на горизонте замаячит 1991 год – картинка замигает и всё начнется сначала: комсомол, картошка, капсула времени…

…А Зоя попадёт в рай.

Её примут в комсомол. На картошку поедет. С песнями.

Будет выполнять пятилетку в три года. Собирать двадцать килограммов макулатуры, чтобы получить талон, дающий право купить желанную книгу.

На концерте Эдуарда Хиля Зоя встретит Тамару.

В общем, ад и рай находятся по одному адресу, записывайте: планета Земля, СССР, брежневский застой, «Пионерская-стрит». Туда идут три автобуса: № 1, 191 и 227. До встречи!

ХРУПКО!

Но кто в этом городе коренной?!

Разве что лешие и русалки.

Светлана Мосова. «В поисках прошлогоднего снега»

Майре ушла от Йоханнеса

– Бог был керамистом.

Она держит паузу и продолжает:

– В начале было что? Глина. Бог сначала замесил глину. А потом уже началось!.. В общем, вы понимаете: живописцы, графики – все! – появились потом. Первыми были – керамисты.

Так говорит Створа.

Конечно, можно назвать её и по имени – Александра. Но фамилия самодостаточна.

Она – керамист, мастер. Делится знаниями со своими учениками. В её руке – бокал вина. А за окном – ветхозаветность ночи. Как звёзды, горят огни мастерских. Одно из окон принадлежит мастерской директора Академички – Максиму Титову.

Это деревня художников. Называется «Малый городок». То есть деревня, но городок. Городок, но деревня. Скажем так: деревня с гордыней. А как не загордиться, если тут академическая дача имени Репина? Местные называют по-домашнему: «Академичка». В общем, есть такое пространство между Москвой и Петербургом.

Мысленно я часто возвращаюсь туда, в эту хрупкую керамическую лёгкость бытия, чтобы услышать эту коронную фразу Створы и смех Бодриковой, другого нашего мастера. И чтобы ещё раз увидеть то чудо, или, как некоторые считают, чудище, которое лежит посреди поля.

У чуда нет определённой формы, оно огромно. И с каждой стороны – это уже что-то другое. Скажем так, это форма жизни.

Ходишь кругами, как баран, смотришь.

– Что это?!

– Это кинцуги, – объясняет гончар.

Ясности не прибавляется.

Зато становится легче оттого, что нечто обретает имя.

«Кинцуги». Японцы придумали.

У нас как: битое – дурная примета, выкинули. А то, что нам особо дорого, – склеили. Но так, чтоб «незаметно», чтоб «как было».

Но «как было» – уже не будет; наши усилия напрасны. Самые невидимые шрам, шов, трещина – будут торчать. И в нашей памяти – тоже.

Мы лучше поставим цветы в другую вазу.

А у японцев – кинцуги: они собирают осколки, склеивают их – и не маскируют швы, а, наоборот, в раны разбитого горшка заливают золото.

Мол, смотрите: я падал, я страдал, и боль моя – красива.

Раскаты золотых молний соединяют разбитое. А порой и вовсе дают осколкам новую форму жизни.

…Я смотрю на чудище в поле и снова спрашиваю гончара:

– Что это? Чем оно было раньше?

– Раньше… это была международная выставка. Японцы, китайцы, греки, немцы, французы, русские… Вавилон. А потом одного финна жена бросила. И он всё, сука, побил, всё в осколки превратил. Всё!.. Всю выставку убил. У меня там три работы было, по метру каждая. Горе. И тут возникает японец, он и раньше меж нами ошивался, но тут был его звёздный час: он показал нам, что такое кинцуги. Притащил золото – раствор такой, схватил первые попавшиеся под руку осколки и начал склеивать. То есть из разных работ фрагменты клеил, клеил, клеил… Мне даже в какой-то момент показалось, что они с этим финном заранее договорились обо всём. Перфоманс устроили. В общем, каждый сотворил себе кинцуги. Но японец, конечно, больше всех скульптур сделал, в Японию с собой увёз.

– А с финном что?

– Ну, сюжет такой был: Майре ушла от Йоханнеса. Ну это как Маша ушла от Ивана. Ну то есть она позвонила ему из Финляндии и всё. И он выпил море, просто море анисовой. Просто Господин Анис. В смысле, узо он пил, дело в Греции было. Ну пил и пил, никого не напрягал особо. После открытия выставки все вышли в сад, там был фуршет, а он чуть-чуть задержался. Ну никто на это внимания не обратил. Наоборот, хорошо. Ни шума, ни звона, ничего не было. Двери и стены – звуконепроницаемые. Мы только увидели такую картину: открываются двери, выходит Йоханнес весь в крови, делает три очень будничных шага вдоль стены и падает в траву.

– Умер?..

– Не-ет!.. Первую помощь ему оказали, всё сделали. А потом увидели побитую экспозицию. Вся керамика – к чертям! Когда этот варвар пришёл в себя – побили его, и снова первую помощь оказали. Отношения, конечно, уже напряжённые были.

– А дальше?

– Все клеили, торопились. Вот я это чудище сделал.

– А Йоханнес?

– У него рука распухла. Грек-галерист его в больницу повёз. Осколки вытащили, забинтовали, обратно привёз. Конечно, мы все с сочувствием. Он всё жене пробовал дозвониться, та трубку не брала. Кто-то, кто английский знает, позвонил ей со своего номера, чужой номер она взяла. И ей все хором начали объяснять, что Йоханнес ранен и что уходить от него не надо. Она ответила что-то по-фински. Только Йоханнес понял – и перевёл нам на английский. А грек мне перевёл на русский. Не знаю за качество этого перевода, но я понял, что она оставила ключи и кошку какому-то пекарю – в Финляндии, а сама уехала не помню куда, но с кем-то куда-то уехала. Не знаю, от меня тоже жена ушла однажды, я счастлив был. А Йоханнес, короче, весь разбит. А они же там – финны – на первом месте по самоубийствам. Мы от него не отходили. Точнее, он всё время при нас был. Лежал в шезлонге, не двигался. А мы всё клеили. И мне вдруг показалось: если всё склеим, то Маша эта вернётся. Придумал это и говорю типа: «Переведите Йоханнесу». Он это услышал, вник, ожил немного. Стал, короче, одной рукой нам помогать, в раствор макал, осколки подносил… В общем, не осталось осколков.

– И она вернулась?

– Не знаю.

Открытый финал.

Гончар докурил и ушёл в мастерскую.

…Наверное, Майре, перед тем как уехать, навела порядок в квартире. Да, собирая свои вещи, увлеклась – и сделала уборку. Последний подарок мужу.

Муж входит в квартиру. Чистую, пустую, мёртвую, икеевскую квартиру. Слышны только его шаги. Не быстрые, он не спешит увидеть последнюю комнату, как бы давая жене шанс нечаянно появиться, занять своё место. Но её нет.

А до этого ещё была сцена с пекарем. Тот отдал ему ключи, налил кофе и написал свой домашний адрес, сказав, что кошку можно забрать в любое время. Пекарь не был близким другом бывшей семьи, но в то же время он был человеком, которого и Майре, и Йоханнес видели каждый день. Скорее всего, он не знает, что является свидетелем трагедии. Хотя в голове керамиста уже промелькнула мысль, что это не трагедия. И он зацепился за эту мысль.

Ещё четыре часа назад он был в Греции. Грек проводил его на самолёт, подарил на прощание бутылку узо, но велел почему-то не пить. Бутылка была самой тяжёлой вещью в рюкзаке. Больше поклажи не было. Летел налегке. Ну, как бы налегке. Если бы приходилось сдавать мысли в багаж, то ему бы пришлось сурово доплатить.

…Гончар подарил вечный сюжет. Майре ушла от Йоханнеса.

Мне нравятся женщины, которые уходят.

Петербурженка

Керамист Клим лепит земной шар. Вероника мастерит Адама и Еву. И ещё целая группа учеников высекает из глины человека. Все близко к сердцу приняли слова Створы о Боге-керамисте.

А я пытаюсь слепить коренного петербуржца. Точнее, русалку-петербурженку. Подругу себе леплю. У неё – мой нос, моя шляпка. Но во всём остальном она лучше меня: монументальный хвост, плавники-крылья, необыкновенно длинная шея, тяжёлые груди и вообще. Она весит шесть килограммов.

– Она взорвётся, – вздыхает Створа.

– В смысле?

– Ты воздух в глине оставляешь. Она у тебя в печке взорвётся – и все наши работы побьёт.

Чувствую себя Йоханнесом.

– А что делать?

– Дыры, чтобы воздух выходил. Но она у тебя всё равно взорвётся.

Я тоже думаю, что она взорвётся. Потому что я не керамист, а книжный график, который верует, что «В начале было Слово», а не глина. Но я перепутала кнопки – и вместо резиденции для графиков оказалась среди керамистов. Чужой среди чужих.

– Её бить надо, выбивать пузыри воздушные, – сказала Створа, ударив русалку в круглый бок. – Вот так, старайся.

Стараюсь. Побила русалку.

Русалка побита, а больно мне: значит, она – точно я.

У неё даже крыло отвалилось. Бегаю по мастерской с крылом: мол, помогите, кто может. Клим даёт добрый совет:

– Сделай шликер. И камыша туда добавь.

– Что?!

– Шамот в воде разведи. Когда высохнет – можно ангобами красить.

– Чем?..

– Тебе на утиль или политой?

– Куда?..

– Сегодня ночью будет ра́ку.

– А это прилично?..

Иногда лучше не переспрашивать. Просто медленно входить в ситуацию. Повторять чужие движения, мимикрировать. Кожа и одежда сами сменят окрас под окружающую среду: всё цвета глины.

* * *

В полночь керамисты вышли на улицу с лопатами и стали рыть ямы. Я уже ничего не спрашиваю, просто смотрю. Ямы становятся всё больше и глубже, инстинктивно хочется отойти подальше.

– Стой, куда? – останавливает Створа. – Ты на огне будешь.

Чувствую себя Джордано Бруно. Не хочу на огонь: готова признать, что Солнце вертится вокруг Земли.

Мне вручают перчатки и какой-то щит. Усаживают рядом с ямой.

Открывается жерло уличной печи – и Люда вилами вынимает раскалённых Адама, Еву, планету Земля… Кладёт всё в ямы – и внутри начинается пожар. Прячусь за щит, думаю: в какой момент жизни что-то пошло не так, что я теперь на корточках рискую провалиться в геенну огненную.

– Накрывай! Накрывай давай! – кричит Створа.

Выпускаю из рук щит. Всё, огонь в ловушке.

– А что это было?

– Обжиг ра́ку. Японец один придумал. Хотел пить чай из простых, но красивых чашек. Кстати, русичи тоже были неравнодушны к простоте и красоте, вон, видишь…

Поглядев в ночь, я увидела, что средь ёлок стоит огромная русская печь. Задумчивый отшельник. А на небе – привет от Куинджи: он в этих местах бывал, луну на память оставил.

* * *

И однажды русалка выйдет из печи.

– Надо же. Она не взорвалась!.. – удивится Створа.

А в последний день керамической осени раздастся громогласное:

– Давайте, живей, по коробкам! Пихайте туда всё, что найдёте мягкое: тряпки, бумагу, поролон! Хрупко! Всё очень хрупко! Заматывайте всё! Как оно до Третьяковки доедет, по-вашему?!

Клим укутывает земной шар в собственный шарф и качает его. Очень хрупкая ноша.

– Так, ребята, пишем на коробках свои имена, потом большими буквами: «ХРУПКО» – и восклицательный знак.

Пошли титры:

Клим Сенев ХРУПКО!

Анна Дорн ХРУПКО!

Людмила Козлова ХРУПКО!

Вероника Вологжанникова ХРУПКО!

Петербурженка ХРУПКО!

И другие действующие лица…

Петербурженка сначала побудет экспонатом в Третьяковке, а потом поедет на свою историческую родину.

Здравствуй, отец Питер!.. Ещё одна хордовая к твоему берегу.

«Услыши ны…»

Питер

– Ты красивый.

– Я провинциальный.

– Нет, ты красивый.

– Я дождливый. Зонт взяла?

– Нет, ты очень красивый. У тебя такая история!..

– Да, я исторический.

– Но, главное, ты красивый!

Непробиваемая. Приехала без предупреждения. Лишь за полчаса оповестила: «Приезжаю в 13:10, встречай».

Он отложил диссертацию, депрессию, оставил кота соседям, выбежал на улицу. Здравствуй.

– Боже, Питер, как я ждала этих выходных, чтобы вырваться наконец. Знаешь, тут даже дышится по-другому!..

– Я перенёс два воспаления лёгких за год; я знаю, как тут дышится.

Москва хочет радости. Не больше. Она гостья. Она хочет смотреть на красивый город и говорить красивые слова. Она смотрит на Петербург и говорит:

– Ты красивый.

Закоротило.

Москва любит приезжать на выходные. «На уикэнд». И бродить не по центру, а по обшарпанным предместьям. Это модно.

– А ничего, что я тебя всегда «Питером» называю?

– Меня так ещё отец называл. И друг его Меншиков.

– Хорошо. Куда пойдём?

Питер не успел пообедать, и мысли его скользят в сторону Александро-Невской лавры: там в глубине есть чудесный мирской уголок под названием «Вареничная». А ещё на острове Декабристов есть кафе на крыше. В общем, он знает места ближе к небу и чтобы поесть.

– А ты куда хочешь?

– Всё равно, куда, – лишь бы какими-нибудь улочками, дворами, окраинами…

– Всё, что чуть левее или правее Невского, – уже окраина.

– Люблю твою самоиронию.

– Психолог советует мне антидепрессанты.

Невский остаётся в стороне. Начинаются лабиринты дворов.

Раньше Москве нравились дворцы, а теперь она вдруг увлеклась «травмой»: запустение, открытые раны кирпичных стен, невроз штукатурки…

– Такая честность в тебе, такая подлинность… Ты такой…

– Красивый?

– Настоящий.

Он взглянул на Москву. Оценил. Распогодился.

– Погляди на тот дом, тебе он должен понравиться.

Москва смотрит на зелёного цвета брандмауэр с одним окошком.

– Да, я так люблю твои брандмауэры. Знаешь, мне эта картинка – стена, окошко, плющ – чем-то Францию напоминает, предместье Шато-Шалон.

– А мне нравятся твои сакуры на Арбате.

– Издеваешься?.. Они так же хороши, как ваши заборы в Летнем саду.

– Нет, сакуры, правда, хорошие. Я бы их и тут посадил.

– Издеваешься.

– Нет, говорю. Они, конечно, пластмассовые, но от них – настроение. И цветут круглый год.

– А давай ты будешь молчать, а я на тебя смотреть?

– Давай.

Ему идёт молчание. Он сразу становится похож на самого себя. Сложнохарактерный, отстранённый, сумрачный. И красивый.

Москва летит по улицам, а он степенно шагает. Хотя ему всего триста семнадцать, а ей уже под девятьсот.

Вышли к набережной. Москва зачарованно смотрит на своё отражение в реке.

– Как я люблю Фонтанку!.. Как я люблю Петербург!..

Но Питер точно знает, что у Москвы к нему некое чувство вины. Но такое… не обременительное. А романтичное, приятное, с горчинкой.

А любовь её принадлежит Парижу. Хотя она и знает, что любить Париж – это банально. И даже пошло – как сакуру на Арбате, но. Настроение!..

– А ты был в Париже? – ей хочется поговорить о любимом.

– Был, – Петербург смотрит в сторону.

– И что видел?

– Носки с Джокондой.

– Пи-итер!..

– К самой Джоконде подойти не получилось: китайцев много было. Но в том же Лувре носки продавались.

– Купил?

– Нет, но рассмотрел. Честно говоря, никогда ничего не чувствовал к Джоконде.

– Это шедевр!

– Ты просто слишком доверяешь путеводителям.

– А тебе правильно прописали антидепрессанты.

За секунду до начала гражданской войны между двумя городами официант приносит пиццу. Питер улыбается:

– Как ты живёшь вообще?

– Я много работаю. А ты?

– А я много сплю. Погода наша располагает. Последнее время, кстати, сны стали интересные показывать. Рассказать?

– Расскажи.

На Васильевский остров я приду…

– Значит, в мастерской Клода Моне собралось много гостей – Пикассо, Шишкин, Вермеер, Айвазовский, Кандинский и передвижники. И Моне решил показать собратьям свою серию работ «Стог сена»: стог сена в снегу, стог сена в тумане, стог сена в дожде, стог сена на рассвете и т. д.

Пикассо сразу дал совет: «Слушай, а ты сломай этот стог сена. Ну как я Дору Маар».

Шишкин перебил: «Не надо ничего ломать, лучше пропиши хоть одну соломинку. А так – это просто пятно».

«А зачем вообще рисовать стог сена, если есть окно?!» – не понял Вермеер.

«А где море?!» – подхватил Айвазовский.

«Сено – это хорошо, но тут не хватает народной судьбы, – хором сказали передвижники. – Сюжет – вот что тянет за собой краску!»

При слове «сюжет» Кандинский поморщился.

Но неожиданно где-то сверху возник балкон и окно с видом на полторы комнаты. Оттуда вышел Бродский. Поздоровался, но предупредил, что он только на минутку – перекур.

Вот такой сон, представляешь?

– Таких снов не бывает.

– Хочешь сказать, что это была явь?

– Да.

Её «да» получилось таким простым и естественным, что не оставалось ничего другого, кроме как поверить. Конечно, всё это так и было. Он же своими глазами видел. Вот как её сейчас видит.

Они вышли из кафе, и остров Декабристов повёл их вдоль Смоленки. Начался парк. Хотя «парк» – слишком пышно сказано: просто скамейки и деревья. Деревьев было не так уж и много, но где-то они стояли толпой, создавая сумерки среди ясного дня.

И в этих сумерках они вдруг увидели его.

Не поверили. Подошли ближе.

– Ну вот. А ты говоришь – сон…

Перед ними стоял Бродский. И глядел ввысь.

Было ощущение, что поэт только что вернулся, а они – первые, кто встретил его на родине.

Нет, не первые.

Пафос момента разрушили рыбаки, спавшие на скамейках рядом. Под их головами покоились рюкзаки, а под скамейками – снасти: удочки, вёдра, сети, пустые бутылки… Рыбаки, будто сторожевые петербургские львы, охраняли поэта.

Услышав шаги, львы открыли глаза, проверили обстановку и снова задремали. Они как бы одобрили незнакомцев и позволили им войти в круг приближённых к поэту.

– Какой необыкновенный памятник!.. Как хорошо ты придумал – прийти сюда.

– Да. Только я впервые тут Бродского вижу.

– Как?! Я думала, ты специально… Потрясающе.

– Может, его сегодня поставили?..

Было понятно, что рыбаки находятся на поверхности сна, поэтому она решила задать им вопрос, но шёпотом, чтобы не будить окончательно, а стать как бы частью их сновидения:

– Простите, а Бродский тут давно?..

– Года четыре вроде, – ответил один.

– Зимой, среди ночи, выгрузили его и уехали, – отозвался второй. И снова нырнули в сон, доверив явь незнакомцам.

Незнакомцы смотрели на Бродского. Молчали, словно ожидая, что поэт сейчас сам всё расскажет: так, мол, и так, обещал, вернулся.

Они присели на скамейку близ поэта и львов в полудрёме. Идти больше никуда не хотелось. Наоборот, было чувство, что они уже пришли.

– Странно, – сказал Питер. – Четыре года… А я ни разу его тут не видел. И таблички нет… И открытия торжественного точно не было, ничего не было. Вернулся, никого не предупредив.

– Он ведь так и писал: «Как хорошо на свете одному…». И ещё – «На Васильевский остров я приду умирать» – вот и пришёл.

– Васильевский на другом берегу, – поправил Питер.

– Всего один мост перейти, – улыбнулась Москва. – А у тебя какое стихотворение любимое?

– Первое, которое я у него прочитал. «Нет, мы не стали глуше или старше, мы говорим слова свои, как прежде, и наши пиджаки темны всё так же, и нас не любят женщины всё те же…». Я сразу полюбил Бродского и его пиджак.

Спящие рыбаки зашевелились; сон их был хрупок.

– Пора? – спросил один рыбак.

Вопрос был универсален, так что задумались все присутствующие.

– Пора, – ответил за всех второй рыбак.

Оба приняли вертикальное положение, сделали первые шаги, как бы пробуя на прочность земную твердь. Земля держала, но сомнения оставались.

– А какая рыба тут ловится? – спросила Москва.

– Разная ловится. Форель, треска, щука… Осётр, сом попадается, севрюга…

Мужики стали перечислять всё, что успели поймать во сне. Потом надели рюкзаки, собрали снасти и пошли, с трудом пробираясь сквозь плотный июльский воздух.

Было душно. Синоптики второй день обещали грозу, но небо никак не решалось на сильные чувства, копило влагу. А город жил в предчувствии этого рыдания.

– Мне кажется, если мы сейчас уйдём, то Бродский исчезнет. Может, не уходить? – спросила Москва.

– Пора, сейчас ливень хлынет, промокнем.

Они продолжили свой путь вдоль Смоленки.

– Что ты оглядываешься?

Ей казалось, что взглядом она сможет закрепить поэта в пространстве, продлить его присутствие.

– Дай ему спокойно мост перейти, – улыбнулся Питер.

Питер живёт по правилам сна.

И Москва поняла, что, пока она смотрит вперёд, – Бродский переходит Ново-Андреевский мост. Улица Беринга встречает его – и ведёт к линиям Васильевского.

«На Васильевский остров я приду…»

Москва

Питер тоже приезжает в Москву. Но по будням. И устремляется сразу в центр.

Стоит, переминаясь с ноги на ногу, неловко подбираясь под зонтик к Москве, потому что свой, сломанный, забыл дома. Москва распахивает глаза, окаймлённые в дорогую итальянскую оправу, разглядывает своего визави в промокших ботинках из Гостиного двора и принимает решение отогреть и накормить гостя. Питер хлюпает носом, как бы поощряя её намерение.

Питер растапливают чаем, и он обмякает: Москва, родная…

Москва рассказывает об амбициозных проектах, фестивалях, премиях… Питер внемлет, а потом расплачивается – за себя и за Москву. Ведёт себя с самодостаточностью недавно заштопанного кармана. Играет в нём какая-то антикварная столичность.

Москва водит Питер по галереям и офисам. А Питер смотрит на девушек. Их много. Они красивые.

– Это город одиноких девушек; ты им не нужен, им нужна Москва, – поясняет Москва.

– А мужчины?

– Их не существует.

Это правда. Ни в музеях, ни на улице, ни в присутственных местах нет ни одного мужчины. Конечно, есть официанты, таксисты, полиция, но нет просто мужчины, который просто шёл бы по улице, вне профессии. Как это обычно бывает в Питере: идёт человек лет сорока, пасмурный, зовут Сергей. Проходит мимо водосточной трубы с объявлением: «Пропал человек! Сорок лет, пасмурный, зовут Сергей»… То есть, с одной стороны, Сергея ищет водосточная труба, а с другой, никто не ищет. Показалось. Это кот у кого-то пропал: Серый, дымчатый, тёзка.

Короче: никто в Москве не фланирует. Нет внутри людей чувства прогулки. Даже туристы – в напряге, потому что «надо всё посмотреть».

А Питер – город «спящего режима». Его будит Москва, зовёт на поиски гранта. Питер являет собой свободного (и от денег в том числе) художника.

– А хочешь, фотографии покажу? – спрашивает Питер. – Я тут недавно на литературный вечер ходил в Дом Ахматовой, вот, смотри… Узнаёшь?

– Узнаю.

На фотографии критик Н. протянул руку к писателю С.

– Скажи, похоже на картину Ге «Что есть истина?». Н. спрашивает: «Что есть истина?», а С. отвечает: «Денег нет».

Питер смеётся над собственной шуткой. Самодостаточный. Москва улыбается, глядя, как Питер достаёт платок и утирает выступившие от смеха слёзы.

Москва раскладывает бумаги:

– Подпиши. И тут подпиши. И тут, – Москва листает страницы договора. – И вот здесь. Последнюю, да. Отлично. А это твой экземпляр, держи.

Питер поставил подписи – и уже куда-то летит. На симпозиум, фестиваль, форум – какая разница.

Остановится там в отеле. Номер будет с балконом – вид на другую жизнь. Выйдет из отеля на одинокую улочку, вымощенную булыжником. Мосты, каналы, одинокие столики маленьких ресторанов… Моросит дождь. «Как в Питере, – обрадуется он. – И людей вообще нет. Хорошо».

Питеру, чтобы куда-то лететь, достаточно поставить подпись – и остаться в квадратике своего воображения.

– Проснись! – окликает его Москва.

Он просыпается, и что-то говорит Питеру, что Москва ведёт его на вокзал. Это подсказывает не только Москва, но и потерянный кошелёк. В котором-то и было, что называется, – и вор не рад, и потерявший не в убытке.

– Хорошо, что ты вырвался, – говорит Москва. – Я тоже скоро к тебе приеду; ты же знаешь, как я люблю Петербург.

А саму себя она не любит. Такая она сложная.

Питер садится в «Сапсан», смотрит в окошко. Москва делает последний взмах рукой, а по губам можно прочесть: «Напиши, как приедешь».

Питер растворяется сам в себе, поспешая в свою тихую пристань близ Смоленского кладбища.

И спустя несколько дней – видит пропущенные звонки от Москвы. Перезванивает, конечно.

– Почему на звонки не отвечал?! Я уж подумала, что тебя нет.

– Я есть, – твёрдо отвечает Питер.

И – улыбается. Ему даже показалось, что он всё это время скучал по Москве. Поэтому он так и говорит:

– Я по тебе скучал. Скоро приедешь?

– Нет, я в Чаронду собираюсь.

– Куда?

– Ты вообще в курсе, что, кроме нас, есть другие города и веси?

– Слышал об этом.

– И там красиво.

– Тогда, может быть, вместе поедем?

Чаронда

Легко любить Петербург.

Легко любить Москву.

А ненавидеть их – это вообще особый шик. Ради этого некоторые специально туда переезжают.

Но некому полюбить город, где умер последний житель. Место освободилось.

* * *

Вообще-то городом Чаронда была во время оно.

Дороги туда нет: с одной стороны – болото, с другой – озеро. Можно сказать, остров. Зима скрепляет отношения Чаронды с Большой землёй, а летом одиночество обостряется.

Ненаселённый пункт. Необитаемый остров. Хотя для жизни вроде бы всё есть: дома, лодки, погост, храм. Чёрные купола – цвет аскезы.

Теперь сюда наведываются только рыбаки и паломники. И каждый раз, встречая гостей, остров думает, что люди пришли навсегда: они гладят стены храма, наводят порядок в доме, ночуют. Читают имена на могильных плитах: Василий, Нина, Иван, Анна…

А когда-то давно Василий, Нина, Иван, Анна и весь остальной люд решили провести на остров электричество. Ну, надоело солярку в керосиновую лампу заливать. Сделали электростанцию. Генератор в церкви поставили: ну, пока Бога нет, времена атеистические…

В общем, сожгли – и храм, и дома полыхнули некоторые.

На собрании погорельцы постановили, что Бог всё-таки есть. Строг. К теме электричества больше не возвращались.

Теперь фрески в храме омывает дождь. Паломники шепчут молитвы, женщины часто плачут. Жалеют. Любят, значит. И если не всем сердцем, то всей болью. А боли в женщине всегда много, с избытком.

Но и женщины, и мужчины покидают остров. Он остаётся один.

…Каждый раз, прощаясь, Чаронда чувствовала, что от неё уезжают не только гости, но и Бог: «Вы куда? Вы же меня полюбили. Вы Бога забрали, а меня оставили».

Ей казалось, что Бог сидит в моторной лодке, вздыхает, мол, извини, но я там, где люди, они одни не справятся, а ты не бойся: с того берега скоро приплывут другие люди. И я опять буду рядом.

В первые минуты богооставленности остров сам не свой. Потом смиряется. Решает, что Бога нет, – но там, за озером, в посёлке городского типа, Он точно есть. В магазине, где Любовь Аркадьевна работает. Все говорят: баба с придурью. Но так из неё, видимо, боль выходит – крикнет и легче становится.

В Бога Любовь Аркадьевна не верит – и не понимает, чего Он каждый день к ней является. А Бог её одну оставить боится. Она и пожар устроить может, и в речку броситься. А у неё ребёнок дома: сорок два года, абьюзер.

Вот так город-остров представляет своих далёких соседей. А всё, конечно, из разговоров и слухов, людьми оставленных.

Город любит вспоминать. Например, как в незапамятном году телевизионщики приезжали, интервью у местных жителей брали. А те сетовали на то, что нет электричества… История про церковь и генератор тоже была рассказана.

Один пожаловался, что сын его в Петербург уехал, там вроде как работа есть, но лучше бы он тут оставался. Петербург – это как-то совсем далеко. Может быть, его даже не существует, города этого.

Потом телевизионщики уехали, но столько разговоров после себя оставили, что кажется – и не уезжали.

А в новые времена прибыли другие телевизионные служащие: делали кино про последнего жителя. Жили тогда на острове только дед Алексей и собака Надя. Вместе на рыбалку ходили. Родственники приезжали, уговаривали деда Алёшу домой вернуться, манили цивилизацией. Но остров не отпускал.

Потом Алёша болеть начал, родственники снова приехали, посадили в лодку, увезли в больницу. Позже вернулись, гроб привезли.

А может, нет. Наверное, его рядом с цивилизацией похоронили. Чтобы навещать почаще, чтоб рядом был. Но, пребывая в бессмертии, каждый имеет право вернуться туда, куда хочет. И, став прозрачным духом, небесной пылью и северным ветром, новопреставленный дед Алёша вернулся обратно, на остров.

Только теперь ни снег, ни трава не запоминают его шаги.

* * *

Питер прибыл в Чаронду в качестве рыбака, Москва – паломницей. Она надела шёлковый платок и пошла в сторону храма. Питер – следом.

– А ты православный?

– Я многоконфессиональный, – ответил Питер.

Колонны храма держались за крышу, земли не касались, парили в воздухе. На карнизе росли юные деревья – они как дети, выбежавшие на крышу посмотреть: кто пришёл?

За время своей жизни церковь утратила крест, колокольню, похоронила всех своих прихожан. Белые стены постарели и пошли кирпичной рябью.

Церковь была заперта, но Питер нашёл в стене сквозную рану. Всё пространство внутри окропили три цвета: белый, небесный и охра. Единственные прихожане тут – дождь и снег, которые вольно заходят через окна и крышу. Сквозь время на стенах проступали лики святых.

– Смотри, молитва… слова едва видны, – Питер подошёл ближе к стене. – «Господи спаси… спаси царя и… и услыши», не пойму. «Услыши…»…

– «Ны». Услыши нас. «Господи спаси царя и услыши ны»…

Молитвенные слова высились над изображением святого.

– Царь? Сапоги, мантия…

– Князь, – ответил Питер.

– Точно. Причём твой, да? Александр Невский?

– Мой князь, – кивнул Питер.

И вот уже в мыслях мелькнули Старо-Невский проспект, площадь, мостик через речку Монастырку, Александро-Невская лавра… «Вареничная».

Храм оказался высоким. Неизвестный мастер вывел кистью и Всемирный потоп, и Адама, и Еву, и блудного сына…

– Ты чего? Плачешь, что ли?..

– Умирает всё… Тихо умирает, не слышит никто.

– Ну чего ты, я тоже несколько раз умирал. Но потом жизнь как-то заново начиналась. Много храмов, конечно, утратил, на месте некоторых метро поставили. Может, тут тоже метро будет?

– Не смешно.

– Мы с тобой сюда прибыли в одинокую минуту. В мире должно быть одиночество, одичание… Пойдём, вон Чаронда нам солнце показывает.

Чаронде по сердцу были слова Питера и слёзы Москвы.

Двое вышли из храма. Совершили земной поклон и вошли в сельский пейзаж.

– Кто-то тропинку прокосил. Прям для нас.

– Кто?

– Ну, местный житель какой-нибудь.

– Тут нет никого, последний умер в 2015-м.

– А я прочёл, что после него правнук чей-то приехал. Жить, за могилами ухаживать.

– Тут никого нет, только туристы.

– Нет, я знаю, что вернулся сюда человек нелюдимый. Сергей, кажется, зовут.

– Нет, это был Алексей и умер он в 2015-м.

– Я тебе говорю – это новый! Родственник евонный, наверное.

– Евонный? Ты на каком наречии сейчас говоришь?

– На русском народном. Выключи снобизм.

– Евонный. Ты хочешь сказать, что в каком-то из этих домиков живёт Сергей?..

– Слушай, может, это тот Сергей, которого водосточная труба ищет?

Тропинка пролегала сквозь дикое зелёное бурьян-поле, в котором росли дома; некоторые уже сровнялись с землёй, скоро заезжие рыбаки растащат их на костры. Но были и другие – упрямые, они стояли нараспашку, ждали гостей: заходите, у меня есть стол, правда, без одной ножки, стул, шкаф, чашки, прялка моей хозяйки, вы, кстати, не знаете, она скоро вернётся?.. Другие дома – всё понимали, и хозяев не ждали (ни новых, ни старых): на дверях – замки, окна заколочены.

Внутри домов – заброшенная советская жизнь: газета «Красный Север», ботинки фабрики «Скороход», детские и взрослые, в одном доме на стене висела чёрно-белая фотография семьи… Жили.

Озеро, которое весь день было синим, ушло в перламутр. То ли потому что небо его покрасило, то ли просто такое было у озера настроение.

– Ну а Сергей твой где? – спросила Москва.

– На рыбалке, наверное. Видишь, лодки у берега? Взял одну и уплыл.

– Лодки мхом поросли, с ними только в последний путь.

– Нормальные лодки, это не мох, а водоросли.

– А ты когда рыбачил, видел кого-нибудь?

– Нет. Думаю, Сергей с туристами хороводов не водит. Особняком держится.

– Нет никакого Сергея. Никого тут нет.

– Да вон следы жизни, видишь? – Питер показал на деревянный стол с неубранной посудой. – Гости оставили, а дождь вымыл.

– А если не дождь?

– Значит, Сергей.

– А если не Сергей?

– Значит, призраки. Это местное население.

Двое сели в лодку. Оглянулись окрест, помолчали и отбыли в перламутр.

– Я свою удочку забыл.

– Сергею оставил, – улыбнулась Москва.

Медленно опускались сумерки, Чаронда смотрела вслед уплывающим – и вдруг зажгла на прощанье одно окошко.

– Смотри! А ты говорила, не живёт никто!..

Ветер и волны, в едином служении, затянули ежевечернюю песнь: «Услыши ны… услыши ны…».

Спиной к прозаику Гоголю

Поэты стояли на Малой Конюшенной спиной к прозаику Гоголю и читали свои стихи.

Слушал их один Гоголь. Стоял под дождём и внимал. Нравилось, не нравилось – вопрос.

Поэтический фестиваль. Поэтов очень много. Но не столько у Гоголя, сколько в кафе рядом: прочитав стихи, поэты бегут туда, пережидать дождь. А дождь не переждать.

– Мы умрём, а она о нас напишет! – сообщает поэт, указывая на меня.

Новость о смерти никого не воодушевляет. Тут все бессмертные.

– Вы красивая, – говорит одна из поэтесс.

– Спасибо.

– Что – «спасибо»? Я вам сочувствую.

Я смотрю на поэтессу: красивая. Значит, знает, о чём говорит.

Наконец, рядом с памятником остался стоять лишь один поэт. Он беседует с Гоголем. Поэт распивает коньяк – и доходит до той кондиции, когда оживает бронза.

– Нас много, а вы один, Николай Васильевич…

Сквозь серое волокно дождя я вижу рыже-фиолетовую птицу Асю. Она подходит к поэту.

– Ася, ты чудо! – сообщает поэт.

У Аси стрекоза на безымянном пальце и осколок метеорита на указательном. Её шею обнимает длинными руками плюшевая кукла-кулон. У Аси рыжее каре, фиолетовое платье из льна и абрикосового цвета сумочка из кожи, тонкий узор, авторская работа. Длинный ремешок сумки делит Асю пополам. И обе половины – прекрасны.

– Ася, ты чудо, – повторяю я вслед за поэтом.

– Мне через два месяца пятьдесят, – отвечает Ася.

Нет-нет, пятьдесят ей исполнится лет через триста. Вероятно, возраст ищет её где-то в Тарту, Суздале, Алма-Ате, Каире, но Ася так часто меняет свои координаты, что возраст вряд ли её отследит.

Асю надо запоминать, фотографировать каждый день. Потому что она никогда не повторяет свои наряды, единичный выход.

Ася занимается антиквариатом. Скупает его по всему свету и продаёт. Ася – поэт, филолог, птица и антиквар.

Но я вижу так: на самом деле она просто приходит домой, открывает большую книгу сказок всех народов мира и проваливается в одну из иллюстраций. Там все эльфы, феи, драконы, кузнечики, лисы и шелкопряды отдают ей свои наряды и украшения. И Ася возвращается обратно в мир.

Отведав с поэтом по пятьдесят, Ася зовёт меня в кафе, названное именем рыжего постимпрессиониста.

Мы раздвигаем дождь, как кулисы, и садимся за уютный столик у окна. За окном – старинный дом, в котором когда-то обитали придворные музыканты, а в ленинградское время жили писатели.

По этой улице ходили и Зощенко, и Шварц, и Форш… И теперь тоже ходят: призрачны и прозрачны.

– Ася, расскажи о себе.

И Ася рассказывает.

…На дворе середина шестидесятых. Физики и лирики. Мама Аси – лирик. Папа – астрофизик: в двадцать два года открыл комету, молодой перспективный учёный. У лирика и астрофизика появилась астра-Ася.

Когда ей исполнилось десять, родители развелись. Мама вышла замуж за московского режиссёра и уехала вместе с ним и Асей в Москву.

…В девяностые Асе понадобилось фиктивно выйти замуж. За бандита. Так сложилось, мать не возражала.

– А я вся в Серебряном веке была, понимаешь, мне вообще не до того было, у меня – диплом по Георгию Иванову…

Ася осталась верна Георгию Иванову.

А в 91-м Ася стояла у Белого дома. Ася была за мир. И в дула танков вставляла гвоздики. Потом в газетах появилась фотография Аси и подпись под ней: «Девушка, целующая солдата Таманской дивизии, перешедшего на сторону защитников Белого дома».

Она днём и ночью раздавала гвоздики, мокла под дождём, ждала мира, – и вдруг к ней подошёл человек, снял с себя куртку и надел на неё.

– Я тогда не очень красивая была – мокрая курица; не понимаю, почему он ко мне подошёл… Уже потом спросила его – а он говорит: «У тебя был самый несчастный вид, захотелось тебя обнять».

– А дальше?

– Обнимал три года. А потом я в другого влюбилась, замуж вышла… И он женился.

Много всего было. Свобода была. Одни защищали Белый дом в 91-м – а другие в 93-м. Меня лично не было ни там, ни там. Я появилась только в 95-м.

А Ася в 95-м уже разводилась с новым мужем в Лондоне. Муж предложил Асе составить завещание – мол, «всякое может случиться, мы не вечные». Асе было двадцать восемь, и впереди у неё была именно что вечность. Ася решила, что муж торопится, и тут же развелась.

– И что потом?

– Он умер.

И вправду торопился, значит.

Папа любимый тоже умер. Астрофизик ушёл на небо – звёзды позвали. Маленькая астра-Ася осталась на Земле. Копия папы, кстати.

– А мама?

– А мама… знаешь, она всю жизнь говорила мне, что я худая. «Ты такая худая». «Ты опять похудела». Только когда я забеременела, она не знала, как меня задеть, и поэтому сказала: «У тебя кошка худая».

Говорят, что мать отняла у Аси дочь. То есть дочка теперь живёт с бабушкой в Израиле; встречи с Асей запрещены. Ася пытается вернуть дочку, долго и мучительно тянется эта история…

Материнство осталось в сердце и на фотографиях – нежное, далёкое, недостижимое. Есть сказочное фото: Ася вместе с дочкой на закате солнца, их тени смотрят друг на друга…

Теперь не смотрят.

Но, с другой стороны, Асе идёт её жизнь. Вокруг Аси – голоса, сплетни, жадные языки пламени неугасающих костров:

– Нет, ты представь: Ася прилетела на фестиваль в Коктебель с коляской! Купалась в море, парила над Кара-Дагом, вечно оставляла где-нибудь коляску, и весь фестиваль нянчил её птенца.

– Кстати, отец её ребёнка – тоже поэт.

– Нет, он учёный.

– Не знаю, кто он, но у него есть жена.

– Но он, кажется, хотел уйти из семьи…

– Наоборот, он только вернулся.

– Этот поэт уходит из семьи лет десять. Вечный двигатель.

* * *

…Мы все привыкаем к собственной жизни. Да что там к жизни, вот мой знакомый недавно купил себе новую куртку – замшевую, фирменную. И понёс свою старую куртку, которую носил шесть лет, на помойку. По дороге достал её из пакета и обнял. Старая куртка тоже обняла хозяина. Так они и стояли у помойки, не в силах расстаться. Старая куртка была уютной, она всё знала про своего хозяина, она его принимала, и даже простила ему сломанную молнию… Новая куртка была хороша, по фигуре, но в ней не было этого уюта.

…В общем, мой знакомый до сих пор носит любимую старую куртку.

Мы все привыкаем к жизни – а жизнь привыкает лишь к некоторым. Вот к Николаю Васильевичу она привыкла. Он теперь вечно стоит тут, на Малой Конюшенной, а сверху идёт вечный дождь.

На вечную жизнь обречён и рыжий постимпрессионист, именем которого названо кафе на Малой Конюшенной, где мы сидим с Асей. Я думаю, что сейчас этот нидерландец носится рыжим ветром по всему миру, залетает во все кафе и музеи своего имени…

– А знаешь, что перед смертью сказал Ван Гог? – спрашивает Ася, и сама отвечает: – «Печаль будет длиться вечно».

