Русанов Владислав Адольфович

Магия менестреля

Пролог. Ч. 1

Утро не задалось с самого начала.

Ворота монастыря отказывались открываться, как если бы обладали собственной волей. Вначале привратник никак не мог засунуть ключ в скважину замка. Вот вроде бы всё в порядке — скважина на месте, ключ на связке, а не лезет. Отец Сабан уже начал терять терпение, столь необходимое священнослужителю, за что был готов наложить сам на себя епитимью. Ну, к примеру, две ночи кряду читать молитвы, лёжа на каменном полу в часовне. Однако потом оказалось, что гундосый и кашляющий привратник, простудившийся где-то на сквозняке, перепутал связку.

Отец Сабан подозревал, что рассеянность привратника имела корни отнюдь не в телесном нездоровье, выразившемся в головной боли и ломоте в суставах, как утверждал монах, а в способе лечения, который он выбрал. Судя по мощному перегару, он боролся с недугом горячим красным вином с корицей и перцем. Спору нет, многие знахари советовали бы именно этот способ. Вопрос в количестве.

Пока похмельный монах рылся в сторожке в поисках нужной связки ключей, поминая при этом всех святых так, что позавидовал бы и грузчик с доков Аркайла, стал беспокоиться ослик отца Сабана. Вообще-то бывший духовник его светлости настаивал на том, чтобы исполнять обет пешком, но отец-настоятель едва ли не несильно потребовал от него всякий раз брать в хлеву осла. Зверь сей верой и правдой служил монахам вот уже четверть века, обзаведясь при этом раздувшимся брюхом, «проваленной» спиной, торчащими маклоками и благородной сединой на морде. Чернецы обители святого Бердана, покровителя земледельцев и скотоводов, между собой звали ослика — Тома, в честь известного богослова и философа, прославившегося кроме учёных трактатов упрямством за которое он и был отлучёно от Церкви два века назад епископским собором Унсалы. Отец-настоятель, узнай об этом, был бы весьма разгневан. Во-первых, упоминание в обители имени еретика категорически не нравилось его преподобию, отцу Бастиану, а во-вторых, он не приветствовал, когда животных называли человеческими именами.

Отец Сабан, служивший Церкви Аркайла на протяжении сорока пяти лет, из которых двадцать был духовников его светлости герцога Лазаля, рвения настоятеля не разделял. Живя при дворце, он насмотрелся таких грешников и грехов, что мелочи, подобные наречению осла, даже не замечал. Зато очень хорошо видел, что его «скакуну» не нравится покидать тёплое и уютное стойло до рассвета, стоять на покрытых росой булыжниках монастырского двора и ждать далёкого — по ослиным меркам, конечно же, — путешествия. Ослик прядал ушами, постукивал копытом по камням и уже начинал дёргать хвостом — ну, прямо как разъярённый кот. Присуще ли это одному лишь старичку Томе или всем ослам материка, Сабан не знал — его опыт общения с ослами был куда меньше, чем опыт общения с герцогом Аркайла. Обитая во дворце, духовник его светлости порой выезжал со всей челядью на охоту или просто на прогулку, но на коне.

Наконец явился привратник. Твёрдо выдержал укоризненный взгляд отца Сабана — монах наверняка не догадывался, что его красноречие стало достоянием не только захламлённой сторожки, но и ушей благообразного старика в чёрной рясе и чёрной скуфейке, который ещё недавно не боялся вести открытый спор с его светлостью. Замок щёлкнул. Монах, налегая всем телом, открыл тяжёлую створку ворот. Сабан потянул осла за уздечку, но Тома заупрямился, упёрся всеми четырьмя.

Не везёт так не везёт. И ничего с этим не поделаешь.

— Хворостиной его, — проворчал привратник, высмаркиваясь в два пальца.

— Жестокосерден ты, сын мой, — покачал головой отец Сабан. — Неужто ростки милосердия ещё не проросли в душе твоей из зёрен, посеянных Вседержителем?

— Да буду я с ослами ещё нянчиться…

— Грех, сын мой, грех. — С укором проговорил бывший духовник герцога. — Всякая тварь земная достойна уважительного отношения, если не проявляют бессмысленной злобы и жестокости по отношению к человеку. Будь добр, упрись скотине в круп.

Монах бессловесно заворчал, будто здоровенный кот, но ослушаться и не подумал.

Отец Сабан потянул за уздечку, привратник навалился Томе на круп. Несмотря на сопротивление животного, победа вновь оказалась за людьми. Ослу удалось поквитаться лишь с одним из них. Едва оказавшись за порогом, он взбрыкнул и угодил коптом прямо по коленке привратника. Тот охнул, зашипел, явно желая пройтись по родным и близким всех знакомых святых, но постеснялся отца Сабана, прикусил губу и просто запрыгал на одной ноге.

Священник благословил его широким жестом и взгромоздился на осла, свесив ноги в одну сторону — по-женски. Иначе в рясе не получалось. Тома крякнул совсем по-человечески, тряхнул головой, но отец Сабан хлестнул его по шее поводьями и ослик затрусил по дороге навстречу поднимающемуся над морем солнцу.

Монастырь святого Бердана, который прославился тем, что молитвой к Вседержителю вызвал дождь через три месяца иссушающей жары, когда с неба не сорвалось ни единой капли влаги и селяне Аркайла готовились к голодной смерти, стоял от Тележных ворот Аркайла в одной страже неторопливой езды. По меркам герцогства — рукой подать. Кстати, Тележными эти ворота назывались из-за постоянного потока повозок, вливавшихся в чрево столицы. Многочисленных обитателей города нужно было кормить. Ну, и кроме того, изрядная часть товаров, которые потом грузились на пузатые корабли и отправлялись в Кевинал, Вирулию, Тер-Веризу, на Айа-Багаан и Браккарские острова, тоже доставлялась телегами.

Осенью повозки шли одна за другой, часто не останавливаясь и после заката. Пыль над дорогой до начала затяжных дождей стояла столбом. Сейчас, в начале лета, конечно, ничего подобного ожидать не следовало. Тем более, после холодной зимы. Да ещё давали себя натянутые отношения с Унсалой.

Отец Сабан четверть века верой и правдой служил Аркайлу. И державе, и Церкви. Быть духовником правителя ой как непросто. Особенно у такого, как герцог Лазаль. Спору нет, для страны он сделал немало полезного. Острый ум, сила воли, образованность, просто удивительная для современных пранов, ищущих пути полегче и в жизни, и в учёбе, и в служении отечеству. Но вместе с тем порывистость, резкость в суждениях и упрямство, в котором герцог не уступал тому же ослику Тома. Герцог легко принимал решения — чаще удачные, а иной раз и не очень. Но однажды утвердившись в каком-то мнении, менял его очень неохотно. Духовник использовал всё своё влияние, чтобы смягчать суровый нрав правителя. Не всегда, правда, Сабан считал это необходимым. Когда лет шесть или семь назад Лазаль дал жёсткий окорот буяну-менестрелю, священнослужитель не возражал. Но против ссоры с королем Ронжаром выступал твёрдо, понимая, что вражда между Унсалой и Аркайлом не приведёт ни к чему хорошему. Лазаль настоял на своём решении. И, как выяснилось, жить никому легче не стало.