Жизнь идёт какими-то зигзагами, неправильно, и выстраивается в судьбу, – а печаль длится вечно.

Ася смотрит в окно, а я на Асю. Её профиль чудесным образом вписывается в невозможно прекрасные подсолнухи великого нидерландца, её рыжие волосы вплетаются в этот букет и горят: кадмий оранжевый, неаполитанская желтая, сиена натуральная. И серёжка-стрекоза Аси – изумрудная капля.

– Какая ты красивая, Ася.

– Спасибо.

– Что «спасибо»? Я сочувствую…

* * *

…Я редко вижу Асю. В основном – на фестивале поэтов «Петербургские мосты», в сезон белых ночей. Встреча наша обычно проходит так: мы стоим у памятника Гоголю и нас фотографируют. Вот и теперь:

– Нам нужна одна фотография, а не сто!

– Тихо! Не двигайтесь! Я компоную кадр! А то вы не все помещаетесь!

– Кто «не все»?! Нас двое!

Кажется, фотограф видит такую компанию: Гоголь, Зощенко, Шварц, Форш, невидимый небесно-рыжий постимпрессионист – и мы с Асей с боку припёка.

– Ну что? Получилось?

– Да!

– Покажи.

…Малая Конюшенная, ночь светла. Мы с Асей стоим у памятника. Очень сильный дождь.

Свободный немецкий человек в русском подъезде

Репа

– Кстати, вот посмотри, Ван Гог сообщает в письме брату, что корпит над фигурой женщины, которая откапывает репу из-под снега…

– И что?

– А то, что он видел эту женщину – прошлой зимой. То есть он ЦЕЛЫЙ ГОД носил в душе эту репу!

– Не репу, а женщину.

– Да. Но главное, у него двадцать шесть женщин с репой! То есть двадцать шесть вариантов одного впечатления! Глянь.

– Это женщина? Это попа с чепчиком.

– Попа, спина, шея, руки, драпировка с завязками, чепчик, калоши. И всё это тянет из земли репу. Тянут в профиль, тянут в анфас, тянут в раскоряку, в три четверти тянут. Не человек, не поза, а усталость. Каменная, стержневая, по наследству переходящая.

– Хорошо сказала. Запиши.

– Ладно. Но я это к чему: вот он двадцать шесть раз одну и ту же женщину написал, а ты ставишь мне в упрёк, что я опять про Леона Шмидта хочу рассказать. А я ведь теперь вижу его иначе. С другого ракурса.

– Да ты вообще его никогда не видела!

– Я его чувствовала.

Всё это уже было

Красный свет светофора разрешал мне смотреть на неё ещё целую минуту. Она поймала мой взгляд. И даже попробовала за него ухватиться, чтобы не упасть.

Судя по всему, у этой женщины внутри была невероятная лёгкость, с которой она никак не могла справиться: плащ разносило ветром в разные стороны, женщина цеплялась за оба края своего плаща-паруса. Не в силах побороть порывы ветра, она остановилась; её раскачивало. Намерения улететь у неё очевидно не было.

К ней подошёл мужчина:

– Ира, ты подшофе, пойдём.

Он не ругал её, а просто объяснял, что́ с ней происходит. И даже как будто боялся обидеть её словом «пьяная», поэтому выбрал именно «подшофе».

– Нет, подожди…

Она вдруг застыла на ветру, как это обычно делают чайки. Мужчина стоял рядом, аккуратно придерживая её за локоть.

– Всё это уже было, да?

– Да, – он сказал это очень твёрдо, чтобы у неё не оставалось сомнений.

Они пошли по улице. Я пошла через дорогу. Все куда-то пошли.

И всё это уже было. Ира (эта, другая, третья) уже замирала на ветру как чайка, а я – я уже однажды ехала за письмами Леона.

Беж

Пришла смс-ка: «Вас ожидает серый Хёндай Солярис».

Ищу. Тут вся улица сплошной серый Солярис.

Деревья тянутся к небу возмущёнными ветками. Всего четыре часа дня, а город уже накинул на себя серый платок-туман.

Водитель – женщина. Плотная, похожа на тюбик краски. Цвет пальто – беж. Ей очень подходит даже не цвет, а само слово «беж».

Мастер по живописи, когда видел у кого-то тюбик с этим цветом, – моментально свирепел. Мол, этот цвет можно получить, смешивая, и только ленивый будет покупать готовое: сам смешаешь – богаче получится. Но мы всё равно покупали эту краску. Она хорошая.

В общем, за рулём сидит женщина-беж. И если она вдруг побежит, то это будет не бег, а именно беж. Тяжёлый беж с одышкой. Видимо, она передвигается только на машине.

А по радио – знакомый голос: Гар поёт «Русскую дорогу».

Беж кивает головой в такт, мелодия в ней живёт, набирает круг. Волосы короткие, русые. Едет молча. Спокойно с ней. Наша с Беж дорога возникает исключительно благодаря фарам автомобиля. Если они погаснут – всё. Останется один Солярис.

Гар

Гар – это атмосферное явление.

Потому что он атмосферен. И он – явление.

– Представляешь, я ехала в такси – и женщина-водитель слушала твою «Русскую дорогу».

Гар спокойно принимает эту информацию. Потому что он и его песни – «две вещи несовместные». Так бывает. Точнее, только так и бывает.

Сообщает, что на днях вернулся из Перми.

– В Перми есть музей, а в нём – зал деревянной скульптуры, слышала о таком? Там всё из дерева: и Божья Матерь, и ангелы, и распятие. И все святые с лицами пермяков. Все святые – пермяки! И Иисус Христос – пермяк. Представляешь?

* * *

У меня дома тоже есть деревянное распятие. Мой Иисус Христос – из Кишинёва. Политический эмигрант, в девяностых переехал в Питер.

А раньше жил на поклонном кресте у сельской дороги.

Когда в советское время объявили, что Бога нет, все дорожные поклонные кресты сняли и вынесли на задворки.

Художники ездили по свалкам, брали на себя кресты и прятали Бога в своих мастерских. Мало кто из них тогда веровал, но красоту – чтили и спасали.

Мой Христос – дело рук неизвестного мастера. Почти все молдавские крестьяне были неизвестными мастерами.

Сначала Бог создал их по своему образу и подобию, а потом они Его – по своему образу и подобию.

В детстве я не понимала, кто этот человек на стене. По росту он – как семилетний ребёнок. Распят, но креста нет. Снят с креста – воскрес. То ли летит, то ли всех обнять хочет. Как Гагарин.

«Как бы хотелось вас всех обнять!..» – сказал Гагарин. И обнял.

А тут – вечный полёт, вечное объятие.

Непонятно только, как жить, если Бог всегда рядом: одно дело – когда в церкви, на Небе, а другое дело – когда дома, когда Он так зримо рядом. И всё видит.

* * *

А над Гаром такого пристального присмотра нет. У него на стене висит огромный портрет подсолнуха. На картине – сильный ветер, и наклон солнечной головы кажется скорбным.

А Гар живёт и не вздыхает. Жизнь – хороша; просто подсолнух не в курсе. Вообще Гар – тот редкий человек, которому нравится его жизнь. Всё в ней его устраивает, перемен не требуется. Однажды сказал, что с годами к нему пришла мудрость. Пришла мудрость – и ночевать осталась. Так с ней и живёт. Но иногда он ей изменяет.

Об этом свидетельствует блюдце с серёжками-одиночками. Девушки появляются в его доме и по (намеренной?) случайности теряют одну серёжку. На счастье; чтоб вернуться.

– Ну вот эти сумасшедшие послания, держи, – Гар вручает мне стопку запечатанных писем.

Восторг: это всё – мне! Точнее, не мне, а Гару. Но он их не читает, сразу отдаёт мне и, на всякий случай, предупреждает:

– Но ты же в курсе, что нехорошо читать чужие письма?

– Они мне не чужие.

Свободный немецкий человек в русском подъезде

Я всё время думаю про этого человека, день и ночь сидящего на подоконнике чужого подъезда.

Каждый год Леон Шмидт приезжает из Германии в Питер и несколько дней сидит в подъезде Гара. Ждёт, когда тот выйдет из квартиры. Ждёт напрасно.

Гар – это прекрасная безответственная свободолюбивая песня. Её надо слушать – и всё. И больше ничего делать не надо.

А Леон не понял. Леон слушал, слушал, а в песне были такие слова: «Есть лишь я – и есть лишь ты». И это была правда: у Леона никого больше не было.

Он родился в Казахстане. Этнический немец. В девяностых с женой переехал в Германию. Но жизнь не задалась. Однажды жена оставила Леона в больнице и исчезла.

Смирительная рубашка – смиряла, а радио на подоконнике – играло. Звучала какая-то русская волна. Гар пел «Русскую дорогу».

Никто в палате не понимал эту песню, кроме Леона: он в совершенстве знал и русский, и немецкий.

Песня заполняла собой всё его жизненное пространство. Он становился нежным и податливым, как ребёнок: не сопротивлялся уколам и послушно пил таблетки.

Он выучил наизусть все песни Гара. И понял, что они с ним – родные души: оба не принимают это поганое устройство мира. Гар пишет об этом песни, а Леон – письма: главам государств, правительствам и прочим ответственным за бардак на планете лицам.

Дело в том, что Леон знал, как изменить мир. Им с Гаром просто надо объединиться – и вдвоём будет легче. И он принял решение.

«Беру курс на Ленинград, через тонкий лёд!..» – написал Леон, цитируя песню.

…Каким образом он узнал адрес – не ясно. Но – приехал в Питер, нашёл дом, сел на подоконник первого этажа – и стал ждать Гара.

Дождался. И сказал:

– У меня, кроме тебя, никого нет. «Есть лишь я – и есть лишь ты».

Гар даже не сразу понял, что этот тип говорит с ним цитатами из его же песен. А когда понял, поспешил к лифту.

Леон просидел в подъезде три дня. И исчез.

Но через год снова явился. Вошёл в знакомый уже подъезд, сообщил консьержке, что он к Гару, – и прилёг на подоконник.

При встрече с Гаром он снова сказал:

– У меня, кроме тебя, никого нет.

Гар решительно не знал, что делать. Психушка Леона не заберёт, так как от сумасшедшего требуется письменное подтверждение, что он сумасшедший, а Леон подтверждать это не собирался. Ментам он тоже был ни к чему – Шмидт не наркоман, не убийца, просто сидит на подоконнике. Свободный человек, имеет право.

И вот уже шесть лет этот свободный немецкий человек приезжает в русский подъезд и сидит. Иногда три дня, иногда пять; потом уезжает.

У меня, кроме тебя, никого нет

Леон не терял надежды, а Гар – бдительности: в очередной приезд немца он три дня не выходил из квартиры.

Но вечером третьего дня в его дверь позвонили. На пороге стояла соседка.

– Здравствуйте. Леон живёт у меня. Он говорит, что уедет только тогда, когда вы с ним поговорите. Поговорите с ним, пожалуйста. У меня завтра ребёнок из лагеря приезжает.

– Но вы же понимаете, что Леон – сумасшедший?

– Он немного необычный, да. Вы поговорите с ним? Он ждёт вас.

Есть женщины у русских селеньях!..

Соседке было жалко Леона, но у жалости прошёл срок годности. Ей захотелось вернуться обратно, в свою жизнь. Без Леона.

Гару стало жалко женщину, которой было жалко Леона, и он пошёл поговорить.

«Немного необычный» Леон и чашка чая ждали Гара на кухне.

– Леон. Вот вы пишите мне письма, вы приезжаете, живёте у чужого человека, – но вы же понимаете, что это не совсем нормально? – начал Гар.

– Да-да, понимаю, – ответил Леон. – Я просто к тебе приехал.

– Что значит «к тебе»? Жить у себя я вас не оставлю. Чем же я могу вам помочь?

– Я просто приехал, я всё понимаю. Я просто приехал. А что ты мне на письма не отвечал?

– А как я мог на них ответить?!.

– Я понимаю тебя, – не сдавался Леон, отхлёбывая остывший чай.

Шмидт выглядел кротким и, кажется, правда всё понимал. Кроме одного:

– Но ты же сам пел, что «Есть лишь я – и есть лишь ты»!

– Леон, я пел – не о тебе.

– А о ком? – Леон напрягся.

– Господи, но это же песня, просто песня!..

– Да? А я тебе верил, думал – мы вместе…

– Что вместе?

– Вместе переустроим этот мир… Я ведь писал во все центры.

– Какие центры?..

– Центры управления планетой. Но мне не ответили. Видимо, их это не волнует.

Гар безнадёжно смотрел на визави.

– Так, – твёрдо сказал Гар. – Ты обещал, что, когда мы поговорим, ты уедешь.

Леон кивнул. И уехал.

* * *

И снова посыпались письма из Германии.

Леон продолжал бранить миропорядок. И уверял, что только Гар и он смогут спасти мир. Обещал для этого прислать много денег.

Иногда его вера гасла – и он ругал Гара за предательство; но потом прощал. И снова обижался: ты же сам пел!.. Я тебе верил, а ты!..

Порой Леону очень хотелось дать послушать Гару его же песни, чтобы тот проникся, сердцем растаял. Мол, вот, слушай, может, поймёшь что-нибудь. Приблизишься, так сказать, к образу и подобию.

* * *

Письма летели и летели.

На моей полке была уже целая стая, которая звала, жаловалась, кричала, плакала, а иногда просто просила прислать сигарет.

Марки на конвертах были немецкие, настоящие, адрес – тоже. Но иногда мне казалось, что Леон где-то рядом. Что эта Германия находится за рекой Пряжкой. Возможно, Леон загремел к Николе: стал прихожанином психиатрической больницы св. Николая Чудотворца, что на Матисовом острове. Время от времени Леона выписывают – и он снова идёт к заветному подъезду. Сидит на подоконнике или на ступеньках. А потом возвращается обратно на Пряжку, к Николе.

В его палате лежат ещё четыре человека, ещё четыре леона, тоже не сдюживших противоречий этой жизни. Тишина капельная. Капает всё время: за окном – дождь, в палате – капельницы.

– У меня, кроме тебя, никого нет, – говорит Леон.

– У меня, кроме тебя, никого нет, – повторяет второй Леон, а следом четвёртый и пятый.

Эхо носится по палатам. Ищет носителя: «тебя», «тебя», «тебя».

Потом их отпускают в мир, но мир не жалует леонов, и Никола опять забирает их к себе.

* * *

Звонки с Земли.

Он смотрит на Землю. Дороги, леса, моря… Красиво. Сам сделал.

Следит за гармонией, равновесием: тут мир, там война.

А мы звоним, звоним…

Занято. Музыка. И ангельский голос:

– Ваш номер семь миллиардов семьсот тридцать девять миллионов восемьсот семь тысяч двести сорок четыре. Пожалуйста, оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас.

И ты – последний в очереди.

Присядь на ступеньки, подожди.

У смерти были розовые вьетнамки

Март

– Почему у тебя дома на календаре всегда март?

– Потому что на этой странице Белла Ахмадулина. Там дальше Горький хмурится, Шукшин щурится… Нет, не надо. Пусть будут Белла и март. А то, что сейчас декабрь, это и так хорошо видно.

Она посмотрела в окно машины. Чёрная речка была совершенно белой.

– Чёрная речка, Новая деревня, Старая деревня… – продолжила она. – Название этих районов не для амбициозных людей: понты некуда кинуть.

Двое в машине, на «Яндекс. Карте» высвечивается надпись: «Место дуэли Пушкина».

– Нет, ну место, конечно, неудачно выбрано, – заметил он. – Дорога, дома… Из окон могли увидеть, да?

– Да, жители каждый раз выходят на балкон и пытаются их остановить. Ни разу не получилось: Дантес стреляет, Пушкин падает в снег. А потом на то же место приходят кидать понты Волошин и Гумилёв.

– Трагифарс по мотивам трагедии. Волошин, кажется, по дороге к барьеру сапог потерял или что там…

– Калошу. Долго её искал, наотрез отказывался дуэлировать в одной калоше.

Снег серебрил город. Показалась церковь Рождества Иоанна Предтечи.

– Здесь Пушкин крестил своих детей.

Проезжая мимо, она всегда почему-то произносит эту фразу. Словно Пушкин их вчера крестил. Последняя новость.

– Не представляю на Пушкине креста, – говорит он. – Нет, я всё понимаю, крестил детей, но крестик на нём представить не могу.

– Ну правильно: крест не должен быть виден, он спрятан, нательный.

– Хорошо, я могу представить голого Пушкина, но крест на нём…

– Я знаю, что ты не веришь в Бога, но, наверное, с тебя достаточно того, что ты веришь в Пушкина.

Остановились на светофоре. Через дорогу шла женщина – джинсовая куртка, рыжие волосы из-под кепки. Девушка неотрывно смотрела на неё.

– А вечной жизни тоже нет?

– Нет.

– А во сне к тебе умершие разве не приходят? Дедушки, бабушки…

– Приходят.

– И что говорят?

– Разное говорят.

– Смотри, это моя бабушка, видишь? Рыжая, в кепке. Она тоже на Чёрной речке живёт. Два года назад умерла.

– Умерла или живёт?

– Ты знаешь, однажды во сне она позвонила мне и сказала, что отдыхает в Железноводске. А я ей говорю: «Подожди, так ты живая?!» А она отвечает: «Ты что, с ума сошла?!» – и бросила трубку. Прям как живая: она с характером была. Слушай, а я тебе про «Комнату страха» рассказывала?..

* * *

Я впервые перестала бояться смерти, когда увидела, что у неё розовые вьетнамки.

Она помахала мне рукой и сказала:

– Привет, малышка. Сколько тебе лет?

– Восемь.

– О, когда вырастешь – заходи в гости.

Смерть не пускала меня в «Комнату страха», загораживая чёрную дверь. Из этой комнаты доносились крики и зловещая музыка.

Мне хотелось попасть туда, хотя все, кто входил в эту чёрную дверь, – не возвращались.

Через несколько минут бабушка Катя посадила меня в огромную «Чашку для чая». Это был один из тех аттракционов на Крестовском острове, куда пускали восьмилеток.

Кружась в «Чашке», я вдруг увидела, что люди, которые вошли в «Комнату страха», вышли с другой стороны.

Все живы. Смерти нет.

* * *

– Да, забавно. Ты когда приедешь в Москву?

Открыла нараспашку окно. А там – Салоники, Брюгге, Сент-Аньес… В Петербурге можно найти любой город.

А она находит себя на перроне, отражаясь в стекле «Сапсана».

– Ты не ответила. Когда приедешь в Москву?

Он уезжает, она остаётся. Это происходит из века в век: поезд Петербург—Москва вот уже 169 лет идёт по своему маршруту.

Дантес 183 года убивает Пушкина.

Пушкин живёт уже 221 год.

А на календаре – Белла Ахмадулина. Март.

Сёдня

Бабушка пригласила на обед Кончаловского и Высоцкую.

Сидели за длинным неудобным столом. Кончаловский молчал. Высоцкая делилась рецептом салата. Они были нашими далёкими родственниками.

Мы с бабушкой хотели, чтобы они поскорее ушли: нам надо было поговорить о главном.

Когда они наконец ушли, мы обрадовались. Я развалилась в кресле, бабушка присела рядом. И тут я подумала, что как-то нехорошо получилось. Всё-таки родственники. И не какие-нибудь, а знаменитые. Надо связь поддерживать, а мы всю жизнь так, не особо общались. Бабушка даже не знает, кто это. Я стала объяснять ей.

– Это Кончаловский – известный режиссёр. А это жена его, актриса. Салаты готовит по телевизору.

Но бабушка Катя желает поскорее закончить этот пустой разговор: она как бы осознаёт, что это дурка сна. То есть, в отличие от меня, понимает, в каких обстоятельствах мы находимся, и поэтому обнимает меня за плечи и спрашивает о главном:

– Ну а с женихами-то у тебя как?

Даже после смерти её волнует этот вопрос.

Надо ответить. Сегодня пойду на кладбище и расскажу.

* * *

Смоленское кладбище, Малышевская дорожка.

– Привет, вот и я.

Рассказываю новости. Рядом кружит пчела. Она всегда тут летает, ждёт меня.

Странно: такое большое кладбище, столько живых цветов, – а она вьётся только у Катиной могилы, причём опыляет искусственный колокольчик. Хотя рядом стоят две живые розы, которые я принесла.

Начинаю рассказывать про деда Виталия, что отпели его спустя тридцать лет после смерти… Недослушав, пчела быстро улетает. Резко и даже немножко обиженно. Узнаю́ бабушкин характер: ревнует. И вообще. Хочет только про любовь слушать.

– Ладно. Про любовь.

Пчела возвращается. Снова притворяется, что опыляет пластмассовый колокольчик. Старается себя не выдать. Актриса.

– Я влюблена…

Пчела подлетает ближе, замирает в воздухе – вся внимание.

– Я влюблена в того, про кого ты говорила: «Только не этот!».

Пчела не улетает. Хороший знак. Значит, уже «этот». Смирилась.

«Хочу на твоей свадьбе погулять», – так говорила.

«Хочу на твоей свадьбе полетать», – так говорит.

Возвращаюсь домой.

Мне почему-то всё время хочется петь. В бабушку пошла.

Голоса у меня совершенно нет (как и у неё), но песня внутри кружит. Летает, смешит, поёт, жалит. «Верила, верила, верю-ю. Верила, верила я-я… Время настанет – полюбишь, но будет уж поздно тада».

И обязательно в конце это Катино твёрдое белорусское «тада».

Когда – «тада»?

Сёдня.

Белый, неосязаемый, яремный

– На Васильевский остров я приду полетать, – обещает он.

И прилетает. Снимает крылья и оставляет их на вешалке в коридоре.

– А можно примерить?

Он помогает мне прикрепить крылья к спине.

Крылья велики. Они волочатся по полу. Ни шагу ступить, ни взлететь.

– Тяжёлые… Как ты их носишь?

– Тут сноровка нужна, – улыбается он.

У него всегда неотложные дела, каждый день спасает мир: с миром всё время что-то не так. Мир постоянно требует его внимания.

Я не знаю, кто он, поэтому называю его просто Белый.

С крыльями – точно ангел. Без крыльев – человек.

Может быть, всё это неправда, но, с другой стороны, я же своими глазами видела эти крылья. Многим людям, чтобы уверовать, – нужно что-то осязаемое.

У меня был знакомый, который не верил в Бога, но носил крест: родители крестили, он понимал, что это традиция, и крест не снимал никогда, но веры не было. Белый говорит, что так многие люди живут. А когда попадают на небо, они там самые ошалевшие бродят, удивляются, облака трогают, каждого ангела останавливают и спрашивают: «А что дальше? А куда идти?..». Суматоха как в аэропорту. Потом их вызывают на стойку регистрации… Ад, рай, возьмите билетик. А знакомый мой, неверующий, три раза крест в реке терял. И три раза обретал новый. Была у него какая-то необходимость в этой ноше. Белый говорит, что ангелы летят на крест и садятся на «ангелову полочку».

– Какую полочку?

– Вот тут.

Белый касается моей шеи и чуть надавливает на яремную ямку.

– Вот тут слышно, о чём голова думает и про что сердце стучит, очень удобно. Кстати, перестань свои ошибки считать, отпусти их, почисти память.

Но я перестаю думать о них только тогда, когда Белый накрывает меня крылом. В эту минуту мир сокращается до пределов одного крыла.

* * *

В моей жизни Белый появился неожиданно и вовремя.

В тот год смерть забирала всех наспех, без передышки. Все только и успевали повторять: «Ушла эпоха, ушла эпоха, ушла эпоха».

Умирали великие актёры, режиссёры, музыканты, писатели, художники… Словно Там был запланирован какой-то заоблачный фестиваль, где непременно должны выступить все лучшие люди планеты Земля.

А небесный зрительный зал заполнили зрители.

Моя бабушка Катя, по земной привычке, пришла на концерт заранее, на два часа раньше, заняла место.

30 августа давал концерт Иосиф Кобзон.

– А Кобзон спел «Катюшу»? – спрашиваю я.

Белый кивнул.

– Правда?

– Конечно, ты же просила. А я передал.

А 1 октября он так сказал:

– Ей сегодня Шарль Азнавур поёт.

И Белый показал контрамарки.

* * *

В детстве игра такая была – «Секретик»: роешь в земле ямку, кладёшь в неё красивый цветок, накрываешь стёклышком, запоминаешь место и никому про него не рассказываешь – всё, тайна готова.

А теперь моя тайна – Белый. И тоже в ямке – яремной.

…А однажды на одной из стен моего двора появилась надпись: «Бесконечность минус значимое равно бесконечность».

Весь двор думал над данным уравнением, никто не мог осилить этого вычитания и полученного результата.

Стёрли, закрасили, почистили память.

Но надпись опять появилась. Проступила. И на себе настаивала: «Бесконечность минус значимое равно бесконечность».

То есть: минус Катя – «минус значимое». На Земле всё время идёт вычитание. И прибавление – планета прирастает новосёлами. Бесконечность такая. А минусы принимает Небо, тоже бесконечное.

* * *

У меня в коридоре крылья висят. Оставил кто-то.

Надеваю. Смотрю в зеркало: великоваты. Зато тёплые.

По дороге на Смоленское кладбище всегда вижу одного и того же нищего, Филимоном зовут. Его все знают, у него собственное кресло. Он как памятник для голубей: они сидят на его голове, плечах, ногах, животе… Бог голубей. Любит деньги, но принимает их с достоинством.

– А крылья возьмёте?

– Так это ж мои!

Он на всё так реагирует: думает, что люди ему не подают, а возвращают.

Надел крылья и взмыл в небо вместе с голубями.

Всё это – правда, всё – было.

И падал петербургский снег, мартовский. Белый, неосязаемый, яремный.

Два человека для масштаба

Короткометражка

Город, ветер, двое на «вы».

А на часах уже два ночи. Ещё пятнадцать минут – и всё. Они просто гуляют по городу и разговаривают.

Три часа ночи. Ладно, ещё пять минут…

Ещё пятнадцать минут – и решительно всё.

Четыре часа. Ей хотелось лечь пораньше, но она дождалась титров.

Профессионалы всегда читают титры. Она не была профессионалом, но прочла.

Белая ночь перешла в белое утро. Девушка задёрнула шторы, легла, но не могла перестать думать про этот фильм.

* * *

Сначала их было трое: Довлатов, он и она.

Но Довлатов остался стоять на улице Рубинштейна, а двое двинулись дальше и остановились у Пяти углов.

Она обратила его внимание на дом с башней.

– Это башня художника Саши Мельничука. Ночью, когда горят окна, видна огромная красивая Сашина люстра. Всю мастерскую он создал сам. А потом умер. Теперь там живёт фотограф. Однако башню люди называют «башней художника». И это название хранит память о Саше. Но люди знают только про этого фотографа…

Посмотрели на башню, а потом свернули с темы народного беспамятства на улицу Ломоносова. Нашли кафе, сели за столик. Сидеть можно было только на улице – карантин закончился, но призрак коронавируса ещё бродил по планете, и рекомендовалось соблюдать дистанцию. Двое соблюдали.

Она первый раз за два месяца самоизоляции вышла «в люди», в центр города, и он с иронией смотрел на её карантинные перчатки.

– Ваши синие перчатки очень подходят к этой синей чашке.

Помолчали, потом сказали, что очень рады друг друга видеть. Порадовались и снова замолчали.

Раздался звонок.

– Алё. Нет, я сейчас не в Москве. В Питере, да, на три-четыре дня приехал…

Разговор заканчиваться не спешил. Он два раза успел приложить руку к груди – мол, извините, но тут важный разговор.

– Это продюсер звонил. По поводу окончательного монтажа. Простите.

– Нет, мне было даже интересно.

– Думаете, я бы всё это говорил, если бы вас рядом не было? Нет, конечно. Это я для вас старался. Производил впечатление.

– И вам это удалось.

Она с улыбкой смотрела на человека из титров.

…Они шли по улице, разговор заворачивал во дворики, переходил мосты, разворачивался на площадях. А если вдруг наступало молчание, то оно было каким-то необременительным.

На центральных улицах было много людей, но стоило свернуть, пройти чуть дальше, вглубь, – всё исчезало: шум, люди, машины – ничего не было. Картина «Двое в городе» в духе Эдварда Хоппера. Бессюжетная живопись, портреты домов.

И два человека – для масштаба.

На улице Декабристов они увидели одинокий маленький столик и скамейку. Они не устояли – и сели.

– Знаете, я был в Италии, жил на берегу моря, и там хозяева разводили мидии. Горы мидий. А я вегетарианец. Не выдержал: сказал себе, что это достопримечательность, которую обязательно нужно попробовать. Ну это как быть в Голландии и не есть сыр. Или в Германии не попробовать сосиски с капустой. Это всё – достопримечательности.

Их беседу прервал голос проходящего мимо мальчика:

– Папа, а что такое декабристы?

Крошка сын спросил отца, но не получил ответа.

– Папа! А что такое декабристы?!

На этот раз мальчик уже проорал свой вопрос на всю улицу Декабристов.

– Это… – отец замялся. – Ну-у… это такие цветы. Они цветут в декабре.

Шестилетний человек ответ отца принял.

Она быстро открыла интернет и прочла:

– «Декабристы. Эпифитные кактусы. Произрастают не в почве, а на другом растении. Расцветают в декабре», – и добавила: – Надо думать, расцветают алым мятежным цветом.

– Сначала улицы будут называться именами цветов, потом мальчик подрастёт, будет читать Шефнера – и улицы превратятся в «Линии грустных размышлений» и «Проспекты замечательных недоступных девушек».

Отец и сын растворились в конце улицы. Мир замер. Нежно-серый, перламутровый, мягкий. Рыжее небесное тело куталось в облаках, смотрело сон.

– Ну-ка, замрите. Я вас сфотографирую. Смотрите прямо, да, теперь в сторону, чуть на меня, стоп.

Поднялся сильный ветер – и принял горячее участие в фотосессии.

Город, ветер, двое на «вы».

…Получилось девяносто две фотографии.

Одна была общая.

Он поставил телефон на парапет, включил камеру и таймер, они быстро сели на ступеньки набережной и полминуты сидели неподвижно. Был в этом какой-то девятнадцатый век, фотоателье Карла Буллы, фото на память: не дышать, не двигаться, важность момента. Он чуть склонил голову в её сторону, как и положено кавалеру на старинной открытке.

* * *

На следующий день опять встретились у Довлатова.

Довлатов их ждал.

Периферическим зрением оба заметили, что открылись ворота в знаменитый двор Толстовского дома. Быстро, с ловкостью двенадцатилетних, побежали к воротам. Успели. Огромный арочный Толстовский двор принял двоих в свою утробу.

– А я сегодня короткометражку придумал. Представьте: два человека – мужчина и женщина. Первый кадр: он просыпается в своём доме, одёргивает шторы, смотрит в окно. Следующий кадр: она едет в поезде. А можно и без первых кадров. Просто встречаются двое и говорят друг другу: «привет – привет», обезличенно так, не обращаются друг к другу ни на «вы», ни на «ты». Мы пока не понимаем, знакомы они – или первый раз друг друга видят. Идут куда-то, и он ей рассказывает… Ну, сейчас я наугад что-нибудь придумаю: «Вот, видите балкон? С него в своё время упал граф. А теперь посмотрите сюда…». Ну то есть мы понимаем, что девушка приехала в город на экскурсию, он – экскурсовод. И вот как бы ничего не происходит, они гуляют, он рассказывает ей о городе, – но зритель при этом чувствует, как этих двух незнакомых людей друг к другу тянет, бешено. Сильное напряжение, которое нарастает. Всё на уровне энергии. И вот в конце короткометражки они просто прощаются. Пока. Пока. Всё.

– Мне нравится, – сказала девушка.

Но ей показалось, что она не первая, кому он рассказывает эту «только что придуманную» короткометражку.

Режиссёры – люди опасные и продуманные. Особенно когда у них есть собственный сценарий.

А впрочем, это неважно. Люди часто рассказывают всем одни и те же истории. И даже не потому, что желают понравиться; возможно, просто ждут какой-то другой, инаковой реакции.

– Смотрите, какая стенка красивая. Интересно, это такой дизайн – или просто штукатурка посыпалась? – сказал он и стал фотографировать.

Стена замерла, не дышала, желая ещё больше приглянуться.

Девушка тоже сфотографировала, чтобы в памяти телефона осталась эта стена. Память телефона как-то связывалась с её собственной памятью.

…Питер включил белую ночь.

Их перехватила улица Зодчего Росси.

– «Зодчего»… Зачем такая архаика? – сказал он. – И зачем вообще эта добавка? Все же и так знают, кто такой Росси.

– Звучит красиво, – ответила она. – И, может быть, ещё из коллективного чувства вины. Он построил Петербургу дворцы, а умер – в бедности на съёмной квартире. Справедливость держит дистанцию от Земли, соблюдает карантин.

Стало темнеть, загорелись люминесцентные вывески баров.

За одним из столиков сидел Пётр I. Его глаза горели, отражая экран смартфона. Сам царь был сумрачен.

Девушке очень хотелось сфотографировать эту сценку, но было понятно, что царь бы её не помиловал. Его рабочий день закончился. Он больше не хочет фотографироваться. Он хочет быть просто уставшим человеком.

Двое свернули с центральных улиц и оказались в лабиринте дворов-колодцев. Темнота, дворы не заканчивались, выхода не было. Но вдруг в одной из арок показался свет. Это ресторанная улица Рубинштейна сияла и пела. Людей было очень много. Довлатов потерялся в толпе.

…А потом Питер сократился до одного неба. Размером примерно метр на метр. Квадрат светил с потолка чёрным светом. Малевич сидел на мансардной крыше гостиницы и водил кисточкой, рисуя ночь. Двое сидели в комнате и следили за его работой, сохраняя молчание.

Посередине комнаты стояла кровать. Стояла и на себе настаивала. Она была композиционным центром.

– Помните, вы говорили, что были в Италии и ели там мидии. И что в Голландии надо обязательно попробовать сыр, а в Германии – сосиски с капустой. Потому что это достопримечательности…

Он кивнул.

Она хотела продолжить монолог, но потом поняла, что роль – неудачная. В конце должна была бы прозвучать фраза: «…а я не хочу быть достопримечательностью». Но зачем тогда она пришла в гостиницу? Вопрос.

…У него был такой фильм, где двое не спали. Точнее, они именно спали – просто засыпали вместе на одной кровати. И это было хорошо. Она про этот фильм думала.

Режиссёр умел держать паузы.

Наступило время окончательного монтажа.

Малевич пишет «Белый квадрат». Ночь не наступает.

Прощаются, сохраняя дистанцию.

– Пока.

– Пока.

Всё. Снято.

Лёгкий ветерок колышет волосы

Девушка надела новое платье – значит, это уже другая девушка.

Другая девушка и другой мужчина приехали в другой город.

Их встречал Свободный переулок. Такое название. От чего именно свободный – неизвестно. Но, проходя по такому переулку, приятно примерить его название на себя.

Свободные люди в Свободном переулке.

По чувству – это был приморский городок. В котором у тебя нет дел, обязанностей… Вообще ничего нет. И как будто тебя самого нет.

Всю жизнь так нельзя прожить, а два дня – можно.

– А куда мы идём? Ты уже был здесь?

– Да, давно.

Он был в этом городе шесть лет назад. И ел мороженое. И теперь казалось, что он приехал на поиски этого мороженого. Причем он хотел купить его в том же месте, что и тогда: в парке, рядом с набережной.

Казалось, что вот-вот – и свет белого фартука просочится сквозь листву, и даже не он узнает мороженщицу, а она его. И скажет: «Ну, здравствуй. Шесть лет тебя здесь жду, а тебя всё нет и нет».

Наконец, нашли повозку с мороженым. Но это, конечно, была не та повозка, не тот продавец и не то мороженое. В городе встретили ещё несколько лотков, но они тоже не подошли.

Делать было нечего. Свобода – как отсутствие сюжета. Ищи мороженое, читай названия улиц, рассказывай о своём детстве.

Попадая в маленький город, ты сам несколько увеличиваешься, ты такой значимый теперь, ты единственен. А с тобой рядом мужчина. Или женщина. Или эльф. Неважно. В данную минуту это просто самое близкое к тебе существо. Возьми его руку – и это будет просто продолжение твоей руки.

…Они шли куда глаза глядят.

А глаза были жадными и смотрели во все стороны.

Его манили стены из фортификационного кирпича – старые заводы и фабрики, построенные в готическом стиле.

– Мне тоже нравится готика. И шотландские сказки. Особенно концовки этих сказок: «И жили они долго и счастливо. И, если не умерли, значит, живут до сих пор». Или такая: «Гости пировали много дней, и, если ещё не закончили, значит, и сейчас пируют». Там настоящее время не заканчивается.

Прохладная шёлковая ткань ветра гладила ноги и плечи. Тени ложились на дома, как краска на влажную акварельную бумагу.

Они вдвоём могли бы совершить злодейство или хотя бы украсть ложку из кафетерия. Город как будто специально для них убрал с улиц всех свидетелей. Но нет, ничего не происходило, никакого развития сюжета и объединяющего действия.

…Городу было скучно с ними, поэтому ночь пришла раньше, чем обычно. Явилась на Тверскую площадь, где главным был фонтан. Трогательный и торжественный. Как царь игрушечный.

– Пойдём к фонтану? А то приехали – а у фонтана не были, дураки, что ли.

Девушка кивнула. Ничего против фонтана она не имела.

– Знаешь, в моём родном городе было мало памятников, но был фонтан. Я часами на него мог смотреть… И смотрел.

Встреча с фонтаном была чем-то вроде компенсации после невстречи с мороженым.

Двое смотрели на него. И фонтан был несколько смущён таким вниманием. Обычно все шли мимо, лишь мельком поглядывая на его работу.

* * *

На следующий день город стал ещё меньше. Тверь превратилась в Торжок.

А прогноз погоды сообщал следующее: «+23, ощущается как +25. Лёгкий ветерок колышет волосы».

– Не прогноз погоды, а начало романа, – усмехнулась девушка.

Ветер и правда был нежным, теплым, ненавязчивым. Как и сам город.

Храмы, холмы, земля выворачивалась, дыбилась, скатывалась, как на картинах Петрова-Водкина.

Встречая очередной храм, девушка крестилась незаметно, словно стараясь не оскорбить чувства неверующих.

Он это заметил. И улыбнулся.

Улыбка совершенно меняла его лицо: детский человек, чей мальчик?

А потом он снова возвращался в себя: взрослый, обособленный. Уединённый в себе. Фортификационный человек.

…Вдруг город, по которому они гуляли, снова изменил облик: храмы пропали, дома исчезли, дороги размыло. Остались только лес и поле.

– Ты когда-нибудь была в панике?

– В смысле?

Он показал на табличку, стоявшую среди деревьев. На ней большими буквами было написано: «ПАНИКА».

– Что это?

– Деревня. С населением в семь человек.

– Интересно, как здесь называют жителей – «паникёры»?

И тут же представила, как достала местных жителей эта шутка.

…А прямо в поле, на столбе, висел телефон. Девушка взяла трубку. И услышала голос.

– Алё, здравствуй. А это кто? А в поле больше никого нет? Странно. Гроза, что ли, начинается?.. А ты не клади трубку, ладно? Расскажи лучше о себе… Ну как «что», я вот в Пани́ке родилась, некоторые думают, что в Па́нике, но это неправильно. Была речка Пани́ка, поникшая, а теперь так деревня называется, вот. У меня есть шесть друзей. Они все предали меня, но мы всё равно живём рядом. Алё, ты не молчи, скажи что-нибудь: ты вообще кто? Как живёшь?.. Я тоже нормально. А ты из какого города?.. О, я там была, белые ночи смотрела. Открытку привезла: там мост Дворцовый и Эрмитаж – красиво, но наяву всё немножко не так было, не знаю, как сказать. Алё, да чего ты молчишь?! Как будто говорить не о чем! Ты что тут делаешь? На мост из валунов приехала посмотреть? Про мост не знаешь?! Ну, смотри: видишь дорожку вдоль поля? Вот, иди прямо, долго, и будет тебе мост. Там камни на собственной силе держатся, была дорога из Петербурга в Москву, и вот мост от неё остался. По нему ещё Екатерина ездила, представляешь? Что-то мне с тобой прощаться не хочется – говоришь мало, но слушаешь хорошо. А мы с тобой, получается, первый и последний раз говорим, случайная встреча, да, ну ладно, иди, смотри…

Девушка повесила трубку и оказалась в Петербурге. «+20» ощущалось как «+17».

А он оказался в Москве. «+20» ощущалось как «+20».

И жили они долго и счастливо.

И, если не умерли, значит, живут до сих пор.

«Дорогая Татьяна Владимировна, давайте дружить…»

«Давайте дружить…» – написала я.

«Давайте!» – ответили вы.

Понятно, что вам это было не особо нужно, просто вежливость, но я уже репетировала, как приду на презентацию вашей книги и скажу: «Здравствуйте, Татьяна Владимировна, это я. Мы с вами дружить договаривались».

Но сегодня я подарила вам две белые розы.

Я опоздала на дружбу и даже на добрую ссору.

Вы ушли. Провожаю. Точнее, вливаюсь в сонм провожающих.

В Смоленской церкви ангелы поют на клиросе.

Потом все следуют за гробом на улицу. Раздаются аплодисменты. Затерявшийся в многолюдье незнакомец спрашивает:

– Артистку хоронят?

И кто-то даёт ему подробный ответ:

– Писателя, драматурга, критика, актрису провожаем…

Прохожий почтительно затихает. Вереница людей движется в глубь старинного кладбища. Ваш старший сын несёт портрет, где вы юная, красивая, чёрно-белая советская девушка. А младший идёт со своей супругой, они несут цветы.

…В первые дни печального известия – ещё до похорон – какая-то ящерица посмела написать о вас что-то, что может написать только ящерица. Уже не помню ни её имени, ни её слов. Но храню в памяти ответ вашего супруга (которому передали слова ящерицы): «Следуя Ветхому Завету, проклинаю эту тварь до седьмого колена».

Многие присоединились к этим словам. И я тоже.

Но мои проклятия бездейственны. Нет во мне какой-то силы, внутренней грозы, молнии. А у вас всё это было. И слово, и характер – гром.

Вас все боялись. Я вам завидую. А меня никто не боится.

Ходит легенда, что была дева, которая пожелала очаровать вашего мужа. Сработало сарафанное радио. И мысль её дошла до вас. И вы не помедлили прийти к деве. Говорят, что вы только взглянули на неё. И на следующий день у девы отнялись ноги. Всё. Эта история была очень поучительна. И впоследствии, если кто-то имел намерение и смелость вступить с вами в спор, его всегда остерегали:

– Тебе ноги не нужны, что ли?

Такая вот сплетня, болтовня, допущение.

…Взгляд ваших окон выходит на Неву, а меня встречает Малая Нева. Мы с вами соседи, островитяне. Но Васильевский остров не устроил нам случайную встречу, а мог бы.

И как это неправильно, что вас повезли в эту далёкую больницу, в эти пасмурные Озерки… Закрываю глаза – и вижу длинную дорогу к больнице: от метро направо, налево, долго прямо, через дворы, по каким-то доскам, песку, через кусты – и вот это здание… Эту дорогу я, к сожалению, знаю. Там смерть как дождь: не перестаёт.

А ваша сегодняшняя жизнь, мне кажется, должна быть похожа на кадр из фильма «Дневник его жены», где вы играете Соню. Солнце, два силуэта в контражуре – вы и Бунин идёте по берегу моря, ветер. Бунин говорит, что хотел застрелиться, но Верочка снова спрятала пистолет.

Вам хорошо, а у нас облетают дни. Вот уже жёлтые листья бросаются под колёса автомобилей. И мир всё такой же, как вы о нём когда-то написали: «Мир жарко и пошло наваливается на душу, бормочет бредовое и сбивает с толку – а настоящих друзей мало. Почти нет. Их может не быть вообще, так бывает».

Вы правы. Я иду по улице и чувствую, что у меня нет друзей. Они были, но растворились, их унесло резким порывом ветра. А мне хочется рассказать историю.

…Знаете, всё началось с того, что однажды я увидела плакат, где большие буквы кричали:

«БРОДСКИЙ. ИЗГНАНИЕ».

Что-то было не так. Почему-то в пространство плаката был помещён портрет женщины. Вид у неё был очень серьёзный – сейчас печать поставит. Она явно не Бродский. Значит, она его изгнала.

Не люблю театры. Они умерли, когда свободы стало слишком много (говорят, что человек умирает, вдыхая смеси, содержащие более шестидесяти процентов кислорода; у многих театров случилось кислородное отравление).

Думаю, вы бы мне возразили, перечислив блестящие спектакли. А я бы с вами согласилась. Да, восьмичасовой спектакль «Тихий Дон» в театре «Мастерская» Григория Козлова – удивительный. И «Крейцерова соната» во МХАТе – тоже.

Ещё я очень люблю фильм Паоло Соррентино «Молодость»; там, в частности, есть такая фраза: «У нас хорошая дружба, мы рассказываем друг другу только хорошие новости». Но мне хочется рассказывать вам плохие новости. От этого дружба ведь не будет плохой?

Та женщина на плакате оказалась женой главного режиссёра и художественного руководителя театра. Точнее, вдовой. Муж ушёл, а театр остался. Свобода. Актриса превратилась в режиссёра. Поставила спектакль о Бродском. И стала Автором Ошибки.

Татьяна Владимировна, помните, Бродский пишет в письме к Брежневу: «Переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом». Так вот, появляется эта серьёзная женщина и убирает из его речи всего лишь одну частицу – «не». И получается так: «Я перестаю быть русским поэтом…».

Ладно, допустим, частица выпала нечаянно. Ну, мало ли. Но этого не заметил целый театр! Больше того: на протяжении четырёх лет актёр играет эту ошибку! Что распечатали – то и играет. Открывать первоисточник – это что-то реликтовое, архаика, мезозой.

Ошибка разлетается по афишам, статьям, презентациям. Ошибка процветает и приобретает статус преступления.

Но гром небесный не обрушивается на эту сцену. И пол не проваливается под ногами, понимаете, Татьяна Владимировна. Вселенная почему-то снисходительна к несправедливости, милосердна к преступнику. А высокий дух Бродского слишком высокомерен, чтобы спуститься и покарать.

Пусть не пожар, но что-то знаковое в этом театре должно произойти – шаровая молния, раскат смеха. Иначе как?

А иначе так: пишу письмо в театр, мол, добрый день, у вас там ошибка на сайте, и на сцене тоже ошибка, исправьте, пожалуйста.

В ответ – молчание.

Иду к новому художественному руководителю театра. Красивая женщина. Актриса. Крылатые взмахи рук. Ей скоро выходить на сцену. Ей не до меня, моё возмущение слегка комкается. Она говорит, что беспокоиться не стоит, так бывает, актёры могут ошибаться…

– Да, – говорю. – Но ошибка висит и на сайте театра.

– Не может быть!

– Вот, посмотрите.

Второй звонок, обещание, что всё исправят, всего доброго.

И вот приходит ответное письмо из театра: «Здравствуйте! У нас на сайте всё написано верно».

Надо же. Гордо солгали. Исправили ошибку – и решили сделать вид, что её и не было. Не учли одну малость – у меня остался скрин. И на тысяче других сайтов осталась эта скопированная ошибка.

Жаль, что у них нет чувства стыда. Вообще, актёр должен обладать палитрой чувств. А тут не хватает такой важной краски. Ярко-красной. Испепеляющей.

Я отправила им на память и скрин, и десяток ссылок на сайты с ошибкой (пусть исправляют). «Дальше – тишина». Они ни при чём. У них всё правильно, а я настроение порчу. Ну подумаешь, ошибка, ничего страшного, Автор Ошибки с удовольствием даёт интервью:

– Пришла такая идея: надеть на Бродского смирительную рубашку. Потому что самая главная тема этого спектакля – тема свободы. За два с половиной месяца в библиотеке я перелопатила книги по Бродскому, написала сценарий. Стало ясно, что тема современнейшая, мощная, судьба уникальная.

Татьяна Владимировна, я всё-таки прошу у вас шаровую молнию. Маленькую, крохотную, символическую. Конечно, над этим лучше рассмеяться, но у меня не получается. Нужен раскат смеха.

Я иду по улице, всматриваюсь в войлок неба. В Петербурге это, кстати, опасно – можно провалиться в открытый люк, утонуть в луже, – но беда минует.

Небо сгущает краски, вздымаются тёмные тучи, хохочет молния, Бунин говорит, что хотел застрелиться, но Верочка снова спрятала пистолет.

Дорогая Татьяна Владимировна, давайте дружить…

В раю ты найдёшь меня на качелях

Белое на белом

Белая тень от белого кувшина на белой стене.

Картина. Моранди написал. Исключил людей, а чувство оставил.

Вот за этим чувством она каждый вечер выходит из дома.

Дело в том, что она фонарщик.

Неофициальный, конечно. Самопровозглашённый.

Она стоит на пустой 4-й линии и смотрит, как зажигаются фонари. Как будто без неё они не зажгутся.

Она говорит, что это особенное состояние, когда фонари вспыхивают в сумерки, белые летние сумерки. То есть важен не банальный контраст ночи и света, а этот щемящий, двенадцатисекундный белый свет фонарей на белом небе.

Белое на белом. Тревожат нюансы.

Потом свет накаляется, становится жёлтым, это неинтересно.

Я иду ей навстречу. Она обещала показать место, где гуляет ветер. Точно знаю: если она потеряется, то её надо искать там, где буря и непокой.

Выходим к реке. Точнее, к соединению двух рек – Смоленки и Малой Невы: посреди их встречи цветёт заброшенный остров. В глубине острова прячется фабрика. На нас глядит дом – охра светлая.

Она говорит, что это домик Бабы-Яги, которая раскаялась. Деревья стараются спрятать этот домик, но он всё равно выглядывает: тихость и смирение.

А ветер ждёт нас по адресу набережная Макарова, дом 11. Он бросается нас обнимать. Мы смеёмся и, как чайки, отрываемся от земли.

– Я жива только потому, что ты меня смешишь. Ты и ветер, – говорит она.

Кружим над Васильевским островом. Потом ветер относит нас в родной двор. Она садится на качели и спрашивает:

– А знаешь, где ветер есть всегда?

– Где?

– На качелях.

Раскачивается, её волосы бушуют на ветру.

– В раю ты найдёшь меня на качелях, – говорит она. – Но как я тебя здесь оставлю? Кто даст тебе правильный совет? За всю жизнь никто никогда не смог дать мне правильный совет. Нет, советов было тысячи, но ни одного правильного.

– Просто у тебя не было тебя.

– Точно. …Ты совершишь сто пятьдесят своих ошибок, но не совершишь двести моих.

– А ты куда собралась?! Оставайся! Поржём.

Ты смеёшься.

Сон

– Значит, по вершине горы шла женщина. По самой вершине. Но главное…

– Остановись.

– Подожди, я главное хочу рассказать.

– Хорошо, но давай как-то короче.

– Женщина шла по самой вершине горы. Но главное: на ней была красивая одежда.

– Понятно, ты уехала, чтобы по телефону мне свои сны рассказывать.

– …На ней была красивая одежда. И я вот смотрю на неё и думаю: такая тебе бы пошла – штаны драп-дерюга, как твои из Парижа, пиджак шикарный, лёгкий такой, развевается, потому что ветер сильный – как ты любишь, и очки у неё очень хорошие, коричневые, хамелеоны, как у Шахназарова. И вот я бегу за ней – спросить, где она всё это купила, чтобы тебе потом тоже купить. Бегу по этой горе, карабкаюсь, репетирую, что сказать… ты же знаешь, как я не люблю говорить с незнакомцами. В общем, я её догоняю. И уже говорю: «Простите, где вы купили…», а она оборачивается – и я вижу, что это ты! И такое облегчение!.. Такое счастье, что у тебя всё это уже есть, что это ты!

– Кто? Извини, я прослушала.

– Ты!

– Я? Слушай, а ты, оказывается, меня любишь.

– И там ты сказала то же самое! Я тебе рассказала, что бежала за женщиной, чтобы спросить, где она купила эти красивые вещи, чтобы купить тебе точно такие же, а ты говоришь: «Ты слишком сильно любишь свою маму, так нельзя».

– И я была права, кстати. Но какой чудесный сон, а что, ты говоришь, на мне было надето?

– Штаны, как из Парижа, которые ты уже сносила.

– А ещё?

– Ты что, действительно всё прослушала?

– Ну ты же знаешь, я не люблю твои сны, они всегда такие длинные. Но этот сон мне понравился.

– И пиджак шикарный, и ветер, как ты любишь. И очки коричневые, роскошные! Как у Шахназарова.

– Вчера, кстати, снова его фильм показывали.

– Какой?

– «Исчезнувшая империя». И я опять не поняла, зачем он вырезал эту последнюю сцену. Может, ты у него спросишь? Напиши ему.

– Шахназарову?

– Ну да.

Письмо Карену Шахназарову

Здравствуйте, Карен Георгиевич.

У меня нет вашего адреса, но, мне кажется, моё письмо найдёт адресата.

В первых строках своего письма я хочу сказать вам, что очень люблю ваши фильмы. Особенно «День полнолуния». Мне кажется, я живу в нём.

Но сейчас о другом: зачем вы вырезали последнюю сцену своего фильма? Странная история: режиссёр, спустя пять лет после премьеры, выкидывает последнюю сцену – не просто «последнюю», а главную, смысловую…

Выкинули. И подали как другой фильм, с другим названием. Два фильма получилось. Но неизвестно ведь – кто на какой фильм попадёт. Человечество беззащитно перед банановой коркой случая. И я как-то нарвалась: смотрю, а это не тот фильм!..

Тот назывался «Исчезнувшая империя», а порезанный – «Любовь в СССР». Эффектно, конечно, но любви нет. Она тоже исчезла вместе с империей. Хотя казалось бы: всего четырёх минут и пяти секунд не хватает, что тут такого? А вот.

Я много фильмов в этой жизни видела, много забыла. А эти четыре минуты – помню. Могу по памяти пересказать. В кадре всего один актёр и всё. Один человек. А главный герой – за кадром.

И волнует нас именно человек за кадром. И его голос: спокойный, ровный.

В общем, встретились два бывших друга. Случайно, в аэропорту. Главный герой не сразу узнаёт своего товарища юности.

– Неужели я так изменился? Или, я подумал, ты не хочешь узнавать меня?

Дружба их жила в СССР, там же она и почила. Что между ними произошло – нам известно: главный герой любил девушку, но женился на ней его друг. Предательство, после которого жизнь не кончается, но меняет маршрут.

А маршрут главного героя пролегал через время и пространство к древнему городу Хорезм – городу Ветров – исчезнувшей империи. И пока он шёл, исчезла ещё одна империя, исчезли друзья, близкие, родные. И ничего уже не исправить. Судьбы сложились.

И вот спустя десятилетия двое ведут как бы будничный разговор: как ты? а ты?..

– Сейчас живу в Финляндии… Дочка учится, я второй раз женился. С Людмилой-то мы всего год прожили. Ну а ты как?.. Ты не держишь на меня зла?

– Да нет, не держу.

Карен Георгиевич, прошло уже несколько лет, а меня до сих пор волнует эта встреча. И её пропажа… Вы обрекли посмотревших «Исчезнувшую империю» пересказывать её всем, кто посмотрел только «Любовь в СССР». Видите, на всякий случай, я её и вам пересказала.

В одном из интервью вы говорите, что новая «версия делалась прежде всего как вариант для телевидения», что «продали её на хороший канал».

И убили свой прекрасный фильм.

Карен Георгиевич! Простите!.. Я пишу вам из сна. Слава богу, письма отсюда редко находят своего адресата.

Но, если вдруг моё письмо всё-таки придёт к вам… в таком случае… я хотела бы его переписать. Но боюсь не успеть: сон вот-вот закончится. У меня, знаете, хрупкий сон. Всё очень хрупко. Наяву форточка какая-нибудь хлопнет – и всё рассыплется…

Мы когда-нибудь перестанем об этом говорить, но не сегодня

Француженка, которая живёт на Петроградском острове и покупает на Сытном рынке букеты из листьев капусты

– Но это уже не название, а целая глава, можно уже больше ничего не писать.

– Да, но это мои букеты! А она их покупает!..

Я никогда раньше не видела таких букетов: какие-то лиловые листья декоративной капусты, чертополох, сухоцвет и снова капустные листья – бордовые, синие, фиолетовые! Красота сумасшедшая. Не знаю, почему я не купила их сразу, а пошла покупать батоны. А когда вернулась, корзина уже была пуста.

– А где цветы? Здесь были цветы!..

– Их купила одна дама, – сказала довольно продавщица.

– Что, все?!

– Все! – И уважительно добавила: – Она француженка. Каждый раз покупает у меня все букеты. Говорит, во Франции таких нет.

Ага, конечно, только на вашем садовом участке «Красные зори».

…Через неделю всё повторилось снова.

– А эти букеты с капустными листьями…

– Только что купила одна француженка, она говорит, что…

– Вы это уже рассказывали.

* * *

Вообще-то мы ездим на этот рынок исключительно из-за «стиляг».

– На планете Земля есть единственное место, где продают настоящий «Городской батон» – это Сытный рынок, – каждый раз говоришь ты.

В народе этот батон называют «стиляга»: потому что на вид он действительно стильный блондин из советского времени.

– Дайте пять «стиляг», пожалуйста.

На неделю нам хватает ровно пять. При том условии, что один батон обязательно сгорит в духовке, когда ты захочешь его подогреть, вынув из холодильника.

«Пекарь позорный, – всегда ворчу я. – Печь – это не твоё, забудь».

Я домовита – и меня расстраивают такие потери.

* * *

И вот суббота, а значит, мы едем на Сытный.

– Сегодня расхватали всех «стиляг», но я для вас оставила пять.

– Спасибо! И как это вы всех помните?!. Нас же тьмы!..

– Не всех. А вас. Вы – индивидуальность.

Никогда не знаешь, где тебя настигнет признание.

– Слушай, индивидуальность, – ты распихиваешь стиляг по сумкам. – А ты в курсе, что тут когда-то было лобное место? И здесь казнили того, кто, можно сказать, построил Петербург.

– Вот блин. А как зовут этого святого человека?

– Еропкин.

– Еропкин? И всё?

– Еропкин Пётр Михайлович. Это он задумал нам три луча вместе с Невским проспектом. А ещё храм тут стоял. Города всегда так строились: рынок, балаган, храм, лобное место. Всё, что нужно для жизни.

– Ужас. А мы теперь ходим и «стиляг» покупаем. Ну как это называется?!

– Это жизнь называется. Давай быстрее, а то опять опоздаем.

Мы со всех ног несёмся в павильон.

– А этот чудесный букет, с лиловыми листьями, есть?

– Ой, вы опять опоздали.

– Как это?.. Мы же специально приехали раньше!..

– Только что купила одна дама…

– Да, да, француженка… Таких букетов во Франции нет… Мы это уже слышали. Наваждение какое-то.

– Вон она, к выходу идёт, видите?

Успеваем заметить тонкий дымчатый силуэт, обнимающий пять капустных букетов (или, наоборот, пять букетов, обнимающих силуэт)…

– Кто она такая? И вообще, что она тут делает, в Питере, на Сытном рынке?!

– Наши капустные букеты покупает. Слушай, а может, это Николь?.. Тоже француженка…

– Да нет… не может быть.

– Я знаю, что нет. Но можно представить, что да.

На Петроградском острове нет времён года

Мы проходим мимо дома Траугота. Знаменитый ореол пушистых белых волос, круглые очки, длинный разноцветный шарф, красный вязаный жилет, штаны в шотландскую клетку… Всю жизнь этот человек прожил в сказках. И сам стал сказкой.

Этому сказочному художнику принадлежат огромные арочные окна на самом верхнем этаже мастерской. Это единственные живые окна, без стеклопакетов.

Смотрим на эти окна с почтением, разглядывая причудливые вазы с цветами.

– Ты видишь? По-моему, там наши букеты из капустных листьев!..

– Галлюцинации. Хотя…

– А ты заметила, что на Петроградском острове всегда непонятно – какое время года. Потому что здесь нет деревьев, один камень. Напиши об этом рассказ.

– Когда выпадет снег, всё будет понятно.

– Да, но остальные времена года здесь отсутствуют, так и напиши.

– Я не могу писать твои рассказы.

– Почему? Ты знаешь, однажды мне позвонила Наташа и сказала: «Я написала твой рассказ». А я говорю: «Как это?». Она отвечает: «А вот так. Написала я, но он твой, с твоей интонацией». И я так обрадовалась, что теперь на один рассказ меньше писать.

– Ты это к чему?

– Да к тому: если Наташа написала мой рассказ, почему ты не можешь?

– Пиши сама.

– Но ты же знаешь, что мне сейчас некогда.

– А для чего тогда ты вообще пишешь?

– Для счастья. А вот сейчас я не пишу – и живу без счастья.

– Знаешь, я тоже иногда чувствую в себе склонность к тому, чтобы пожить без счастья.

На самом деле ты всё время пишешь. Ты высекаешь слова, роняешь их на улице, оставляешь в пельменной, теряешь на ветру. Мне приходится бегать и собирать их. Мне это надоело – и я говорю:

– Я делаю тебе предложение: ты пиши мои рассказы, а я твои.

– Тогда я напишу рассказ о Николь. Я всё время думаю о ней. И в рассказе я буду думать о ней в том кафе, что рядом со Старо-Калинкиным мостом. Это такое маленькое грузинское кафе, в котором никогда никого нет.

– Кафе только для тебя, что ли?

– Похоже на то. Смотришь в окно – а там тоже никого. Только Фонтанка и иногда проезжает 3-й трамвай. И тоже пустой.

– Ну так не бывает. А где люди?

– Это конечная остановка. Люди уже вышли. Люди дома, пьют чай. Трамвай пустой, понимаешь. И вот там я буду сидеть и думать о Николь. Кстати, хорошая идея: давай ты тоже напишешь о Николь рассказ, но со своей интонацией.

– И это будет интонация пострадавшего.

– Запиши!

– Пишу. Только, знаешь, у тебя как-то слишком красиво всё получается: в кафе она сидит, на Фонтанку глядит… А в пельменной ты сидеть не хочешь?

– Ты просто мне завидуешь, что я в кафе сижу. Хорошо, напиши – «в пельменной».

Старо-Калинкин мост

В кафе у Старо-Калинкина моста действительно никого нет. Только мы, пустой трамвай в окне и первый ноябрьский снег.

– Ну вот, всё, как ты хотела. Думай теперь.

– Думаю. Я думаю, что Николь была очень одинока в этом городе. Как этот трамвай на кольце.

А я думаю, что Николь была везде одинока.

…Она родилась в маленьком франкоязычном бельгийском городке Льеж. Там есть знаменитая улица-лестница, уходящая прямо в небо.

Я не знаю, на какой ступеньке она встретила Половцева, но в Петербург они приехали вместе.

А до него она любила Онегина. И Печорина. И весь «петербургский период» русской литературы. То есть – всё сошлось.

– Николь увидела его и, наверное, решила, что он Печорин.

– А почему она так решила?

– Печорин из Петербурга. Потом – Половцев был красив, умён, и, как ей привиделось, великодушен…

– А что, Печорин был великодушен?!

Не знаю, когда и почему она влюбилась во всё русское, эта учительница, преподающая русский язык в льежской школе. Я вообще ничего не знаю о ней. Кроме того, что она приехала в Петербург, зачарованная этим городом с детства.

…Да, такая вот картинка на фоне Невы: он – высокий, статный, пленительно мрачный, как его Петербург, а рядом – девочка из бельгийской деревни, юная, влюблённая, говорящая по-русски с трогательным акцентом.

Какая красивая история могла бы получиться…

– А получилась – жизнь. Это особый такой, очень специфический жанр.

Мы замолкаем. Мы думаем о Николь порознь. Каждая – со своей интонацией.

– Нет, мне мешает эта дурацкая музыка. Нельзя ли попросить, чтобы они её выключили?

Ты подзываешь официантку и просишь сделать музыку тише.

Официантка кивает, но музыка по-прежнему мешает нам думать о Николь.

– А можно ещё тише?

Официантка снова вежливо кивает, но ничего не меняется в музыкальном оформлении зала: радиоволны плещут.

Нам несут горячие хачапури и два бокала красного вина. Но в голодном раздражении мы ещё успеваем спросить:

– Простите, почему вы не можете сделать музыку тише?

– Поварам не слышно. Они погромче просят.

Мысль о простодушных поварах, любящих слушать музыку в рабочее время, развеселила. И нагнала аппетит. Мы съели хачапури и выпили вино, после чего у нас где-то в районе сердца разместилась маленькая танцплощадка с весёлым поваром, который двигался из стороны в сторону, задорно дёргая плечиками. Лёгкость в белом фартуке. Музыка уже не мешала – она задавала ритм нашему повару.

И Николь незаметно покинула нас.

Она шла, одинокая, по пустым улицам и садилась в пустой 3-й трамвай.

Ловчий лист

– Николь для него была как Дора Маар для Пикассо. Помнишь, сто пятьдесят портретов «Плачущей женщины»?

Когда Николь плакала, в душе его воцарялся покой. Она заметила это – и потом всё время плакала. Он внимал её слезам и расправлялся, как ловчий лист во время дождя. Это хищное растение раскрывает свои листья, образуя как бы колодец, в который скатываются капли дождя и слёзы зелёных кузнечиков; напитавшись влагой, оно расцветает.

Половцев всё время говорил. Николь слушала, жадно вбирая в себя новые русские слова. Она привыкла его слушать – и говорить потом его словами. Жить его чувствами, думать его мыслями…

Но однажды наступил момент, когда она уже знала много слов – и стала говорить их. И они располагались у неё в свободном порядке, потому что в русском языке синтаксис свободный. И получался совсем другой смысл… И перед ним вдруг предстала другая Николь – точнее, она просто предстала. И тоже свободная.

Свободная Николь ушла от него. А потом вернулась. И снова ушла. И однажды он не открыл ей дверь.

И священник в храме сказал ей: «Не стучись в закрытую чёрную дверь: она может открыться».

Но Николь не послушала. И чёрная дверь открылась.

– Понимаешь, Половцев ненавидел всё, что любила она: её любимые фильмы, её любимые книги, её друзей, знакомых… Он ненавидел абсолютно всё, что мешало единовластвовать, всё, что находилось за его чёрной дверью.

– Я не думаю, что Николь была такой уж кроткой; она просто отодвигала очевидность, потому что…

– Потому что жизнь с верхней ступеньки лестницы городка Льеж представлялась ей иначе.

И наступил день, когда Николь захотела уйти обратно в свою жизнь, – но дверь была заперта. Николь попросила выпустить её, но он сказал, что там, за дверью, ничего нет.

– Посмотри сама, – сказал он. – Там ничего нет.

И Николь быстро юркнула в приоткрытую дверь.

– Это ты про себя или про Николь?

– Про Николь.

Точнее, Николь – это моё состояние души.

Флейта и дерево

– Вчера было солнце, а сегодня дали снег.

Я нарезаю «стилягу», кладу на хлеб тонкие полоски твёрдого сыра и отправляю в духовку.

– Я люблю завтраки.

– А ещё обеды и ужины.

Мы завтракаем и смотрим в окно. И я знаю, что сейчас ты обязательно скажешь про дерево.

– Я убила дерево. Моё любимое дерево.

– Оно бы рухнуло на кого-нибудь. Ты спасла человечество.

– А нафиг я его спасла? Это дурацкое человечество!.. Да и потом: вдруг бы оно не рухнуло? Я ведь каждый день просыпалась и смотрела на него… Это были лучшие минуты моего утра. Я тебе говорила, что больше всего на свете люблю утро?

– Говорила.

– Сейчас ещё раз скажу. Я люблю утро, знаешь, почему?

– Знаю.

– Потому что кажется, что вся жизнь впереди. Но это, конечно, ошибка.

На нашей сетчатке глаза ещё остался образ того убитого дерева. Оно склонилось над улицей, повисло над проводами, соединилось с соседним деревом, образуя арку. Благодаря нашему дереву нам почти не видно соседний дом. И вместо него можно представить что-нибудь другое. Например, что там не дом вовсе, а лестница. Высокая, длинная, ведущая в небо. По ней ангелы спускаются на работу, а праздные зеваки лазают наверх, чтобы окинуть взглядом будущую жизнь на облаке и сделать селфи.

На улице показался первый человек. Женщина. Никуда не спешит. Идёт посередине улицы.

– По-моему, это я иду.

– Или Николь.

– Хорошо, пусть будет Николь.

– Мы когда-нибудь перестанем об этом говорить, но не сегодня.

– Хорошая фраза для названия, запиши.

И тут, как одобрение свыше, зазвучала знакомая мелодия, которая не могла уже звучать…

– Что это? Ты слышишь?!

– Слышу…

– Это наш чайник-флейта?

– Это призрак чайника-флейты.

Чайник-флейта покинул нас совсем недавно.

– Ага, «покинул». Это как – «несчастной жертвой Ленский пал».

– Ну а как сказать?

– Так и сказать: ты убила чайник, я дерево, а Онегин – Ленского.

Ладно. Значит, это был обычный чайник. У него не было свистка, но при этом каким-то волшебным образом он напевал удивительно красивую мелодию, за что мы и прозвали его флейтой.

Но у нашего чайника был один недостаток – пластмассовая ручка; она плавилась от огня конфорки. И в один ужасный день мы купили новый, с железной ручкой. Кипит и молчит.

– Я скучаю по чайнику-флейте. Ну, горел немного, и что. Ему бы просто ручку другую…

– Ты знаешь, я думаю, что, если отнять у индивида одно лишь качество, мешающее нам любить его, то этот индивид может вообще исчезнуть. Потому что природа не повторяется, и такой набор у неё уже есть, и другой такой же уже не нужен.

– Ты это о чайнике?

– Обо всех.

– Тогда, если я буду убирать за собой, я тоже исчезну.

Ты смеёшься.

– Ладно, не исчезай. Но хотя бы подними с пола эти бумаги. Что это валяется?

– Не валяется, а лежит на полу. Я решила разобрать стол. Это, кстати, те письма, которые мы купили на Удельной. Тут вот моряк своей Валюше пишет, что хочет вернуться в Ленинград к Новому 1960 году. Адрес отправителя: Море.

Адрес отправителя: Зима

«…Я так соскучился по тебе, дорогая моя Валя, и хочу, как можно быстрее, попасть в твои объятия и крепко-крепко тебя поцеловать и прижать к себе. Хорошо бы прийти к Новому году, но об этом пока можно только мечтать…»

И в конце:

«Чувствую себя удовлетворительно, было бы хорошо, но нет тебя рядом, так что только удовлетворительно… Большой привет всем знакомым и пожелания от меня в счёт Нового года, всех благ. Потрепи Кузю за ухо, чтобы не баловался. Крепко целую тебя, до встречи».

– А зачем мы купили это чужое письмо? Даже неловко…

– А оно в коробке валялось под снегом и без призору… Мне как-то спокойнее, что оно теперь в доме. А ещё адрес отправителя приятно читать: «Море». Это как адрес отправителя: «Зима».

Зима – это наш сегодняшний адрес. По зиме к нам являются призраки и мучают нас.

– Говорят, всё, что тревожит, надо записать на бумажке и сжечь. И это исчезнет из памяти.

– А что тогда останется? Выжженное поле? Это письмо – тоже сжечь?

– Нет… положи пока на стол… под стекло.

Я кладу письмо на старинный ломберный столик, накрываю стеклом. Под ним хранятся мои детские рисунки, открытки, фотографии… На одной из них я вот-вот взлечу в небо.

– А помнишь, как ты меня посадила на качали, они назывались, кажется, «Фламенко», и тебе сказали, что это совершенно безопасно, а меня унесло в небеса. И ты бросилась следом за мной, пытаясь руками остановить эту мельницу. Мы были обе на грани гибели.

– У тебя какая-то дурацкая мать. А сколько тебе тогда было лет?

– Не помню.

– Когда мне хочется восстановить в памяти какое-то событие, я всё время пытаюсь вспомнить – сколько тебе было лет. Вот если тебе было пять, значит, у меня была короткая стрижка, шифоновое платье синего цвета и шифоновое состояние души. А если тебе было семь – то у меня была совсем другая причёска… Я вижу себя – только рядом с тобой.

– Нет, у тебя тогда были индийские штаны с попугаями, мои любимые. И потом я увидела их на бомжихе, причём торчала из помойки только её большая попа с попугаем. Ты выбросила эти штаны без моего разрешения!.. Это было горе.

– Пусть это будет самое большое горе в твоей жизни. Но ты остановилась на том, что Николь юркнула в приоткрытую дверь… А что случилось дальше?

– А дальше – её унесло на ту улицу-лестницу. Она вернулась в Льеж. Преподаёт в школе русский язык. Сыну Половцева уже восемь лет. По-русски не говорит.

– Похоже на конец фильма. Пошли титры.

…Ну а мы пойдём на Старо-Калинкин мост, где соберутся все наши дорогие призраки: Николь, чайник-флейта, убитое дерево, «дорогая Валя» и утраченные штаны с попугаями.

И мы об этом говорим.

– Мы когда-нибудь перестанем об этом говорить…

– Но не сегодня.

P.S

Оказалось, что это не Николь покупала наши необыкновенные, фиолетово-бордовые капустные листья на Сытном рынке. Это была другая француженка.

Её зовут Элизабет. Художник-реставратор – прекрасная Элизабет де Треал де Кинси-Траугот. Супруга и муза того самого волшебного художника, чья мастерская смотрит на мир огромными арочными окнами. И те причудливые вазы с цветами на окнах художника – это и правда были наши декоративные капустные листья!

И вот мы смотрим на Питер уже изнутри мастерской, мы теперь тоже персонажи этих окон – вместе с вазами, вместе с капустными листьями.

И мы говорим:

– Это же наши капустные листья!

Элизабет смотрит на нас.

– Эти цветы?!.

– Да! Только это не цветы, это наши капустные листья!

– Вам нужны капустные листья?..

Элизабет по-прежнему не соотносит слово «капуста» с прекрасными букетами, которые стоят на её окнах. И это понятно, ведь в вазах цветёт что-то сложное, изысканное, французское. Но во Франции таких нет!

Это наша капуста – садовый участок «Красные зори»!

На фоне красного брандмауэра

Ты хотела, чтобы тебе это показалось. Было желание скорее пройти мимо: ну, показалось и показалось. Мало ли, что за шум.

Но что-то из глубины этого позднего вечера обращалось к тебе. Именно к тебе, потому что никого другого рядом не было.

Что-то живое настойчиво било по крыше гаража: мол, иди сюда, помоги, тут такое дело…

Ты вернулась, подошла ближе. И увидела, что по гаражу бьёт чьё-то огромное крыло. То ли орёл, то ли грифон.

Оказалось, чайка.

Крылом машет, взлететь не может.

И вот вы смотрите друг на друга: мол, что делать?

Потом к вам подошли ещё какие-то люди. Каждый подарил чайке свой взгляд. Постояли немного и разошлись по домам.

Но ты снова вернулась. Не знаю, зачем. И ты тоже не знаешь. Наверное, ты просто хотела убедиться, что чайки нет, улетела.

Вместо этого ты увидела двух женщин, зачем-то залезающих на гараж. Они смеялись. Чайка уже не била крылом, а испуганно вжималась в крышу. Увидев тебя, женщины исчезли. В петербургские трущобы.

Ты пришла и рассказала мне всю эту историю: мол, что делать?

Мы решили забыть про чайку.

В мире много чаек, они умирают, их едят кошки, это естественный процесс, пищевая цепочка. Мы же не можем помочь всем чайкам.

* * *

Утро. Что я делаю на крыше гаража?

А ты что тут делаешь, чайка? Не бойся. Боится.

Вот тебе вода в стаканчике, открой клюв, пей. Пьёт.

Рядом лежит сыр-нарезка, открытая, но нетронутая. Какая-то добрая душа оставила. Но чайка такое не ест.

Записываю видео о судьбе чайки. Все сочувствуют.

«Ах, я бы помог, но я на даче». Все на даче. Не друзья, а дачники.

А один сочувствует чайке из Парижа. И мне заодно.

Да, чайка, мы одни с тобой. На крыше гаража. На фоне красного брандмауэра.

Александр Траугот сказал, что Петербург красивее Парижа. Тебе от этого легче, чайка? А мне легче. Только Траугот это не мне сказал, а ей. Той, которая стоит на асфальте, смотрит на нас. Это её ты позвала крылом. Это она рассказала мне о тебе. Теперь мы все – подруги.

Нет, с собой мы тебя не возьмём. Это невозможно.

Мы просто всё время будем о тебе думать.

Слезаю с гаража, раню локоть, ухожу в свою жизнь.

Локоть болит. Это чайка болит.

– У неё, наверное, крыло сломано… – говоришь ты.

– Нет, в интернете сказали, что это слёток – птенец чайки; он просто ещё летать не умеет.

– А почему она тогда такая огромная?! Как кошка с крыльями.

– Пишут, что птенец может выглядеть как взрослый, но на самом деле он тупой. Прям как я.

Снова выхожу на улицу. Неважно, куда; главное – увидеть чайку. Иду как бы мимо, даже спешу, но голову при этом поворачиваю, чтобы увидеть птицу.

А птицы нет.

Первая мысль: умерла.

Вторая: улетела.

Правильный ответ – упала. Птенец лежит в мусоре, в битых стёклах.

Пишу в группу защиты птиц. Интернет кипит советами:

«Оставьте чайку в покое!»

«Её коты съедят, возьмите к себе!»

«Отвезите к ветеринару, сделайте рентген!»

«Отдайте в приют!»

«В приют не берут массовые породы, её скормят хищникам!»

«Не трогайте его! Родители сами о нём позаботятся!»

«Нужно отнести его в место массового гнездования!»

Море советов, а вопрос всё тот же: что делать? И – как ответ на вопрос – в этой истории появляется Любовь.

Любовь Дмитриевна.

Она идёт кормить кошек. Все бездомные кошки Васильевского острова знают Любовь Дмитриевну. И уважают.

А я всегда здоровалась с ней, но имени не знала; ну, просто соседка. Но я знала имя её пса: гуляя по улице, она часто к нему обращалась: «Чарли, ну куда ты пошёл?!. Чарли, имей совесть! Чарли, ты не прав!..»

Чарли – маленький, лохматый, интеллигентный пёс, который вечно куда-то торопится.

– Простите, а вы не знаете, что делать с ребёнком чайки? Он там в стёклах лежит…

Я ещё не успела договорить, а Любовь Дмитриевна уже дала ответ:

– Я его себе возьму. Где он?

– Пойдёмте, но некоторые говорят, что лучше оставить его на месте…

– Его кошки съедят.

Любовь Дмитриевна отправила меня за коробкой и пошла кормить голодных кошек. Поставив коробку на землю, я надела перчатки и попробовала взять в руки чайку, но та не давалась. Сегодня ей уже не хотелось спасения: крыльями она никого не звала, а, наоборот, отгоняла, никому не верила.

Пришла Любовь Дмитриевна. Она присела на корточки и начала с чайкой говорить, приглашая сесть в коробку.

– Да, у тебя красивые крылья, но сейчас их надо сложить. Красивые, я вижу, спасибо, что показываешь, но нам пора идти, ты слышишь меня?

Любовь Дмитриевна подробно объясняла ей наш дальнейший маршрут, а чайка вникала. И – согласилась: мол, делайте, что хотите.

Из коробки на нас поглядывал недоверчивый чёрный глаз, а Любовь Дмитриевна вела экскурсию по городу: «Вот дорога, вот Нева, вот наш двор, видишь?..»

Любовь Дмитриевна сказала, что не первый раз выращивает птиц на своём балконе. И ворона была, и голубь, и чайка.

– И что было с чайкой?

– Да на крыше моей гнездовалась семья. Новорождённый птенец и, не знаю, мне показалось, что это был отец-одиночка, очень уж неловкий. И в какой-то момент птенец свалился на мой балкон. Отец прилетал, кормил. А однажды постучал в окно, посмотрел на меня и улетел. И больше не вернулся. Может, его на вентилятор намотало.

– Какой вентилятор?

– Не знаю, фабричный. Может, под машину попал… В общем, выкормила я этого малыша – и в какой-то момент он просто улетел. И с этим так будет.

Как хорошо.

Любовь Дмитриевна – мать чайки.

Делюсь радостью в группе защиты птиц: пристроила чайку, опыт по выращиванию птиц у человека есть, всё, не переживайте.

«Какой опыт?! Не одну чайку на балконе укокошила?!»

«На вашей совести будущая мучительная смерть птицы!»

«Хорошо, что забрали! Отнесите чайку к ветеринару!»

«Ветеринары – шарлатаны, не слушайте никого!»

«Вы убили птенца изъятием его у родителей!»

«Таких загубленных доброхотами птенцов – сотни каждый сезон».

«Я постоянно забираю чаек себе, потом выпускаю. Кормите его сырой рыбой. Мойва, корюшка… Главное, чтобы мелкая и целиковая».

«Верните птенца на место, не лишайте его возможности нормально вырасти!»

Почти все защитники птиц меня заклевали.

– А во всём ты виновата. Зачем ты пошла на неё смотреть?

– Ну там же кошки, люди, стёкла… И никто к ней не прилетал.

– А может, прилетал.

– Значит, надо отнести её обратно?

– Не надо.

– А если его родители всё-таки прилетят?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Так. Всё. Любовь Дмитриевна разберётся.

– А кто научит чайку летать?

– Любовь Дмитриевна.

И вдруг отчётливо представилось, как Любовь Дмитриевна и чайка летят по небу. Между ними беседа:

– Вот видишь, летим, а ты как думала, всё же просто, взмах-взмах и всё. Ну, прощай, милая, лети. Нет, я с тобой не могу, меня Чарли ждёт. Прощай, моя хорошая.

Чайка улетает в открытое небо. Конец.

Листаю интернет-ленту в поисках похожих историй. Историй много. Каждый день кто-то пытается кого-то спасти: делают отчёты о жизни бобра, ищут родителей цапли-лысухи, усыновляют ворона и проклинают друг друга за неправильные советы.

Мы покупаем чайке корюшку, мойву, иваси, путассу, минтай… Чайка ничем не брезгует. Любовь Дмитриевна пишет в «вотсапе», что в фаворе минтай и путассу. Что утром аппетит хороший, а вечером ест так, как будто одолжение делает.

А пёс Чарли успел привыкнуть к тому, что у него большая семья: кошка Фира, кошка Клавдия, человек Любовь Дмитриевна и чайка Орландо.

Пол чайки был неизвестен, и это гендерно нейтральное имя из повести Вирджинии Вулф очень подошло для птицы.

Однажды Орландо взлетел на жёрдочку своего балкона, обернулся на Любовь Дмитриевну – дескать, опа, смотри, чё могу! И спикировал вниз.

Любовь Дмитриевна бежала за ним во двор, ловила, несла обратно: не окреп, не готов.

Прошло лето. Чайка уже вольно летала по комнатам, квартира Любови Дмитриевны превратилась в гнездо. Но сама Любовь Дмитриевна оставалась человеком – и жить в гнезде не хотела.

Пора было вывести чайку в люди. То есть в птицы.