А как сабан боролся с многочисленными фаворитками его светлости! Нет, конечно, отец Сабан не вступал в противоборство с прекрасными пранами, которые в поисках долгосрочной или кратковременной выгоды, тут уж кому как повезёт, прыгали в постель Лазаля. Он пытался увещевать самого герцога.

Лазаль овдовел очень давно. С тех пор не мог остановиться, подыскивая себе пару. Казалось бы, зачем? Наследник у него был. Даже внуки. В скором времени, после замужества Маризы, ожидались и правнуки. Усиление Дома Чёрного Единорога можно было достичь — да его и достигли! — исключительно за счёт матримониального союза с Домами Охряного Змея и Серебряного Барса. Нужно было и для Айдена подобрать какую-нибудь невесту, возможно даже не из Высокого Дома. Это тоже способствовало бы усилению «чёрных единорогов». Но в Лазаля словно демон вселился. Вот уж, правда, в простонародье говорят: седина в бороду — бес в ребро. Герцога-вдовца не интересовали почтенные вдовы от сорока и старше, как ему советовали все приближённые, включая родственников и духовника. Он вовсю ухлёстывал за молоденькими девицами и замужними пранами до тридцати лет. А те и рады стараться — отвечали герцогу исключительно взаимностью. Должно быть, каждая спала и видела себя рядом с ним в тронной зале Аркайлского дворца. Молчали строгие во всех иных случаях родители, помалкивали даже самые ревнивые мужья, хоть им какой резон был терпеть? Этого отец Сабан не понимал. Но, признаться, он не понимал и многого иного из того, что творилось в Аркайле последние десять-пятнадцать лет. Может, мужья из не богатых и не именитых Домов рассчитывали на укрепление в тени Чёрного Единорога? Может, попросту боялись… Кто его знает?

Единственное, что немного успокаивало отца Сабана, так это признание герцога, сделанное на одной из исповедей. Оказывается, его светлость не мог плодить бастардов. Так получилось. В одной из войн с Трагерой, лет через пять после рождение наследника Гворра, он подцепил дурную болезнь, вылечился благодаря искусству войскового врача, о котором тайком шептались, что он использует запрещённое давным-давно волшебство, а не только отвары и целебные мази. Но лекарь сразу предупредил его светлость, что детей у того больше не будет. Похоже, Лазаль особо не расстроился, ведь Дом Чёрного Единорога после него возглавил бы Гворр, а нет, так его младшие братья-погодки. Но по известным причинам его светлость скрыл новоприобретённую особенность как от супруги, так и от аркайлского дворянства. Тем более в молодости его всё-таки больше интересовали войны во благо государства, чем юбки и смазливые мордашки. Это уж потом, укрепив границы, утихомирив внутренних врагов и договорившись с внешними врагами, он начал скучать. Ну, и так получилось, что горячка унесла герцогиню. Избыток свободного времени впрок его светлости не пошёл.

Духовник, сколько не увещевал Лазаля, сколько не просил умерить похоть, угрожая карами небесными или взывая к понятиям о чести, успеха не достик. Он уже был готов согласиться на одну-две постоянные любовницы, несмотря на заповедь Вседержителя, запрещающую прелюбодейство. В конце концов, большинство аркайлских пранов так и поступали. А пожертвования Лазаля на Церковь превосходили милостыню большинства дворянских Домов. Но герцог не унимался. Пока не появилась баронесса Кларина из Дома Сапфирного Солнца.

Отец Сабан после не раз задавался вопросом — мог ли он помыслить совсем недавно, что будет рад связи Лазаля с одной из его подданных. Именно рад! Ужас, да и только. Но следовало признать, что синеокой черноволосой красавице удалось добиться того, чего тщетно пытался достичь духовник герцога на протяжении долгих лет. Она отучила Лазаля бегать за юбками. Если у его светлости могла быть любовница, то одна единственная — Кларина.

Счастье отца Сабана продолжалось довольно долго, пока он не стал замечать, что баронесса оказывает знаки внимания не только герцогу, но и его сыну. Духовник ждал семейного скандала, но, к удивлению, ничего не происходило два или три года. Сиятельные праны оставались в неведении, а Кларина творила, что хотела, купаясь в роскоши и доводя до безумия всех представительниц Домов Аркайла, которые тем или иным образом претендовали на благосклонность главы Дома Чёрного Единорога и его наследника.

Вот с какой целью она устроила заговор после смерти Лазаля, отец Сабан не знал. К тому времени он отказался от службы духовника и ушёл в монастырь святого Бердана, поскольку чувствовал острое желание искупить вину… Какую? Этого он точно сказать не мог. Но пожилому священнику казалось, что он что-то упустил, чего-то не достиг. Одолевали тяжёлые мысли, что Аркайлу ещё предстоят «тёмные» дни. Не хорошее что-то виделось в коронации слабоумного герцога. Но епископ Гурвик принял решение и менять его не собирался. Зная много лет его преосвященство, отец Сабан догадывался, что же именно сделало пастыря столь сговорчивым и не сомневался, что братья-бароны Шэн и Льюк из Дома Охряного Змея используют выпавшую на их век удачу по полной.

За такими невесёлыми размышлениями бывший духовник его светлости, а ныне сборщик милостыни для монастыря, преодолел большую часть пути между обителью и городом. Кое-кто из селян всё-таки решил подняться засветло, чтобы успеть на рынок раньше других. Теперь земледельцы неспешно переговаривались, ожидая, когда стражники откроют ворота. Обсуждали цены и спрос на прошлогоднюю капусту, на земляные яблоки, которые долежали до лета, на зерно и пиво.

Над башней, защищавшей Тележные ворота, розовело небо. По всей видимости, солнце, невидимое из-за стен, начинало выползать из моря, словно чудной, алый круглый зверь, дарующий свет и тепло всему миру.

Отец Сабан спешился, накинул уздечку на куст шиповника. Седлом он не пользовался, кидая на спину животного тряпку, поэтому и не возникло нужды расстёгивать подпруги. Тома обрадовался, приободрился и, поставив уши «торчком» принялся объедать листочки.

Сам же священник помолился Вседержителю, повернувшись лицом на восток, и присел на пригорок. Чёрная ряса тут же напиталась росой. Не самое приятное ощущение, но дожидаться открытия открытии ворот стоя он не хотел — колени к концу дня обязательно начнут болеть так, будто в них залили расплавленный свинец, значит, лучше заранее их не перетруждать, иначе боль придёт ещё до полудня.

Сквозь неплотно прикрытые веки Сабан подглядывал за рассветом. Он всегда любил это время дня. На рассвете, казалось, жизнь пробуждается, свет вступает в борьбу с тьмой, добро со злом, вера с неверием. В такие мгновения приятно обманывать себя, что лучшее берёт верх над худшим и всё будет хорошо…

— Прошу прощения, святой отец, — раздался над головой вежливый голос. — Вы позволите присесть рядом?

Отец Сабан открыл глаза. Рассвело уже достаточно, чтобы хорошо рассмотреть вопрошающего. Невысокий мужчина. Стройный, темноволосый с лёгкой сединой в висках. Небольшие ровно подстриженные усики. Внимательный взгляд. Но волосы нечёсаные, на щеках недельная щетина, под ногтями грязь, а одежда знавала лучшие дни — один рукав суконного камзола надорван и в прореху видно голое тело. Узкие шоссы забрызганы жиром и кое-где прожжены. Одно голенище растоптанного сапога сползло, а подошвы подвязаны верёвочками. Священник всё это разглядел за считанные мгновения. Сказывалась давняя привычка определять, чего ждать от явившегося к герцогу очередного прана.

— Если не боишься намокнуть, присядь, сын мой, — сказал он. — Присядь.

— Не боюсь. — Оборванец улыбнулся и плюхнулся на росяную траву рядом с Сабаном. — Лучше намокнуть, чем торчать, словно аист. Но ещё раз прошу прощения, что прервал ваши размышления. Вы, должно быть, размышляли о возвышенном?

— Да, сын мой. Я размышлял о борьбе добра со злом.

— О… — Протянул незнакомец. — Вечная тема. Вся моя жизнь посвящена ей. — И представился, кивая. — Меня зовут Жако. Ударение на последний слог.

— Можешь называть меня — отец Сабан.

— Я рад знакомству, святой отец.

— Похоже, Жако, ты переживаешь не лучшие дни.

Оборванец вздохнул, замялся, но ответил честно.

— Да, отец Сабан. Я не всегда нищенствовал и побирался, выпрашивая медяки и куски хлеба у селян, которые ничего не видели, кроме плуга и серпа. Я был купцом. Причём, не из бедных.

— Что же ввергло тебя в пучину бедности? Пьянство, азартные игры? А может, увлечение женщинами? — Прищурился священник.

— О, нет, святой отец. Единственный мой враг — проклятая невезучесть. Я владел двумя кораблями, ходившими в Вирулию и на Айа-Багаан. Туда зерно. Оттуда рыба и вино. Я был уважаемым человеком и дом мой был побогаче, чем у многих пранов, которые носят шпаги и кичатся древним гербом своего Дома. А потом начались неприятности. Вседержитель видит, я их не призывал на свою голову… Вас не утомили мои жалобы, святой отец?

— По-моему, ты ещё не начал жаловаться, сын мой, — улыбнулся Сабан мягко и благожелательно, как он привык поддерживать исповедующихся.

— Спасибо. Хоть кому-то не всё равно моё горе. Хотя я понимаю, что всё равно, но вы, по крайней мере, не простите меня заткнуться и не зудеть. Извините за грубое слово, святой отец.

— Ничего, сын мой, продолжай. В душевном смятении человек и не такого наговорить может.

— Так вот год назад, весной, один из моих кораблей взяли на абордаж браккарцы. Помните, святой отец, как наш покойный герцог распинался о дружбе и взаимной любви с браккарским королём?

— Ещё бы мне не помнить… — вздохнул священник.

— Ну, а пиратам наплевать на дружбу между королями. Бурдильонское вино из Вирулии можно дорого продать, да и само судно, взятое как приз, тоже стоит недёшево. Подумаешь, купцы Аркайла несут убытки. Зато наш его светлость может заявить о взаимовыгодной дружбе между державами. Я даже не стал подавать жалобу. Не хватало, чтобы после моего иска меня же и кинул в подземелье, обвиним в клевете на дружественный народ. Какие пираты? Откуда? Знаем мы это правосудие из дворца…

— Мне кажется, сын мой, ты возводишь напраслину на покойного герцога Лазаля. Грех это. Он всегда отличался справедливостью, — возразил Сабан и сам задумался — верит ли он в слова, произнесённые только что? По всему выходило — нет, не верит. Да, его светлость, в делах и словах всегда руководствовался выгодой Аркайла. Но он никогда не принимал во внимание выгоду отдельных своих подданных. Кроме, разве что, Высоких Домов. И то не всякий раз, а лишь тогда, когда их выгода совпадал с выгодой Дома Чёрного Единорога. Но нельзя же в этом признаваться первому встречному. Поэтому бывший духовник покачал головой. — Нужно смирять гордыню. Вседержитель посылает нам испытания, проверяя крепость духа и веры.

— Ну, да… И думать о борьбе бобра с козлом. Простите, святой отец, добра со злом, конечно же. Это я никак не могу смирить гордыню. Признаюсь, я очень злился. Даже полдюжины тарелок дома разбил. С женой поругался… Но потом подумал — да, а ведь в самом деле, это Вседержитель испытывает мою веру. Надо молиться и работать. В конце концов, у меня оставался ещё один корабль. Я заложил дом, чтобы расплатиться с долгами и снарядил груз на Айа-Багаан. Сукно, зерно, вина, лоддский сыр… Знаете, такой твёрдый, хоть пушку головкой заряжай? Всего две ходки на острова и обратно и я снова богатый человек. Но… Вседержитель снова решил испытать меня. Наверное… Прошлой осенью корабль мой вышел в путь. Шкипер рассчитывал вернуться до холодов. Он не вернулся и по сей день. Я уже не жду ни корабля, ни груз, ни команду.

— Это серьёзное испытание, сын мой.

— Само собой, святой отец, само собой. Я тоже так подумал. Хотел начать жизнь сначала. Какие мои годы? Только за сорок перевалило. Но все товары, купленные в долг, пропали вместе с кораблём. Дом мой забрали в уплату долга. Все попытки выкарабкаться упирались в нехватку наличности для начала дела. Все купцы, все банкиры знали, что я разорён. Пришлось перебраться в припортовый квартал, в самые трущобы. Искал случайные заработки. Понемногу продавали украшения жены, дорогую одежду, потом всё подряд. Зиму перезимовали, но поняли — мы теперь нищие без единого медяка.

— И что же дальше? — спросил отец Сабан, содрогаясь в душе. Он очень хорошо знал, на какие шаги порой толкает людей, привыкших к сытой жизни, нищета и отчаянье.

— Да не знаю. Я отвёл жену с детьми к брату. У него мельница неподалеку от Ростала, это в землях Дома…

— Дома Серебряного Барса, я знаю.

— Ну, да. Отвёл вот. У брата самого мал мала меньше по лавкам, но, сказал, что прокормит. А я вот вернулся. Попробую начать жизнь с начала.

Жако развёл руками, словно пытаясь показать себя во всей красе.

Отец Сабан отвёл взгляд и вздохнул. Ему хотелось верить, что у разорившегося купца всё получится, но опыт, приобретённый с годами, говорил — нет, это не возможно. Он не припоминал такого случая, чтобы начавший тонуть человек выплыл. Жизнь это такая глубокая яма, замоленная вязкой густой жижей, которая засасывает и тянет на дно. Пройдёт полгода и Жако погрязнет в долгах окончательно, пытаясь любой ценой поправить благосостояние. Проиграется в карты или кости и будет зарезан на узкой кривой улочке припортового квартала. Возможно, сопьётся от безысходности и замёрзнет зимой в сточной канаве с ледяной водой. Или захлебнётся в ней же летом. А если желание разбогатеть пересилит в его душе постулаты Веры, то Жако ступит на скользкий путь воровства, грабежа и разбоя. Следовательно, найдёт свою гибель на виселице. Или получит нож под ребро от подельников, имеющих своё мнение о справедливом распределении добычи. Но, как бы то ни было, конец один.

— Может, тебе, сын мой, лучше обратиться в монастырь? Я могу замолвить словечко. Работа найдётся, на прокром хватит…

— Ну, уж нет. Мне на прокорм мало. Я хочу стоять на ногах. Я хочу покупать то, что хочу! — Жако гордо расправил плечи.