Любовь Дмитриевна выбрала для Орландо Котлинский заповедник под Кронштадтом. Зачем ссылать коренного василеостровца в такую даль – непонятно.

И вот Любовь Дмитриевна уже отправляет видео, как Орландо делает свои первые шаги на воле. Воля огромна. Страшна.

Вода, небо, чайка, – а где другие чайки? Где её будущие подруги? Пустота.

Может, просто не попали в кадр? Там за кадром, наверное, целая стая.

Орландо делает несколько неуверенных шагов, оборачивается назад, как бы спрашивая: «Можно идти дальше?». Пошёл, взлетел, подразнил небо – и опустился на воду, поплыл…

Ну а что дальше – понятно.

В каждой мёртвой и живой чайке мы видим Орландо.

Орландо, отвали, отстань, отпусти.

Помимо мифической недоказанной вины перед тобой, у нас есть ещё сто других вин. И все они цепью тянутся за нами. Структурируются. На две группы: надо было, не надо было.

Видео, где Орландо плывёт, удалилось: приложение «вотсап» автоматически чистит свою память и удаляет лишнее. Теперь в переписке с Любовью Дмитриевной на месте видео – голубой квадратик с расплывчатым белым силуэтом…

Я тут был, я тут буду ещё долго

1

Я написала стихи, ещё не родившись, и тем спасла себе жизнь.

– Ваш ребёнок умрёт. Да он уже умер. И вы умрёте, – сказал врач, дав моей маме направление на прерывание беременности.

В ту же ночь я написала стихи. И они приснились моей маме. Она хотела их записать, но подумала, что никогда не забудет. Забыла.

– Мне приснились стихи, – сказала она моему будущему папе. – Но это не мои стихи, это написал наш ребёнок: он хочет сказать нам, что он жив.

2

Я родилась в демографической яме.

Вылезла из ямы. В земле, грязи, глине, стряхнула пыль времён и…

Всем привет.

* * *

– Посмотрите на них: два изнемождённых хиппи и кустодиевский младенец, – приветствует Люся.

«Два изнемождённых хиппи» – это мои родители. Они не хиппи, но в моде – свобода и клёш. Она – писатель, он – художник.

Хиппи смеются и говорят, что я умна, как породистая собака.

Породистая собака – рядом: красивый дымчатый королевский пудель по имени Али.

Мы с Али всегда в стороне от пиршества. Острые закуски, пирожные и звон бокалов – это всё не про нас.

Пудель – деликатный, интеллигентный, с гордой посадкой головы. Похож на скульптуру – почти не двигался.

У него своя культура: не подбирать упавшую еду, не клянчить, не скулить, не вертеться. Он спокойно, с достоинством наблюдает за течением жизни. Ждёт. И ест – только по приглашению Люси, своей хозяйки.

Я веду себя примерно так же: сижу в прогулочной коляске, жду и ем то, что дают мне два изнемождённых хиппи. Мама и папа. Красивые люди.

Старая киноплёнка, 1997 год: мама похожа на иствикскую ведьму – ту, которая чёрненькая, из фильма. А Люся похожа на рыжую, Ира – на белую. Их волосы развеваются на ветру, бушуют – воздушная тревога, штормовое предупреждение. Жёны художников.

Близ Маркизовой лужи всегда сильный ветер. Холодный, назойливый. Зато костёр от него бесится и вздымается всё выше.

Взрослые говорят о чём-то. Мы с Али человеческих слов не понимаем. Только интонации различаем. Мир к нам добр, интонации ласковы.

Финский залив, пляж, песок, камни-валуны, ракушки… Али вольно бегает по просторам…

Обрыв плёнки.

3

Детство – как рана: обветривалось, покрывалось корочкой, а мы сдирали её – и детство не заживало.

4

Нет мыслей, только скорость. Я бегу.

Просто бегу. И в какой-то момент даже начинаю взлетать.

Видимо, Земля ко мне ещё не совсем привыкла, и гравитация на меня пока не распространяется.

Мне пять лет. Я ошалевший воздушный шар. Сейчас улечу.

Но меня видят взрослые. Их взгляд заземляет. Теряю высоту.

Скольжу по асфальту. Колени плачут кровью. Друзья бегут на помощь и прикладывают к ранам дурацкие пыльные подорожники.

Дома на колени льют перекись водорода, и кровь шипит, красно-яростная: она возмущена. Красивый цвет, хорошая краска.

…Потом будет всё время больно.

Нет, коленки, конечно, заживут, но… Исчезнет эта скорость, появятся земное притяжение и тяжёлые мысли.

5

– Давай жениться?

– А что такое «жениться»?

– Это поцеловать друг друга и улыбнуться.

Мир вокруг был – сплошная свадьба.

– Ой, – вздыхала она.

– Что с тобой?

– Влюблена.

– В кого?

– В друга моего.

– Как звать?

– Мама.

– Ой!

– Что с тобой?..

И так по кругу. Без конца. От Васильевского острова до дачи в Строганово. На сотом «ой!» у родителей уже нервный смех, но она уверена, что они просто счастливы.

Это ведь лучшая игра на свете. Любовь.

Ей четыре года. Её голос сотрясает стены больницы:

– У меня любовь! Я влюблена! Влюблена! Любовь!

Этот обход по палатам она совершала каждый день.

Все уже привыкли.

…А через некоторое время она стала водить за руку мальчика. Сначала по его лицу было видно – он не понимает, что происходит, но потом понял: любовь.

В конце концов он сам стал брать её за руку, и они вместе ходили по коридорам больницы, заглядывали в чужие палаты и оповещали больных:

– У нас любовь!

Врачи и пациенты звали их «влюблёнными».

Любовь заключалась в словах.

– Ты меня любишь?

– Да.

Ну вот и всё. Поговорили. Теперь можно идти есть кашу.

Но потом наступил срок выписки. Она уходит из больницы, он остаётся. Врачи и родители замерли. Сейчас будут слёзы. Двое прощаются навсегда.

Мальчик молчал. Смотрел. Герой немого кино. Сузил глаза. У него большие ресницы, они не пускали слёзы на волю. Девочка подошла к нему и пожала руку.

– Ну пока.

Всё.

Она села в машину, вернее, легла на заднее сиденье – и смотрела в окно. Крыши домов плыли по небу.

Родители приготовили утешительные слова, но те не понадобились.

Она ни разу его не вспомнила.

Мол, то была одна жизнь, а теперь другая.

6

Люди вокруг меня рычали, мычали, пели, мыли раму, роняли в речку мяч и пытались мне объяснить, что всё происходящее можно сложить из букв.

Каждый божий день я прячу «Азбуку» в угол, за телевизор. Там она и стоит, виновная во всех моих печалях.

– Так, ну давай. Обещаю: мы не будем ссориться. Дружно, весело… А где «Азбука»?!

– Не знаю.

Родители понимали, что «Азбука» – в углу; я никогда не прятала её в другое место. Это был мой мирный протест: да, вы знаете, где эта книга, да, вы найдёте её, да, я против этого. Я против букв.

Ещё несколько лет назад мир состоял из одних интонаций. «Азбука» была лишней. Есть чувства, есть слова – давайте говорить.

– Ей скоро в школу, а она не умеет читать!

Сижу с раскрытой «Азбукой». Солёные волны из моих глаз размывают текст. Вижу только нечёткие силуэты гусей. Я думаю о гусях. Гуси говорят «га-га». А я читаю: «г», «а», «г», «а». Я не могу подружить буквы, они не соединяются. Гуси на картинке – могут, а я – нет. Каждая буква самодостаточна и живёт отдельно.

Всё нехорошее, что я думаю про «Азбуку», тоже состоит из букв. Мысли состоят из букв. Ужас.

Родители отдали психологу-логопеду последние деньги, чтобы она рассказала мне, что буква «Ё» – это инопланетянин: психолог подняла руки к голове (получились рога) и стала сжимать и разжимать пальцы, хищно, со страстью приговаривая «Ё! Ё!». А буква «Э» – это отрыжка, когда наелся; и она продемонстрировала мне эту отрыжку. Это были две самые эксцентричные буквы алфавита, но и к остальным тоже были приделаны какие-то эпатажные подробности.

Между буквами психолог выстраивала отношения. Буква «Д» пошла знакомиться с «О». Буква «В» превратилась в воробья, которого я нарисовала.

– Смотри, буква «Р» не поёт, а с «А» – поёт: Р-А-А-А…

Всё это было очень хорошо, но я всё-таки не читала.

Родители были в отчаянии.

Но однажды в гости пришла знакомая и, выслушав горестную историю про буквы, сказала:

– Я научилась читать в три года. Мой старший сын – в пять, а младший – в шесть. А сегодня мы все читаем одинаково.

Она была провидицей!

Мир усложнился. В нём теперь так много всего, что ты уже лишний. Но ты цепляешься за мир собственной памятью. Я тут был, я тут буду ещё долго.

7.

– Почему ты всё время рисуешь длинные носы?!

– Потому что это красиво.

– Значит, у тебя некрасивый нос?

– Красивый. Просто он ещё не вырос. Я ещё маленькая.

* * *

Шикарные длинные носы с горбинкой я впервые увидела в книге «Мифы Древней Греции». Чёрная книга с терракотовыми людьми в туниках.

Слово «миф» – загадочное. Слово «Греция» – тоже (но вкусное: напоминает орех). «Древней» – уже яснее. Было давно.

А мифы, между прочим, стра-а-ашные: все друг друга проклинают, предают и убивают.

Хорошо, что это было давно.

Но в какой-то момент эти мифы начинают сбываться. Сначала в игре. Потом в жизни. Нарциссы, дионисы, горгоны, тесеи, печальные ариадны…

Только они теперь не в туниках и хитонах. Мода уже другая.

* * *

Новогодний бал-спектакль детской изостудии Эрмитажа.

Я – Сизиф.

Сандалии, наряд с древнегреческим узором из каких-то закрученных квадратов. Но я уже в курсе, это символ бесконечности – меандр.

Бесконечность – это красиво.

Всё, что красиво, – бесконечно. Так думаю.

Сизиф был обманщик и хитрец, это все знают. Ему даже удалось обмануть самих богов – и вернуться назад, в жизнь, из царства теней.

Молодец.

Жизнь должна быть бесконечна, как меандр.

Но боги, как известно, гневливы и мстительны. И Сизиф в конце концов был наказан, это тоже известно.

…Я качу по сцене Эрмитажного театра свой сизифов камень, и, чтобы никто не сомневался, что камень действительно тяжёлый, на нём так и написано: «Очень тяжёлый камень». Он больше меня. Состоит из огромного прозрачного целлофанового пакета, набитого воздушными шариками. С чувством читаю доморощенные стихи:

…Я стар и устал.

И камень достал!..

О бедном Сизифе замолвите слово!..

Срываю аплодисменты. Кланяюсь. И ухожу.

…Ухожу в мифы своей жизни, где боги по-прежнему карают людей за дерзость, непослушание, глупость – за всё человеческое.

Я качу камень.

Сизифов камень – это бесконечность моих ошибок. Рисую меандр. Один, второй, третий…

«Мифы древней Греции» и по сей день моя настольная книга. Мне кажется, я просто живу в ней.

И нос мой, кстати, со временем – таки да! – стал древнегреческим.

8

В минуты прозрачные, молчаливые – у меня нос удмуртского дедушки Виталия. А когда я смеюсь, у меня совершенно другой нос – здравствуй, прадедушка Доминик! Никогда их не видела, но вот мы встречаемся нос к носу в зеркале. Мы смеёмся. Рады встрече.

А недавно я нашла трёхтомник Пушкина с дарственной надписью: «Катеньке в честь женского дня 8-го Марта дарю этот трёхтомник. Виталий 8.III-1959 г.».

В те стародавние времена мужчины дарили девушкам книги.

Мне рассказывали, что мой удмуртский дедушка всегда торжественно повторял эту фразу:

– Пушкин – солнце русской поэзии!

– Ты так говоришь, как будто не русской, а удмуртской, – смеялась бабушка.

И дедушка уточнял:

– Вообще я русский, но, в частности, я удмурт.

9

– А Деда Мороза звали дядя Павлик!

– С чего ты взяла, малыш?! – испугалась мама, виновница новогодней импровизации в гостях.

– А Владик спросил его: «Это вы, дядя Павлик?».

– Тебе послышалось, наверное, милая!..

– Нет, не послышалось. И вообще Дед Мороз мне понравился: на папу похож.

– Да? Не заметила.

– И звали его как папу – Павлик. Молодец, красивое имя.

«Вот засада!» – подумала мама. И быстренько вытащила из сумки рекламки с приглашением на новогодний праздник в магазин «Детский мир».

– Так. Идём участвовать в розыгрыше. И если мы выиграем путёвку в Данию…

– А что такое Дания?

– Дания – это страна сказок Христиана Андерсена. Так вот, если мы выиграем путёвку в Данию, тогда…

– И что тогда? – поинтересовался папа.

– Тогда – да: Дед Мороз есть!

– Ага, получите ещё одну прививку от жизни.

В магазине «Детский мир» собрались дети, которые хотели праздника, и мамы, которые хотели в Данию. Все с волнением ждали викторины. И вот в центр зала вышла женщина-шар.

Её первый вопрос был с интригой:

– Дети, какова общая площадь всей сети магазинов «Детский мир»?

Соискатели оторопели. И в этом состоянии держались стойко.

Второй вопрос женщины-шара тоже был сказочный:

– Каков общий товарооборот сети магазинов «Детский мир»?

Молчание было ей ответом.

– Мамочка, так мы не поедем в Данию?

Та-а-ак. Кто тут главный? Где устроители этого, так сказать, праздника?!

И все мамочки мгновенно превратились в одно животрепещущее негодующее тёмное облако, и разразился гром.

– Это вы организаторы праздника?

– А в чём дело, дамы?

– Нет, ну разориться на килограмм самых дешёвых конфет вы могли?! Чтобы дети не ревели? Им же праздник обещали!

– А это не к нам.

– А к кому? Кто тут главный?

– Он в отъезде.

– В отъезде? В Дании, небось? Тогда будьте любезны, передайте ему в Данию, что он – сволочь.

– Мамочка, а что такое «сволочь»?

– Слово древнерусское. Это тот, кто волочит, сволакивает, ну, тащит что-нибудь. Конфеты, например. И путёвки.

Значит, никто не поедет в Данию, грустно подумали дети. Хотя «Дания» было такое же непонятное слово, как и «сволочь».

– Да куплю я, куплю вам путёвку в Данию! – улыбнулся папа. – Не ревите.

– Да не в путёвке дело, а в празднике. Хоть бы конфет купили детям!

– И конфеты куплю, не плачьте.

Ну и славно. Папа всё купит. Переживать не о чем.

– Значит, Деда Мороза на свете нет? – спросило дитя.

Мама вытерла слёзы и твердо ответила:

– Дед Мороз есть. И зовут его дядя Павлик.

10

Бабушка раскладывает пасьянс на погоду.

Дождя не будет. Значит, мы пойдем в Удельный парк.

Удельный парк – это машина времени. Там старинные железные качели и ракеты-лазилки со времён СССР, они Гагарина видели, в космос провожали.

А у входа в парк всегда сидит одна и та же бабуля – продаёт семечки и орехи: сворачивает газетку, зачёрпывает из ведра и протягивает страждущим.

Да это и не парк, а дремучий лес. Если повезёт, то он выведет тебя к качелям. Нам всегда везло.

А в конце путешествия мы попадали на площадку-пустырь. Все дети носились по этой вольной пустоте совершенно счастливые. Перелетая с камня на камень, играли в пятнашки.

Я бежала к детям – и рассказывала, что приехала к ним из России, что я петербурженка. В руках я держала российский флаг. Я всегда отстаивала своё гражданство на этом пустыре.

Дети в недоумении бежали к своим родителям, рассказывали, что я из Петербурга, и спрашивали, откуда же тогда они. Потом возвращались и докладывали:

– Мы тоже из Петербурга!

– Нет-нет, это я из Петербурга! Я очень долго сюда ехала.

Дело в том, что на Чёрную речку (к бабушке) меня везли на машине. Машина рассекала линии-меридианы Васильевского острова, а я смотрела в окно и прощалась с Родиной.

– Но мы тоже из Петербурга, – не унимались чужеземцы.

– Вы тоже из Петербурга?!

Радость от встречи со своими на чужой земле переполняла меня.

– Так мы и сейчас в Петербурге!

– Да нет!.. Ну вы посмотрите вокруг, тут всё другое!

– А где мы, по-твоему?

– Думаю, что в Москве.

Мои дорогие соотечественники озирались по сторонам и видели: повсюду Москва (я была убедительна).

А мы из Петербурга. Нам надо держаться вместе.

* * *

А ближе к вечеру на старой танцплощадке Удельного парка собирались люди чёрно-белого кино. Они танцевали, в середине их круга стоял гармонист. Гармонь набирала воздуха и…

«Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…»

Моя бабушка Катя не танцевала, но смотрела – и одобряла: это о ней поют.

Это она выходила на высокий берег, на крутой, и это от неё надо было передать привет бойцу на дальнем пограничье.

А бойца этого звали Виталий.

Теперь его пост – это линия горизонта.

Жизнь Катюши и Виталия была сложнее, чем песня.

Но сейчас – это песня. Под неё танцуют люди чёрно-белого кино.

* * *

Уходя из Удельного парка, я сообщала всем, что возвращаюсь обратно, на Родину, в далёкую Россию. И махала флажком.

– Я скоро к вам опять приеду!

– Приезжай скорее, петербурженка!

Мы с Катей покидаем машину времени, Удельный парк расстилает нам дорогу до дома.

11

Сломанной балерине никто не верил.

Ну ещё бы. Она же сумасшедшая. Все так считают.

Хотя эти «все» тоже с приветом, лежат в палате неврологического отделения вместе со сломанной балериной.

Её, кстати, Вика зовут.

Палата, естественно, женская. Всем семьдесят плюс, а Вике, кажется, пятьдесят. Не знаю, была ли она когда-то балериной, но она точно была сломана: необыкновенно длинные балетные ноги не двигались. Когда сын брал Вику на руки, чтобы посадить в кресло, её ноги болтались, как русалочий хвост. Но при этом во всём теле сохранялась грация. Более того, в её неподвижности было некое величие, аристократизм.

Словно не человек это лежит, а ваза. Или, скорее, статуэтка, балерина Императорского фарфорового завода.

Захожу в палату – и слышу, как Вика беседует с пустотой:

– Лена, выключи чайник.

В палате нет ни Лены, ни чайника.

– Он сейчас взорвётся. Мы все сейчас взорвёмся.

Балерина не паникует, но говорит твёрдо:

– Всё разнесёт к чёртовой матери…

Обречённая на неподвижность, она просто внимательно смотрит в пустоту, ожидая взрыва. Увидев эту покорность судьбе, я решила вмешаться. Вдруг и правда всё сейчас разнесёт.

– Что случилось, Вика?

– Ты видишь кипящий чайник?

– Нет.

– Посмотри, там, на полу.

– Не вижу.

– А вон там, между девочками?

Смотрю между койками.

– Нет, ничего нету.

– То есть ты не видишь такой маленький электрический кипящий чайник?

– Не вижу.

– Он телесного цвета.

Пол тоже был телесного цвета, поэтому смотрю пристальнее.

– Нет.

– Ну и слава богу, – усталый взмах руки.

Смотрит в пустоту, не ожидая взрыва.

Через некоторое время она просит меня подойти ближе, присесть рядом. И очень серьёзно, спокойно, с лёгкой ироничной полуулыбкой говорит:

– Я понимаю. У нас больше нет доверия. Это всё мираж.

…Эти слова сломанной балерины остались со мной на всю жизнь. Не потому, что они были так важны или помогали понять что-то, нет. Скорее, даже наоборот. Они просто сохранились. Как сохраняются редкие виды листьев между страницами толстых книг.

Гербарий. Положишь лист. Забудешь. Потом откроешь книгу, а на тебя лист падает: здравствуй, помнишь меня? Помню. Было лето, страшное лето. Июль, август…

Рядом со сломанной балериной, на соседней койке, лежала Катя. Диагноз у Кати был необычный: «Удачный инсульт». И врач изо дня в день писал в карте о некой «положительной динамике», хотя с каждым днём Кате становилось всё хуже. Её покидала речь, поэтому сломанная балерина всегда подробно докладывала мне, как Катя себя вела, что пила, что ела.

А однажды Вика закричала дурным голосом:

– Вы посмотрите, что она делает! Она фоткает мёртвого человека! Это аморально! Она прячет фотик! Вон он! Под кроватью!

Палата смотрела на Вику с интересом. Словно она им кино пересказывает. Но случались у балерины и приступы доброты, когда она делилась фруктами, конфетами, воспоминаниями:

– Девочки, я тут вспомнила: еду в метро и смеюсь. На весь вагон. Все оборачиваются на меня, думают, я сумасшедшая…

Все девочки осторожно переглянулись между собой, мол, да, сумасшедшая.

– А я просто в телефоне Филатова смотрела «Про Федота-стрельца», ну и как не смеяться, когда смешно, девочки?!

Но в какой-то момент сломанная балерина исчезла, растворилась: сын взял её на руки, мелькнул русалочий хвост: «До свидания, девочки!».

Слова у Кати совсем уже не получались, поэтому она просто помахала ей вслед: пока, Вика!..

12

– Как тебя зовут?.. – не сдавалась я. – Скажи. Ну что ты молчишь?! Катя тебя зовут. Ка-тя. Повтори. Ну?..

Молчание.

– А меня как зовут?..

Молчание.

– А песню?.. Песню – споём?

Кивок.

– «Катюшу»?

Кивок.

Включаю песню. С каждой нотой мы всё ближе к Удельному парку. И вдруг Катя запела. С большим трудом, но разборчиво.

И девочки подхватили. Даже лежачая – состоявшая из одних трубок, масок, катетеров, капельниц – вдруг захрипела в такт, присоединяясь к общему хору.

И все так хорошо пели…

Нет. Все пели плохо. Но так хорошо плохо пели…

13

– Мы всё понимаем, – скажет главврач. – Для вас это эксклюзив, эксклюзивная история, а для нас это будни, каждый день…

Это и правда было каждый день. Нас перевели в палату «для улетающих».

Смерть – это когда больничная кроватка пуста и аккуратно застелена.

…Кати четыре года как нет. А мы всё идём и идём с ней по Удельному парку….

Триптих

Портрет

– Запомните: главное в вашей жизни – это композиция. Не будет композиции – ничего не будет. И птиц не будет. Где тут птица? Покажи.

– Вот она, – Ася показывает на маленький фиолетовый комочек света, который едва проглядывается сквозь железные прутья птичьей тюрьмы.

– Такая большая клетка для такой маленькой птички?!. Нет, это никуда не годится. Ты своё задание помнишь? «Портрет птицы», а не «Портрет клетки».

На полу разложено множество студенческих эскизов: «Портрет рыбы», «Портрет муравьеда», «Портрет осьминога», «Портрет броненосца без брони» – скоро все эти рисунки станут гобеленами. А Асина птичка всё никак не вылетит из клетки.

– Ася, скажи на милость, ты почему всё время опаздываешь?

Ася разводит руками, как бы показывая, что она во власти обстоятельств непреодолимой силы.

– Работаешь, наверное? Работа – это хорошо, но тебе надо институт закончить.

Ася кивает и собирает всех своих птиц обратно в чёрную папку. Вчера в кипящей кастрюле с фиолетовой краской Ася красила пряжу и окунула туда же свой белый свитер. Теперь она сама как фиолетовая канарейка.

Ася смотрит на часы, поспешно накидывает на плечо свою чёрную папку, похожую на огромное воронье крыло, и улетает.

Взмах – и Ася на кладбище.

В мастерской стоят мраморные и гранитные плиты – ждут своего часа… Или – часа тех, кто ещё живёт и пьёт целебные капли, а за окнами уже шумят копачи – Семён и Рома. Иногда к ним присоединяется дождь, и они шумят вместе.

Семён – интеллигентный копач, и лишь в плохую погоду он позволяет себе слово «блин». Говорит, что это метеозависимость.

– Дождяра, блин! Рома, блин, лопату ровно держи, блин!..

Эти выкрики напоминают Асе Олега Кузьмича, который тоже ругался с дождём.

Ася приехала в Питер из маленького городка, в котором был всего лишь один художник по надгробным портретам. Но на работу Кузьмич являлся очень редко: пил, грешный, с чертями здоровался. Вот к нему Асю помощником и приставили.

Кузьмич обрадовался подмоге и целый месяц не навещал чертей, а учил Асю гравировке.

– Значит, варежку не разевай, слушай: берём копирку и фотографию покойничка нашего и кладём это дело на плиту. И спокойненько, никуда не спешим, обводим контуры лица, вот та-ак… Теперь снимаем всё, достаём присыпочку и… – Кузьмич набирал целую ладонь какой-то волшебной белой пыльцы и посыпа́л ею надгробную плиту, затем сметал пыльцу кистью – и на камне проступал лик покойного.

– Видишь? Это волшебство, а теперь начнётся работа, – с этими словами Кузьмич доставал несколько инструментов. – Это «пучки», ими бить надо, точечно, вот так, смотри.

Удар! Удар! Удар! Похоже на непрекращающийся дождь или даже град. Бесконечный звон металлических спиц-пучков о мрамор.

– А ты что думала? Тюк-тюк и готово? Нет, тут сноровка нужна, на этот портрет месяц уйдёт, точно: заказчик попросил ещё корабль нарисовать, моряка дальнего плаванья хороним. В общем, нужно нам с тобой куда-то небесный корабль втюхать… Думаю, вот сюда, сверху, чтобы он по облакам плыл. Ладно, ты пока сама помозгуй насчёт композиции, эскизов поделай, а я на перекур.

Но Ася уже знала, что это за «перекур» и чем он кончится.

Ася была студенткой художественного училища, поэтому пропорции и характер лиц схватывала моментально и гравировку освоила быстро. Основной инструмент для этой работы – смирение. Смирение перед вечностью. Да и Кузьмич на страже:

– Будешь спешить – всё запорешь! Ой, блин, опять дождь за окном!..

У Кузьмича была обида на дождь. И не одна.

Ася осталась в мастерской работать над портретом, ожидая развязки «перекура». Развязка не заставила себя долго ждать: сквозь проливной дождь за окном Ася услышала истошный ор Кузьмича. Она выбежала на улицу, а там никого. Только ор и смех из-под земли.

– Не рой другому яму, сам в неё попадёшь!.. – ржал Кузьмич, валяясь на дне вырытой ямы.

Дело в том, что вся мастерская была уставлена пакетами «на помин души», их оставляли родственники покойных для Олега Кузьмича. И Кузьмич исправно поминал. А ещё время от времени шёл с бутылочкой на «перекур», и как пойдёт – так обязательно в яму провалится.

– И ладно коли б солнышко грело! А так дождь, зараза, – сердится Кузьмич. – В сотый раз уже в яму проваливаюсь! Дождь, блин!.. Аська, лестницу тащи!

Кузьмич говорил, что вид из ямы довольно-таки интересный, типа он – князь Андрей, а это небо над Аустерлицем. Пару минут так полежит, а потом ка-ак стрельнёт в спину – и всё, охота быть князем отпадает; несите лестницу!

– Вот уедешь в Петербург, а кто меня из ямы доставать будет?

Каждый раз, когда Кузьмич падал в вырытую яму, ему было смешно – и как-то так получалось, что эти ямы были не про смерть.

– Потом, после жизни, я уже как-то сам, без лестницы обойдусь, на птичьих правах вылечу, – Кузьмич улыбался своим мыслям и переводил взгляд на работу Аси. – Куда ты спешишь, Ася?! Тихо, камень испортишь! Нам среди камней жить.

А ведь Ася действительно всё время спешила: спешила закончить училище, поступить в петербургскую академию и стать художником по ткани.

Так и случилось. Пришёл срок, и Ася переехала в Питер. Учится в академии, живёт в общежитии, а работает по-прежнему на кладбище.

В большом городе – больше работы: люди уходят и уходят, и Рома с Семёном работают от зари до зари.

Тело уйдёт, родная оболочка исчезнет… Останется лишь портрет.

Иногда родственники покойного просят портрет поправить – то есть как-то сделать, чтобы ушедший им улыбнулся. Отпустил их вину.

И Ася поднимает уголки губ на портрете. А блеск в глазах (улыбка – в первую очередь это глаза) получается в два касания.

Однажды пожилая дама попросила сделать себе портрет заранее, мол, скопила деньги и хочет вложить их в землю. Место себе она уже выбрала – рядом с могилой мужа. Лидия Петровна принесла Асе свою лучшую фотографию – свадебный портрет. Лидии Петровне там лет восемнадцать.

– Сделайте такой портрет, Асенька, ну, чтобы… В общем, я не хочу быть вечно старой на памятнике.

Лидия Петровна часто приходила в мастерскую с печеньем, конфетами и рассказами о своей молодости. Сама она когда-то служила на Ломоносовском фарфоровом заводе, в связи с чем позволяла себе давать, как коллега коллеге, советы по поводу композиции.

– Как вы думаете, Асенька, может, узора добавим?

Ася кивает: конечно, можно и узор.

Лидии Петровне нравился свой портрет, но на тот свет она совсем не спешила. Наоборот, она как бы обманывала смерть. Здоровья она была крепчайшего, лечилась цикорием и ходила к врачам только на свидания.

После долгих бесед с Лидией Петровной Ася возвращается в общагу, где её ждет фиолетовая канарейка, которая в конце концов однажды вылетит из клетки, а тонкие прутья птичьей тюрьмы станут узором на её крыльях…

А в это время в маленьком родном городке Аси отшумит последний дождь Олега Кузьмича.

Возможно, его просто никто не вытащил из ямы, ведь Ася давно уехала. Выбрался сам, без лестницы, на птичьих правах. И превратился в портрет. Кто-то положил его фотографию на кальку и поднял уголки губ.

А Лидия Петровна наконец снова стала восемнадцатилетней невестой. И встретила Там своего жениха. Всё началось сначала.

И всё это – правильная кольцевая композиция.

Пастораль

У Сони была собственная денежная единица: банка черники.

Это выяснилось у привокзального базарчика, где мы с ней засмотрелись на самодельные серьги-ракушки.

– Сколько стоит? – спросила Соня.

Мастерица назвала цену.

– Это, значит, четыре банки черники, – вдруг сказала Соня, задумалась и покачала головой. – Нет, это дорого.

Всё лето Соня провела на даче, собирала чернику и продавала её на дороге. Вставала ни свет ни заря, спешила в лес, дрожа от утреннего холода, ползала по росистой траве, аккуратно срывая ягоды, чтобы не помять, собирала полное ведро с горкой и шла к дороге, а там уже раскладывала по банкам.

…И вот Соня уже сидит на изящном плетёном стульчике, в руках лесные цветы и корзинка ягод, разворот головы в три четверти. Белая шляпка с кружевными полями, коралловые бусы, платье в цветочек, как на пасторальных картинках, – Соня любила рисовать автопортреты.

– Какая длинная шея. Соня, ты Модильяни? – обычно спрашивал её мастер по живописи. – Но характер, настроение, конечно, есть. Лето, значит, хорошо провела, отдохнула?

Соня отвечает улыбкой и застенчиво склоняет голову набок. А может быть, не застенчиво, а наоборот, горделиво, мол, нет, не Модильяни, а Соня, вот, смотрите. И все внимательно смотрят на портрет и на Соню. Сравнивают. Шея, и правда, длинная – и на портрете, и в жизни. То есть Модильяни и Жанна Эбютерн в одном лице. Сонином.

И я представляю, как эта Соня с модильяновской шеей, разложив чернику по банкам и сев на перевёрнутое ведро (а не на изящный плетёный стульчик), смотрит, как несутся по пыльной дороге автомобили – остановятся, не остановятся? Купят, не купят? И так каждый день этого бесконечно длинного лета…

Меж тем народ подходит, глядит на чернику, думает, приценивается и, чаще всего, не покупает.

А краски, между прочим, опять подорожали, а ещё за факультативы платить надо… И Соня сильно рассчитывала на эту чернику…

– Сколько стоит?

Соня спохватывается, и с надеждой смотрит на покупателей.

– Черника у бабули лучше была, ты не мог там остановиться? – недовольно говорит женщина.

Мужчина отвечает, что там была такая же черника, мол, какая разница?

– Купим, а потом выкидывать?

После этой фразы Соня теряет надежду на эту пару. Женщине жарко, её, по всей вероятности, нервирует спутник, и Сонина черника – это лишь повод выказать раздражение.

– Ладно, – соглашается мужчина. – Там дальше ещё будут продавать, поехали.

Хлопают дверцы машины, включается мотор, из-под колёс летит горячая пыль. Соня спасает чернику, закрывая её своей панамой (а не шляпкой с кружевными полями).

Уехали. Тишина. Соня надевает панаму.

И я слышу её вздох.

Такой же вздох у неё был, когда она стояла перед прилавком с серёжками.

В этом вздохе не было печали.

Просто серёжки не стоили четырёх банок черники.

Натюрморт (Ва́нитас)

Фотография некой женщины вдруг напомнила мне о субботних занятиях детской изостудии Эрмитажа, когда дети бродили по залам в поисках скоротечности жизни.

А на фотографии был изображён стол, на столе – початая бутылка виски, мобильный телефон и женщина.

Женщина акробатически балансирует на краю стола, старясь показать фотографу лицо и заднюю часть корпуса в профиль, а грудь в анфас. Как на наскальных рисунках древних египтян.

И у неё получается. Видимо, кто-то в её роду был египтянином. В одной руке она держит красную розу, а в другой – стакан с виски.

Приглушённый свет. Гидроперитные кудри откинуты назад. Они сливаются с облегающим платьем телесного цвета. Сверху надета чёрная портупея. Эти ремни для оружия носят воины, охотники и женщины на краю стола.

Стол, кстати, маленький, и ей было бы удобнее опустить ноги, но она, наоборот, поджимает их к себе, чтобы показать высокие чёрные каблуки. Одна нога смотрит на нас пяткой, другая нога в профиль – любой фараон позавидует такому выверту.

Я очень долго смотрела на фотографию – и не заметила, как вдруг соскочила на мысль, не связанную с этим изображением.

А мысль явилась в облике Бориса Константиновича.

– Запомните, дети, – говорил он, водя нас по залам Эрмитажа. – Если на краю стола лежат фрукты, бокалы, цветы, а самое главное, если где-то изображён череп, то, скорее всего, это натюрморт на тему скоротечности жизни, этот жанр живописи называется «ва́нитас», запомнили? Край стола как край жизни.

Дети дружно, но неуверенно кивают.

– Хорошо, тогда пройдитесь по залу и найдите ещё такие же натюрморты.

Дети бегут по залам Эрмитажа в поисках быстротечности жизни.

Оказалось, почти все натюрморты в Эрмитаже вовсе не про фрукты и овощи. Обнажённый лимон с красиво падающей кожурой говорит нам о пагубной страсти, а гнилое яблоко напоминает о первородном грехе. С цветами дело обстояло так же: выяснилось, что роза – это тщеславие и плотская любовь, а тюльпан – символ безответственности.

Дети эрмитажной изостудии жадно ищут и подозревают в грехе все цветы и фрукты.

– Обратите внимание на эту работу, – продолжает Борис Константинович. – Мы видим богатый стол, такое изобилие, что даже со стола валится. Дальше что мы видим? Правильно, мухи летают. Это говорит нам о тленности всего земного.

Нам по восемь лет, и такие слова как «быстротечность жизни», «тщеславие», «плотская любовь» отдаются таинственным эхом в наших головах. Эти слова просто очень красиво звучат из уст Бориса Константиновича. Но мы-то знаем, что жизни нет конца, преподаватель просто выдумщик, а художник рисует череп в натюрморте только для того, чтобы было страшно.

И нам страшно.

Наш прекрасный учитель и не подозревал, что навсегда отбил у меня любовь к натюрмортам.

А «быстротечность жизни» всё-таки случится. Быстро протекут шесть лет учёбы в эрмитажной изостудии. И она распахнёт свои двери для новых детей, и они тоже побегут по залам Эрмитажа в поисках «пагубной страсти» и «тленности всего земного»…

Я снова смотрю на женщину с портупеей. На следующей фотографии она стоит с мужчиной. Одной рукой она делает селфи, а другой держит мужчину за плечо. Так обычно рыбаки фотографируются со своим трофеем. Вот какого поймала! Поймала красивого. Белого амура.

У этого белого амура много женщин с портупеями. Потому что он – прекрасная безответственная рыба (как тюльпан в натюрморте), которую можно поймать только щелчком фотоаппарата. Кадр остаётся у хозяйки, а вольный амур вырывается из цепких рук и плывёт дальше, к другим морям и другим берегам. Страшно быть белым амуром: повсюду женщины-браконьеры, повсюду сети и перемёты, приманки и ловушки.

Рыба чувствительней всех к «быстротечности жизни». Всего минута промедления – и она тоже станет частью натюрморта: жареная рыба на краю стола.

Дело в том, что я забыла про «ванитас» ровно в ту же минуту, как только о нём нам сообщил Борис Константинович. И вспомнила только сейчас, глядя на фотографию дамы в портупее.

Какая задача может быть у человека, устроившегося на краю стола в полупрозрачном платье? Человек явно хочет остановить быстротечность жизни, остановить белого амура, привлечь его, поймать, ударить головой о землю, чтобы не брыкался, снять чешую, пожарить и съесть.

Какой-то мастер-фотограф грамотно выставил свет, посадил даму на стол, вручил бокал и розу, придвинул бутылку виски и телефон. Сделал снимок, обработал его во всех фотошопах и отправил даме, чтобы та покорила рыбье сердце.

Наверное, фотографию с лежащей на столе женщиной правильнее было бы называть портретом… Но мастер обработал снимок так, что сделал его мёртвым.

Я смотрю на портрет – и вижу натюрморт.

Слово «натюрморт» переводится как «мёртвая природа». Конечно, мёртвая: сорванная, без корней.

Не люблю натюрморты.

Мои милые древние греки

Я не умею жить зимой.

Потому что родилась в чужой ностальгии. В ней нет зимы. Только иногда мелькает снег на виноградниках. Но очень редко. В следующем воспоминании виноград – уже вино.

Вино называется именем города – «Вечерний Кишинёв». Это самое лучшее вино. Но я его ещё не пробовала.

В детстве им не покупали сладкого петушка на палочке.

Поэтому, увидев на рынке петушков, они купили мне два.

За маму. И за папу. На́, радуйся, ешь. За наше несчастное детство. Без петушка.

«Их делают люди с немытыми руками!» – когда-то говорили им их родители, оттаскивая прочь от торговцев сладостями и оставляя детей в раздумье: почему немытыми? Разве их не машины делают?..

Представляю: машины всё сделали – и тут наступает час «человека с немытыми руками». Минута славы: он может перетрогать все сладости в мире. И оставить всех детей несчастными.

Иногда и меня пугали этим человеком, но потом спохватывались:

– О боже, я говорю как моя мама!

Мы гуляем по городу. Я иду посередине, они держат меня за руки. И говорят между собой.

– А помнишь, тут брусчатка была?

– Помню. А тут старинный завод стоял.

– Да, на за́мок похож был…

В их воспоминаниях всё очень сложно переплетено: начинается от забора, переходит в мелодию, мелодия цепляется за ветку, ветка тянется к фонарю, фонарь зажигается в сумерки.

В сумерки мы обычно сидим во дворе. Вокруг трансформаторной будки с надписью «Не подходи! Убьёт!» люди разбили сад. На железную решётку накинули плющ из дикого винограда, и трансформаторной будки почти не видно.

Уже осень, и запахи становятся острее. Мы по очереди кланяемся каким-то круглым цветам, чтобы уловить аромат.

Я спрашиваю:

– А как они называются?

– Не помню… Но они пахнут, как вход на Комсомольское озеро со стороны Дневного кино-театра, где была каскадная лестница с разноцветными огоньками и этими цветами. И фонтанчиками под каждой ступенькой.

– Какой сложный аромат.

– А по-моему, они пахнут горячей от солнца пылью. Этот запах пыли во дворе, он преследовал всё моё детство на Таврической…

Его воспоминания всегда присыпаны этой волшебной пылью. А для меня лично флоксы пахнут флоксами. А Комсомольское озеро… Это что такое вообще? Это где?

– В Кишинёве.

– А давайте поедем в Кишинёв. Раз там так хорошо.

– Кишинёва больше нет, это уже другой город. Есть только название и этот цветок. Но он растёт и в нашем дворе. Никуда ехать не надо, нюхай. Хотя можно поехать в Париж.

– Зачем в Париж?

– Чтобы увидеть Кишинёв.

– Как это?

– Я сама этого долго не понимала – почему у меня там Кишинёв… А потом поняла: цвет! Они одинакового цвета. Тёмно-белого. А всё из-за ракушечника. И в Париже, и в Кишинёве дома построены из ракушечника.

– А что такое «ракушечник»?

– Ну, это такой камень. Из морских раковин.

Она хочет в Париж, чтобы увидеть Кишинёв. Дело в том, что красота любого города принадлежит Кишинёву. Кишинёв – это что-то вроде Древней Греции. Она есть, но её нет. А мои древние греки то и дело вспоминают, как брали Трою. Так случилось, что их молодость выпала на Кишинёв. А потом историческая родина позвала обратно. Но молодость осталась в Кишинёве.

В этой Древней Греции в окна бьются персики и вишни – открываешь окна и впускаешь их в комнату. И когда в нашем городе наступает зима, то мои древние греки вздыхают: мол, там, в Греции, есть всё, а зимы нет. Воспоминания для них – это своего рода варенье на зиму. Мы его открываем и переживаем зиму.

Иногда очень хочется влиться в их беседу и добавить своё воспоминание, чтобы оно тоже тянуло за собой какие-нибудь лестницы и фонтаны…

– А помните кружку великана?

Гигантская красная кружка стояла на высоком доме, мимо которого мы каждое лето ехали на дачу. Это, как я поняла позже, была реклама какого-то кофе. Но мои древние греки говорили, что это кружка великана. И каждый раз я надеялась, что увижу обладателя этой необыкновенной кружки, и каждый раз расстраивалась, что великан уже выпил кофе и ушёл.

И я представляла, как он осторожно наступает на мост, потом на площадь, потом его нога застревает во дворе-колодце… Мысли о шагах великана всегда убаюкивали меня.

Но однажды кружка исчезла. Мне объяснили, что великан забрал её с собой. И кружка стала моим воспоминанием.

А ещё был слон.

– А помните, синий слон на детской площадке стоял?! Или он был серый?

Повисает пауза. Потому что слон ни за что не цепляется, а висит один, как дурак, в этой затянувшейся паузе.

Забираю слона обратно.

Чего его вспоминать? Если он так и стоит на детской площадке.

Слона я вспомнила, но воспоминанием он ещё не стал.

Но, возможно, когда я сама стану древним греком и встречу на каком-нибудь перекрёстке судьбы слона, то и со мной произойдёт воспоминание: горячая пыль поднимется столбом и смешается с ароматом «входа на Комсомольское озеро со стороны Дневного кинотеатра…».

– Знаешь, я не помню, как называются эти цветы, но они пахнут нашим садом во дворе, где была скамейка и стояла трансформаторная будка с дружелюбной надписью: «Не подходи! Убьёт!».

– Мама, это флоксы.

Для него флоксы пахнут флоксами. И ни один великан ещё не ушёл, забрав свою кружку.

Август

Надеюсь, ты придёшь летом.

Не люблю зиму. И это всегда взаимно.

Лягушки живут в болоте, а когда болото замерзает – они прячутся в старую листву и под большие камни.

Я живу в Петербурге, и когда на его болотистые берега приходит зима, я тоже прячусь.

Мы будем прятаться с тобой вместе.

Тебе придётся доверять мне. Потому что ты вообще ничего не соображаешь, ты глупый и красивый.

Конечно, ты поумнеешь, но со временем. Думаю, что для этого должно пройти много лет. Лето сменит лето…

И о каждом лете тебе надо будет рассказать. Тебя так долго не было в моей жизни… Но я всё тебе перескажу. Я знаю, что тебе будет неинтересно, но ты всё равно слушай.

Говорят, что я буду любить тебя больше жизни. Это странно, так как сейчас я тебя совсем не люблю, и твоё возможное появление меня даже пугает. Ты нарушишь мою жизнь, мой привычный уклад, всё пойдёт наперекосяк… ужасно.

Не приходи.

Нет, подожди! Приходи. Но не сейчас. И не через год. Давай через пять лет? За это время я стану мудрее, или хотя бы сильнее. Я успею победить своих недругов. Их немного, но я бы не хотела вас знакомить.

Нет, ну нельзя же вот так брать и внезапно появляться в моей жизни?! У меня ничего не готово.

И ещё, знаешь, у нас очень большая разница в возрасте. О чём мы будем с тобой говорить?

Ты не поймёшь меня.

Рядом с тобой я буду чувствовать себя чёрно-белым фильмом.

…Честно говоря, от этих мыслей я хочу залезть на дерево и спрятаться в листву. Там ты не найдёшь меня. Я рябина, я плакучая ива, я старый дремучий дуб. У меня много колец. Посмотри в шкатулке. Могу подарить тебе любое. Все! Дарю! Только не плачь.

Как тебя успокоить? Может быть, нужно долго повторять твоё имя? Август. Август. Август.

Августа – это имя носили ещё две твои прапрапрабабки. Такое редкое имя – и сразу две. Я ничего не знаю о них, ни-че-го. Только их летние имена. Нет, ещё есть альбом с фотографиями. Ты сохранишь всё это? Имя, альбом, картины, мои любимые книги, мои письма к тебе и ещё тысячу разных мелочей…

Конечно, к твоему приходу я постараюсь всё упорядочить. Что-то ненужное выкину. Обещаю.

Приходи скорее.

Я не люблю зиму. А с твоим приходом в моей жизни будет только лето.

Каждый день Август.

Рыбалка и цветоведение

Рыбалка и цветоведение

Мой крёстный – рыбак. Но от него мне ни рыбы, ни чешуи.

В том смысле, что мы очень редко видимся. Гораздо чаще я встречаю его картины на выставках. Моя любимая картина называется «Серебро».

Серебро – это лучшее состояние души рыбака. Оно бывает только у воды.

…Миряне спят, а рыбак покой наяву видит и в глаза ему глядит.

Осторожно опускает вёсла в серебро… и раз, и два, и раз…

Под брюхом лодки проплыл старый дремучий сом. Смерть ищет. А смерть про него забыла. И рыбаки им тоже не интересуются: столетний сом для ухи – кислый.

Наловит рыбы мой крёстный, разрежет, засолит, в фольгу завернёт и в землю закопает. Получится малосолёная рыба. Скоро можно будет есть.

Есть, конечно, будет не один, а с товарищами. Товарищи – народ разносольный: все рыбаки, но не все художники. Однако серебряная водка всех объединяет.

Рыба выйдет из земли, поплывёт по небу.

Мужчины едят рыбу, чтобы набраться сил – и завтра наловить ещё больше. Цель у всех благородная: накормить свои семьи. Но на самом деле это не цель – это прикрытие, чешуя.

Вот они рыбу ловят, пьют серебряную – и нет у них никакой семьи. Есть только рыба и чувства к этой рыбе: страсть, ревность, жадность, азарт, гнев, уныние… И всё это не по очереди, а одновременно.

После такой рыбалки только на исповедь.

А рыба требует смирения. Понимания, что ты – просто человек в лодке. Ты зажат между водой и небом. И тревога твоя – как дырявая сеть: никого не накормит.

А мой крёстный – это сплошной непокой. Он много говорит и по несколько раз рассказывает одну и ту же историю. Как будто у него вместо слов – рыба, которая вырывается, и вот он её никак поймать не может, она всё время выскальзывает, падает на землю и дрыгается. Поэтому слушать его надо внимательно. А лучше – помогать ловить.

Крёстный преподаёт на кафедре живописи в академии Штиглица. Я эту академию уже закончила, поэтому там мы тоже больше не видимся. Но однажды раздался телефонный звонок:

– Привет! Слушай, тебя Мосевич хвалил! Ну ты же знаешь, Мосевич редко кого хвалит, а тут!.. Давай я тебе рыбы привезу! Ты же моя крестница всё-таки.

Ага, вспомнил. Расчувствовался. Спасибо Мосевичу. Я ликую.

А вообще-то я рыбу не ем. Но очень люблю рыбацкие разговоры.

– Я когда последний раз-то рыбу тебе привозил? Давно! Я плохой крёстный. О! Забыл! Кроме Мосевича, тебе ещё Ирэна Адамовна привет передавала. Ты помнишь Ирэну Адамовну?.. Да, цветоведение у вас вела. А ты видела туфли Ирэны Адамовны?! Это же песня!..

Это и правда песня. Туфли её похожи на сказочные башмачки. Я уже и не помню точно, как они выглядят, – но помню, что они волшебные.

Потому что Ирэна Адамовна – это волшебство. Цвет и свет.

Она может всю пару рассказывать о сложных отношениях красного и зелёного. Цвет и фактура, цвет и форма, цвет и жизнь, цвет и смерть. Есть только цвет, а всё остальное – лишь приложение к цвету.

А Станислав Петрович Мосевич – мастер по живописи. Он называет своих студентов «чертями».

Черти его обожают.

У студентов есть слабость: все норовят в живописи перейти сразу к частному – например, сразу нарисовать лицо. Ни фигуру, ни тело, ни фон, а именно что посадить глаз на место и губы накрасить.

– Что ж вы это делаете, черти полосатые! – Станислав Петрович подходит к мольберту, окунает указательный палец в фиолетовую краску и проводит по нарисованному лицу. – Вот! Проще! Проще!

Достает из кармана пиджака чёрный уголь, делает один росчерк – и на лице появляются и нос, и глаз, и губы.

Правда – в простоте. Всё остальное – от лукавого.

Кроме Мосевича, у нашего курса ещё два мастера по живописи: Гущин-старший и Гущин-младший.

Гущин-старший и Гущин-младший всегда хвалили нас за свободу. Одобряли, когда краска текла, растекалась, когда бесился мастихин. Они относились к картине как к дыханию. Вдох, выдох. Чистое чувство. Краска растекалась – и замирала там, где ей угодно; всё, не надо больше вмешиваться.

Нет, конечно, нас никто не хвалил за каляки-маляки. Законы и правила живописи – это святое. Знать, как Отче Наш.

А свобода разворачивалась уже внутри этих правил и законов.

…Любимым натюрмортом была рыба в объятиях красной тряпки.

– В рыбе что главное? Цвет! Вот и берите его! А не чешуйки пересчитывайте. И смотрите внимательно: какой рефлекс на рыбе от красной драпировки – чудо! Ты что, не видишь? На золотом брюхе – красный закат! А на хвост солнце упало! Пишите скорее! Завтра такого состояния не будет. Солнце в Питере появляется так же часто, как вы на парах.

Живопись почему-то всегда стояла у нас первой парой. Мастера приходили вовремя, черти всегда опаздывали.

Но однажды Гущин-старший не пришёл на пару. И на следующую не пришёл. И никогда не пришёл.

Цвет и смерть. Кирилл Александрович ушёл в октябре.

По вечернему небу плыли: охра светлая, умбра жжёная, голубая ФЦ, изумрудка, кадмий красный тёмный… Значит, Гущин-старший взял с собой краски.

Над нашим питерским небом работает много мастеров. Вернее, Там они теперь все – подмастерья.

* * *

– Алё! Алё?! Ты куда улетела, крестница?! Я тебя спрашиваю: ты Ирэну Адамовну с Мосевичем помнишь?! Привет тебе от них! Чуть не забыл передать. Ну, я на рыбалку еду. Не знаю, может, на месяц, может, на два. Не от меня зависит – как рыба хвостом поведёт. Всё! Приеду – рыбы привезу тебе. Договорились? Ну всё! Звони! Пока-пока! Созвонимся! Так держать! Пока!

Судя по количеству прощаний, он собирается уехать на год.

Но это неважно.

Я ведь не люблю есть рыбу. Я люблю – рыбацкие рассказы.

…А рыбу от крёстного, кстати, я опять увижу лишь на картинах из цикла «Серебро».

Может, на самом деле он за этим и ездит на рыбалку? За цветоведением?

Рыбаки всех времён

Они стоят на набережной так, словно ждут, когда по Неве проплывут трупы их врагов.

Камуфляж, сто карманов, банка с червями, чемоданчик с насадками, ведёрко для большой рыбы, ведёрко для маленькой, сеть рыбацкая через плечо и, конечно, удочка. И не одна – шесть. Рыбак их все закинул и в ряд поставил, ждёт, какая первая клюнет.

Самую дорогую удочку рыбак держит в руках.

И тут самое главное – это лицо: счастливое лицо. Счастливое лицо сосредоточенного мужчины. В этом счастье нет сиюминутности. Оно долгое. Оно серьёзное. Напряжённое.

И завтра он тоже придёт. За счастьем.

И ведь знает, что ловить нечего, что ничего не поймает. Ну, может, рыбёшку одну, беспутную, одинокую, мимо плывущую. Но кого этим накормишь? Разве что кота. Да и тот останется недоволен.

А ещё я сразу начинаю думать про женщину. Жену рыбака. Есть она вообще? Думаю, что есть.

Рада, наверное, что он из дома ушёл. Просторно в квартире без рыбака.

А потом придёт. Рыбой провоняет. Рыбы нет, а он провоняет.

И женщина ему с порога свой взгляд бросает: «Опять ничего?».

И ловит в ответ это детское в глазах: «Эх, ну что ты понимаешь вообще!..».

«А есть что будем?» – взглядом спрашивает она.

Холодильник полон снеди, но женщины всех времён должны смирять рыбаков всех времён. Должны унижать их, докапываться, искать правду.

Женщины ищут женскую правду – и находят её: она лежит в пустых вёдрах для маленьких и больших рыб. Рыб нет. А вёдра есть.

И завтра он снова отправится на рыбалку. И её глаза снова спросят: «Где рыба?».

А рыба – она в душе. Ту рыбу не зажаришь, не съешь. Она внутри рыбака плещется. Он и рад ей. И этого – достаточно.

Достаточно, что его понимает одна рыба и терпит одна женщина.

Царь-Рыба

– А ты знаешь, что у них, оказывается, удочки – тыщу долларов стоят! Представляешь?! Сколько рыбы можно было бы просто купить и не заморачиваться!

– «Купить»! Но ведь кто-то же должен её сначала поймать. А что там за история, кстати, была у Грини с рыбаком?

– О, это дивная история. Ну ты же знаешь, что Гриня всегда рыбачит в самых диких местах, причём ловит не какую-нибудь там рыбу – а благородную, сёмгу! А она, знаешь, какая бывает – до двух метров! И вот сидит он, значит, на берегу – и вдруг слышит крики отчаянные. Поднимает голову и видит такую картину: огромная рыба, гигантская! – тащит за собой рыбака! Тот орё-ёт! А удочку отпустить не может – тыща долларов! Кто ж отпустит?! Бог с ней, с рыбой – но удочка!.. И я спрашиваю Гриню: а дальше что? А он говорит: мол, не знаю, протащила того рыбака мимо нас, а чем дело кончилось – неизвестно. То есть они, все рыбаки, сидели – и тоже удочки отпустить не могли: тыща долларов! Я до сих пор про того рыбака думаю. Просто вижу эту картину: сидят рыбаки, а мимо них несётся чудо-рыба, поймала рыбака, тащит его по реке, рыбак орёт смертным криком, – а остальные рыбаки сочувствуют, но не могут бросить свою «тыщу долларов»…

Я смотрю на тебя и тоже вижу эту картину в духе Брейгеля: огромадная рыба уносит рыбака, а все смотрят. Никто не спасает. А потом они ещё рассказывают об этом и все смеются.

И только одна ты спрашиваешь: а что с рыбаком?

И портишь своим вопросом их весёлую историю.

* * *

«Рыба» – удивительное слово.

Например, так ты называешь свой незаконченный сценарий.

Ещё «рыба» почему-то возникает в домино.

И проплывает в мифах.

Её ловят апостолы.

А на древнегреческом это слово содержит в себе имя Христа.

«…мы рождаемся в воде и можем спастись не иначе, как пребывая в воде».

Так может, рыба унесла мужика по делу?

Персонаж

Один мой друг… Нет, знакомый. Нет, тоже не то… В общем, он появляется иногда в моей жизни. То есть это человек, время от времени создающий эффект своего присутствия.

Он ветерок. В том плане, что его явление всегда сопровождает ветерок из автомобильного окна, они неотделимы.

Он персонаж. Роль его в моей жизни – не главная, но со словами. И слов много.

Он рыбак. И сразу начинаются истории, ему важно внимание, слова собеседника не так важны, на авансцене – только он.

Потому что на самом деле он – актёр, служит в театре. Но его роль заядлого рыбака – моя любимая.

– …Я только с озера приехал. Налимов ловили с корешем. Отомстили им. В прошлый раз ни одного не поймали. Налимы вели себя бездуховно.

– Как?!

– Без-ду-хов-но.

Небо за окном – в белом войлоке, лишь нежная розовая полоска обвела лес по контуру.

– Красиво, да?

Мы наматываем круги по КАДу.

– А была такая рыба, которую ты поймал, но отпустил? Из благородства.

– Была. Краснопёрочка. Я её поймал, а потом мне что-то жалко её стало… И я подумал: дам ей последний раз подышать водой. На прощанье. Я ведь жалостливый. А она воспользовалась – и уплыла!.. Бездуховная.

– А домашние рыбки у тебя были?

– Конечно. У меня один раз меченосец сдох. Я плакал за креслом, мелкий ещё был. Он выпрыгнул из аквариума. Я прихожу с дзюдо – и вижу: меченосец лежит на полу, уже высохший, под батареей. У него были внутренние проблемы, и он предпочёл радикальный путь, который выбирали многие в девяностые. Суицид. …А ещё я сомика похоронил, где сейчас салон «Мицубиси» (на кладбище, можно сказать, стоит). А раньше там пустырь был. Ну вот, завернул я сомика в бумагу от новогоднего пакета, где поздравления были, пошёл на пустырь…

– Ты хотел рассказать про налимов.

– Записывай: невский таксист Каючи́на поехал на 44-й шуршать налима.

Он решил сразу надиктовать мне художественное произведение. Пытаюсь его остановить.

– Жвачку выплюнь сначала.

– Э, давай без этого, без питерского снобизма. Дальше, пиши: простуженный нос невысокого рыболова.

– Отстань.

– …чутко втягивал сырую прохладу, пиши-пиши.

– Сам пиши.

– Пиши, говорю, пока вдохновение прёт. …чутко втягивал сырую прохладу близкой, запятая, суровой, запятая, бушующей Ладоги.

– Давай уже про налимов?

– Подо́ждь. Так, чё там, на чём остановились?

– Бушующей Ладоги.

– Вот именно. …бушующей Ладоги. И лишь тонкая полоска прибрежного припая, лишь тонкая полоска прибрежного припа-ая, протянувшаяся вдоль порыжелой тресты… Ты пишешь?

– Я таких слов не знаю.

– Давай пиши. …Протянувшаяся вдоль порыжелой тресты, давала надежду нашуршать целое корыто и отомстить налимам. За бездуховное поведение в начале декабря.

А за окном автомобиля – май, Нева, рыбаки в резиновых сапогах по колено стоят в серебре, забрасывают сети: корюшка пошла.

Но мой рассказчик вошёл в образ – и его оттуда не вытащить.

– А рядом, значит, с Каючиной был Шурик по кличке Слепень. Запятая. Пацан лет пятидесяти с небольшим. В лихие девяностые бравший окуня по пятьдесят кил на рыло. Тебе было ноль, когда Шурик окуня ловил…

Дорога идёт вдоль берега. И все рассказы про рыб идут как бы вдоль жизни. Они даже не закрепляются в каком-то определённом времени. Как вода.

…На прощание он дарит мне налима и мокрый, вонючий, серебряно-серый пакет. И говорит: «Ну, покедова!».

Пока, рыбак.

Автомобиль уехал.

А на меня из пакета смотрело примерно пятьдесят пар прозрачных глаз.

Весь романтический вечер ушел на то, что я чистила, мыла, солила и жарила корюшку.

– Ну что? Тебе понравилась роль жены рыбака? – усмехаешься ты.

Нет, мне не понравилось быть женой рыбака. Но я люблю истории про рыбаков.

А сами рыбаки прекрасны, когда их уносят рыбы.

Они прекрасны – в режиме первобытного подвига. Наедине со стихией.

В Неву

Она зачем-то спускается по ступеням к Неве. Ночь.

И поскальзывается на последней, не охваченной водной стихией, но заледеневшей ступеньке.

Её спутник наблюдает ситуацию. Просто смотрит. Нет, возможно, он в волнении, но чисто зрительском. Никакой протянутой руки, никакого окрика, даже самого тупого, типа: «Эй, стой! Ты куда?!».

«В Неву. Я в Неву», – был бы ответ.

Ну то есть он не хотел составить ей компанию.

Несколько секунд она раскачивается между Невой и жизнью.

Ноги скользят, испуг оставляет только одну мысль: «умру».

Каким-то чудом жизнь перетянула её, и она оказалась на ступеньку выше.

Всё закончилось. Есть почва под ногами, она не скользит. Горизонт не завален. Ледяная мартовская Нева отражает ночное небо. Всё хорошо. Просто рядом стоит человек, который её не спас.

А может, я умерла? Просто Бог милосерд и мне кажется, что жизнь продолжается. А на самом деле нет, не продолжается. Наверное, эти несколько секунд меня берегут и показывают продолжение жизни. Чтобы я сильно не испугалась и не умерла второй раз.

– Да, ты бы меня не спас, – говорит она.

– Вон «Красин» ледокол, он бы тебя выловил, ему не впервой, – спутник указывает на героическое судно.

– Я бы сразу на дно пошла. Плавать не умею.

– Плавать не умеешь?

– Не умею.

– Не умеешь?!

– Нет.

– Серьёзно?! Ты не умеешь плавать?!

Мысленно она столкнула его в тёмные воды и спросила:

– А ты умеешь?

– Да, я морж.

* * *

Она всё ещё не была уверена в том, что она действительно на берегу. И увидела, как её тело опустилось на дно. А этот морж посмотрел на водную гладь, поднялся по лестнице, сел в машину и уехал.

Да, я уверена, что он бы не бросился меня спасать.

И, утонув, я подложила ему свинью. Ведь это абсолютно лишняя ситуация в его жизни. Которая тянет за собой неприятные вопросы: «Почему ты её не спас?! Почему ты уехал?! Почему не вызвал полицию?!». Ну, в принципе, нормальные вопросы. Нормальные неприятные вопросы.

А у него есть имидж. И эти вопросы абсолютно не в дугу. Поэтому он жмёт на газ изо всех сил: его тут не было. Не было. Мама подтвердит. Благо она живёт в соседнем доме. А у него нет привычки выключать свет. Свет в окнах горел? Горел. Он был дома. Никакой Невы в глаза не видел.

А где девушка?

Какая девушка?! Была ли девушка? Может, девушки и не было.

У этого моржа – совершенно замечательная жизнь. И она в ней могла бы стать вполне комфортным воспоминанием, где главным было бы отстранение: «Знаешь, у меня была знакомая… Она исчезла. Пропала без вести, да. Потом её нашли в Неве. Её забрал Петербург. Молодая, вся жизнь впереди…».

Какой пошляк.

С другой стороны, она выжила именно потому, что он не стал её спасать. Любое его движение в её сторону, скорее, столкнуло бы её в воду.

* * *

Другое дело – Артём. Нет, Артём бы тоже её не спас, но…

Сначала был бы окрик, вот этот, самый тупой: «Эй! – И тут бы по школьной привычке прозвучала её фамилия: – Стой! Ты куда?!».

Он бы точно её схватил. И это движение бы тут же сыграло: она бы начала падать в Неву, но уже схватившись за его руку.

То есть они падают вместе.

Мы падаем вместе.

Мы тонем. Мы погибаем вместе.

Не потому что мы друг друга любим.

А потому что мы два идиота.

Я не умею плавать, Артёма схватила судорога. Два тупых трупа.

Не надо было нам садиться за одну парту. Не надо было продолжать общение ни после школы, ни после института. Остались бы живы. Жили бы долго и счастливо.

В общем, они погибли. И, возможно, по прибытии в загробную жизнь прервали общение. До смерти друг другу надоели.

Но всё же ей было приятно думать, что он бы попытался её спасти. Даже с таким печальным финалом.

* * *

Потом она вспомнила другого своего знакомого. Назовём его Герман. Он похож на человека, у которого есть тайна. Такой странный, ироничный, весь из себя ребус – сиди разгадывай.

Однажды, когда на пляже пошёл дождь и все вокруг начали уходить, она бросила на него взгляд: мол, дождь, нам тоже надо идти, – а он ответил:

– Нет, не надо. У нас ведь арт-хаус.

Он любит этот тупой арт-хаус. И она тоже любит этот тупой арт-хаус. Весь фильм идёт дождь? Замечательно. Герои весь фильм молчат? Отлично. А в конце убивают друг друга? Прекрасно. Это их кино.

Они тоже любят играть в молчанку. Вернее, она играет, а он просто молчит. Но они друг друга не убивают. Повода нет. Редко видятся. И она ничего толком о нём не знает: сейчас он тут, а завтра – на другом континенте. Он птица.

Так вот. Она представила. Они молча спускаются к Неве. Ночь. И вот опять эта дурацкая скользкая ступенька. И снова выбор: Нева или жизнь.

Герман хватает её, берёт на руки. Спасена.

Но ещё не успела отойти от ужаса. Ей хочется ощутить гранит под ногами. Герман всё ещё держит её.

Пауза затягивается. Начинает моросить дождь. И она бросает взгляд, мол, дождь, отпусти меня, нам надо идти. В ответ он бросает свой взгляд: «Нет, не надо. У нас ведь арт-хаус».

– Герман, что ты делаешь?!

Этот вопрос прозвучал глупо, почти как «Эй! Ты куда?!».

Он опускал её в воду. Медленно. И, можно сказать, бережно.

Сначала в воду ушёл край её плаща, потом вся она оказалась в стихии.

Барахтается, пытается ухватиться за ту самую ступеньку.

Он тянет к ней руку. Она понимает, что он её всё-таки вытащит. Потом она его убьёт, выбросит за борт, сожжёт, но сейчас он её вытащит. Он прикасается рукой к её голове и резко опускает вниз.

Намочил рукав.

Пустота под рукой образовалась довольно быстро.

Герман присел на ступеньку. Посмотрел на ледокол «Красин». Затем отвёл глаза в другую сторону, туда, вдаль, откуда когда-то отплывал Философский пароход.

Он думал о чём-то. Потом превратился в голубя.

Расправил крылья, улетел.

* * *

Представила она на месте этого голубя и своего знакомого фотографа.

Фотограф в неё влюблён (он во всех влюблён). Она в него – нет. У фотографа – жена, дети и муз несчитанное количество. У неё – голубь Герман. Фотограф говорит:

– Ну он же голубь! Птица!

– Ну и что? – отвечает она. – А у тебя жена и дети.

– Ну и что? – отвечает он. – Они хотя бы люди.

– Он птица, он любит свободу.

– А я – тебя, – перебивает фотограф.

В этот момент она снова поскальзывается на этой пресловутой ступеньке. Четвёртый раз – в одну и ту же реку.

– Эй, стой! Ты куда?! – кричит он, доставая фотоаппарат.

Она плывёт. Научилась. Плывёт брассом. И кролем. И баттерфляем. Она свободна. Счастлива. Но очень холодно. Она умрёт от воспаления легких. Зато фотографии будут очень, очень красивыми.

* * *

Она вспомнила и Бориса. И удивилась тому, как много у неё, оказывается, знакомых. И как они бесполезны в чрезвычайной ситуации.

А у Бориса, точнее, Борислава, ещё и много имён. Чтобы объяснить этот момент, обычно все говорят, что он язычник. Типа древний русич. Однако ко всему прочему он принял обряд крещения в Индии. И одно из его имён – Арджун.

А сама цепочка имён длинная, все и не вспомнить. Говорят, что родился он Артёмом, потом стал Алтаем, потом Лютозаром. И вот наконец пришёл к Борису. Сам он объясняет так:

– Борис – это потому что «борей». Я – ветер.

Ну почему, в конце концов, нет.

Если есть голубь, значит, должен быть и ветер.

Короче, она уже барахтается в воде. Борис затягивает молитву. Древняя молитва, древний танец… И ещё костёр. Да, он разводит костёр.

– Что ты делаешь?! – кричит она.

– Я спасаю твою душу, – отвечает Борис, возводя руки к небу. – Боги даруют тебе новую жизнь, вода – твой новый дом!..

Обнаружив у себя плавники и хвост, она поняла, о чём он.

Всегда мечтала быть рыбой.

Пожалуй, на этом я и остановлюсь.

Новая жизнь. Незачем тянуть за собой воспоминания.

Слово рыбака

Жил-был рыбак.

И ловил он рыбу без удочки.

Да и зачем ему удочка, если рыба и так ловится? Плывёт прямо к нему в руки.

Рыбак ловил на слово. Подходит к реке и говорит:

– Ты моя любовь.

И «любовь» тут же выплывает из воды.

Все рыбы без исключения клевали на это слово.

Вообще это запрещённый способ ловли. После этих слов и плотва, и щука, и толстолобик головы теряют. Рыбы – что с них взять.

Нерка лежит в ведре – и думает о том, какие все дуры: не знают они, кто на самом деле любовь рыбака.

Хариус из соседнего ведра глядит на малахольную Нерку – и жалеет её. Хариус – аристократ. Крылатый, хищный. Чёрный изумруд глаз сверкает на солнце, всё знает эта рыба и про рыбака, и про любовь, и вообще он женат.

Да, у каждого порядочного рыбака должна быть жена рыбака.

Жена. Вот уж кто бы мог вспороть животы всем чешуйчатым и зажарить их. Но она не готовила.

Сидит, бывало, рыбак на берегу и поёт. Это была красивая песня. А рыбы рты открыли и слушают. Откровенная минута называется: рыбак личным делится. Доверяет, значит.

Все рыбы гордились этой душевной близостью, слушали тайны рыбака и дружно вздрагивали в едином рыбьем эпилептическом припадке.

Но песня заканчивалась. И он отпускал всех рыб обратно в реку.

А на следующий день приходил вновь. И снова ловил. И снова отпускал.

А рыбы уже и вовсе не могли жить без его слов.

– Ты моя любовь, – повторял рыбак.

Каждая рыба смотрела на него – и чувствовала, как белый плавательный пузырь-душа переполняется кислородом.

Рыбам, оказывается, необходим кислород. Для лёгкости плавания. Но главное: внутри у них был не просто кислород, а слова рыбака, его тайны.

И вот спрашивается: а зачем рыбам столько знаний?

Пузырь-душа тянет рыб наверх, они больше не хотят на глубину. Рыб манит жизнь. Они в ней теперь кое-что понимают. И уж куда больше тех, кто эту самую жизнь живёт.

В общем, рыбы начали мутировать: стали задавать вопросы, устраивать сцены и петь свои песни. Собственного сочинения. Нужно было как-то избывать слово, данное им рыбаком.

Песня Нерки была нервной, кровоточащей. У Хариуса были серебряные слова: они мерцали в чёрной воде. Карась пошёл верлибром. Стая корюшек вскладчину писала поэму.

Рыбам казалось, что из воды их вынимает – Бог. И стихи их были, конечно, о нём. И каждая рыба пыталась сообщить, что именно она – любовь рыбака.

Но слова их, печальные и прекрасные, были прозрачны, неразличимы. Таланты морской братии были невидимы для человечества.

Но рыбы продолжали слагать стихи, однако это было уже похоже на соревнование: кто дальше прыгнет. Вода в реке кипела. Шёл литературный процесс.

Вода, водоросли, ил, элодея переплетали каждое слово.

Ходила даже легенда, что некоторые рыбы очеловечивались – и уходили жить на сушу. Меняли точку локации и угол зрения.

Но тут уже – никаких подробностей. На родину они не возвращались. Немая эмиграция. И кто-то решал, что они слишком несчастны, чтобы вернуться обратно (хоть на день) и всё рассказать. А кто-то думал, что невозвращенцы слишком счастливы и в пересказе своего счастья не нуждаются. Может, и так.

Но были в море и нормальные рыбы. Они просто жили. По-своему, по-рыбьему.

Откладывали потомство и умирали. Становясь кормом – для молоди, азотом – для растений, историей – для рыбаков.

…Воет дремучий ветер, волны бросает под два метра. Одним махом кобальт синий мешает небо и воду.

– Ты моя любовь, – говорит рыбак морю.

Море волнуется.

«Красные виноградники в Арле»

Ладно, хватит, на этот раз пройду мимо. Нам в разные стороны.

У меня тяжёлые сумки и мысли. Неотложные дела. И вообще.

Он ведь как-то жил без меня. Ходил по улице, через дорогу, по лестнице, открывал двери…

Всё, прошла мимо. Сделала вид, что я его не вижу.

Хотя ему всё равно. Он тоже меня не видит.

Остановилась. Стою, свернув шею. Веду его по улице взглядом. Контролирую процесс. Вот он успешно прошёл мимо лужи, ага. Не споткнулся о бутылку, хорошо. Ну, вот сейчас его кто-то подхватит. Народ скопился у светофора. У кого-то из них должна быть совесть. Подожду.

Красный. Жёлтый… Зелёный.

Вот сволочи. Они тоже его не видят.

Более того: они осторожно обходят его. Обтекают, как вода камень.

Он спрашивает пустоту:

– Уже можно идти?

– Да, – беру его под руку.

– Спасибо.

Перешли дорогу. Он снова благодарит, как бы прощаясь, отпуская меня в невидимый мир. Но нет. Я слишком хорошо с собой знакома. Если я его отпущу – буду мучиться. А я не хочу мучиться. Я жалею себя.

Мне легче довести его до метро сейчас, чем всю жизнь мысленно преодолевать этот незамысловатый маршрут. Каждодневно искать его в толпе, не находить и думать: «Что-то случилось… Я виновата: надо было довести его тогда. А если он упал?! А если…»

– Не беспокойтесь, я сам, – говорит он.

– Нам по дороге.

– Спасибо.

– Вы Владимир, да?

– Да, откуда вы знаете?

– Мы с вами уже ходили.

Он держит путь с работы домой. Он редактор в издательстве для слепых на Васильевском острове. А я живу близ этого издательства.

Ещё там работают Белла Григорьевна, Анна, Елена, Александр… Они не видят этот мир. Они про него читают.

Кто-то из них рассказал, что шрифт Брайля сначала выбивается машиной на железных листах-пластинах, а потом, если редактор находит опечатку, то её можно исправить железным молоточком. Некоторые, исправляя эти опечатки, разбивают себе пальцы в кровь.

И отдельной строчкой идёт по Среднему проспекту Алевтина. Она не из издательства, она работает массажистом. Когда-то у неё было зрение, теперь она живёт по памяти. Ей снятся цветные сны.

– То есть спать иногда интереснее, чем жить? – однажды спросила я.

– Иногда, – улыбнулась Алевтина. – А сирень уже расцвела?

Смотрю по сторонам. Весна не спешит в наш город. Но я, чтоб веселей идти, говорю:

– Да, сирень только что распустилась.

– Красота! – отвечает Алевтина.

Я закрываю глаза и вдыхаю сиреневый цвет.

Иногда моим спутникам становится интересно, кто я, то есть: что за человек вцепился им в руку. Отвечаю:

– Художник.

В Петербурге к художникам относятся как к кошкам: их встречают на каждом шагу и говорят им добрые слова. Вот и Алевтина на прощанье говорит мне:

– До встречи, ангел мой.

Вот так. Равноценный обмен: я дарю Алевтине сирень, а она мне – крылья. Шагаю по улице, чуть взлетаю.

* * *

А сегодня я иду с Владимиром. Я снова ангел. Хотя два пакета из «Дикси» и «Перекрёстка» портят этот красивый образ, ну да ладно.

Однажды я написала рассказ про слепых, но файл удалился, пропал, исчез. И теперь я встречаю на улице персонажей из моего потерянного рассказа. И держусь за локоть Владимира, как за свой потерянный сюжет.

Когда мы встретились с ним впервые, я сразу спросила:

– А как правильно говорить: «слепой», «незрячий» или «невидящий»?

– Слепой. Я же слепой, – ответил он.

– А вы всегда были слепым?

– С рождения.

– А когда вы в книге читаете, например, что «платье было синим», как вы представляете синий цвет?

– Как море.

– А как вы представляете море?

– Я никогда не был на настоящем тёплом море, но… по чувству это как наш Финский залив, холодный цвет, – отвечает Владимир и задаёт мне встречный вопрос: – А вы помните, как написано солнце на картине Ван Гога «Красные виноградники»?

По тишине в ответ он мог решить, что знания мои сильно ограничены, но на самом деле я онемела от удивления.

– Ну вот. А ещё художник. Придите домой и посмотрите внимательно. У Ван Гога же там особенные мазки, такие всполохи цвета, фактура…

Владимир начал описывать такие подробности, которые можно только увидеть. Но как?! Откуда он знает?! Ведь он слеп с рождения…

В другие наши встречи к Ван Гогу мы не возвращались. Но сегодня, спустя несколько лет, я всё-таки решусь и спрошу, откуда у него это знание. Он улыбнётся:

– Да? Я вам это рассказывал? Надо же. Вообще это слова моего преподавателя в институте. История искусств. Мне так нравилось, как он рассказывал. Я как будто всё это увидел.

Когда брат Тео читал письма Ван Гога, ему тоже казалось, что он «всё это увидел»:

«…Ах, Тео, почему тебя не было с нами в воскресенье! Мы видели совершенно красный виноградник. Красный, как красное вино. Издали он казался жёлтым, над ним – зелёное небо, вокруг – фиолетовая после дождя земля, кое-где на ней – жёлтые отблески заката».

Прощаемся с Владимиром.

Я больше не ангел. Просто человек с пакетами.

Смерть художника

Путь прям, дорога бела, мыслей в голове нет.

Впрочем, где-то летает одна – купить хлеб, но я забуду. Придётся возвращаться.

Смотрю: люди, целая стая, не пройти. И вещи на снегу лежат. Распродажа, что ли?

Вещи лежат друг на друге – горой, муравейником. А люди, как неправильные муравьи, растаскивают эту гору. Кружат, выбирают, по телефону звонят: «Алё, привет, слушай, тебе рамы нужны? А подрамники? Дерево! На даче в хозяйстве пригодится».

Ловлю себя на том, что тоже держу в руке раму. Хочу понять, кто хозяин, сколько стоит.

– А это чьё?

– Неизвестно, сказали – можно брать.

Кто сказал, чего сказал…

Рамы, подрамники, мольберты, холсты, гитары. Гитары сломанные. Женщина золотого возраста наматывает круги вокруг муравейника. Ей явно ничего из этого в быту не пригодится, но уйти с пустыми руками она не может: остановилась, присела на корточки, запустила руку под толщу вещей и осторожно вынула оттуда светильник. Улыбнулась ему. Стёрла пыль, оценила узор. Старинные цветы. С судьбой светильник. Обняла его, прижав к дублёнке, и пошла по улице в даль светлую. В той дали новая жизнь. И всё-всё-всё будет по-другому теперь, со светильником.

Неподалёку от этого муравейника стоит человек, который по долгу службы всё знает: профессия такая – дворник. Дежурный по Васильевскому. Целыми днями кружит по острову на велосипеде. Знает кто, где и зачем живёт. Поэтому я снова спрашиваю:

– А чьи это вещи?

– Художник умер.

Вот оно как…

– И родственников нет – вещи забрать?

– Родственники уже всё нужное им забрали. На машинах два раза приезжали. Это осталось.

– А как звали художника?

Ветер сильный подул, унёс звук имени.

Уличный натюрморт: «Художник умер».

Пустые рамы – ненаписанные картины.

Незнакомые люди берут себе его вещи, но имени художника не знают: «Неизвестно чьё», «Можно брать, сказали».

А рамы он, кажется, сам делал: добротные такие, на совесть. Взяла себе одну. Потом подумала и обратно поставила: нехорошо. Ушла.

Иду домой. Художник умер. Жил, жил – и умер. Художники должны оставаться. Вообще все должны оставаться.

Если художник ушёл, он должен прийти снова. Проведать Землю, ведь наверняка забыл тут что-нибудь. Сказать что-нибудь не успел. Нарисовал не всё… Мастихин оставил. Надо забрать. Там он тоже может пригодиться.

Значит, жил художник. На 6-й линии, между Малым и Средним проспектами. В окне у него были видны зелёные купола Благовещенского храма. То есть каждое утро он просыпался под колокольный звон. А может, был глуховат и спокойно спал дальше. А может, ходил на службы. Но это вряд ли. У художников с этим сложно: то верят в Бога, то нет…

Но тут ещё важно – верил ли Бог в художника? Наградил ли Он его талантом – или просто вложил в руку ремесло?

В общем, хлеб я купить забыла. Снова выхожу на улицу.

Художник умер. Вот и всё. Дом-мастерская опустел. Была ли у него жена? Наверное, была. Он писал её портреты. И подписывал просто и строго: «Портрет жены. 1971 год».

Навстречу мне шагают счастливые люди. У всех подарки от художника.

Муравейник исчез. Остались лишь две рамы.

– Ну чего смотришь? – говорит дворник. – Бери. От художника художнику. Принимай наследство.

Опять иду домой. Путь прям, дорога бела.

Ужинали без хлеба.

Жизнь без генерала

Такие дамы расцветают по осени. Как-то с ними это случается. Сначала они ведут нормальную жизнь – работают в загсе, решают кроссворды, вяжут, а потом бац! – они заходят в магазин «ВСЁ ПО 36» и покупают пластмассовую гирлянду из мимоз, надевают на голову и решают начать новую жизнь. Да, да, ту самую, чистую, как родник, светлую, как солнце. Подобрав к этим мимозам сумку, туфли, бусы, ленты, они садятся во все троллейбусы, трамваи, электрички и едут.

…Они очень любят ездить в метро до конечной остановки «Купчино» или «Улица Дыбенко». Шляпа с полями, на ней фрукты: груши, яблоки – всё почти свежее. И цветы. Да. Ну и весь костюм: платье, туфли, сумочка – и везде цветы, цветы, цветы.

Они родились, чтобы ехать, чтобы на них смотрели и чтобы эти электрички никогда не останавливались.

Но однажды они вдруг увидят объявление:

«Художественно-промышленной академии им. А.Л.Штиглица для выполнения учебных постановок СРОЧНО требуются демонстраторы пластических поз (натурщицы). Интересная внешность приветствуется! Позировать в одежде».

Стоп! Это их остановка! «Интересная внешность»! Это же про них! Пропустите, мужчина! Да дайте же выйти, господа!..

…И вот они приходят к нам в аудиторию и садятся на синий стул.

Отныне все трамваи и троллейбусы ведут их к этому синему стулу.

Сегодня очередь Аделаиды.