— Тяжело тебе придётся, сын мой.

— Я знаю.

— Тогда могу пожелать тебе удачи и благословить.

— Спасибо, святой отец.

Они оба замолчали.

Где-то далеко-далеко на высокой башне, которая уступала только донжону герцогского замка, зазвонил клепсидральный колокол. Первая дневная стража. Сутки в Аркайле делились на шесть дневных и четыре ночных стражи. Когда-то, во времена прадедов, закладывавших основы державы, их продолжительность определяли «на глазок». Первая дневная начиналась на рассвете, а шестая заканчивалась на закате. Так и получалось, что зимой дневные стражи сокращались, а зимние увеличивались, а летом всё было наоборот. Но потом хитромудрые механики выдумали клепсидры, и в Аркайле начался точный отсчёт времени. Теперь летом первая стража начиналась после рассвета, а зимой — до. Постепенно все горожане привыкли и, волей-неволей, прислушивались к колоколам клепсидральной башни, отбивающим стражу. А по сёлам и замкам мелкопоместных дворян время определяли по старинке — по солнцу и звёздам.

Пролог. Ч. 2

С первыми же ударами колокола, крестьяне, привезшие запасы на продажу в город, зашевелились, поспрыгивали с телег и, вытягивая шеи, начали выглядывать городскую стражу, которая должна была открывать ворота. Отец Сабан не торопился. Он прекрасно знал — стражники ленивы и неповоротливы. Любят поспать, а высокородных гостей в столь ранний час не предвидится, значит, их появления можно дожидаться полстражи, а то и дольше. Судя по всему, Жако тоже об этом знал. Он не сдвинулся с места, с улыбкой наблюдая за суетой земледельцев.

— Огребут сегодня стражники, — вдруг сказал он, поворачиваясь к отцу Сабану.

— Думаешь, сын мой?

— Уверен. Поглядите, святой отец. Сегодня в город стремятся с утра не только счастливые обладатели двух мешков муки и гуся, но и благородные праны. Не один и не два, замечу.

Священник последовал его совету. В самом деле, невидимые в предрассветном сумраке появились всадники, решительно затесавшиеся в жидковатую вереницу тележек и возов. Где они прятались до того? Ну, может, так же сидели, как и Сабан с Жако, но только лишь на противоположной обочине. А не исключено, что выехали с гостиного двора — их в Аркайле у каждых ворот было по нескольку штук — и снаружи стен, и внутри — на любой вкус, от самого взыскательного до самого неприхотливого, и на любой кошелёк, от тощего с несколькими медяками до раздувшегося от новёхоньких «лошадок». Но это, впрочем, и не важно. Около дюжины пранов самого разного достатка. Розовые лучи рассветного солнца позволяли рассмотреть их во всех подробностях. Кто-то в дорогом камзоле с серебряным шитьём и золотой серьгой в ухе. Кто-то в потёртом кожаном жаке, который, по всей видимости ещё дедушка благородного прана надевал под кирасу, если судить по отметинам ржавчины. Один гордо восседал на спине мощного скакуна трагерской породы — тяжёлая голова, мускулистая шея, глубокая грудь и широкие копыта. Другой оседлал тощего одра с обвисшими ушами и вылезшей на боках шерстью. Некоторые путешествовали в одиночку, а иных окружала стайка слуг. Объединяло, на взгляд отца Сабана, их лишь одно — всем пранам ни с того ни с его захотелось въехать в город в числе первых, рано-рано на рассвете. Желание большинству дворян не присущее.

Не скрывая удивление, бывший духовник Лазаля поделился своими мыслям со случайным собеседником.

Жако усмехнулся, показывая отличные зубы — белые и ровные, как у шестнадцатилетнего юнца.

— О, нет, святой отец. Их объединяет вовсе не это. Хотя для служителя церкви, который проводил дни в молитвах вдали от светской жизни, эта ошибка не удивительна.

Отец Сабан даже оскорбился слегка. Пенять ему, четверть века прожившему во дворце герцога, не удалённость от светской жизни? Но Вседержитель учил людей смирению и потому священник мгновенно взял себя в руки, погасив вспышку гнева в самом зародыше, не дал из тлеющей искры разразиться пламени, способному, прежде всего, выставить его в нехорошем свете. Ведь несдержанный священник, прежде всего, плохой священник. Какое право имеет он учить паству смирению, если сам несдержан и порывист? Попробовал рассмотреть пранов повнимательнее.

— Не ломайте голову, святой отец, — пришёл ему на выручку Жако. — Видите того носатого прана на светло-сером коне?

— Того, который выслушивает нравоучения от слуги?

— Да, именно его. Похоже, лет двадцать назад этот слуга усаживал своего хозяина на горшок. С тех пор у них установились доверительные отношения. Даже слишком доверительные.

— Всё может быть, — включился в игру Сабан. — Очень вероятно, что слуга этот порол прана в отрочестве по распоряжению благородного папеньки, не желающего утруждать себя работой, присущей черни.

— Вам видно его герб?

— С годами я всё хуже и хуже вижу вблизи, скоро читать «Житие» не смогу. Но на расстоянии глаза ещё не подводили меня. Это жёлтый горностай. Или ласка.

— Правильно! Дом Жёлтого Горностая. Они вассалы Дома Серебряного Барса. Довольно богатый Дом в трёх днях пути к северу от Аркайла. Теперь смотрите на того оборванца, у которого конь вот-вот упадёт и сдохнет.

— Плохо видно. Вышивка совсем затёртая. Что-то красноватое и рогатое.

— Дом Пунцовой Козы. Разорились ещё три поколения назад. Говорят, глава Дома сам ходит косить вместе с той дюжиной крестьян, что ещё у него сохранились. Но они никогда не стремились на службу к Дому Чёрного Единорога. Полагаю, всё дела в какой-то старинной обиде. И, кстати, они тоже вассалы Дома Серебряного Барса.

— Ты думаешь, сын мой, этот юноша едет в Аркайл в поисках службы?

— А зачем ещё едут в столицу отпрыски Домов, которым не за что даже новые сапоги купить? Гляньте, у него подошва почти отвалилась. Совсем как у меня.

— Откуда ты так хорошо знаешь гербы Домов, сын мой? — Удивился отец Сабан. — Ведь ты же купец, а не гвардеец.

— Я достаточно долго жил в Аркайле. Занимался торговлей. Когда только начинал, то сам ездил, покупал зерно по округе. Потом, когда разбогател, ко мне приезжали и купцы, и праны… Даже из Высоких Домов. Поневоле начнёшь разбираться в гербах Домов и кто кому служит. А эти старые ссоры! Они уже и не помнят, чей дедушка первый начал, чья мозоль на балу пострадала, зато за шпаги хватаются при каждом удобном случае. Вот как-то раз зашли ко мне… Впрочем, не буду вас утомлять, святой отец. Посмотрите лучше на третьего. Во-он на того красавчика с серьгой в ухе, расфуфыренного, как продажная девка… Ой, простите, святой отец, снова я показываю себя не с лучшей стороны.

— Главное, что ты раскаиваешься, сын мой. А ведь ты раскаиваешься?

— Конечно, святой отец. А как же иначе?