– Я себе костюм заказала… цвета морской волны. В Коктебель летом еду. В пансионат. А что там делать? Найду себе генерала. И буду с ним вдоль берега ходить. Ракушки собирать. Нет ракушек? Ну тогда тем более – что делать? Я, кстати, вдова генерала… Давно умер, да… Платье цвета морской волны такое. Вы, как художники, что думаете: какого цвета к нему шляпа должна быть? Светлая или тёмная? Я сегодня заказывать буду. Думаете, бежевая? Для лета? А я в сентябре еду. Да, но я вообще такие цвета люблю, ну вот как вы рисуете, фиолетовые. Вам нравится, как я одета? Да? Странно. Я вообще так по улице не хожу. Только вам позирую. Это моей мамы вещи. Она давно умерла. А я вот ношу. Не знаю, что делать. Выкинуть, наверное, нужно. Но я к вам похожу. Идёт мне? Странно. Никогда не любила, как она одевалась. А выкинуть не могу. Вот к вам надела.

Аделаида смотрит на нас и снова ждёт одобрения. Получает его с лихвой.

Наша сегодняшняя постановка называется «Дама с собачкой». Аделаида – сильно повзрослевшая дама. То есть дама не только с собачкой, но и с судьбой. Она сидит в позе ожидания, сзади – серебристые ткани: мелькание волн и воспоминаний. Шляпа с летящим пером, в левой руке зонтик, смотрит прямо, образ трагический – это усугубляют цвета: чёрный и фиолетовый. Она ждёт свой поезд. Она уезжает от человека, который ел арбуз…

Загвоздка только в том, что наш преподаватель никак не мог найти собачку. Ну не было в академии ничего похожего на собачку. И вместо неё он положил к ногам Аделаиды гипсовую голову Зевса. И прикрыл полотенцем, чтобы не смущал.

Аделаида посмеивалась. Искала правильное положение ног. В шутку поставила ногу на Зевса и нарекла себя Афиной.

– Ой, ладно, не смешите меня. Я вхожу в образ… Еду к нелюбимому мужу. Кто он у неё там был? Генерал?

– Чиновник, обычный чиновник, главное, не двигайтесь! Пусть рисуют. И в даль, пожалуйста, посмотрите. Нет, не в окно. Вон в ту стену, пожалуйста. Всё! Я вас оставляю, к моему приходу чтобы у всех была дама с Зевсом!

Уголки губ Аделаиды опускаются. Гаснет румянец. Даже кончик носа становится более острым. Чёрные кудри выбиваются из-под шляпы – дует бриз. Разворот головы в три четверти.

– А ваш преподаватель всегда такой сердитый ходит? На моего генерала похож… Тот тоже ходил, бывало, по дому и ворчал. Я внимания не обращала. Дети родились, и я в них ушла. И какая там ещё любовь… Была у меня подруга Тамара – вот она со своим мужем Толиком как два голубя ходили. Вместе и вместе. Как приклеенные. Сорок лет проходили, Тамарка умерла, а он сейчас молодую нашёл. Кстати, он художник, как вы. Говорит, что муза нужна. Я вот с Тамарой до сих пор дружу. Он что, думает, если она на облаке, так ей не видно ничего? Видно. А что не видно – я ей рассказываю. Ушёл человек – сядь на стул и жди. Когда тебя с собой позовут. Я правильно говорю?

…Мы мешаем краски, пытаемся точно попасть в цвет. Тамара, Толик, Аделаида, генерал вольно расселись в аудитории и сбивают нас с толку.

– Я полжизни на этом стуле сижу. Ушёл генерал. Дети выросли. Мама платья оставила… В столовую из вас кто-нибудь идёт? Супчик мне принесите, пожалуйста. Я вам деньги отдам. Спускаться не хочу. Помню, один раз по коридору шла, Николая Петровича, балеруна нашего, встретила… Такой худой. Жена у него есть? Он, кажется, и про детей рассказывал. Откуда они взялись? Я вот в театре играла. Там одни девочки были. Как у вас. Ну, тогда ещё война была. Мама была коммунист, а я от церкви не отходила. А Бог-то есть? Я и не знаю уже. Что происходит сейчас? Крым чей? Наш? Не наш? Мне в Коктебель визу делать? Мне тогда на шляпу не хватит… Николай-балерун говорил, что не надо. Не доверяю худым. Неспокойно с ними. Основательности нет. Наташу спрошу. Она хоть и в интернате балетном училась, а всё равно толстая, но это от нервов. Ей в войну осколок в ногу попал… Ни балета, ни детства. И замуж, кажется, не вышла. Но они с Николаем Петровичем сейчас на дневной стационар вместе ходят… А я в театре играла любительском. Кого только не играла! Суслика играла. Потом ещё собаку, как собака удивляется и вскидывает одну бровь. Вы себе представляете?! Я неделю перед зеркалом тренировалась – не получилось. Спектакль сорвала, да. А может, всё-таки фиолетовую шляпу? А этот цвет как называется? Сливовый? А когда зелёный такой, но не фисташковый? Он больше в синий уходит…

Аделаида смотрит на наши эскизы Пергамского алтаря, опоясывающего Молодёжный зал академии, – кони, хвосты тритонов, битвы богов с титанами…

– А что это за красивые женщины, убивающие мужчин?

– Ткачихи.

Аделаида удивлённо вскидывает одну бровь – понадобилась жизнь, чтобы у неё получилась та удивлённая собака.

– То есть?

– Мойры. Богини, сплетающие нити судьбы.

– И кто победил?

– Ткачихи.

Аделаида улыбается нам и говорит:

– Вам тоже пора плести свою судьбу. Мальчишки-то у вас есть? Ухаживают за вами? Вон у вас папки какие!.. Сами носите? А-я-я-й!.. Вы ищите, ищите себе кавалеров! А то сами себя не прокормите, жизнь на облаке. Ой! Это я?.. Девчонки, ну я же не толстая, зачем вы меня толстой нарисовали? Дома дорисовывать будете? Ладно уж. Только красиво чтобы получилась. И нос у меня другой. А вот у вас красиво нарисовано, мне нравится. Вы все молодцы. Я сфотографирую. Раньше профессионально фотографировала. Это у вас «Зенит-Е»? Подарили? Слушайте, вам повезло. Я столько за ним гонялась. Вы купите к нему жёлтый фильтр, он перистые облака хорошо снимает. Девочки, вам моя болтовня ещё не надоела?

Надоела, конечно, но у нас нет выхода.

– Нет? Ну тогда я вам ещё про Павла Александровича расскажу. Меня Павел Александрович, генерал мой, в театре встретил. Я с фотоаппаратом после спектакля в буфет шла… Думала, что ему понравилось, как я суслика играла, – а он даже не понял, что это я была, перевоплотилась!.. Но он меня из-за фотоаппарата остановил. У него отец их собирал когда-то. Разговорились. Умным показался. В театр их принудили пойти – культурная программа. Потом поженились… Театр бросила. Дети пошли… А у меня причёска такая же была в начале занятия? Так что вы молчите! Конечно, у меня же назад волосы были убраны. Мне мама никогда чёлку не разрешала стричь. «Коса – девичья краса», – всё время повторяла, я терпеть этого не могла. И под кофту эту косу прятала. Горбатая ходила. После её смерти под мальчика постриглась. Модная причёска была. И волосы не росли уже. Она права была. Не стригите волосы, девчонки. Хвостики делайте. Бантики. Мужчинам нравятся длинные волосы… Я генерала своего обманывала, в париках ходила. Русалка такая. Так и помер влюблённым. Мы с ним виделись редко. Как и сейчас. Я к нему на могилку приду, свечку зажгу. Расскажу всё. Вот как вам. Он слушает как всегда, молча. Всегда, знаете, молчал. Я рассказываю, рассказываю, а он молчит. Я говорю ему: «Ну ты скажи что-нибудь!». А он: «Что?». Поговорили. Знаете, он ведь просто не вернулся с работы однажды. И всё. И началась жизнь без генерала. А я всё равно всегда обед на двоих готовлю, – вдруг придёт. Или внучка приедет. А со шляпой мы так и не решили!.. Девочки?!.

На дружеском совете постановляем, что шляпа должна быть всё же светло-бежевая: сентябрь в Крыму – это тоже лето.

Отсидев положенное время на синем стуле, Аделаида никуда не уходит. Она бродит вокруг нас и разглядывает наши рисунки, по-видимому, не желая покидать эти стены…

Потому что её жизнь – здесь. Здесь её бессмертят.

А мы, студенты, пойдём домой.

Мы закончим институт. Мы станем художниками. Мы не станем художниками. Мы выйдем замуж. Мы не выйдем замуж. Мы поедем в Крым. И найдём себе генерала…

Но как бы ни сложилась жизнь, в конце концов всем нам светит в итоге этот синий стул.

На который мы сядем в светло-бежевой шляпе.

Только не испортите

– Только не испортите, – говорит он.

Стоит. Никуда не уходит, смотрит.

– Но, мне кажется, вы испортите…

Он говорит не с укором – с сожалением. Помолчав, добавляет:

– А разве уже не готово? Сюда чёрный хотите добавить? А ну-ка, закройте рукой этот край. Да, так тоже хорошо. Но и белый можно оставить, в этом есть какое-то дыхание, видите, как краска тут растеклась, это уже не повторится, жалко закрашивать.

* * *

Кирилл Александрович окончил академию имени Репина, но стал преподавать в училище имени Мухиной. Репа и Муха. Две соперницы. В репинской академии правил академизм. А в Мухе поощрялась свобода. Каким-то образом в Кирилле Александровиче это всё уживалось – академизм и самоволка. Вот и теперь ему больше по душе, как растекается и дышит краска. А с другой стороны…

– А с другой стороны, вы правы, если уплотнить – будет лучше. Но мне кажется… Нет, вам виднее. Раз вы так считаете. Это хорошо, что вы экспериментируете. Но я думаю, что этот лист можно оставить и взять новый. Как вы считаете?.. Всё-таки будете продолжать?

Он отходит. А за окном, можно сказать, дипломная работа Кирилла Александровича – «Весна». С соблюдением всех традиций: строгость линий, точность пропорций. Академическая весна. Но вдруг всполох – изумрудка растеклась, ушла в самоволку.

Получил оценку «хорошо». Потому что тема несерьёзная. Однокурсники писали революцию, рабочую стройку, а тут… Ну, весна, ну, река, ну, девушка… А сюжет где?

Потом эта девушка станет женой Кирилла Александровича. И у них родится Александр Кириллович. Такой вот сюжет.

Кирилл Александрович и Александр Кириллович. Оба Гущины. Отец и сын. Художник и художник. Мастер по живописи и мастер по живописи.

Вечно боишься перепутать их имена-отчества. Поэтому обращаешься на всякий случай так:

– Простите! Подойдите, пожалуйста…

– Ну что, исправили? Хорошо, значит, готово. Но и тогда было хорошо, не было контраста, зато полутона работали. Возьмите новый лист, попробуйте снова.

На обходе весь наш курс получил оценку «хорошо».

– Красить надо! А у вас – воздух один. Двадцать работ – и ни одной законченной. Краска красиво растеклась, да, но вы ей не помогли. А у этого белого пространства вообще другая психология с этим сокрушительным зелёным. И стул с гитарой должны быть одной фразой! Нерасторжимой! Понимаете или нет?.. – так будет говорить наш новый мастер по живописи.

Мастеров будет много, и у каждого будет своя «Весна».

– Возьмите новый лист, попробуйте снова.

Берёшь лист, открываешь коробку с красками. На ощупь помнишь каждый тюбик: у «Сажи газовой» острый край, и пальцы режутся, «Белила» – худосочные, вечно заканчиваются, «Умбра» – с дыркой в брюхе, «Кадмий красный» испачкан сам собой, из-за него пальцы всегда в краске. «Парижская лазурь» – тюбик пузатенький, туго закрыт; его я покупаю только из-за названия: звучит чарующе – как начало старинного романа.

А наши романы с жизнью мало похожи на старинные. Традиции прерваны. Контрасты пережаты. Много чёрной краски, а надо было по белому грунту работать.

– Только не испортите. Но, мне кажется, вы испортите…

Под знаком этой фразы будет идти вся наша жизнь.

Дорогой Кирилл Александрович, правильно вам кажется.

Вы умерли шесть лет назад.

А мы действительно всё испортили.

Шёл дождь над СССР

Вымытые окна, белая гроза…

рок-группа «Санкт-Петербург»

«Две женщины в дождь поливали деревья».

Это чужая фраза. Чужая история и чужой рассказ. Но пишу его – я.

Настоящий владелец этой истории будет недоволен. Потому что я напишу неправильно, неточно, по-своему. А это – личное, чужое, не моё.

Но вот уже семь лет я храню эту фразу, которую он оставил.

Не то чтобы прям «оставил». Просто сказал. Мы шли по городу, вели беседу. Мы часто разговаривали. Но потом перестали. Так с людьми случается.

Но осталась эта фраза. У меня внутри нашлось для неё отдельное место, своя полочка. Иногда, при сильном ветре, фраза слетает с этой полочки и летит. Я бегу за ней, ловлю, прячу, боюсь потерять. Берегу.

* * *

Две женщины в дождь поливали деревья.

Они вычерпывали воду из ванны, спускались с шестого этажа и шли поливать деревья. Потому что святую воду нельзя выливать в раковину.

– Я думаю, – говорил он, – что со стороны это смотрелось очень странно: две сумасшедшие женщины в дождь поливают деревья.

Это были его мать и её подруга. А в этой воде он, тогда ещё мальчик, принял таинство крещения – батюшка пришёл домой, совершил обряд. Потом начался проливной дождь.

– А почему тебя дома крестили?

– Это же СССР был. Пока папа на работе, меня крестили; мама так хотела.

Я всё время забывала, что он жил в СССР, а я нет.

…Значит, шёл дождь над СССР. Наверное, это было лето. Кругом деревья, цвет мокрой листвы.

Маму звали Галиной. С греческого это имя означает «тихое море», «штиль».

Но в какой-то момент море потеряло покой. Она что-то узнала, что-то не простила. Родители разошлись. Старую квартиру продали, купили две.

Она переехала на новую квартиру – и стала мыть окна: начиналась новая жизнь с чистыми окнами.

И было лето. И было радостно. И с улицы дул приятный свежий ветерок…

Смертельный. Воспаление лёгких.

Новая жизнь началась – и тут же закончилась.

А зачем? Вопрос глупый, но всё равно хочется получить ответ: зачем началась и зачем тут же закончилась?

Вымыла окна – и умерла.

Какое-то действие было лишним.

* * *

И однажды я поняла, что всю эту историю уже спела группа «Санкт-Петербург». Нет, песня, конечно, была совсем о другом. Она называлась «Тебе такой не нужен». Но там была строчка: «Вымытые окна, белая гроза…».

Группа «Санкт-Петербург», а по чувству – Ленинград, семидесятые, дождь над СССР.

– А в каком году была написана песня?

– Текст написан давно, когда меня ещё обуревали лирические эмоции. Начало восьмидесятых. Или конец семидесятых, – говорит Владимир Рекшан.

– То есть это ваши стихи? А я помню, что вы однажды сказали: «Боже упаси, я не поэт!» Мне очень нравится ваша песня. Третий день её слушаю.

– Слова мои. Но песня – это не стихи. Да вы, батенька, романтик!

Я не батенька и не романтик. Ну да ладно, неважно.

Важно, что чувство меня не обмануло. Не знаю, откуда вообще у меня взялось это чувство семидесятых: как можно чувствовать время, в котором тебя не было?.. Значит, можно. Если настоящее. Как в фильмах Калика.

* * *

В общем, семидесятые. Галина и её подруга спускаются с шестого этажа и поливают в дождь деревья. «Белая гроза…»

Я никогда не задумывалась над тем, что гроза – действительно белая. Её обычно рисуют синим и жёлтым. А она – белая.

«Вымытые окна» – это про смерть, а «белая гроза» – это про жизнь. В этих четырёх словах срифмовалась судьба одной незнакомой мне женщины.

Сюжет общий: был человек и нет человека. Точнее, для меня наоборот: сначала не было человека (в моей жизни), а потом он вдруг появился – фразой, песней и даже памятником: в том городе есть памятник Учителю. Сын скульптора был учеником Галины. И скульптура похожа на неё, это она.

А может, и не она. Собирательный образ.

Но я буду думать, что это она.

Александр Недвижимость

Каждый раз идя по Невскому и глазея окрест, я натыкаюсь на вывеску: «Александр Недвижимость».

И каждый раз я невольно улыбаюсь названию этого агентства.

У меня есть знакомый Александр. И он тоже живёт на Невском. За его окном идёт жизнь, люди идут, машины идут. Снег идёт, дождь идёт.

А Александр никуда не идёт. Потому что он – недвижимость.

Нет, с опорно-двигательной системой у него всё в порядке и планов у Александра громадьё, но дальше этих планов тоже ничего не идёт. Со временем у Александра исчезают все: жёны, дети, друзья, коты, собаки, черепахи… львы, орлы и куропатки. Вернее, они в какой-то момент начинают просто двигаться. В сторону от Александра.

И я тоже. Двигаюсь. В сторону площади Восстания.

А там я вижу другого Александра – Александра III.

Его нет на площади. Но я всё равно его вижу: царь-богатырь, а под ним конь-богатырь – не парадный, тонконогий, гарцующий, а настоящий, мощный, с натруженными, тяжёлыми ногами… И думы у венценосного всадника и его коня тоже тяжёлые…

С судьбой памятник – поруганный и осквернённый дураками, свергнутый, репрессированный и по сей день сосланный.

И, главное, живой памятник. Ну хотя бы потому, что, в отличие, например, от Александра-недвижимости – он всё время движется. Сначала в сторону хозяйственного дворика корпуса Бенуа, подальше от глаз людских, а затем – в сумеречный дворик Мраморного дворца. Стоит за решёткой, думы всё те же, тяжёлые.

И народ не сдаётся, волнуется, хлопочет за царя – назад, мол, на площадь, на законное место, на круги своя!

То есть намечается траектория дальнейшего движения. А движение – это жизнь.

И каждый раз, проходя мимо площади Восстания, я ставлю памятник на место. Любуюсь на этот мираж.

Чествую торжество справедливости.

65+

– Хороший рисунок, но… Сделайте бегемота более советским, – говорит редактор. – У нас аудитория «65+», она живёт в ностальгии. Советские мультики там, олимпийский мишка, плюшевый мир, понимаете?

Редактор уважает чужую тоску по прошлому. Дескать, она хорошо продаётся.

Я студентка и фрилансер. Рисую обложки для детективов. Их читатели – люди золотого возраста.

– И ещё, – продолжает редактор. – Нужна обложка для следующей книги. На ней хорошо бы изобразить собаку чихуахуа с лицом Никулина.

Пытаюсь это представить. Безуспешно.

– Ну не один в один, разумеется, но чтобы сходство угадывалось. Финальную сцену из фильма «Бриллиантовая рука» помните?..

…Допоздна засиживаюсь в аудитории. Рисую чихуахуа. Надеваю на лапу пса гипс, вручаю костыль, подвешиваю бедолагу на кран. И собака неожиданно взлетает под музыку.

Это звонит мой телефон.

– У аппарата.

– Привет, это Димон. Слушай, мне нужна красивая девушка. Модель. Ты подходишь.

– Почему я? У нас вся академия – это одна сплошная красивая девушка.

– Ты скульптурная, рельефная, кости хорошо видно.

– Мерси.

– Нет, ну ты же знаешь, что для скульптуры важна фактура. Мне для дипломной работы.

– А что у тебя за диплом?

– Олени.

– ?!?! Опять мерси.

– Нет, ну правда, позарез нужно, выручай. Ты сейчас здесь, в институте?

– Да. Рисую собаку с лицом Никулина.

– Отлично. Спускайся в мастерскую, я тебя встречу.

Мастерская находится на минус первом этаже. Вхожу: прямо мне в лицо дышит глиняный олень. Рядом ещё олень. Оба реалистичные такие, взаправдашние.

– Ну как тебе?

– Хорошие олени. А я тут при чём?

– Фигура с оленями. Обнажёнка.

– Кто же ходит обнажённый с оленями?! Разве что мать-природа.

Смотрю на визави с подозрением: а вдруг этот оленевод ко мне приставать начнёт?

– Приставать не буду – у меня диплом. Оформляйся в отделе кадров, а на следующей неделе начнём тебя увековечивать.

* * *

А мне как раз нужна была трудовая книжка, для стажа. Потому что, как говорит наша Марго: «Вот-вот – и пенсия». И пока длится это «вот-вот», надо успеть оформить трудовую книжку. А для художников это всегда проблема.

Оформила. И в ней появилась первая запись: «Демонстратор пластических поз».

«Демонстраторы» – это люди, которых рисуют, а они в это время говорят, четыре часа кряду. Такое ощущение, что, стоит оказаться на подиуме в захламлённой мольбертами аудитории, им вдруг становится всё ясно про эту жизнь. Как будто это не подиум, а какая-то точка, с которой всё видно.

Значит, такая работа: стоишь на подиуме, голый и мудрый, и делишься с миром снизошедшим на тебя откровением. Типа: «Вот-вот – и пенсия».

Их никто не перебивает. Многие сразу надевают наушники.

В общем, мне предстояло быть демонстратором пластических поз. Как Марго.

* * *

– Марго, согните ногу в колене. Не таз, а ногу, да, вот так. А спину прямо, пожалуйста. Да. Шею рукой обхватите, другую на бедро.

Поза классическая, контрапост. Марго привычно принимает образ Венеры – и начинает рассказывать, как она работала на «Чёртовом колесе» в каком-то маленьком городке.

– Листья шумят, ветер тёплый. Всё время теплый ветер. А с «Чёртова колеса» почти весь город был виден. Море в небо уходило. И лучше этого ничего не было.

Понятно, солнце и молодость. Плюшевый мир. Любовь, комсомол и весна. 65+.

Студенты дружно надевают наушники.

А в перерыве Марго, накинув шёлковый изумрудный халат, заглядывает в наши наброски.

– Боже мой, вы все меня так рисуете, как будто я старая. Нет, ну второй подбородок ты сотри! Себе нарисуй! Вам всем двойки поставят!..

* * *

Итак, теперь я буду в роли Марго.

С одной стороны, хотелось быть свободной и раскрепощённой, а с другой стороны – стыдно.

А если плохо изваяет ваятель? После его диплома все будут на меня пальцем показывать.

А если хорошо изваяет? Тоже будут пальцем показывать…

От этих размышлений температура даже подскочила. Она и спасла от позора. Нет, Димон, не надо меня увековечивать. Пусть тело моё пропадёт вместе со мной. Без стыда там всякого.

Ну разве что правнуки откопают мою трудовую книжку и прочтут первую запись: «Демонстратор пластических поз» – и невесть что подумают.

Дорогие правнуки! Не было никаких поз и демонстраций. Мне просто проставили несколько часов (имея в виду часы уговоров) – и всё. Скульптор защитил диплом (с двумя оленями), а мне сказал: «Когда-нибудь я всё равно тебя нарисую и вылеплю!». Я весело согласилась, потому что знала, что этого никогда не случится.

* * *

Скульптор позвонит через год. Позвонит через пять лет.

Жизнь будет идти колесом. Временами – чёртовым. Временами – обозрения.

И наконец это случится. То есть то, о чём предупреждала Марго. «Вот-вот – и пенсия». И тут снова возникнет Димон.

– Слушай, ты в конце концов будешь мне позировать?!

– С ума сошёл? Знаешь, сколько мне лет?

– Сколько?

– Не скажу.

– Но мне как раз нужна старая женщина!

– Хам.

– Слушай, это же будет мать-земля. Она не молодая, ты в курсе? А у тебя уже не лицо, а судьба. А тело вообще – история.

– Извращенец.

На самом деле это давно уже игра такая. Привет из юности. Поверка: все ли на местах. А то – вот-вот и…

Нет, пусть звонит.

А чужую ностальгию я уже не рисую. Я рисую свою.

Она хорошо продаётся.

Эмиль Креветка

Во-первых, у Лины было предчувствие.

– Предчувствие, что лететь не надо. Думала сдать билеты, но почему-то поехала в аэропорт. Сначала была задержка: с нашим самолётом что-то случилось. В общем, рейс отменили. Жду. Дали другой самолёт. А я прям чувствую, что не надо лететь. Но села в этот самолёт. Сижу. И вдруг!..

Все напряжённо слушают. Понятно, что сейчас раздастся взрыв. Но Лина почему-то жива – и рассказывает нам эту историю.

– …и вдруг! Раздался голос. Объявляют: «Пилот Ирина Петрова»!

Все ждут, что же будет дальше, – но Лина с ужасом на лице замирает и перестаёт рассказывать. Кажется, история закончена. Лина ждёт нашей реакции и сочувствия.

Мы смотрим на Лину – мол, Ирина Петрова, а дальше-то что?.. Но Лина молчит. Мы не выдерживаем высокого напряжения:

– А дальше что, Лина?!

– Ну, Ирина Петрова! – Лина всплёскивает руками. – Вы что, не понимаете?! Ирина Петрова!!!

Возможно, все знают, кто такая Ирина Петрова, кроме нас. Поэтому мы уточняем:

– Ну и что, что Ирина Петрова?!

– Ирина Петрова!!! Пилот – женщина!!!

…Лина не доверяет женщинам. Именно поэтому она работает в мужской парикмахерской. «Парикмахерская» – звучит архаично, поэтому нынче так: Лина – барбер, работает в барбершопе.

Но мужчинам она тоже не доверяет.

* * *

Когда-то мы с Линой вместе ели песок на детской площадке. И вот, спустя пятнадцать лет, встретились. И такое ощущение, что мы просто продолжаем есть песок – так нам хорошо.

Хотя присутствует и другое ощущение: что она мне рассказывает про жизнь на одной планете, а я ей – про жизнь на другой.

На моей планете много персонажей, а людей очень мало.

А на планете Лины живут только мужчины. Даже на её шкафу красуется мужская голова. Мы называем её Эмиль Креветка. По этой голове Лина училась стричь мужчин. Причёска у него стрёмная. Лина открывает секрет:

– Если женщину не так пострижёшь – сразу крик. А мужчина подумает, что так модно.

В общем, Эмиль думает, что так модно.

Лина знает всё про мужские головы. Всё об их форме, но не о содержании. Содержание остаётся для Лины загадкой. Особенно содержание головы Антона.

От Лины я знаю, что Антон – самый лучший и самый красивый. Но это, скорее всего, восприятие Лины, а не его данные.

Каждый день Лина видит много мужчин. Они приходят в барбершоп, садятся в огромное чёрное кожаное кресло, похожее на трон.

Вот на трон сел мужественный индивид. Сказал, что хочет «модную причёску, и всё». Видимо, у Эмиля Креветки скоро появится друг.

Лина сделала ему причёску, похожую на название игры «Море волнуется раз…».

– У меня был один клиент, которого я никак не могла уговорить побриться наголо. Ни в какую. У него на голове такая чёлка – он ею плешь закрывает. А череп у него, правда, хороший, лысина же не каждому пойдёт. В общем, который раз я его подстригла, уложила, он ушёл. Я, значит, подметаю, мою, а сама про его голову всё думаю. Села в кресло и как-то так громко на весь барбершоп вздохнула: «Как же меня достал этот кабриолет!..». Смотрю в зеркало, а он сзади стоит. Ураган поднялся – и его крышу-чёлку ветром откинуло, и он опять укладываться пришёл. И нарвался на комплимент. После моего «кабриолета» больше не приходит. Обиделся, наверное.

Помимо клиентов, в барбершоп приходят курьеры с цветами. Все барберы, как стая сурикатов, поворачивают головы в его сторону и замирают.

Напрасно. Букеты – всегда для Лины.

Когда Лина будет работать уже в другом барбершопе, все курьеры устремятся туда. Она быстро меняет барбершопы и съёмные квартиры. Очень быстрая жизнь, изменчивая.

Величина постоянная – только Эмиль Креветка. Вечный спутник.

Друзей у неё нет. Точнее, они появляются и исчезают. Мерцают. И Антон мерцает.

Вот опять замерцал: позвонил и сказал, что ждёт Лину у подъезда.

Наконец-то я увижу героя её романа. Мне как раз тоже нужно в город.

Мы спускаемся по лестнице, но идём каким-то необычным путём, Лина говорит, что так даже удобнее.

Выходим на улицу. Но с другой стороны дома. Чёрный ход, видимо.

– А где Антон?

– Он ждёт меня у парадной.

Лина прощается со мной и забегает обратно в подъезд.

Я чувствую себя Ириной Петровой. Я – пилот-женщина. Лина мне не доверяет.

Нет, лучше так: Лина не доверяет Антону.

* * *

Возвратившись домой, Лина как бы возвращается в саму себя. Молчаливая, тонкая статуэтка со странными знаками на шее. Какие-то шифры, иероглифы – язык эльфов.

– Я всё хочу тебя спросить, как переводится твоя татуировка?

– Нельзя говорить, а то не сбудется.

– А, тогда ладно, не говори, пусть сбывается.

Лина минуту молчит, а потом говорит перевод.

Хорошо, что я его уже забыла. Всё сбудется.

«Не входить! Обнажённая натура»

Это две мои любимые кариатиды. Сейчас они поправят причёски и снова будут держать небо.

Вообще-то кариатиды держат не небо, а балочные перекрытия. Фриз и карниз. В детстве я не понимала, почему этот непосильный груз мужчины возложили на таких красивых женщин… Но знания пришли, «постучались в двери», и на первом же курсе, на лекции по истории искусств, выяснилось, что это – кара, проклятие древних греков жёнам своих врагов. И хотя вся эта история давно ушла в Лету, кариатиды до сих пор отдуваются за грехи своих мужей.

А вот две мои любимые кариатиды действительно держат небо. Не балки. И служат исключительно красоте. А когда-то служили доходному дому Генриха Блокка, это он на последнем шестом этаже кариатид поселил.

Я представляю это дело так (крутится чёрно-белая плёнка): выходит господин Блокк на балкон – успешный финансист, прилежный семьянин. Смотрит свысока на Невский проспект; усы, довольная улыбка, не знаю. Всё у него хорошо, нельзя посочувствовать.

И вот каждый день он любуется видом, по-хозяйски огладывает Невский, курит сигару и считает деньги. Но однажды сбился со счёта: прогорел, обанкротился и повесился. Перешёл, так сказать, на седьмой этаж.

Последние, кто видел его живым, были кариатиды.

Эти кариатиды вообще много чего видели. Под ними течёт Невский, по которому сегодня плывут сплошные туристы, петербуржцы же минуют его, предпочитая метро: им некогда праздно шататься по главной улице города, и даже бронзовый Николай Васильевич, навсегда воскликнувший: «Нет ничего лучше Невского проспекта!» – стоит в сторонке, на Малой Конюшенной, и думает думу.

Мои кариатиды никогда не бывают одиноки. Это мои подруги, и я постоянно посещаю их, они знают обо мне всё. Время изрядно потрепало их полуобнажённые классические тела, да и на прекрасных лицах тоже оставило свои следы. Но в этом их очарование и подлинность.

Я не знаю, давал ли этим каменным женщинам Генрих Блокк какие-либо имена, но я называю их – Таисия Павловна и Ника.

Только Таисия Павловна и Ника вместо неба держали какой-то гигантский кусок фольги, изображающий небосвод.

* * *

Мастер по живописи сажает на подиум Таисию и Нику, а на дверь в аудиторию вешает табличку с восклицательным знаком: «Не входить! Обнажённая натура».

И все входят.

И никто не возражает. Художников не стесняются, как врачей. Да и потом, обнажённые натуры не чувствуют себя голыми: они – демонстраторы пластических поз, афродиты, амазонки, нимфы.

Скорее, табличка «Не входить!» защищает от сквозняка: чтобы меньше открывали двери.

Наши обнажённые натуры – разных возрастов. Есть юные, обычно изображающие амазонок с копьями (на самом деле это не копья, а палки от швабр: на них удобно опираться). Как правило, юные модели – это абитуриенты академии, они хотят запомниться преподавателям, а заодно бесплатно пройти курсы рисунка или живописи и заработать денежку (зарплата у демонстраторов пластических поз небольшая, но никто не брезгует). Кроме всего, некоторые нимфы удачно выходят замуж (если брак с художником можно считать удачей).

А вот натуру со стажем рисовать интереснее: она фактурнее.

Вот, например, Таисия Павловна. Она пришла в академию девушкой Таей. Была нимфой, лёгкой, летящей, а теперь она – кариатида с судьбой. Небо держит. Ника ей помогает. Ника помоложе. Наши любимые натурщицы.

Часы живописи проходят тихо, время от времени натура засыпает, роняя небо на пол.

По спине Таисии тянется к полу древнерусская коса цвета пшеницы, а на груди переплетаются провода от наушников. Иногда Таисия подвывает любимым мелодиям: «Ландыши… м-м-м-м… ландыши…».

Ника тихонечко подхватывала, их голоса сливались в одну мелодию, спокойную, грустную, непрерывную, похожую на молитву.

В эту мелодию вливается и плеск воды в банках, когда мы споласкиваем кисти, и шкрябанье мастихина.

Как только начинается перерыв, открывается дверь и на пороге стоит Зоя. Волосы зачёсаны назад и собраны в тыковку. Из-за траура она больше не красит их хной, поэтому от лба у неё идёт обруч седых волос, такой белый нимб. Она тоже демонстратор пластических поз. А муж её был кондуктором трамвая. И кроме этого, о нём больше ничего не было известно.

А в эту осень он умер. И смерть его как бы оживила для нас. Зоя и смерть ходили теперь по всем аудиториям. И все старались их избегать.

Поэтому самыми верными её подругами стали наши кариатиды. Они сидят на месте и молчат, как и подобает кариатидам, а Зоя говорит. Причём она идёт по кругу, но Таисия и Ника не обрывают её, а наоборот, как бы наматывают клубок. Таисия лишь иногда вздыхает, вот так: «Ой-ё-ёй, голубка…».

Кроме этих слов, Зое ничего и не надо. Она каждый перерыв прилетает за новой порцией «голубки».

Жизнь кондуктора оказалась значительной. И проступала подробностями. Например, звали его Никодим. Зоя называла его Димкой. Он, оказывается, любил кофе с цикорием утром, а вечерами играл на флейте, музыкальное образование, между прочим.

Удивительно звучало это имя – Никодим. Никодим по небу́ летит. А небо из фольги.

Несколько раз в день он протягивал людям «счастливый билетик». И всегда предупреждал: «У вас счастливый».

А в конце поездки громко объявлял: «Трамвай идёт в парк!». Всё. Больше на связь с миром он не выходил.

В наушниках Никодима играло какое-то ретро. Целый день он смотрел в трамвайные стёкла и глазами снимал кино: музыка, город, люди, у вас счастливый билет, у вас несчастливый, трамвай идёт в парк.

– Каждый день по одному счастливому билетику мне приносил, – говорит Зоя. – В наследство счастье оставил. Я раньше выкинуть грозилась эту коробку, место занимает, – а теперь чувствую, что она и меня переживёт…

Кариатиды слушают это всё по сотому кругу – такая судьба кариатид: держать небо, взирать на мир и слушать.

Мы тоже слушаем.

Перерыв заканчивается. Зоя улетает на свою постановку.

Таисия и Ника тоже возвращаются на свои места.

Сейчас они поправят причёски – и будут держать небо.

Маленькое сердце

Ульяне Шаровой

По улице Моховой ходила девушка; может быть, вы её видели.

А если видели, то запомнили. Её нельзя не запомнить. В Петербурге много красивых девушек. Но она была редкая.

Сначала она торопилась по этой улице в школу, потом в институт.

Имя у неё тоже было редкое – Ульяна. Ей даже больше подошла бы исконная форма этого имени: Иулиания. Что-то сказочное, заколдованное.

Легенда гласит, что свою рыжую косу Ульяна бросала из школьного окна, чтобы опоздавшие подруги не нарывались на дежурных, а вскарабкивались по косе наверх, сразу в класс.

Волшебные волосы, а когда ветер, то это пожар до самого неба. Вообще к небу она была ближе всех, такая высокая. Выше одноклассников, однокурсников, преподавателей.

А рядом – подруга Маша: в школе, в институте, на фотографиях. Девушка-миниатюра и девушка-величина. Антонимы.

Уля жила и горбилась: чтобы прошептать секрет подруге на ухо, приходилось нагибаться. Побочное действие дружбы – сколиоз.

Фотография: Ульяна стоит, а Маша подпрыгивает, и всё равно не получается быть одного роста. Некоторые в шутку говорили: «Ульяна – дочь великана».

Ульяна и Маша поступили в один институт, на кафедру прекрасных девиц – мода, технология театрального костюма. Ульяна шила Маше платья, как для куклы. Жизнь состояла из стежков, застёжек, пуговиц, нарядов, фильмов, спектаклей, выставок и цветов Ботанического сада.

– А разве это жизнь? – возразит кто-то.

Жизнь – это что-то другое, отдельное от ремесла. То, на что совершенно нет времени.

Весь день шить, всю ночь шить, а жить когда-нибудь потом – такой негласный девиз всех трудящихся на кафедре. А ещё очень важно смотреть кино и ходить на выставки.

И вот кадр-воспоминание: набережная Фонтанки, ветер, пять девушек. Каждая сообразила косу вокруг головы, сверху посадила цветы красные, длинные серьги звенят на ветру, губы алые смеются, платья в пол. И деталь: каждая нарисовала себе чёрным углём бровь – привет, Фрида.

Музей Фаберже позвал всех Фрид Петербурга на открытие выставки настоящей Фриды Кало.

Но Ульяна на Фриду была мало похожа.

– Будешь богиней плодородия, – сказала ей однокурсница.

– Что?

– «Весной» будешь, у меня показ на этой неделе.

Так Ульяна стала моделью. Точнее, богиней. И ничего в ней менять не стали: кожа лунная, веснушки, румянец, волосы водопадом – всё своё.

– Только тогу вот эту надень – и иди, улыбайся.

Прошла, улыбнулась. Однокурсница получила пятёрку.

А потом ночь. Комната. Швейная машинка. И БГ поёт про Капитана Африку. Ульяне ещё чуть-чуть дошить – и всё.

Всё.

Ульяна умерла в два часа ночи за швейной машинкой.

Остановилось сердце.

* * *

У неё было маленькое сердце.

– Как – маленькое?..

Ну вот так. Это секрет. Ульяна только подружкам на ухо его шептала, мол, никому не говори. Маленькая сердечная мышца… так бывает у очень высоких людей. Болезнь великанов. Сердце успевало чувствовать, но не успевало расти.

– Такая большая – и маленькое сердце?..

* * *

По улице Моховой ходила девушка; может быть, вы её видели.

Я знаю человека, который смотрел на неё, как будто она кино. Причём красивое кино, костюмированное, с длинными планами…

Сейчас он смотрит на другую девушку. У него семья, дети.

Хороший ли это конец? Не знаю. Нехороший.

Когда я думаю о смерти и красоте, я думаю об Ульяне.

Кстати, мы не были с ней знакомы.

Я просто видела её, знала, что она существует.

А потом узнала, что она больше не существует.

В её аккаунте остались фильмы, они собраны в папку под названием «Досмотреть». И это похоже на обещание вернуться.

Вернётся, досмотрит, дошьёт, доживёт, ещё раз пройдёт по Моховой.

Может быть, вы её увидите.

Летние люди

Козы жадно поглощали сухие травы, и им было вкусно. Между ними бегала маленькая девочка и обнимала их. Козы не замечали её; они бешено трясли головами, обгладывая скупые дары земли.

Вдруг девочка подбежала ко мне и встала рядом. Как будто мы всегда так стояли и смотрели на обжорливых коз.

– Смотри, – крикнула я своему спутнику. – У меня новая подружка!

Она поманила меня рукой, чтобы я нагнулась: мол, нужно шепнуть что-то.

– Если бы бабушки рядом не было, я бы вас обняла и поцеловала.

Как козу, усмехнулась про себя я.

Бабушка была мудрой – и знала, что нельзя всех обнимать. Что вырастешь, раскроешь объятия, – а мир будет в лучшем случае той козой, что в упор тебя не видит.

Артём сделал движение рукой, мол, надо ехать, и я машинально двинулась за ним. Девочка увидела, что мы уезжаем, помешкала и опять побежала обнимать коз.

Он сел на велосипед, я поместилась на багажнике. Мы ехали очень быстро. Всё по бокам превращалось в пятна. Пятна травы, леса, домов и бродячих собак. В резкости была только его спина, за которую я держалась, чтобы не упасть.

Пятна-люди выходили из пятна-магазина. Около дачного продуктового всегда кипит жизнь. Мы останавливаемся. Я остаюсь сторожить велосипед. Артём, сливаясь с деревенской жизнью, проходит сквозь толпу. Когда я смотрю на его спину или просто смотрю на него издалека, я всегда задаю себе вопрос: это точно он? Я точно люблю этого человека в дурацком чёрном пиджаке?

Если, выйдя из магазина, он пройдёт мимо – я не удивлюсь. Я даже жду этого. Потому что мы фантомы. И всё время кажемся друг другу. Точнее, каждое лето.

Каждое лето в конце августа мы едем на дачу. А в сентябре мы резко перестаём общаться – до следующего августа.

Мы прекрасно понимаем, что должна уже начаться какая-то другая жизнь. Что мы закончили школу и уже несколько лет как перестали быть одноклассниками. И то, что мы сейчас вместе едем на велосипеде, – это какая-то ошибка. Будто мы остались на второй год. Потому что новая жизнь никак не хотела начаться. Опаздывала. Сентябрь просто сбрасывал листья, а велосипед ждал августа.

– Поехали есть арбуз с тортом?

Дача, сумерки, пахнет вечерними кострами. Артём ставит на плиту чайник, я разрезаю торт…

Звонок в дверь. Я замираю:

– Стой! Не открывай! Это убийца!

– Ты с ума сошла? Это покупатель. Я договорился. Он хочет купить мою барабанную установку. – Артём выглядывает в окно. – О, их двое.

– Артём, они убьют нас!

Он запирает меня в кухне и уходит. Я открываю дверь ножом и прячу его за спиной.

– Здравствуйте, – говорю я приветливо и мягко, сжимая рукоятку ножа.

– Оборудование где? – два лысых байкера смотрят в упор.

Отвлекают, думаю я, разглядывая их татуировки с черепами и змеями, заползающими в рукава.

Артём смотрит на них заворожённо. Как на самого себя в будущем.

– Проходите, вот барабан.

– О, класс! Как в нашей молодости, помнишь? Блин! Сколько стоит?

Они сразу всё купили и быстро ушли.

Артём увидел мой нож за спиной:

– Ты собиралась убить их ножом, испачканным тортом?

Я утвердительно кивнула.

– Ну, убила бы ты их, а дальше что?

– Села бы на стульчик. Подобрала большие белые крылья. И стала ждать.

– Чего?

– Пока ты закопаешь их в саду.

Он рассмеялся и обнял меня.

А завтра будет сентябрь.

Вчера

А потом в сумерки она ведёт меня на 4-ю линию. Просит сделать рукой кружок, соединив большой и указательный пальцы. И посмотреть на картинку, которая получилась внутри.

– Видишь?

Четыре фонаря, спрятанные деревьями. Тусклый жёлтый, оранжевый, алый и лимонный свет падает в лужи и в стёкла заброшенной фабрики.

В тёмном небе можно разглядеть башенку, сидящую наверху здания, как призрак одичавшего конструктивизма. А через глухие окна, если приглядеться, можно увидеть рабочие станки отшумевшей эпохи.

В безвременье девяностых фабрику закрыли. Рабочие вышли на улицу – на них упал свет четырёх мигающих фонарей, а на асфальт упали мигающие тени. Чья-то тень исчезла сразу.

Сейчас в теле фабрики попеременно открываются конторы, секты, парикмахерские.

Она просит меня не обращать внимания на вывески и смотреть только в кружок. Внимательно. И советует запомнить, какое при этом будет чувство.

– А теперь отведи кружочек ближе к Смоленке – это будет уже другая картинка. Разве мы в Питере? Я бы не сказала. Пошли, я покажу тебе скамейку. Ты взяла фотоаппарат? Хорошо, сфотографируешь мне её.

Мы идём через двор. Смотрим на разрушенные краснокирпичные стены завода.

– Это какой цвет?

– Цвет гнилой вишни.

– Мой любимый цвет.

Выходим из двора, подходим к перекрёстку. Ни одной машины. Но светофор показывает красный свет. Идём на красный. «Так можно идти только со мной!» – строго говорила она мне в детстве, держа крепко за руку.

Теперь я говорю ей:

– Так можно идти только со мной!

Она смеётся:

– Да. Так я тебе и говорила. И это было вчера.

Вчера. В детстве я не могла запомнить и понять этого слова…

– Мама, я забыла тебе сказать: я встретила на детской площадке твою подругу Зарему, и она передавала тебе привет.

– Спасибо. А когда это было?

– Это было завтра.

Прошлого не было. Точнее, оно было, но очень маленькое и совершенно несущественное, а вот завтра было огромно.

Теперь прошлое осуществилось. Незаметно подросло и наполнилось.

Мы переходим дорогу и идём по 7-й линии. Благовещенский сквер, детская площадка, песочница… В детстве этой красивой площадки не было, была только пыль. Которая служила нам песком, и мы лепили из неё пряники и куличики. Было пыльно и сладостно.

Мы идём дальше, вглубь сквера, и с почтением застываем перед цветущим розовым деревом.

– Ну вот что это за дерево? Непонятно. В Питере не может быть таких деревьев.

– Я же говорю, мы не в Питере. Вон моя скамейка, смотри!

На скамейке сидят весёлые люди.

– Как ты думаешь, а если мы попросим их уйти?..

– То есть?!

– Ну, ладно, тогда сфотографируй скамейку всё равно, но без них…

– Как ты это себе представляешь?!

– Ну, постарайся. Сделай кружок. Видишь?.. Как будто мы в Таллине. Или Париже. На станции «Stalingrad».

– Нет. Мы в Петербурге, – я непреклонна.

– Нет, нет, это место не отсюда. Оно из другого пространства.

– Почему?

– Потому. Как говорит Зарема, тут столько всего случилось, что мы не можем быть здесь счастливы. Значит, мы точно не здесь. Сделай кружок.

Я делаю кружок, отсекая весёлых людей, и вижу край скамейки, фонарь и дерево, облитое жёлтым светом.

Мы возвращаемся на детскую площадку, садимся на скамейку, молчим. Над нами парит церковь. Она прорастает сквозь деревья охристым светом, уходя в тёмно-зелёные купола на тёмно-синем небе. Одно окно на самом верху горит, маленькое и круглое – как будто кто-то сделал кружок и смотрит на нас.

Возвращаемся на нашу 4-ю линию. Четыре разноцветных фонаря. Думаю, это получилось случайно: просто лампы по очереди перегорали – и вкручивали то, что было под рукой. А было то, что было. Она снова делает кружок. А я фотографирую фонари, чтобы понять завтра – «какое при этом было чувство».

Потому что завтра их не будет. Очередная открывшаяся контора вкрутит энергосберегающие лампы мёртвого цвета. И повесит вывеску «РЕМОНТ ЛАМП». Всё.

В памяти фотоаппарата останется несколько смазанных снимков скамейки и улицы с разноцветными фонарями. Прошлое опять подрастёт и наполнится.

– А где это вы были?!

Мы были во Вчера.

Надо увидеть Лору

Лоре Малышевой

Надо увидеть Лору.

Но у неё характер, конечно.

Вот вернётся в Петербург – и мы обязательно встретимся. На правах небесных родственников. Но её всё нет и нет.

Она в Одессе. Хотя все её друзья – в Питере. Но в Одессе – старенькая мама, дом, парки, набережные и другие свидетели её детства…

И вот спустя десять лет… или двадцать? Много лет, короче. Всё… Мамы нет. И детство ушло из города. Надо возвращаться. Лора продаёт дом.

Ах, какой это был дом!.. Его надо было видеть.

Значит, гора – и на самой вершине дом-мастерская; то есть на фоне неба. Солнце лежит на крыше, лестница спускается прямо к морю. А вокруг деревья в цвету: вишни, груши, яблони. Рай.

И Лорины картины, эмали… На них изображены красивые девушки. Все разные, но каждая – Лора.

А ещё виноград. И погреб есть: там – бочки с вином. Лоре виделось, что в город придут, как она говорила, «наши» – и все в мастерскую к Лоре. Там много места. И Лора, как Волошин, будет прятать «белых от красных, а красных от белых». Поведёт их в погреб: держите, братцы, для вас берегла. И разольётся по миру не кровь – а вино. И всё начнётся заново. Всё как было. Мама живая. И страна огромная: необъятная, невозможная.

Но она продаёт дом.

Лора, не надо. Ведь всё будет иначе тогда. Совсем по-другому.

Продала. И увидела последний кадр, по Чехову: сад рубят, дом сносят. Дом убивают. Будет гостиница.

Как и любой человек, который увидел смерть своего дома, Лора заболела. Однако у Лоры было два дома. Надо думать, и жизни две. Просто одна закончилась.

* * *

Надо увидеть Лору. Ведь она теперь в Питере. Живёт через один мост и несчитанное количество ветров.

Чем ближе к ней – тем сильнее ветер. Он не пускает меня. Хотя я имею полное право увидеть Лору, свою крёстную.

Её мастерская – близ залива, на самом последнем этаже, с выходом на крышу. А на крыше – город-сад.

– Ты обязательно должна увидеть Лорин сад, – говорят мне. – Это что-то невероятное. Цветы, небо, ветер, море!..

Да. Одесса на отдельно взятой крыше. Мне рассказывают – и я вижу. И Лору, и ветер, и цветы. Может, и не надо нам встречаться? Ведь я и так всё вижу. Может, и ей не нужны гости? У неё ведь характер. Да и дела, выставки…

Мне просто нравится жить с мыслью: «надо увидеть Лору». Мне этого почти достаточно. К тому же у нас в альбоме есть её фотографии.

Нет, конечно, я видела Лору, просто не помню этого. Детская память не сохранила это воспоминание.

…Надо увидеть Лору. Позвоню в дверь. Она спросит:

– Кто там?

– Это я, Арина, ваша крестница.

Лора будет долго вспоминать: какая Арина, какая крестница… Или нет, Лора сразу откроет дверь и опустит глаза вниз. Потому что я была маленькая в день нашей последней встречи. Значит, и сейчас, явившись из её воспоминания, я должна быть ростом с вазочку.

– Боже, это ты?! – удивится Лора.

А может, она сама позвонит и скажет: «Хочу тебя увидеть, приходи в гости». И я сразу приду.

Но она не звонит.

Говорят, что была какая-то ссора. Ссора взрослых, грозовое недоразумение. Но я же тут ни при чём.

Сейчас она готовится к выставке. Вот, я приду на выставку. И будет мир. А пока ветер бушует и уносит нас в разные стороны.

* * *

Но однажды раздастся звонок – и я узна́ю, что Лора умерла.

– Знаешь, у меня была крёстная, – скажу я кому-то, кто окажется рядом. – Я никогда её не видела. Она умерла сегодня.

Говорю, чтобы не оставаться наедине со словами: «Лоры нет».

Я её никогда не увижу. А ведь была возможность увидеть – перейти мост, побороть все ветра, что вечно мешали, сбивали с мысли.

У меня хранится крест, который она подарила мне при крещении. С жемчужинками. Такой красивый, что я даже ни разу его не надела: боялась потерять.

А ещё она подарила мне второе имя, для церкви. То, которое нужно писать в записках «о здравии», а потом, в случае неизбежности, «об упокоении». Ирина. В переводе оно означает «несущая людям мир».

Тяжёлая, хрупкая ноша.

Близ набережной Карповки

Он толком о себе ничего не знает.

Никто ничего ему не объяснил.

Конечно, что-то он слышал, но люди всё больше между собой общались. А ему дарили цветы, обнимали, гладили, повязывали шарф. Садились рядом, молчали.

Повод для встреч был всегда печальный.

Горе собирает всех вместе, но кого-то вечно не хватает.

Вот плакучую иву посадили. Ива плачет над землей. Ива и горе растут.

…Никто, никто не рассказал ему всё по порядку. Оно и понятно: кто же в здравом уме будет что-то рассказывать скульптуре? Так иногда поступают художники, но автор скульптуры умер. Оставил эскиз, а по эскизу уже другие руки воссоздали образ.

Теперь образ сидит на скамейке близ набережной Карповки. Глаза его закрыты. Печальный ангел.

Уже четвёртый месяц он живёт на скамейке. И всё в его жизни происходит в первый раз: первая весна, первое лето…

С каждым днём у него появляется всё больше новых знакомых. По большой части это, конечно, врачи – за его крыльями находится Первый Мединститут.

Вот и сейчас к нему подсела женщина: на ней белый халат, прямо в тон к только что наступившей июльской ночи. Её обнял платок: такая сетка из фиолетовых шерстяных нитей – можно корюшку ловить, а можно – на плечи. Она не петербурженка – ленинградка. Курит. Сигарета заканчивается, она берёт следующую, никуда не спешит.

Вдруг на скамейку присели ещё двое. С их слов ангел понял, что он красив и похож на Пушкина. Девушка провела рукой по его медным кудрям.

– Ты представляешь, это такая странная история…

И «Печальный ангел» впервые начинает понимать собственную печаль…

* * *

Жили на свете две красивые женщины: мать и дочь.

И встретили они двух красивых братьев.

И было в этот день сыграно две свадьбы.

И стали они жить так, как принято только в сказке: счастливо.

Но потом в город пришла Смерть.

Жители прятались, скрывались в своих домах, не выходили на улицу. Но она всё равно их находила.

Недобрые вести плыли по белу свету: умер, умерла, умерли. Смерть вошла в привычку.

Иногда Смерть жила в человеке подолгу, но потом покидала его, словно бы ей вдруг становилось скучно.

И вот однажды она поселилась в старшем брате. Ухаживал за ним младший. Женщин берегли. И смерть отступила: стала ходить по комнатам, смотрела в окна. Ей открыли дверь, сказав:

– Уходи.

Она взяла под руку старшего брата и ушла. А через несколько дней вернулась в одиночестве. И обняла всех скорбящих.

…Всем снится этот сон, когда пытаешься закричать, а крика нет.

Освободившись от объятий Смерти, мать и дочь увидели, что исчез и младший брат. В доме остались только вдовы.

Повсюду уже твердили, что изобретено противоядие. Противоядие есть, а братьев – нет.

От младшего осталась мастерская, в которой жили ангелы. И один из них поселился близ набережной Карповки.

Горожане полюбили его, он утопал в цветах. Но раздавались и другие голоса: «Это не ангел! Это урод! Он портит вид набережной!..».

Злые слова были громкими, но ещё громче был выстрел. Вдову художника звали Мария. Все газеты написали, что она «добровольно ушла из жизни».

Такая петербургская история…

Nie spoczniemy

Вся страна плакала, провожая медведя в небо.

Женщина написала из роддома мужу: «Ну вот, из-за этих родов я так и не увидела Олимпиаду!..»

Сразу после Олимпиады у неё родился мальчик.

Теперь этому мальчику уже сорок лет, и он рассказывает:

– Октябрёнком был, пионером был, в Ленина и в бревно верил…

…Я смотрю Олимпиаду-80 в 2020-м. Люди глядят на медведя и плачут, я гляжу на людей – и тоже плачу.

У старой плёнки ещё цвет такой, приглушённый; цвет воспоминания.

Люди, это ж медведь. Чего мы с вами плачем?

Драгоценные какие-то люди. Люди-ретро.

И даже мой парень – ретро.

Я люблю его уже пять лет. Он старше меня на сорок один год (эта разница с каждым годом уменьшается). Он писатель. Он талантлив, красив. Он великолепен. Я знаю наизусть все его слова. И праздную его день рождения несколько раз в год. Его зовут Джеп Гамбарделла. У него только один минус: он не существует. Точнее, существует, но в кино. В фильме Паоло Соррентино «Великая красота».

А ещё мне нравится парень в белом клёше. Он поёт песню «Nie spoczniemy». То есть «Не успокоимся». Любимая песня поколения семидесятых.

* * *

А в один прекрасный день прошлое вдруг засияло ярко-красной головой голландского сыра. Сыр лежал на обеденном столе и ждал, когда о нём заговорят:

– Знаешь, я всегда мечтала, чтобы сыр…

– Ты уже говорила.

– …чтобы сыр был круглый и в красной оболочке…

– Говорила уже четыре раза. Сейчас скажешь про лису.

– Да, в детской книжке была такая иллюстрация: лиса ела от куска. Красная голова круглого сыра – и лиса откусывает. Я всегда смотрела – и тоже так хотела.

В сказке мишки делили сыр. Лиса им помогала: откусывала, чтобы им было поровну, и всё время «промахивалась». В конце концов она почти всё съела.

Мишки – лохи.

В жизни иногда чувствуешь себя таким мишкой. Хочешь справедливости – и обращаешься за добрым советом к лисе, отдаёшь ей свой сыр, наблюдаешь, как она его ест, потом – как она уходит, вертя хвостом… Красивая и сытая падла. И ты ощущаешь себя мишкой. Бесконечным мишкой в бесконечном дремучем лесу.

А потом живёшь, репетируя правильный ответ для лисы. То есть вся твоя жизнь – это репетиция к закончившемуся спектаклю.

И ещё ты всю жизнь мечтаешь тоже есть от куска (как лиса), и чтобы сыр был именно круглым и в красном панцире.

…Она пятый раз пересказывает мне эту сказку.

Затем берёт сыр и демонстрирует наглядно: «Вот так я всегда мечтала». Она в образе лисы задорно откусывает и вытягивает руку с сыром в сторону, словно показывая мишкам – вот, мол! Ещё укус. Ещё укус.

Этот сыр мы купили за три тысячи рублей. А она его кусает со всей лёгкостью бытия.

– Остановись! Ты ешь три тыщи!

– Этот кусок стоит тысячу восемьсот, – отвечает она и снова откусывает.

– Перестань! Опять ты пятьсот рублей откусила!

– Моя мечта дорогого стоит.

А виноват – советский художник-анималист Евгений Рачёв. Он так проиллюстрировал венгерскую народную сказку, что она тут же стала русской народной. Вошла в состав крови и жизни.

– Пожалуй, это моя первая советская мечта, которая исполнилась, – говорит она.

Это была мечта – о лёгкости. Не о сыре.

Мечта родилась ещё в СССР. Такого сыра там не было, но его могли достать лисы. Сыр, джинсы, жвачка, кока-кола…

– Набор предателя, – усмехаются мишки. – И за это мы родину продали.

Продали родину – и переехали из Ленинграда в Петербург.

Теперь они живут в ленинградском Петербурге.

Рассказывают, где стояла «Девушка с веслом» и где находился легендарный «Сайгон». Где было ателье женской одежды «Смерть мужьям!», а где – кафе-мороженое «Лягушатник». И снова всё по кругу…

Nie spoczniemy. Не успокоимся.

Ангел

На берегу Фонтанки сидели два рыбака. Они наливали в стаканы вино, когда пред ними вдруг предстала девочка. Сущий ангел! И этот ангел сказал:

– Дяденьки, а третьего стаканчика у вас не найдётся?

Обомлев и не поверив собственным ушам, один из них растерянно протянул свой стакан ангелу.

– Ой! – благодарно воскликнул ангел. – А он вам не нужен? Спасибо.

И ангел пошёл своей дорогой.

Рыбаки, переглянувшись, двинулись за ним (а может, за своим стаканчиком).

И им открылось: чуть поодаль расположился целый творческий пленэр ангелов-студентов, видимо, забывших взять с собой всё, кроме кисточек (беспечность свойственна ангелам и художникам).

Они дружно макали кисточки в их стаканчик, смешивая вино и акварель и создавая дивную картину мироздания, в котором два брата-рыбака Пётр и Андрей на берегу Галилейского моря забрасывают сети…

– Хороший день сегодня, Андрей, – сказал один рыбак. – Мы услужили искусству.

– Бери выше, Петя: мирозданию, – улыбнулся другой. – Сподобились.

– Ладно, тащи сеть, Андрей. И пойдём с Господом.

Муха имени Штиглица

Повесть

От Лебяжьего канала, за Цепным мостом,

поверх Соляного городка высился стеклянный

свод художественно-промышленного

музея барона Штиглица…

Кузьма Петров-Водкин. «Пространство Эвклида»

Муха – будь она проклята – жужжит

и жужжит, и усыпляет меня.

Марк Шагал. «Моя жизнь»

Улыбайся, подлец!

Петербург создан для художников. Причём очень бедных художников. Имеющих за душой две-три краски, не более…

– Слушай, напиши книжку про Муху.

– Про какую муху?!

– Да про свою Муху – академию Штиглица.

– Да, да! Напиши!.. – вторит хор голосов.

Почему я?!

Да не хочу я писать ваши книги, рисовать ваши картины и донашивать ваши бывшие мечты из секонд-хенда!.. Я другое дерево.

– Какое, интересно?

– Синее.

Сказано – не сделано.

Напишу книгу. Бестселлер. Заработаю много денег и куплю себе нормальную жизнь.

А проживу её чуть попозже.

…Когда я впервые переступила порог Мухи, академии имени Штиглица, меня потрясли три вещи: Пергамский алтарь, в аудиториях одни девушки (ни одного Петрова-Водкина!) и отсутствие счастья на лицах.

Мне казалось, если ты учишься в Мухе, куда некоторые художники поступали по пять-шесть раз, то выражение счастья не должно сходить с лица: судьба решена, смысл обозначен. Улыбайся, подлец!

Спустя время, уже учась в академии, я увидела в зеркале XIX века недовольную росомаху – это была я. Ожидание счастья угасло и во мне.

Кстати, в этом зале ожидания я стояла с трёх лет.

– Жила-была девочка, и звали её Счастье.

– Нет: Обух!

– Жила была девочка, и звали её Фламинго.

– Нет: Обух! – сопротивлялась я.

– Ну хорошо. И звали её Обалдуй Обух.

– Ну-у, это неприличность.

– Кузьма-а-а!.. – смеялся папа. – Вот уж не думал, что так с фамилией угожу!

Всё детство меня называли Кузьмой (хочется думать, что в честь Петрова-Водкина, главного штигличанина, которого в семье чтили).

У меня тяжёлая наследственность: папа въехал во дворец Штиглица в коляске – два студента-монументалиста, мои будущие бабушка и дедушка, родили третьего монументалиста и бросились все втроём сдавать сессию.

И если уж совсем точно, то я впервые въехала в академию, балансируя на плече папы. Мне было года три.

…Белая мраморная лестница. Долго поднимаемся. Оказываемся в огромном зале. Над головой стеклянный купол. Идём по длинным коридорам, снова лестницы, картины, колонны… Шум, люди. Поднимаемся ещё выше. Все жмут друг другу руки. Обнимают. Смеются. Пьют вино за встречу и за 5-й этаж.

Так и запомнилось: здесь радуются и все друг друга любят. Здесь – счастье.

А таинственный «5-й этаж», как выяснится позже, – это монументалка, декоративно-монументальное отделение живописи. «Стены красим», – брезгуя пафосом, обычно говорили монументалисты. Я повторяла за ними. «Чем занимается твой папа?» – «Стены красит», – отвечала я.

И все думали, что мой папа маляр.

Муха имени Штиглица

Во времена моих родителей академию называли училищем имени Веры Мухиной, в просторечии – Мухой. Сам же Александр Людвигович нарёк свой дворец Школой технического рисования барона Штиглица.

Я думаю, глядя на всю эту роскошь, названную просто «школой», что скромность барона зашкаливала. Впрочем, в те времена красота являлась нормой: в моде была архитектура, а не дизайн.

Между прочим, когда академия называлась училищем имени Веры Игнатьевны, студенты любили с шиком козырнуть Штиглицем: во-первых, это было справедливо. Во-вторых, звучало красиво и даже как-то баронно. Однако сегодня, когда имя Александра Людвиговича вернулось на своё законное место, многие по-прежнему зовут академию Мухой… И в этом тоже есть своя справедливость.

Скажем так: Муха имени Штиглица.

На гербе барона Штиглица – три пчёлки. Он действительно трудился яко пчела: строил железные дороги, вокзалы, приюты, учреждения… Но самым любимым детищем его была Школа технического рисования – с великолепным убранством внутри (впоследствии утраченным в хаосе революций), огромной библиотекой и потрясающим музеем, построенным академиком архитектуры и первым директором Максимилианом Месмахером.

Невероятно, но этот ДВОРЕЦ находится в переулке. С земным названием: Соляной, 13.

Соляной городок

Был когда-то Соляной городок. А остался только Соляной переулок.

А в чём тут соль?

А соль в мешках. Дело в том, что до середины XIX века здесь находились огромные соляные склады.

Но ещё раньше в этом месте, на берегу Фонтанки, была Партикулярная верфь: Пётр I мечтал, чтобы его подданные плавали, как жители Амстердама и Венеции, и поэтому мосты не строил, а строил суда и верфи.

Случись всё по его разумению, мы бы сегодня были не пешеходами, а гребцами.

Не случилось.

Соляной городок размером с квартал. Его доминанта – тот самый стеклянный свод, о котором писал Кузьма Сергеевич и который сегодня все называют куполом. А вместо Цепного моста – Пантелеймоновский.

По качающемуся Цепному мосту косяком ходили классики, ещё не ведая, что они классики. А мы ходим по Пантелеймоновскому, нерадивые студенты. Может, всё дело в этом – в разных мостах?..

Пушкин тоже ходил, живя одно время «у Цепного моста, против Пантелеймона, в доме г. Оливье». «Против Пантелеймона» – значит напротив храма Святого великомученика и целителя Пантелеимона: единственное, что осталось на этом месте с петровских времён. Нет ни верфи, ни соли – одно название.

Но оно всё держит.

Человек из скайпа

Звонок – и строгий голос:

– Так. Ты про Муху пишешь?

Я вздохнула, выдохнула – и с его стола упали листы бумаги…

Тут нет ничего удивительного, за исключением того, что вздохнула я в Питере, а листы упали у него в Москве.

– Да не хочу я писать про Муху!

– Муха – это фон; пиши про себя.

– Про себя – пожалуйста: меня сегодня похвалил преподаватель рисунка.

– Поздравляю. А что он сказал?

– «Какая красивая барышня!»

– Так это он Создателя похвалил, а не тебя.

Дикий гул заглушает его слова.

– Что это?! Боже, что это?..

– Самолёты летают.

– Они летают прямо у тебя в квартире?

– Почти. Тут рядом аэропорт, я же говорил тебе… Так, не уходи от темы. Почему ты не хочешь писать о Мухе?

– Я хочу писать роман о тебе.

– И что ты напишешь?

– Как ты кормил бабочку апельсинами… А начну я так: «По его квартире летают самолёты…».

– Нет, это мой роман. А ты пиши свой – про Муху. Спасай литературу. И вообще я не понимаю… – Тут человек из скайпа начинает сердиться. – Если издатель ждёт от тебя книжку, почему ты валяешься на диване и думаешь про всякую ерунду?!

– Ты считаешь, что это не похоже на написание книги?

– Ну как тебе сказать…

– Кстати, мне сообщили, что книжка должна быть три авторских листа. Три листа – это семьдесят страниц?

– Как – три листа?! Это будет брошюра, что ли?!

– Но ты же сам говорил – сто страниц написать…

– Я говорил «хотя бы». Книжка должна быть шестьсот страниц!

– Тогда я смогу её набрать только такими символами:?????!!!!?!?!?!??!?!??!?!??!?!??!?!?!??!?!?!??! Может прокатить за современное искусство.

В зале ожидания

В изостудию Эрмитажа я поступила по конкурсу в пять лет. Все дети пришли с нарисованными принцессами и цветочками, я пришла с «Изгнанием из рая». Толстенную папку с работами (жаль, что нельзя было принести с собой и разрисованные дома стены) приняли на рассмотрение. Взрослые не верили, что в эту изостудию можно поступить без блата, который, по слухам, нужен везде, даже когда тебе пять лет.

– Ну что, что?! – спрашивали родители. – Что тебе там сказали?

– Не помню.

– Как это?! А ты вспомни!

– Не помню, – честно говорю я.

– Но это же важно! Они работы твои смотрели?

– Смотрели.

– И что сказали?

– Не помню.

Родные в растерянности.

– Вспомнила! – радуюсь я. – Они сказали: идём, девочка, мы покажем тебе, где выход.

– И это всё?!

– Да.

Пауза. И отчаяние:

– О боже!.. Если моего ребёнка с такими шедеврами не примут в Эрмитаж, я вцеплюсь в горло Пиотровскому!

В назначенный день мама стояла у стенда и долго смотрела в список о зачислении, забыв от волнения мою фамилию (у мамы и папы разные фамилии, потому что они состоялись до того, как поженились).

Домой она ворвалась с тортом и криком:

– Справедливость торжествует!

– Она всегда торжествует. А ты не знала об этом? – снисходительно ответила я, наслушавшись сказок.

Горло директора Эрмитажа было вне опасности, его шею по-прежнему украшает элегантный шарф.

На протяжении шести лет я ходила в Эрмитаж по субботам. Зима. А сейчас мы нарисуем зиму. Весна. А сейчас мы нарисуем весну. Рисуешь весну, приносишь, а тебе говорят:

– Ты нарисовала небо, какого не бывает.

Выходишь на улицу – и видишь небо, какого не бывает.

– Мы не будем учить вас рисовать, – говорили нам в изостудии. – Этому будут вас учить стены Эрмитажа. Он ваш.

И он действительно был наш. Со всеми его сокровищами, выставками и новогодними карнавалами, где мы, как правило, изображали из себя древних греков и в предпраздничной суете можно было услышать такие разговоры взрослых:

– Здравствуйте, это вам звонит мама Сизифа.

Или:

– Это папа Геракла, прошу прощения за поздний звонок…

Эрмитаж был единственным моим окном в жизнь. Форточкой.

Дело в том, что в школу я не ходила до 6-го класса: аллергия. Кругом были мои личные враги: пыль, коты, собаки, цветы, морской бриз, чужие духи, чужие носки и т. д. Даже из музеев, где пыль священна, мы выбегали очертя голову.

Гостей в дом не пускали. Правда, однажды к нам пришёл друг, причём в новых носках и новой рубашке, и даже показал чек из магазина: мол, всё новьё, чистое, никаких ароматов. Его пустили. А через полчаса выгнали, потому что от гостя несло четырьмя его собаками и мой нос тут же об этом доложил.

И вот в режиме такого затворничества меня впервые повели в кинотеатр, и это было чудо. Поэтому, когда в изостудии Эрмитажа спросили: дети, как вы провели лето? – и все наперебой радостно закричали: я был в Испании! а я в Болгарии! а я в Париже! – то я тоже, как последний дурак, стала тянуть руку, чтобы поделиться своим счастьем.

– Ну а ты где была, Арина?

– А я была в кино!

И всеобщее недоумение коллектива долгое время оставалось для меня загадкой.

Пропала жизнь, дядя Ваня

Из-за моей аллергии у меня огромные лакуны в образовании. Я всю жизнь боялась, что меня спросят, когда отменили крепостное право (почему-то именно крепостное право): меня не примут в лицей, выгонят из института и любимый от меня отречётся.

Ещё я не умею определять время по часам со стрелками. Родители не понимали, как такое может быть. Я отвечала:

– Вы какие-то древние греки – определяете время по палкам.

Ко всему ещё у меня были бабушкины белорусские гены в грамматике.

Белорусский язык – фонетический, то есть как слышишь, так и пишешь: «Масква», «каралева» и т. д. Очень удобно. Прекрасный язык! Но недооценённый в моей школе.

В общем, на память о школе у меня осталось два ужаса – ожидаемый исподтишка вопрос о крепостном праве и брошенная фраза разгневанного учителя по математике:

– Ты кем собираешься быть – математиком или несчастным гуманитарием?!

И тут, конечно, была уместна реплика из Чехова, что-нибудь этакое: «Пропала жизнь!..».

Пропала жизнь, дядя Ваня…

Со временем моя аллергия утихомирилась, и после восьмого класса мы решили поступать в знаменитый художественный лицей № 190 при Мухе, где родителям сказали:

– Ваш ребёнок талантлив, но совершенно не образован.

Вина висела на папе, который категорически был против, чтобы детей учили рисовать «правильно». И на маме, которая говорила:

– Я родила тебя для счастья, а не для ЕГЭ. Перестань зубрить, иди гулять. Получишь двойку – куплю тебе шоколадку.

– Тогда ты должна мне уже две шоколадки.

Но в лицей я всё же поступила. На голом таланте, не особо отягощённом знаниями.

А после лицея… Казалось: начнётся новая жизнь, «чистая, как родник, светлая, как солнце…» – а будет лишь продолжение старой. Потому что Муха находится через дорогу от моего художественного лицея, лицей – через мост от изостудии Эрмитажа, а Эрмитаж – через мост от моего дома. И когда лицей закончится, будет ощущение, что я просто перейду через дорогу в двенадцатый класс. И со мной перейдут почти все Крысы.

Крысы – это не обзывательство. Это факт биографии моих одноклассников: год рождения. Люди 1996 года.

В лицее нас усердно, по-честному готовили к Мухе. Муха была оазисом – или, точнее, миражом в пустыне. Нет ничего, кроме Мухи. Вам ничего, кроме Мухи, не нужно. Но вы не обольщайтесь: не факт, что вы ей нужны. Она не всех принимает. У вас клочковатое сознание: это когда Пушкин – одна планета, Лермонтов – другая, девятнадцатый век – третья. И если они столкнутся, то это будет время большого взрыва в ваших головах. С непредсказуемыми последствиями. Потому что вы поколение ЕГЭ, пепси и жвачки.

«Лав из…»

В детстве о любви мы узнавали из киоска.

– Можно «Любовь» за два рубля?

В конце девяностых на углу 6-й линии Васильевского острова, возле детской площадки, стоял ларёк, где продавалась жвачка «Love is…». Мы еле дотягивались до прилавка. И видели только руку, дающую нам «Любовь». И было страшно интересно: какое божество там сидит? Мы росли и бегали за этой «Любовью». И не было ничего вкуснее её.

Но ещё она покупалась ради вкладышей, в которых изрекались примерно такие истины: «Любовь – это… знать, когда ему нужно побыть одному». Между многоточием и откровением помещалась картинка: на ней был нарисован бешеный мужик. И убегающая женщина.

«Любовь – это… когда он несёт твои лыжи».

«Любовь – это… помогать ей перед экзаменом».

В один прекрасный момент мы поняли, что достаём до окошка, то есть уже можем посмотреть этому богу любви в глаза.

Оказалось, что это пьяная злая тётка. О любовь, ты ужасна!

Со временем «Любовь» стала дороже, а потом совсем пропала. Исчезли жвачка, ларёк и наше детство. Скоро в школу.

…В которую я не пошла, как барон Штиглиц: Александр Людвигович тоже был на домашнем обучении. Мог себе позволить.

И только поступив в академию, я поняла, что любовь – это когда тебе дарят гранатовое платье.

Такая легенда: Каролина Штиглиц считала себя некрасивой женщиной и не любила бывать на балах. Но однажды супруг подарил ей платье, расшитое гранатом (мог себе позволить): по его разумению, она должна была затмить всех на балу и избавиться от своих надуманных комплексов.

Не знаю, почувствовала ли она себя красивой в этом платье…

Скорее, просто любимой.

Изверг

Значит, до шестого класса я сидела на домашнем обучении.

– Ни в коем случае, – говорили умные люди родителям. – Не учите сами своих детей! Своих не учат и не лечат: плохо получается, нужна дистанция. Иначе вы станете извергом для собственного ребёнка. Пусть лучше извергом будет учитель.

Честь быть извергом выпала на долю моей первой учительницы, милой Ольги Николаевны.

На протяжении четырёх лет она приходила к нам домой, и огромной жертвой с её стороны было – не душиться духами. Но всё равно от неё пахло какими-то запрещёнными цветами… Высокая, молодая, красивая – хотелось быть такой, как она.

Художники говорят: «Никогда не берите цвет из банки! Он слишком открытый!». Это означает, что краски надо всегда смешивать и получать какой-нибудь благородный сложный цвет. Вы скажете: а в природе!.. А в природе тоже нет открытого цвета: даже самый красный цвет розы смешан с воздухом, приглушён тенью крыла бабочки или замаран каким-нибудь приблудой-репейником.

А Ольга Николаевна вся была сплошной открытый цвет – и ей шло. Шёлковый голубой платок, ультрамариновый плащ, фиолетовое платье и всегда ногти под цвет платья, длинные-длинные. Указывают на мои ошибки:

– Смотри, ты написала «Петя» с маленькой буквы. Почему? А если твоё имя написать с маленькой?

И написала: арина обух.

Педагогический приём обернулся для меня гражданской казнью: я заплакала горько-горько…

Ольга Николаевна, вы изверг с прекрасными когтями.

На самом деле она была просто очень юной.

Она приходила ко мне из другой жизни – о, это была прекрасная настоящая жизнь, где дети шумят, получают двойки и орут друг другу: «Я на аэроплане, а ты в помойной яме!» И так целый день.

(И всю жизнь.)

Однажды Ольга Николаевна сообщила, что скоро будет утренник и конкурс на самое красивое платье.

Родители, взглянув на меня, дрогнули и решили, что, пожалуй, можно рискнуть и посетить школу. Купили бордовое платье (под девятнадцатый век). И отвезли на бал.

Платье было красивое, цвет был «не открытый». Сложный! Благородный! Мне казалось, что такой цвет должен победить или, по крайней мере, не остаться незамеченным.

Мои одноклассники видели меня редко, ходили слухи о моей страшной болезни, и некоторые из них смотрели на меня так, словно ожидали увидеть зелёную кожу или хвост.

Началось голосование за лучший наряд.

– Ты за меня проголосовала? – спрашивало голубое платье у розового. – Хорошо, а я за тебя.

– Ты за меня голосуешь? Я тебя в гости приглашу. Завтра.

Платья ходили, шептались, кружили по залу – все сущности были для меня исключительно платьями, которые я никогда в жизни не надену: голубыми, розовыми, жёлтыми.

Эти три открытых цвета заняли первые места. На головы победительниц водрузили пластмассовые короны. Которые они до сих пор не могут снять. Пластмассовая корона, надетая или не надетая в детстве, играет большую роль в жизни человека. К пластмассовой короне нужны пластмассовые ногти, нарисованные брови и мечта стать стилистом.

…И всё же, как выяснилось позже, моё платье беспокоило – судя по тому, что одна из пластмассовых королев, злая волшебница Ге, которую я не пригласила на день рождения, сказала:

– Подарите ей духи – пусть она задохнётся!

Свои

– Зачем ты рисуешь розовое лицо?! Оно же синее! А ухо зелёное! Смотри, какая голова у него квадратная! А у тебя что?! И нога с рукой – это же единая линия! Посмотри направление! Оно подчёркивает стул! Тут же главное – холодная тряпка на заднем плане. Обрати внимание.

Слышишь эти речи. И понимаешь: тут свои – с зелёными ушами, малиновым небом и двойками по математике. Родные. Земели.

Я знала точно, что мне никогда не пригодятся графики движения функции, синусы и косинусы. А вот Насте Сапёр пригодятся.

– Сапёр?

– Она хотела быть сапёром.

– В художественном лицее?!

– Да, считала хорошей профессией.

На последнем году обучения наш классный руководитель написал объявление, которое повесил на дверях кабинета: «Кто хочет, собираемся завтра в 12 часов у храма, будем молиться Сергию Радонежскому о благополучной сдаче вашего ЕГЭ».

К вере приводит горе. Наш класс был сплошное горе, горе удалое. И многие уверовали в чудо, когда мы все сдали ЕГЭ и почти в полном составе поступили в Муху.

А дело в том, что в девяностые годы рождаемость в стране упала, многие роддома за невостребованностью закрывались – и будущим мамочкам так и говорили: зато вашим детям легче будет поступить в институт.

Сдав ЕГЭ, хотелось дать клятву: «Я обещаю отныне и вовеки быть счастливой и забыть про косинусы!» («Косинусы и синусы – это вам не Достоевский!» – говорил наш математик в средней школе.)

А впереди было лето и праздник выпускников – знаменитые «Алые паруса».

Алые паруса и голая правда

Тысячеглавая набережная. не каждая Ассоль может подойти к берегу. Отчаянные девушки карабкаются по стенам зданий, усаживаясь на карнизы окон. Гремит салют. Из белой ночи выплывает корабль с полыхающими алыми парусами. Плывёт очень медленно. Но…

Он никогда не остановится у наших берегов. Не заберёт нас. Не снимет с окон. И капитан Грей никогда не скажет: «Вот, я пришёл. Узнала ли ты меня?»

Нет, не скажет. Потому что корабль плывёт всегда мимо и всегда без Грея.

И поэтому набережные Невы в этот час, скорее, напоминают взбесившуюся Каперну.

Существует городская легенда, как однажды в ожидании корабля выжившие после ЕГЭ выпускники шумной ордой скучали на Дворцовой площади, слушая речи отцов города. И тут вдруг на сцену нежданно вышел один из инициаторов введения в школы этого самого ЕГЭ…

Дальше – катастрофа. Кто-то выкрикнул в адрес реформатора слово из сниженной лексики – и вмиг, подхваченное дружным хором нарядных выпускников, оно уже неслось над Невой…

Кстати, это слово, в менее торжественной обстановке, я слушала каждый вечер.

Ближе к полуночи откуда-то сверху доносилась автоматная очередь: «Ты с…, ты с…, ты с…» – короткая перезарядка и снова: «Ты с…, ты с…, ты с…»

Время спустя появились нововведения: стали бить по батареям ногами (как по орга́ну с педальной клавиатурой). Регистры труб гудели. И этот орга́н под управлением какого-то падшего ангела становился всё мощнее и, казалось, будил совесть всего дома. Просыпайтесь, сволочи! А то спите, будто вам и вспомнить нечего. Давайте грехи считать!

И вот однажды утром народ, спускающийся по лестнице, увидел свою совесть: эта была седая голая женщина лет восьмидесяти, живущая в квартире номер семь. Безобразна, как правда. Оскорбительна, как правда. Она тоже спускалась куда-то со всеми вместе, затем остановилась, обернулась и начала кричать всем правду в лицо: «Ты с…!»…

Тут её и повязали.

Дом остался без совести. Дом стал спать спокойно.

Впрочем, этот сюжет здесь лишний. Надо выкинуть…

А, пусть остаётся.

Человек из Сходни

Под его фотографией зажигается зелёная галочка – он вернулся домой и включил скайп.

– Привет.

– Привет, что делаешь?

– Живу. В Москве. В Сходне…

– А грустный, как будто звонишь из Безысходни…

– Сегодня утром я вышел из дома вместе с тобой. Мы шли по улице. Шли к станции. Там уже начинается лес, и ты сказала: «Как хорошо здесь!». Долго ехали в электричке, ты смеялась. Уже на улице ты опять начала бегать и толкнула меня в бок. Я совсем не сердился. Потом мы пошли в супермаркет и долго что-то выбирали, ты была спокойная…

– Тогда это была не я!

– Нет, это была ты, мы всё время беседовали с тобой, ты соглашалась.

– Точно не я!

– А на остановке я представил, как обнимаю твою шубу и шапку. Так хорошо встречать тебя на вокзале. Вообще встречать, где угодно. Я каждый день гуляю с тобой. А тебя нет. Ты пишешь про Муху? Обязательно напиши про музу, которая ходит справа.

Муза ходит справа

В Мухе по левой стороне парадной лестницы несётся туда-сюда толпа студентов и абитуриентов, а на правой – никого.

Там ходит муза, предупредили нас. Не рискуй, можно наступить музе на ногу. Потом не поздоровится. Музы обидчивы.

А путти на фонарях очень любят цветы, конфеты и банты, их ладошки и пятки заласканы до блеска – это идолы всех абитуриентов и сдающих экзамены. Языческие отголоски.