— Ну, вот и хорошо. Так на кого, говоришь, посмотреть? На во-он того прекрасно одетого благородного юношу на…

— На замечательном гнедом жеребце трагерских кровей. Вы видите его герб.

— Отлично вижу. Лазоревый Ёж, вышитый бисером. Или даже сапфирной пылью.

— Не удивлюсь, если так. Его папенька очень богат. Просто до неприличия. Вполне возможно, что Дом Лазурного Ежа скоро станет вровень с Высокими Домами. Только захотят ли «серебряные барсы»? Ведь он тоже их вассал.

Священник почувствовал, что его охватывает азарт. Хоть он уже лет сорок не играл в кости — последний раз баловался совсем юным послушником. Прослеживалась определённая закономерность. Ну, не могло же быть случайным совпадением то, что три подряд молодых прана, приехавших в столицу оказались вассалами Дома Серебряного Барса. А как насчёт остальных.

— А тот светловолосый, похожий на браккарца, на вороном коне? — Спросил он.

— Это тот, у которого уздечка с капсюлем? Дом Белого Пса. Вассал «барсов».

— А молоденький совсем в бордовом берете? У него зелёная лошадка на камзоле.

— Дом Зелёного Коня. Тоже вассал.

— А с медведкой?

— Дом Медной Медведки. Их должно быть два брата. Погодки. Тоже вассалы «барсов».

— Мне кажется, об остальных и упоминать нет смысла?

— Можете поверить мне на слово. Все собравшиеся здесь праны, богатые и бедные, именитые и не очень, связаны вассальной присягой с Домом Серебряного Барса.

— И зачем они здесь?

— Вот этого, святой отец, я вам сказать не могу.

— Зачем же тогда, сын мой, ты привлёк к ним моё внимание?

— Да просто так, святой отец, — усмехнулся Жако. — Надо же о чём-то поговорить, пока стражники открывают ворота.

— Ты думаешь? — начал Сабан и осекся.

Открылась небольшая потайная дверка, «врезанная» в городские ворота, оттуда вышел стражник с нашивками десятника и громкими криками принялся отгонять от входа крестьян с подводами. Получалось не очень хорошо. Несмотря на его напор и желание черни показать лояльность к даже самой мелкой власти, телеги вместо движения ёрзали туда-сюда. Лошади ржали, налегали на постромки и бешено вращали глазами, не понимая, чего от них хотят. Один воз сильно подвинулся назад, сломав оглоблю стоявшей за ним телеги. Крики от этого только усилились. Тем временем заскрипели створки ворот — на каждую из налегало по четыре стражника. Медленно — окованные сталью дубовые доски не так просто ворочать — они распахнулись, открывая въезд в город. Тележные врата были в Аркайле самые широкие и не защищались барбаканом — их, как и венчавшую вход башню, стоили уже в те годы, когда державы северного материка научились заканчивать войны в чистом поле, изнуряя после проигравшую сторону контрибуцией и аннексией территорий. Времена захвата городов остались в далёком прошлом. По той же самой причине мост через защитный ров не делали подъемным. Если враг подступит, его можно обложить вязанками с хворостом, облить маслом и сжечь.

Под крики десятника вперёд выдвинулись благородные праны. Телеги отогнать не удалось, но получилось сдвинуть таким образом, чтобы между ними и обочиной могли проехать два всадника в ряд.

Жако вскочил на ноги.

— Прошу простить, святой отец, я побегу. Может, удастся что-то подслушать, — подмигнул он удивлённому отцу Сабану.

— Грех это, сын мой.

— Ничего, Вседержитель мне его простит. — Бывший купец задержался на миг. — А скажите, святой отец, ведь, если ты хотел убить человека, но передумал, это зачтётся при входе в Горние Сады?

— Желать смерти ближнему своему — само по себе грех, — покачал головой священник. — Но если подумать, то — да. Зачтётся. Убийство — второй смертный грех после идолопоклонства.

— Спасибо, святой отец. Значит, такую малость, как подслушивание или подглядывание, святой Микал мне по любому простит. Благословите, святой отец.

Жако склонил голову и отец Сабан наложил ему ладони на темя ещё до того, как успел сообразить, что его собеседник не исповедовался и, скорее всего, не постился до того. Хотя нет. Постился, судя во внешнему виду, наверняка. А вот не исповедовался, это точно.

— Благословляю тебя, сын мой, на добрые поступки и праведную жизнь от этого рассвета до заката сего дня.

— Благодарю, святой отец, — оборванец ещё раз поклонился, на этот раз изысканно, будто и сам бы благородным праном, а потом кинулся к мосту, на который входила уже последняя парочка вассалов Серебряного Барса. Те самые братья погодки из Дома Медной Медведки.

Пристроился сзади на расстоянии, достаточном, чтобы слышать беспечную беседу, но за пределами досягаемости подкованного копыта.

«Зачем Чёрный Джа передал мне заказ на убийство этого монаха? — думал он при этом. — Понимаю, что он долго жил при дворе — духовник Лазаля… Но он же за все эти годы не удосужился даже разобраться во взаимоотношениях Домов. Или удосужился, но очень хорошо это срывает? Тогда надо признать, что он лицедей, не хуже меня. В любом случае, Чёрный Джа должен понимать, что я не берусь за любую работу. Даже если за неё платят две сотни «лошадок». Кстати, кто же мог отвалить такую уйму золота за монаха, собирающего милостыню? Ладно, об это позже. Что там болтают братья альт Беллы из Дома Медной Медведки?»

Он навострил уши.

Собственно, слушать было нечего. О чём могут болтать молодые самоуверенные праны из провинции, явившиеся в столицу на службу герцогу.

— Мундир закажу с золотым шитьём, — мечтательно говорил младший, розовощёкий и курносый, Клар альт Белл. — Ты же знаешь, какие в Аркайле красотки? Со всех концов папаши свозят сюда девиц на выданье, каждая мечтает познакомиться с гвардейцем.

— Ты что, братец, жениться собрался? — хохотнул, запрокидывая к нему остроконечную бородку, Вест альт Белл. — Не рановато ли?

— Да куда мне жениться, братец! Я ещё не нагулялся. Я рассчитываю свести близкое знакомство с несколькими десятками молодых и прекрасных пран, прежде чем задумаюсь о венце и алтаре.

— Ты-то?

— Я, а что? И ещё я хочу драться на дуэлях! Это же Аркайл! Ту все дерутся! Особенно гвардейцы!

— Во-первых, ты ещё не гвардеец. А во-вторых, если ты такой отчаянный бретёр и сердцеед, что ж ты побоялся свести знакомство с той красоткой? Ну, помнишь красавицу с глазами зелёными, как смарагды?

— На постоялом дворе?

— На нём, на нём. Ты же грудь выпячивал, как голубь. А потом сел тихонько на лавку и в баранью ногу вцепился так, будто месяц голодал.

— А… Ну, так… Ты видел её слуг? Головорезы!

— Головорезы? Но они же простолюдины, а ты — благородный пран!

— И что, мне надо было их вызвать на дуэль?

— Отхлестать ножнами от шпаги! — Явно потешался Вест альт Белл. — А потом пригласить прекрасную прану за наш стол.

— А что же ты не отхлестал их ножнами?