Я хотела поступать на книжную графику, потому что с восьми лет работала иллюстратором маминых книг. Это было легко: рисуешь, тебя хвалят, а потом в издательстве выходит настоящая книга. В книге были мамины слова и мои рисунки.

– Прости, я плохо подготовила мир к твоему приходу, – говорила мне мама на одной из страниц.

Это правда. Мир был подготовлен плохо. Можно сказать, что в 1995 году я застала его врасплох.

– Жить можно только в воображаемом мире, – говорил папа.

Так и жили. Писали, красили, иллюстрировали.

И поэтому я решила поступать в Муху на книжную графику. Но после того как на консультации меня попросили стереть у русалки хвост и дорисовать две ноги, я поняла, что тут у меня не заладится.

На монументалку идти по папиным стопам? Не женское это дело, сказал папа.

Мебель? Но ничего личного у меня к мебели не было, разве что дома у нас на баночках гороха «Бондюэль» покоился старинный стол – ещё от прабабушек… Это было странное сочетание, и гости не понимали, что это – дизайн или наш стратегический запас: в случае стихийного бедствия кто куда, а мы к баночкам «Бондюэль». На самом деле – стол был просто низкий, и баночки гороха его «возвышали»; это была временная опора, которую позже сменили баночки с персиками.

Как-то раз (дело было ещё в школе) ко мне пришёл Артём – помогать с алгеброй («Любовь – это помогать ей перед экзаменом». Значит, то была всё же любовь?). Он увидел эти баночки с персиками и сказал:

– О, у вас перестановка!..

В общем, перебрав все факультеты, я остановилась на художественном текстиле.

– Будешь работать на заводе – ковры ткать.

– Не буду.

– Будешь шторы расписывать.

– Не хочу.

– А чего ты хочешь?

Хотелось рисовать русалок.

– Художнику всё равно что портить, были бы краски. А рисовать можно на чём угодно: на дереве, на бумаге, на ткани…

Это правда.

Между прочим, кузнецы сегодня называют себя художниками по металлу, столяры – художниками по дереву, портные – стилистами.

И все вместе – дизайнеры. Блин.

А вот во времена Штиглица нас бы называли «учёными рисовальщиками»…

Пряха судьбы

Её зовут Макошь. Языческая богиня земли и ткачества. Великая ткачиха пряла не только пряжу, но и нити человеческой судьбы.

Свою судьбу она тоже устроила, спряла. На орнаментах древнерусских вышивок Макошь изображена с протянутыми к небу руками. Небо – её муж, бог-кузнец Сварог. Земля держит небо, небо держит землю – равновесие мира происходит через прикосновение этих влюблённых, говорят мифы. Красиво говорят.

Иногда она держит птиц. Это её сестры-помощницы – Доля и Недоля.

Сейчас таких богинь в огромном количестве выпускает наша Академия Штиглица.

Я заправляю ткацкий станок. Кручу вал. Протягиваю нити основы в ремизки… закрепляю на переднем валу… отматываю. И когда вертикальная система нитей уходит куда-то за горизонт огромного ткацкого станка (это только мне неинтересно или всем?), начинаю ткать, впуская первую синюю нить утка́ сквозь основу. Чувствуя себя то Макошью – богиней ткачества и распорядительницей судеб, то просто ткачихой, спустившейся с антресолей.

Идёт неспешная размеренная работа. Ткацкая пуста. И, кажется, можно услышать, как дышит пыль. Под равномерное её дыхание я тку гобелен. Челнок снуёт из стороны в сторону, пропуская уто́к через основу и погружаясь в сон. В вещий сон вещей.

Вещий сон вещей

Я выхожу из Соляного городка, иду к набережной Фонтанки. Там обычно стоит женщина, кормящая чаек.

Чайки очень любят сильный ветер. Больше чаек сильный ветер любит только моя мама. Чайки начинают летать, лавируя между потоками ветра и время от времени замирая. А мама говорит, что взлететь можно с помощью ветра и шляпы. Она уже летала так однажды во сне в Кишинёв. На следующее утро звонили знакомые: «Ты была в Кишинёве?! Тебя видели!..» Значит, и правда летала. Раз люди видели.

Седая женщина в красном плаще кормит чаек хлебом. Но чайки не могут оторваться от ветра. А ветер, мешая хлебным крошкам попасть в Фонтанку, относит их на асфальт к ногам женщины. Их подбирает пара голубей.

Женщина настырно кидает хлеб чайкам.

– Не едят! Не едят, глупые! Обжоры вы! Вы две обжоры! – кричит она голубям и переводит взгляд на меня. – На! Держи! Ты корми! Я устала.

Стою одна посередине Пантелеймоновского моста, увешанная тубусами, рюкзаками, папками, держу буханку хлеба. Кидаю мякиш этой красивой паре голубей. Но тут вместе с ветром на них нападают чайки. Нападают на нас троих. Жирные чайки отнимают у меня буханку.

Лучше бы они отняли у меня тубусы, рюкзаки и папки.

Жирные чайки злорадно дербанят свой трофей. А та пара голубей исчезла…

Если бы сейчас мимо пролетела моя мама в шляпе, то это был бы уже сон…

Доля-Недоля

– Смотри. – В скайпе включается значок видео.

Он показывает мне карниз окна, усеянный ячневой крупой, и двух голубей. Я узнаю́ их.

– Это мои голуби! Я их вчера на Фонтанке кормила!

Это не удивило его. Мы привыкли находиться в этой двухкомнатной воображаемой квартире Москва – Питер, кормить одних и тех же голубей и притворяться, что нам нужны поезда, чтобы встретиться. Я вновь почувствовала себя Макошью. С двумя голубями в руках.

…В одном из поверий говорится, что Доля прядёт пряжу для Макоши, Недоля тоже прядёт, но плохие нити у неё получаются, и время от времени ей приходится их обрезать.

А где Доля и где Недоля – поди знай. Сидят воркуют.

В следующей главе лучше пойти на исповедь.

Исповедь

Минуя Марсово поле и Летний сад, перехожу Пантелеймоновский мостик и оказываюсь на исповеди.

– У меня с моей матушкой разница девять лет, – говорит батюшка. – И то бывают размолвки. Тебе нужно найти ровесника. Вы должны вырасти на одних фильмах, слушать одну музыку, читать одни книги.

Я смотрю на батюшку козой: блин, он ничего не понимает в моей жизни.

Найди себе ровесника. Ровесник Артём был человеком-оркестром. Он играл хеви-метал на гитаре, барабане и гуслях. Тяжёлый металл. Тяжеленный. И когда он лупил по струнам, было ощущение, что во всех городах поезда́ сходят с рельсов – и это всё в одной моей голове.

– Тебе нравится? – спрашивал он.

Это был древний ужас с картины Бакста, где мир рушится, остаётся лишь богиня любви Кора с синицей в руках.

А у меня в руках был клубок синих ниток и два голубя.

Батюшка бросает взгляд на тубус у меня за спиной и спрашивает:

– А кто он по профессии?

– Писатель.

Батюшка вздыхает:

– Тебе нужен муж из другой сферы. Может быть, учитель там или инженер… А лучше врач.

И батюшка неожиданно добавляет:

– Ферштейн?

Ага.

– Подожди меня здесь, – говорит батюшка и духом уносится за алтарь, оставив меня с открытым финалом.

Врач – это, конечно хорошо. И я знаю одного такого врача. Это Миша. С Мишей мы знакомы с детства. Вместе собирали динозавров. Он не давал мне играть в плейстейшен и жалел домашнего компота. А теперь я его вообще не вижу. Он учится на врача, читает энциклопедии всех времён и народов, а по ночам работает на «скорой», присутствуя в моей жизни лишь в рассказах Заремы, его мамы:

– Я говорю ему: Миша, ты не выдержишь, бросай эту работу; а он отвечает: а кто же будет их всех спасать?!

Миша – тот самый Ловящий Во Ржи. Ловит детей, бомжей и всех остальных в придачу.

Миша всё знает. И может спросить меня, когда отменили крепостное право. И я засыплюсь. (Тут какой-нибудь гадёныш должен сказать: не отменили! Садись, гадёныш, «два».)

…Батюшка выносит чашу со святой водой и окропляет моё лицо.

– Всё! Воскресла! Побежала!

И я побежала в Муху.

Бегу, а навстречу мне мчится солнце на самокате. Зажмуриваюсь. Солнце обнимает меня.

– Привет! – говорит мой солнце-ровесник.

Забыла сказать, что мальчики, конечно, тоже учатся у нас в академии, но их можно отнести к существам мифологическим. В том плане, что они существуют, но увидеть их может не каждая.

– Знаешь! У меня будут жена и дети! А я буду рисовать подсолнухи! Идём, я знаю хорошее место, где продают вкусное печенье! Но я забыл, как оно называется! Оно с сыром! Идём! Тебе понравится!

И мы пошли есть печенье, а не в Муху.

И муза справа плюнула нам вслед.

– Слушай, а ты уже была в Эрмитаже? – жуя печенье, спросил мой друг-ровесник.

– Я там с пяти лет.

– Да нет!.. Там же выставка современного искусства!..

– Не интересуюсь.

– Да ты что!.. – закричал мой восторженный друг. – Я был уже три раза! Это грандиозно! Сегодня последний день!..

И мы пошли в Эрмитаж.

И муза опять плюнула нам вслед.

Ветрянка-10

Это было похоже на заражение какой-то болезнью. Сначала пошла реакция – Эрмитаж покрылся прыщиками (арт-объектами). Потом пошло раздражение – он начал чесаться и кричать:

– У меня Ветрянка! Ветрянка-10! Приходите на меня посмотреть!

Болезнь атаковала весь город.

Эту выставку продлевали, продлевали, и в последний день очередь из людей была похожа на длинную кишку, заворачивающуюся узлами по всей Дворцовой площади. (В последний день вход на выставку был бесплатным.)

Всю эту толпу ненавидел один человек.

Толпа протягивала ему свои вещи. Он носился от вешалки к вешалке – так, что было видно только летящие в его руках плащи и куртки. Гардероб находился в самом низу, одна лампа мигала, создавая небольшой полумрак, и гардеробщик походил скорее на Гермеса, принимающего души-куртки в загардеробную жизнь.

– Мест нет! – в бессилии кричал он. – Нет! Куда вы все идёте?! Вчера не могли прийти?!

А дальше он стал говорить мне (почему-то мне):

– Мужик пришёл с дамой в шиншилях, пришёл в шубе, говорит: «Повесь мою шубу». А чего он пришёл? Вчера сто рублей не мог заплатить? Пришёл с дамой, когда бесплатно. А я на ту выставку принципиально не поднимусь. Вот у нас тут трубу прорвало, все говорят: «У вас трубу прорвало», а если я им скажу, что это современное искусство, так они рядом фоткаться начнут!..

– Так, – прерывает монолог гардеробщика мой спутник. – Ты будешь на его трубу смотреть или мы всё же пойдём в зал?

Честно говоря, я бы просто послушала гардеробщика.

Первой на выставке нас встретила Венера с родинкой от Монро, выкрашенная в дикий розовый цвет и тем утратившая своё мраморное благородство. Под ней была табличка, которая гласила, что автора волнуют «остросоциальные темы, связанные с вопросами современных СМИ и сексуальности».

– Ну, это к Фрейду, – усмехается кто-то рядом.

Идём дальше. Автор другого шедевра, сообщают нам, вдохновлён «таинственным символизмом» мультика «Том и Джерри» (вообще он делал эту работу как подарок своей дочери, но потом «работа ещё обогатилась новыми смысловыми оттенками»). То есть до нас эта работа дошла переполненной смыслами. Вхожу в предвкушении. Темнота. Музыка. И светящаяся дырка в стене. «В ожидании Джерри» называется. «Возможно, он когда-то появится…»

Простодушные ищут изъян в себе: «Я плохо разбираюсь в искусстве. Эту работу надо смотреть в контексте. Ведь она всё-таки находится в Эрмитаже…»

И вот тут уже к Пиотровскому. «Михаил Борисович, а папа знает?!»

(Папа, Борис Борисович Пиотровский, был предшественником своего сына и, как говорят старшие товарищи, ревностным хранителем традиций Эрмитажа. Ну, по крайней мере, таким его помнят.)

А всё началось с Энди Уорхола, после выставки которого в 2000 году Эрмитаж потерял невинность.

Я помню эту выставку. Мне было пять лет. Мы вместе выставлялись (звучит, да?). Это была первая выставка наших детских работ в одном из залов Эрмитажа, по соседству с Энди, но собственная слава в моём сознании затмила славу Уорхола. Помню только, что взрослые говорили почему-то не об Уорхоле, а о Пиотровском, типа: ну Пиотровский ваще-е!..

– Идём! – тащит меня мой ровесник. – Там дальше «Вагон»!..

Нашумевший «Красный вагон» Ильи Кабакова. Он «работает в жанре тотальной инсталляции». Уже страшно. Инсталляция посвящена становлению, развитию и распаду Советского Союза.

Народ табуном хороводит вокруг вагона, постигая изо всех сил…

На выходе мы увидели, что кто-то фотографирует ту самую аварийную трубу гардеробщика – одного умного на этом корабле дураков.

А на улице мой друг, будущий искусствовед (кто-то создаёт искусство, а кто-то им ведает), с пеной у рта, горящими глазами и беспорядочными взмахами рук объясняет мне всю великость инсталляции Кабакова: какая гениальная идея, какая мысль! Как точно автор раскрывает причину распада СССР!.. Мой друг вдохновенно сыпет терминами, но когда он прерывается, чтобы перевести дух, я спрашиваю его:

– Тебе понравилось то, что было внутри «Вагона»?

Мой спутник застывает и с изумлением восклицает:

– А что, можно было зайти внутрь?!

…Нет, мне не нравится современное искусство. И ровесники не нравятся, батюшка. И печенье, кстати, тоже не очень…

Мне нравится Козин: «Не уходи-и, тебя я умоля-яю…»

– Потому что ты какая-то советская! – мстительно говорит мой ровесник.

Гагарина не видела, но я его люблю

– В моём детстве были совсем другие банки сока. И вкус был лучше. И по цене дешевле. Помнишь? Магазин на углу 6-й линии? Двадцать рублей стоило. Или меньше? И, мне кажется, натуральнее было.

Я остановилась, удивившись, с какой лёгкостью вырвались из меня эти слова. Это было так естественно, что моя подруга не заметила, как мы разминулись в веках. Такие разговоры я слышала только от своих родных древних греков и их друзей, таких же древних греков, определяющих время по палкам. Чьё детство прошло под знаком улыбки Гагарина. Люди чёрно-белого кино.

Мама любила с усмешкой повторять, что «советские мужчины были лучше. У них было очень много свободного времени, а свободное время располагало к мечтательности, стихам и всяким крамольным мыслям, которые так нравились девушкам. И советские девушки были лучше: им нравились эти советские мужчины».

А советский мужчина папа всегда искал в ларьках с мороженым эскимо на палочке, и чтобы обязательно обёрнутое в фольгу. В детстве я смотрела на папу и не понимала: ну как можно фанатеть от такого дурацкого мороженого? В нём нет ни сгущёнки внутри, не шипучки, оно не красит язык в синий цвет…

Зато я до сих пор покупаю жвачку «Лав из…». И мне нравится чёрно-белое кино. И человек из Коктебеля.

Человек из Коктебеля

В сентябре в Коктебель в Дом Волошина едут гости. Хозяина нет дома, а они едут и едут. Потому что однажды он их пригласил: «Войди, мой гость, стряхни житейский прах…»

Вот и входим. Весёлой радостной гурьбой читать стихи и пить крымское вино.

– Почему ты уехал тогда из Коктебеля?

– Чтобы ты меня заметила.

– Я заметила тебя в первый же день. И мысленно назвала тебя «иностранцем».

– Почему?

– Не знаю. Потому что у тебя очки.

– При чём здесь очки?

– Ты был в очках, ты был угрюм, ты был вне доступа.

Новость о его отъезде застала меня на семинаре по прозе. В одну минуту я возненавидела всех прозаиков, читающих в это время свои рассказы. Особенно господина С., который затянул какую-то историю о поездах из Москвы в Питер, о бессонной ночи и о том, что он так и не узнал имя той прекрасной девушки. Может быть, сюжет был несколько иной. Но мысль автора просвечивала через каждое слово. Это была мысль о единственном, неповторимом и многогранном его «Я».

Этот человек был многогранен как стакан. В который то и дело наливают водку.

Вечером я сидела в кафе, на столике стоял айпад и молочный коктейль.

На экране айпада был Человек Из Коктебеля, превратившийся в Человека Из Скайпа.

Со стороны могло показаться, что я кокетничаю с молочным коктейлем.

Свой чужой

Выхожу из дома, сталкиваюсь с соседом.

– Ты чё, обои несёшь?

– Ага, картины.

– Ты в Штиглице учишься?

– Да.

– Я был там. День открытых дверей.

– Был в музее?

– Нет, он был закрыт.

Характерная черта Мухи: двери открыты – музеи закрыты. «Вы кто такие? Куда? Какой музей? Написано же: “закрыт”!»

– Но в Молодёжном зале был?

– Да, походил. Хорошо, конечно, но жалко, что упадок…

– Как – упадок?! Только ремонт сделали.

– Всё равно упадок. Разваливается всё…

– Пергамский алтарь видел?

– Видел… Что сказать. Жалко. Я во дворе был – всё сыпется, грязно, неопрятно…

«Грязно» – это, наверное, смальта, стекло: благородный рабочий материал из мастерских.

Это как земледельцу сказать, что у него земля грязная под ногами валяется.

Или на вопрос: «Как вам картина?» – ответить: «Ты знаешь, я посмотрел с той стороны – подрамник кривым гвоздём прибит! Ржавым!».

Беспечально прощаюсь с соседом. Иду дальше. На плече папка, на спине рюкзак с красками, ещё один рюкзак с пряжей, в руках те самые «обои». Шагаю по Итальянской, прохожу мимо Тургенева, одиноко сидящего в сквере. Неподалёку от него – фонтан, окружённый скамейками, которые никогда не бывают пустыми. У Тургенева всегда безлюдно. С фонтаном людям проще.

Иду вперёд, к улице Караванной. Там находятся сразу два кинотеатра: «Родина» и «Дом кино». Висит огромный плакат: «ЛЮБОВЬ. НОВЫЙ ФИЛЬМ. ФРАНЦИЯ».

Складываю желание посмотреть этот фильм в рюкзак с красками.

– Мы уже смотрели его. Ужасный фильм! Чуть не сдохли от скуки. Про двух стариков. И они весь фильм молчат! Ходят. Болеют. И молчат. Ве-есь фильм. Мы думали, там про любовь… Не советую. Мы взяли билеты на «Изгнание костей дьявола», пойдёшь с нами?

Не. Я лучше тут посижу. У фонтана. Есть что послушать.

Или у Тургенева, здесь всегда пустые скамейки. И есть о чём помолчать. И не согласиться.

Торжествующий гений

В Петербурге есть река Пряжка. Она течёт мимо сумасшедшего дома. Здесь пряли и сходили с ума.

А ещё есть улица Шпалерная. Здесь ткали шпалеры и тоже сходили с ума.

Но я хожу в Муху по улице Пестеля, которая рядом со Шпалерной. А в Союз художников – по улице Большой Морской. Когда-то её называли Бриллиантовой: здесь жили и торговали бриллиантовые люди, в том числе и Фаберже.

И над ними парил крылатый Торжествующий Гений.

Точнее, он парил над зданием Императорского общества поощрения художников.

Ныне это здание принадлежит Союзу… Как сказать, чтобы избежать тавтологии? Кто бог у художников?

– Аполлон.

– Какой Аполлон?! Бахус у них бог!

Ладно. Ныне, значит, это здание принадлежит Союзу художников. Что логично. Но скульптуры нет. То есть ни гения, ни торжества.

А в начале XIX века на первом этаже этого здания жил генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. Жил до тех пор, пока на Сенатской площади его не убила сволочь.

Это не я сказала. Это сказал Василий Жуковский: «Какая сволочь! Чего хотела эта шайка разбойников… Презренные злодеи, которые хотели с такой безумной свирепостью зарезать Россию!..».

«Презренные злодеи» – это декабристы.

«Граф М.А.Милорадович, любимый вождь всех воинов, спокойно въехал в каре и старался уговорить солдат; ручался им честью, что государь простит им ослушание, если они тотчас вернутся в свои казармы. В эту минуту пули Каховского и ещё двух солдат смертельно ранили смелого воина, который в бесчисленных сражениях и стычках участвовал со славою и оставался невредимым; ему суждено было пасть от русской пули».

Я живу недалеко от улицы, названной именем убийцы. Точнее, это переулок, всегда безлюдный и тёмный.

А находится он на острове Декабристов.

Клубок из тёмных нитей улиц и переулков. Название – Земля.

Здесь прядут и сходят с ума.

…А Торжествующий Гений парит. Просто облаком выше.

Тук жизни

– Ну, черти полосатые, что ж вы пишете-то?! Я специально такую тряпку вам повесил!.. Да это не тряпка – это подарок судьбы! Писать чёрный надо вот так!.. Чтоб звенел! Чтобы черти боялись!

Наши любимые преподаватели… Они нам нравятся. А мы их просто бесим.

– Вы бедного Давида замучили уже! Где затылок у него, я вас спрашиваю? Вы же его без мозгов оставили. У него лицо по золотому сечению, а ты яблоко вместо головы нарисовала. Идите все замуж! Нечего вам тут делать!

Мы замучили не одного Давида. У нас ещё были Гомер, Август… Благодаря Давиду я научилась правильно рисовать нос. После такого успеха его нос изображался на всех портретах. (Даже у Афродиты.)

Августа я терпеть не могла. Три презрительно поднятых подбородка. Зрачков нет. А всё равно видно, что поверх твоей головы смотрит.

– Раньше в Мухе учились одни мальчишки. Сегодня – одни девчонки! Что изменилось в мире? Войны не будет? Это хорошо. Но проблемы будут у Гименея. Та-ак… Только цветочки будете нам рисовать? Зачем миру столько цветочков?!

Нам советуют идти замуж, и мы спускаемся в ткацкую. Плести судьбу.

Зубчатое деревянное животное с торчащими из брюха колёсами и выпадающими изо рта нитями смотрит на нас устало. Многовековая усталость.

– Он немного скрипит… а что вы хотите – девятнадцатый век. Надо проникнуться. Ткать на нём тяжело, но потом вы перейдёте на новые станки. Вот, например, наш новый финский станок…

Деревянный белокурый финн глядит на нас весело. Похож на сказочные качели. На нём можно соткать ковёр-самолёт.

Станки заняты. Очередь. В ожидании своего часа занимаемся ручным ткачеством. Стучим вилками, прибивая нить к нити. (Вообще-то для этого есть специальные колотушки, но нам ближе вилки.) Мы похожи на семейство дятловых, а не на богинь Судеб.

Уже начался апрель, и кусочки света, отрываясь от оконной рамы, скользят по стене, смущая и искушая счастливой долей.

– А Аню правда из Мухи выгнали?

– Ага.

– Кошма-ар.

– Кошма-а-ар, – подхватывает хор голосов.

– Ничего не кошмар. Я в интернете видела: у неё своя школа танцев, палантины красивые делает и продаёт, парень есть…

Ткацкие вилки затихли.

– А что мы вообще будем делать после Мухи? А? Фабрики закрываются… Парусинка Штиглица травой поросла…

– Та-ак… Девочки, работаем, не болтаем, не отвлекаемся! У нас завтра обход.

Текстильный городок снова оживает, набивая свой ритм.

«Надежды маленький оркестрик под управлением любви» стучит вилкой по пряже, как голодный ребёнок по тарелке. Кто-то отбивает барабанную дробь, кто-то перебирает нити руками, как струны арфы, а кто-то проводит вилкой поперёк натянутой основы, получая гитарный звук: «Тру-у-ум, тру-у-ум. Тук-тук-тук-тук-тук…»

Всё это вместе составляет единый неравномерный тук жизни.

…И вообще – есть ли жизнь после Мухи?

А будущее – по самочувствию

На Руси пуповину разрезали на прялке. То есть от рождения и до замужества девушки были привязаны к прялкам – ткали приданое. Вот откуда это обманное чувство, что свобода начнётся, когда нитки кончатся.

Русские дома все прошиты деревянным узором – ставни, наличники, крыши, двери… На деревянном наличнике сидит русалка: округлая, весёлая и по выражению лица совершенно глупая. Она держит цветок, но не для того, чтобы понюхать или показать нам, – она его держит как щит, всей мощью своей огромной ладони; и даже не цветок, а, скорее, она сжимает какой-то куст, сгусток жизни. (А может, веник для бани: дом на Руси начинали строить с бани.) На шее висят тяжеловесные бусы, ниже изображена грудь, как два весла, то есть не как объект красоты или вожделения, а как тяжёлая ноша. Не русалка, а Мать-Земля. Ударит хвостом по лбу непрошеного гостя – и всё.

А в доме тоже узоры: печи, посуда, корзины, прялки…

…Прялка, пряжа, прядь. То есть во́лос, нить, судьба. Макошь? Нет, не Макошь. Марья. Сидит в избе, сгорбленная. Прядёт приданое. Прядёт, прядёт. А замуж только сёстры выходят. И снова колесо крутится, нитки наматываются, день ночь сменяет. Смотрит она на эту прялку – и ненавидит и узор сказочный, и пряжу, и нитку, что рвётся беспрестанно…

И сидит Марья, Макошь… Или это я уже сижу? И смотрю на своё ткачество. И через пустые, ещё не затканные нити основы вижу: двух Насть, Юлю, Аню, Амину…

Мы остались в ткацкой на ночь: на днях опять обход. Но мысли наши далеки от нас. Настя хочет в Кемерово, другая Настя – к любимому в Йошкар-Олу, Аня хочет красить живопись, Юля хочет славы, но ещё не знает, как её запрячь, но много молчит, и поэтому всем кажется, что знает.

Мысли Амины дальше всех – в горах:

– Угощайтесь, девочки: пахлава, чак-чак, варенье, виноград, гранаты. Я уже объелась. А мне завтра ещё привезут.

Ткачихи жадно разбирают угощение. И вилки, которыми они набивают пряжу, обретают своё истинное назначение.

– Обход, ещё обход, а дальше-то что? Меня тревожит будущее.

– Будущее, будущее… Будущее – по самочувствию.

– Сдадим обход, закончим институт, застрелимся и улетим в Казахстан.

– Почему в Казахстан?

– Там Байконур. Можно полететь ещё дальше.

– Или поедем в Парусинку, восстановим фабрику Штиглица, соткём паруса – и в добрый путь.

Парусинка

Парусинка. Парус. Пар. Рус… (Может послышаться «паутинка» – и тоже неспроста.)

Бывшая суконная и льнопрядильная мануфактура Александра Штиглица… Здесь делали парусину для русского флота. Такой фабричный остров между Ивангородом и Нарвой: фабрики, похожие на за́мки… Ротонды, шпили, арки, колонны…

Сейчас на улице Текстильщиков не встретишь ни одного текстильщика. Повсюду руины, непригодные для жизни. Только для живописи. Фабрики закрыты. Город начинают населять кошки, подруги бедности.

Осталась одна-единственная преданная прядильщица. Она стоит на центральной площади разрушенной эпохи – советская белокаменная девушка. В ситцевом платье и платочке.

Время выбило из её рук веретено. Ветер нескольких десятилетий унёс все нити. Когда-то это был памятник Доле. Она пряла нить. А за спиной её работал огромный дворец текстильной фабрики.

Две голубки сели ей на плечи. Паук сплёл паутинку от руки до руки. Но в его сеть попадают лишь капли дождя. С перевёрнутым отражением Доли-Недоли.

У текстильщиков бытует коронная фраза: «Всё спасают кракелюры». Если что-то не удалось – закракелюрь.

Это когда неудавшийся батик покрывают горячим воском, снимают с подрамника и начинают мять, как врага своего. Затем берут губку и в заломы втирают краску любого цвета. И получается – гром, молния, красота.

…Если жизнь не удалась – можно её закракелюрить.

Модели

Студенты блуждают по коридорам вместе с богами, спускаются по мраморным лестницам вместе с музами, а в туалет ходят вместе с Екатериной II: пышный кринолин, серебряные подвески и съехавший набок белый корабль-парик входят в тубзик.

– Девочки! Пропустите! Мне же вам позировать надо!

– А нам вас рисовать! – недовольно отзываются учёные рисовальщицы.

Наши модели… С каждым годом их ли́ца становятся всё живописнее. Появляется судьба и усталость. Ли́ца их закракелюрила жизнь. Усталость лучше всего для рисунка – линии, заломы, морщины, столкновение холодного цвета и тёплого…

Один из наших демонстраторов пластических поз подходит к нам и говорит:

– Знаете, что на асфальте написано?

– Нет.

– Объявления. Предлагают любовь – и номер телефона написан. Мы с женой пять лет в разных комнатах спим. Позвонить? Как позвонить? Ну, это нехорошо. Неправильно как-то… Я не могу. А везде эти объявления. А я не могу.

И не позвонит он никогда.

Зачем-то нам, студенткам, об этом скажет и пожалеет: «Зачем сказал?». Нет, ну нужна ему эта любовь?! Он же древний грек. Вот сказал, о чём думал, и всё. А кому он мог ещё-то сказать? Жене? Учителям по рисунку? Нет. Сказал. Замолчал. Смотрит, как мы рисуем… Зал в два этажа, окна, колонны, лестницы – точка схода уходит в стеклянный купол неба.

Он идёт по нашим лестницам, один, как в пустыне, цвет лица желтоватый, одет хорошо, но худой ужасно, поэтому его моделью по рисунку и взяли: кости видны – рисовать хорошо. Вот так ходит один и смотрит под ноги…

Я не знаю, как его зовут, но ему подходит имя Аркадий.

На живописи у нас сидят женщина на шаре и женщина на кубе – Ираида и Вера. Спиной к спине, шляпой к шляпе. Как две поссорившиеся дачницы. Композиция-контраст: Ида в белом, Вера – в чёрном.

– День, ночь. Вдова, невеста. И даже не думайте использовать чёрную или белую краску! Это последнее дело, – грозно сказал мастер по живописи и вышел из аудитории.

Для сюжета Вере дали гитару. В каждом кабинете живописи валяется такая гитара: она покрашена наполовину в синий цвет, наполовину в жёлтый, и без струн. Пой, Верочка, пой!

Вера обняла гитару и тут же рассказала, что когда-то они с Идой закончили музыкальное училище.

– Ида – арфа, я – скрипка… ну, и гитарами баловались.

Вера начала перебирать воображаемые струны, напевая какую-то мелодию. Ида тоже решила «сыграть», взяв вместо арфы большую раму по ткачеству.

Когда их музыка затихала, Ида и Вера делились воспоминаниями, причём шёпотом, переговариваясь через плечо, будто их никто не видит и не слышит.

Нам разговор не мешал. Мы видели в нём все цвета: и рыжий, и жёлтый, и синий, и красный… У «невесты» Иды и «вдовы» Верочки никогда не было мужей, они примеряли на себя эти роли только на живописи.

В гости зашла обнажёнка Аглая. Накинув на себя красный китайский халат, Аглая позвала дачниц пить чай с вафлями.

– Пошли, девчонки! Андрей Петрович варенья домашнего принёс!

У моделей есть свой обеденный уголок, где за одним столом сидят Пётр I, Зевс, Дама с собачкой, пират и русалка. Они поровну делят вафли и макают их в банку с малиновым вареньем, которую принёс Аполлон Андрей Петрович.

И за всей этой вполне выносимой лёгкостью бытия следит белый мраморный барон Штиглиц. Восседая в Молодёжном зале на своём мраморном троне, он улыбается: иногда иронично, насмешливо, иногда тепло, по-дружески, – всё зависит от нашего прилежания.

В музее

Петров-Водкин. «Играющие мальчики».

– Ну что тут такого в этой картине?

– Композиция! Посмотри, как взяты пятна по массам, – сказка! А цвета? Это же открытый цвет! Попробуй его так взять – ничего не получится! Смотри, зелёный и охра поют! В то время это переворот был.

– Переворот был у Матисса в «Танце». Тоже голые, тоже пляшут, и цвета поют. Красный, жёлтый, синий.

– Здесь ещё внимание к рисунку.

– Голышня какая-то.

– Высокохудожественная голышня!

– Мне больше нравится натюрморт «Бокал и лимон». От него всегда тоской тянет и морем.

Мой внутренний цензор – это, наверное, такая маленькая целомудренная старушка, которая всё время сидит за ткацким станком. Вот так, значит: сердце, почки, лёгкие и маленькая старушка.

В одном из залов Русского музея я встретила такую же старушку. Она сидела в углу второго зала и, видимо, с самого утра ждала меня. И бросилась ко мне с надеждой:

– Фотосъёмка запрещена! Девушка!..

– Я записываю.

– Нельзя, девушка, нельзя!

– Что нельзя?

– То, что вы делаете!

– Я записываю имя художника и название работы, – показываю на табличку, у которой стою.

– Нельзя-я-я!

– Почему?

– Это частная собственность. Временная выставка, вы понимаете?

– Мысли свои записывать можно?

– Свои… но если свои… Нет. Тут никто так не делает!

Это могло бы польстить, конечно.

– Записывать на выставке запрещено!

– Почему?!

– Потому что это чужая собственность.

Она была похожа на маленького сухого цаплика из серых шерстяных ниток. Юбка-карандаш, рюши на рукавах и пучок-тыковка на голове, тоже будто из шерсти. Я пошла в третий зал… Цаплик остался, заключённый в маленький квадратик зала с чужой собственностью. И продолжал беспомощно взмахивать крыльями и повторять: «Нельзя! Не знаю… Просто нельзя!»

Ему очень хотелось проследовать за мной – но он упирался в открытую дверь второго зала, не смея пройти: нельзя! – в третьем зале зона его контроля заканчивалась. Тут на стульчике дремала женщина в костюме из белых подушек. Очень приятная спящая женщина.

Вокруг были картины последователей Петрова-Водкина. В центре висел автопортрет самого мастера. Я подошла к нему и долго смотрела. Ждала, когда мой затылок отпустит пристальный взгляд Цаплика. Этот взгляд блокировал мои мысли. Я чувствовала себя Давидом. С яблоком вместо головы. Кузьма Сергеевич посмотрел на меня:

– Ну что, Муху прогуливаешь?

– Ага.

– Ну, тогда рекомендую велосипед…

Марк и Кузьма

То, что Петров-Водкин учился в Академии Штиглица, о чём с гордостью говорят все преподаватели, – это правда. Но они не говорят другую правду. Что он бросил нашу Муху, укатив сломя голову на велосипеде за горизонт.

– Мейн готт, мейн готт, какое приключение, как вы не способны к аккуратности, молодой человек!.. – говорили Кузьме преподаватели. – Это не есть технический работ! Вы никогда не будете прикладной рисователь!

И это была правда: с черчением у Кузьмы было «никак не хорошо есть».

Кузьма говорил, что ему легче умереть, чем справиться с рейсфедером, и готовальня была для него орудием пыток.

А вот живопись у Кузьмы – «дас ист зер гут».

Но школе технического рисования нужны были не живописцы, а именно «прикладные рисователи». И поэтому построенные во времена барона Штиглица фабрики, заводы и водонапорные башни похожи на замки и крепости.

Но Кузьма был другое дерево. Жёлто-красно-синее.

Кузьме предстояло переиначить земное пространство.

Но чтобы понять, как это сделать, ему надо было увидеть Землю. Увидеть, что́ там – за Соляным городком, Фонтанкой, Невой, ему нужно было пересечь линию горизонта и убедиться, что она может располагаться на его картинах где душе угодно…

Тогда он садится на велосипед и отправляется в путешествие. На другой транспорт у него денег не было. Да и тот велосипед был подарен ему московской фирмой – для рекламной поездки.

И пока Кузьма изменял линию горизонта в Москве и Европе, в холодном Петербурге перед Марком Шагалом закрылись двери Академии художеств. А затем и школы Штиглица.

Позже он писал: «Тогда в Академию художников меня не приняли, наверное, за то, что я не мог хорошо рисовать коленки».

Наверное, ему сказали:

– Идите со своими селёдками! Или пририсуйте им ноги!

И он поднялся в небо и улетел с Беллой и селёдками обратно в Витебск. Но это на картинах. А на самом деле он поступил в рисовальную школу Императорского общества поощрения художеств, возглавляемую Николаем Рерихом.

«Сколько я ни занимался в школе Общества поощрения художеств – всё впустую. Там ничему не учили. Наш директор Рерих сочинял неудобочитаемые стихи… Два года ушли даром. В классах холод. Пахло сыростью, гончарной глиной, красками, да ещё кислой капустой и затхлой водой из Мойки…»

Марк пожизненно таскал свою вину за собой – он грешил, а картины говорили: «Прости, Белла! Мы летим вместе!», «Прости, Витебск, я скоро приеду!», «Простите, селёдки, прости, дядя Нех, я не помогал тебе их чистить, но любил есть», «Прости, мама, я мало говорил с тобой…».

Марк восходил к своей славе в Париже.

И когда спустя годы прибыл в Петербург – не почтил своим вниманием ни Репу, ни Муху.

…Сейчас Муха стала гораздо свободнее. Всем можно рисовать красных коней и летающих селёдок и ломать перспективу построения на рисунке как угодно. А петровых-водкиных и шагалов – нет. Есть только велосипеды, крепко привязанные к фонарям академии. Они мирно спят и ждут своих хозяев: когда те окончат Муху, сядут на них и отправятся ломать перспективу и передвигать точку схода на горизонте…

Очень хочется уехать на этом велосипеде – и видеть, как Муха уменьшается, скрывается из виду, становясь точно мухой, а линия горизонта не раскрывается, а становится ближе и ближе. И, приблизившись наконец к этой нити-черте, поехать по ней вдоль жизни – по этой горящей сквозной, через мосты, разводя их руками…

Ты едешь и улыбаешься. И все думают, что ты идиот. Икар на велосипеде. У тебя нет работы, тебе не хватает на краски и на еду. Надо срочно ловить рыбу, её можно есть и рисовать, ещё на ней можно улететь в Витебск или Париж.

Но позднее – когда-нибудь потом, совсем не скоро, – ты поймёшь, что куда бы ты ни ехал, на каком бы велосипеде ни мчался, какую бы рыбу ты ни ловил, – над тобой всё время будет жужжать Муха.

Муха всегда будет с тобой, даже если ты об этом не знаешь.

Постскриптум

– Ты прочёл мою «Муху»?

– Да.

– И как?

– Обух, всё очень плохо.

– Как?.. Тебе же ведь нравилось начало…

– Нет, начало нужно полностью удалить. Ты путаешь времена. Ты скачешь. Ты сама себя перебиваешь. Одну главу можно превратить в двадцать страниц честного текста. Составь план.

– Но у меня же клочковатое сознание…

Я вздохнула, но листы бумаги не упали с его стола.

Тут должна пойти песня Козина. Но она не идёт. Идёт снег. Потому что февраль. И потому что «каждый пишет, как он дышит».

Я надышала.

Просто надышала.

Получился узор на стекле.

Дышу дальше…

Content

Арина Павловна Обух
Следующая остановка – «Пионерская-стрит»

Следующая остановка – «Пионерская-стрит» Рассказы

Следующая остановка – «Пионерская-стрит»

1

2

3

ХРУПКО!

Майре ушла от Йоханнеса

Петербурженка

«Услыши ны…»

Питер

На Васильевский остров я приду…

Москва

Чаронда

Спиной к прозаику Гоголю

Свободный немецкий человек в русском подъезде

Репа

Всё это уже было

Беж

Гар

Свободный немецкий человек в русском подъезде

У меня, кроме тебя, никого нет

У смерти были розовые вьетнамки

Март

Сёдня

Белый, неосязаемый, яремный

Два человека для масштаба

Короткометражка

Лёгкий ветерок колышет волосы

«Дорогая Татьяна Владимировна, давайте дружить…»

В раю ты найдёшь меня на качелях

Белое на белом

Сон

Письмо Карену Шахназарову

Мы когда-нибудь перестанем об этом говорить, но не сегодня

Француженка, которая живёт на Петроградском острове и покупает на Сытном рынке букеты из листьев капусты

На Петроградском острове нет времён года

Старо-Калинкин мост

Ловчий лист

Флейта и дерево

Адрес отправителя: Зима

P.S

На фоне красного брандмауэра

Я тут был, я тут буду ещё долго

1

2

3

4

5

6

8

9

10

11

12

13

Триптих

Портрет

Пастораль

Натюрморт (Ва́нитас)

Мои милые древние греки

Август

Рыбалка и цветоведение

Рыбалка и цветоведение

Рыбаки всех времён

Царь-Рыба

Персонаж

В Неву

Слово рыбака

«Красные виноградники в Арле»

Смерть художника

Жизнь без генерала

Только не испортите

Шёл дождь над СССР

Александр Недвижимость

65+

Эмиль Креветка

«Не входить! Обнажённая натура»

Маленькое сердце

Летние люди

Вчера

Надо увидеть Лору

Близ набережной Карповки

Nie spoczniemy

Ангел

Муха имени Штиглица Повесть

Улыбайся, подлец!

Муха имени Штиглица

Соляной городок

Человек из скайпа

В зале ожидания

Пропала жизнь, дядя Ваня

«Лав из…»

Изверг

Свои

Алые паруса и голая правда

Человек из Сходни

Муза ходит справа

Пряха судьбы

Вещий сон вещей

Доля-Недоля

Исповедь

Ветрянка-10

Гагарина не видела, но я его люблю

Человек из Коктебеля

Свой чужой

Торжествующий гений

Тук жизни

А будущее – по самочувствию

Парусинка

Модели

В музее

Марк и Кузьма

Постскриптум