— У меня нет обыкновения — вмешиваться в личную жизнь младшего братишки…

Они как раз миновали мрачную громаду надвратной башни. Стражники, сжимавшие протазаны, благоговейно взирали на пранов и очень подозрительно на грязного оборванца, пристроившегося в хвост их коней.

Но тут загрохотали крестьянские подводы. Заскрипели плохо смазанные оси. Послышалась отчаянная ругань — телегу со сломанной оглоблей решили убрать с дороги, а её возница отчаянно сопротивлялся. Под шумок Жако скользнул под самой мордой, отчаянно жалея, что не сможет дальше подслушивать разговор братьев альт Беллов. Уж очень их восхищение зелёными глазами напоминало слова его знакомого мага-музыканта, покинувшего берега Аркайла не так давно. Обладательница зелёных глаз, которая свела с ума великого менестреля, тоже исчезла неделю назад. Не исключено, что дослушав болтовню Веста и Клара, удалось бы, самое малое, узнать направление, в котором она уехала и кто её сопровождал. Конечно, он не обещал Лансу альт Грегору следить за праной его сердца, но полагал, что дружеские чувства обязывают его делать это, пусть и тайком от менестреля.

Но история о смарагдовых глазах может быть простым совпадением. Гораздо интереснее другое — вассалы Дома Серебряного Барса съезжаются со всей округе, чтобы служить в гвардии. А капитаном гвардии, по странному стечению обстоятельств, не так давно стал Эйлия альт Ставос, наследник Дома Серебряного Барса и зять регентши, праны Леахи. Вот это уж точно не совпадение.

Вообще-то нет ничего удивительного в том, чтобы опираться на верных тебе людей. Шкипер набирает на корабль тех матросов, в умении которых уверен. Кондотьер отбирает в Роту тех солдат удачи, которые известны относительной, как для наёмника, честностью, отвагой и мужеством. Даже десятник городской стражи старается составить свой невеликий отряд из тех людей, за которых, по крайней мере, не будет потом стыдно. Но в последнее время так и хотелось видеть в любом поступке какой-то нездоровый смысл, пускай и спрятанный поглубже.

Хотя, с другой стороны, зачем ему это? Наёмный убийца должен выполнять свою работу. Причём так хорошо, чтобы заказчики стремились к нему. Тогда появляется возможность выбирать и поднимать стоимость своих услуг.

Ну, и спрашивается — зачем он пощадил этого старичка-монаха? Зачем собирается возвращать задаток? Возможно, придётся ругаться с Чёрным Джа.

Ладно, всякое пережили, переживём и это…

Возникает много вопросов, ответы на которых гораздо интереснее. Зачем кому-то смерть отца Сабана, бывшего четверть веком духовником герцога Лазаля? Он что-то знает? Или о чём-то догадывается? Или дело ещё в чём-то? Вот бы с этим разобраться. Можно получить бесценные сведения, а потом уже думать — как, кому и, главное, за сколько их продать. В любом случае, знакомство со стариком-священником пригодится. И выдуманная история о разорившемся купце, который желает начать жизнь сначала, будет очень кстати. Всегда можно будет воспользоваться гостеприимнымпредложением и прийти пожить в монастырь.

Внезапно краем глаза он уловил движение за спиной.

«Хвост»?

Шагая по малолюдным улицам Аркайла, наёмный убийца углубился довольно далеко. До рыночной площади оставался всего один квартал. В начале первой стражи здесь можно было встретить только торговцев — рыбников, зеленщиков, мясников, булочников и многих других. Рыночная площадь — огромное чрево Аркайла, призванное кормить многочисленных обитателей столицы. Здесь продавалось всё. От самых изысканных яств, которые доставлялись из-за моря или через горные перевалы Кевинала, до простой пищи, которая нужна черни — ремесленникам, слугам, грузчикам из порта, небогатым мещанам.

Герцог Лазаль однажды вздумал ограничить ввоз сыра и копчёностей из Кевинала и Айа-Багаана. Самому ему лекари давно запретили острое, солёное и копчёное — у его светлости жутко болели коленные суставы. Вот он и решил — ну кто в Аркайле будет страдать из-за вонючего, покрытого плесенью кевинальского сыра? Или копчёного морского угря с островов? Поэтому в очередной торговой войне с соседями герцог решил отказаться от странной и непонятной еды. Да не тут-то было! Взбунтовались праны, привыкшие к всяческим утончённым блюдам. А вслед за пранами на дыбы встали богатые купцы. Чуть до открытого бунта не дошло. Лазаль, отличавшийся суровостью нрава, вначале пообещал недовольным, что их закоптит и покроет плесенью в назидание другим, но потом поостыл и позволил торговать заграничными изысками. Только позволил их продавать не всем, кому в голову взбредёт, а лишь лавочникам, оплатившим особый налог. И не на рынке, а в чистых и опрятных лавках для богатых горожан. Подданные побурчали и согласились, с тех пор исправно пополняя казну — ведь купцы не дураки и деньги, потраченные на налог, возвращали увеличением цены.

К концу первой стражи на рынке будет вообще не протолкаться. Сплошным потоком хлынут хозяйки из малоимущих семей за покупками, кухарки и служанки богатых и благородных. Появятся нищие и попрошайки, музыканты и певцы, акробаты и жонглёры, карманники и мошенники. Затеряться в такой толпе — раз плюнуть. Беда в том, что ждать бурлящего многолюдья ещё долго.

Пролог. Ч. 3

Убийца пошёл беспечной походкой, чуть подволакивая левую ногу. Он как бы всем видом старался дать понять, что никуда не денется, что он весь простой, доступный и понятный, что каждый его шаг можно просчитать наперёд. Закашлялся, вытер губы кулаком. При этом на отполированной серебряной пластинке отлично разглядел идущего позади человека. Неприметная серая одежда. Ни бедная, ни богатая — приказчик средней руки или ремесленник, способный нанимать пару-тройку подмастерий. Русая бородка, каких в Аркайле у девяноста из сотни. На голове бурый пелеус. Наверное, он думал, что сливается с толпой. Возможно, не раз, не два и даже не десяток раз следил за людьми, которых служба Гвена альт Раста подозревала в злоумышлениях против короны.

Но он, по всей видимости, никогда не следил за наёмным убийцей, который по праву считается лучшим в Аркайле. А может, и не только в Аркайле.

Поиграем?

Поиграем…

Человек, называвший себя Жако, не ускорил шаг. Напротив, его походка стала ещё расхлябаннее, ленивее. Неторопливо выбрался на рынок, смешался с негустой толпой. Покрутился у лотка булочника, пока на него не прикрикнули, приняв за мелкого воришку. Приценился к солёной рыбе, развешанной на бечеве у другого лотка. Повернулся, пошёл обратно. Преследователь до сих пор показывал неплохие навыки. Он не дёрнулся, не стал поправлять сапоги, не свернул резко в сторону. Спокойно шагал навстречу Жако, едва не зацепив плечом. Через какое-то время, как показало серебряное зеркальце, купил пирожок с капустой и снова стал «на хвост».

Убийца вышел с площади на узкую улочку на задах собора святого Кельвеция. Здесь редко ходили люди — даже истово верующие горожане не долго выдерживали колокольный звон в такой близи, а потому часть домов всегда пустовала. Самые устойчивые покидали жилище через парадные двери, а «чёрными» пользовались только когда носили дрова. Возвышавшаяся по левую каменная стена, окружавшая собор, год зад обвалилась и сползла по глинистому склону. Стену-то подновили — главный храм Аркайла нужды в доброхотных даяниях не испытывал, — но кучу битого камня вперемешку с бурым глинозёмом убирать не спешили. Идеальное место для засады.

Оборванец нырнул во дворик брошенного дома. Он эти места, как, впрочем, и весь Аркайл, знал отлично. Калитку, повисшую на одной петле, даже не пришлось открывать. В закутке между забором и дровяным сараем высился в рост человека бурьян. Жако умел проходить сквозь заросли, не потревожив ни стебельки, ни листочка. Там и затаился.

Он успел досчитать до восьмидесяти восьми, когда услышал крадущиеся шаги преследователя. Сыщик приближался осторожно. И тут, опять же следовало отдать ему должное. Но Жако знал, что по следам его не обнаружить. По растрескавшейся грязи он умел ходить как кот, на цыпочках, не потревожив ни единого кусочка, напоминавшего битую черепицу.

«Ну, давай… Что ты решишь?»

Улочка просматривалась из конца в конец. Сыщику предстояло решить — опередил его преследуемый или спрятался где-то здесь. Похоже, этот выбор сильно его озадачил. Но, в конце концов, снова раздались шаги. Острожные, крадущиеся. Серая куртка мелькнула у калитки. Мгновение, другое, и человек оказался во дворе. Он застыл, сгорбившись и держа опущенной правую руку. Наверняка, в ней было оружие. Клинок скрывался в рукаве, а рукоять в ладони.

Жако недолго сомневался — брать ли живьём? Не надо. Пусть Гвен альт Раст утрётся и впредь более тщательно подбирает людей.

Метательный нож спорхнул с его пальцев и воткнулся сыщику как раз ниже уха, под край пелеуса.

Человек упал. Он был ещё жив, когда Жако выскользнул из бурьяна и вторым ножом перерезал ему горло.

Вот и всё. Кровь быстро впитывалась в сухую землю напополам с печной золой.

Быстрыми движениями Жако обшарил карманы покойного. Ничего важного не нашёл, как и предполагал. Охотничий нож, зажатый в кулаке. Кошелёк с пятью «башенками» и мелкой медью. Кремень с кресалом в тряпочке. Но не проверить нельзя. Вседержитель завещал — выживает тот, кто сам себя бережёт.

Изречение из Священного Писания пришло на ум как раз вовремя. В проулке едва слышно скрипнул сапог. Не хрустнул камушек, не топнула подошва, а именно скрипнул новый сапог.

Второй?

Ай, да пран Гвен! Хорошо всё-таки гоняет своих псов!

Нож сорвался с ладони Жако ещё до того, как человек появился из-за бревна, на котором висела калитка. Если сказать точнее, то они двинулись навстречу друг другу и у бревна встретились.

Не зная роста нового противника, Жако метал оружие наугад — коротышке он угодил бы в глаз, а длиннобудылому — в печень.

Его новый противник оказался человеком среднего роста. Похожий на ясеневый лист клинок вошёл на три пальца ниже правой ключицы. Раненый охнул и скрючился, хватаясь за грудь. В мановение ока Жако поравнялся с ним, ударил каблуком под колено, открытой ладонью по уху и воткнул нож, взятый у первого сыщика, чуть выше запястья, между локтевой и лучевой костьми, пригвождая руку к земле. Как и ожидалось, из разжавшихся пальцев выпал стилет — четырёхгранный, длиной в две с половиной пяди. А убийца, не останавливаясь, пнул поверженного врага промеж ног и от души приложил кулаком в зубы — аж заныли собственные косточки.

Теперь немножко подождать, пока незадачливый преследователь распробует вкус собственной крови. Заодно успокоить дыхание и сердцебиение. Жако подобрал стилет, проверил кончиком пальца его остроту и бережно подцепил сходящим почти на шило концом клинка краешек века пленника.

— Ты же понимаешь, что полностью в моей власти?

— Да-а… — сиплым голосом прошептал тот, стараясь не шевелиться, не моргать и даже, по возможности, дышать через раз.

— Как тебя зовут?

— Ант.

— Что за имя?

— Антол полностью.

— А! Хорошее имя. Ты знаешь, кто я?

— Да…

— Кто?

— Коло Щёголь. Убийца.

— Неправильно говоришь. Не Коло, а Коло. Мать моя была родом из Тер-Вериза… Впрочем, тебя это не касается. А вот то, что я — убийца, очень даже касается. Лучший в Аркайле, заметь, убийца. И этого пран Гвен не учёл, отправляя по моему следу двух недоумков. — Нажим на стилет чуть усилился. — Ещё не решил, выколоть тебе глаз или пришить на месте. Знаешь, длина твоего клинка вполне позволяет проверить — есть у тебя в голове мозги или нет?

— Не надо, пожалуйста…

— Что не надо? Ткнуть в глаз или в мозги? Судя по всему, второе для тебя было бы предпочтительнее — до сих пор ты же без них обходился. Вопрос в другом… — Тонкое остриё проткнуло веко и кольнуло неудачного сыщика под бровь. Выступила капелька крови. — Как пран Гвен воспримет моё послание лучше? В виде твоего трупа? Или ты послужишь говорящим письмом? Одноглазым говорящим письмом.

— Н-нет, н-не надо. Не убивайте меня. — От ужаса сыщик начал заикаться. — Я н-не знаю н-никакого прана Гвена… Н-ну, то есть знаю… Н-но я не работаю, н-на него…

— Да? — удивился Коло. — Это резко меняет дело? На кого же ты работаешь, родное сердце? — Кончик стилета шевелился, легонько, почти незаметно скользя вдоль глазницы раненого. Веко натянулось, но пока что кожа выдерживала. — Говори мне. Только не вздумай врать.

— Я… Я работаю на… Только не говорите ему, умоляю…

— Есть кто-то, кого ты сейчас боишься больше, чем меня?

— Д-да… Это — Чёрный Джа.

Коло от неожиданности отшатнулся, освободив многострадальное веко. Его поверженный враг заскулил и попытался отползти. Но пригвождённая к земле рука держала его, словно якорь купеческое судно.

— Куда? — Наёмный убийца сграбастал Анта за грудки, несколько раз чиркнул стилетом по щеке. — Разговор не окончен. Ты у меня теперь петь соловьём будешь.

— Всё скажу, всё… Только не убивай.

— Тебя спасёт только правда. Святая и чистая, как дыхание младенца. Так что же поручил вам мой давнишний друг и соратник по Гильдии, Чёрный Джа?

— Я не знаю. Я прикрывал. Он был главный! — Сыщик кивнул на убитого напарника.

— Как удобно! Мой друг знал всё, но мой друг погиб. Ай-яй-яй… Как неловко вышло. — Остриё стилета упёрлось раненому в левую ключицу, легко, как пёрышко, прошло вдоль грудины и направилось в низ живота. — Кажется, я передумал насчёт глаза. Глаз — это весомый довод для начальника тайного сыска. А для убеждения старшины Гильдии Убийц — мелковато. Я вот что подумал. Если найдут прихвостня Чёрного Джа, у которого мошонка к земле прибита, то этот случай будут в городе долго вспоминать. А что народу в радость, то надолго запоминается… Но ты не волнуйся. Долго мучиться не придётся. Грязь в рану попадёт, отрезать причандалы тебе не успеют — раньше загнёшься. А если я тебе язык вырежу, то Чёрный Джа ещё раньше тебя приткнёт. Он же не будет знать, выдал ты его под пытками или нет. Хотя, глядя на тебя, даже последний лопух скажет — выдал.

— Но я же не выдал… — пролепетал раненый.

— Кто это будет знать, Ант? Я всё равно выясню то, что мне нужно.

— А если…

— Что «если»?

— Если я всё расскажу, ты меня отпустишь?

— Слышу речь не мальчика, но мужа. Ты, кстати, женат?

— Женат.

— И дети есть.

— Есть. Двое. Мальчик… Мальчики оба.

— Жаль твоих сыновей. Непутёвый им папаша достался.

— Я всё скажу. В обмен на жизнь.

— Ну, говори.

— Пообещай вначале.

— В твоём положении не торгуются. — Остриё стилета по-прежнему находилось между ног Анта. — Я же могу не только мошонку проткнуть. Кстати, если ткну в бедро. Вот сюда! — От лёгкого касания раненый передёрнулся, будто ему раскалённый шкворень приложили. — И ты вдобавок будешь истекать кровью. Будешь зажимать дырку свободной рукой, но без жгута всё равно ничего не выйдет. Только продлишь агонию.

— Нет, не надо, я всё скажу… — Зачастил раненый, прижавшись к земле. — Ты должен был убить монаха!

— Да.

— Если бы ты его убил, мы должны были тебя задержать и сдать городской страже.

— А получилось бы?

— Не знаю… Мы думали, что получится.

— Блажен тот, кто много верит. Но вы увидели, что я его не убил. Почему вы не сдали меня страже?

— Чёрный Джа сказал, что тобой всё равно будет заниматься тайный сыск. А им нужно, чтобы убийцу брали на горячем.

— Да, у Гвена альт Раста есть свои принципы.

— Поэтому нам приказали выследить тебя и убить.

— Даже так?

— Чёрный Джа так сказал.

— Разочарую тебя. Чёрный Джа вас подставил. Умышленно или по глупости, не знаю. Но он вас подставил. Вы со мной не справились бы.

— Векел… Это он Векел…

— Что за дурацкое имя?

— Не знаю. Он не аркайлец.

— А лицом похож.

— Откуда-то с юга.

— Ладно, дальше.

— Векел сказал, что знает, как тебя завалить. Есть способ…

— Да? — Коло на миг задумался. — Я, кажется, понял, что за способ. Извини, Антол. Я обещал тебя не убивать…

— Эй, погоди, ты же обещал! Я знаю — ты всегда держишь слово!

— Увы, не всегда. Трудно сдержать слово, когда нарушил его раньше, чем дал, — произнёс Коло почти извиняющимся тоном. Указал на нож, пробивший запястье сыщика. — Ставлю тельца против яйца — клинок отравлен.

— Не может быть! — побледнел Ант.

— Может. Я хорошо знаю способы и ухватки Чёрного Джа. Он — мастер подлого убийства. Извини. Я не хотел.

— Я умру?

— Ты умеешь задавать неоднозначные вопросы. Скорее всего, да. Не могу с уверенностью утверждать, будешь ты мучиться или нет. Джа часто использует яд разноцветных жаб из Голлоана. Знаешь, такие мерзкие, пупырчатые твари, которые потеют ядом. Вот такие. — Коло сложил вместе два кулака. — Но много зависит от цвета… Пот красных жаб, например…

— Прекрати! — Заорал Ант. — Будьте вы все прокляты! И Чёрный Джа! И ты! И этот траханный монах!

Наёмный убийца посмотрел на него с сожалением.

— Вряд ли тебе достался яд красных жаб. Он слишком дорог, а Джа всегда славился скаредностью. А от яда зелёных тварей, ты будешь умирать очень долго. Две стражи, самое меньшее. Именно этого Джа желал бы мне. Если бы ты не оскорбил монаха, я бы облегчил твои муки. Но ты показал себя мелочно, трусливой душонкой. Поэтому прощай. Найдёшь в себе силы, поможешь сам себе.

Коло швырнул стилет на землю таким образом, чтобы раненый мог дотянуться до него кончиками пальцев, и ушёл.

Он снова растворился в толпе на улицах Аркайла, которые становились всё многолюднее и многолюднее. Попетлял, забираясь в небогатый квартал ближе к южным воротам, вошёл в неприметную дверь — три ступеньки вниз от уровня земли. Через некоторое время оттуда вышел средней руки мещанин, испытывающий определённую нужду в деньгах, но далёкий от того, чтобы опуститься на дно. Старенькая, но чистая и бережно заштопанная одежда, растоптанные, но шитые по мерке сапоги, чисто выбритые щёки и расчёсанные на пробор волосы. Через плечо у него висела холщовая сумка, тоже не новая, но стиранная. В руках — тяжёлая трость. Простолюдинам в Аркайле носить оружие не возбранялось, но они редко могли найти достойного учителя фехтования. Поэтому палки, трости и посохи были весьма в чести.

Даже лицо Коло преобразилось. Разговаривая с отцом Сабаном, он не играл разорившегося купца, а был им. Допрашивая поверженного преследователя, он не казался суровым и безжалостным, он превратился с беспощадного палача. Сейчас он растерянно поглядывал по сторонам, поспешно уступая дорогу всем встречным, виновато улыбался и ёжился от посторонних взглядов. Но, тем не менее, шагал, не сворачивая, в направлении, известном ему лишь одному. Он миновал окрестности Замкового холма, прошёлся, держась ближе к стенам, по улице Единорога, вышел на Ровную, с неё свернул на Гранатовую, где селились огранщики драгоценных камней, не уступавшие в достатке некоторым дворянам. Пересёк Старый парк, маленький и заброшенный, изобилующий статуями военачальников древности на постаментах из розового песчаника, но бедный на зелень, и оказался на Стременной. Названиям она была обязана расположенным поблизости платных стойлам, где приезжие праны за горсть медяков могли оставить верных скакунов на попечение заботливых конюхов.

Здесь пахло конским навозом и сеном. Коло с детства любил запах навоза, стражами пропадал у соседа, который держал двух низкорослых лоддских лошадок, которых запрягал в тележку, отвозя рыбу на столичный рынок. Помогал чистить, кормить, даже лечил от потёртостей, втирая барсучий жир и делая примочки из настоя хвоща. Поэтому и здесь он дышал полной грудью. Аж уходить не хотелось. Он поравнялся со второй конюшней. Под широкой доской, на которой гнались друг за другом три красных коня, грелся на солнышке кругленький, как горшина, старичок. Венчик седых волос окружал блестящую лысину, как нимб на изображениях святых.

Коло присел рядом с ним на бревно.

— Жарко в Аркайле…

— Лето настало.

— Верно заметил.

— Долго живу.

— Что-то в последнее время жара перестала мне нравиться.

— А я зиму не люблю. Кости мёрзнут.

— Уеду я… — вздохнул Коло. — Куда-нибудь, где прохладнее.

— Дело твоё. Подседлать гнедого?

— Да. Как он?

— Лучше всех. Вмиг домчит до Эр-Трагера.

— Это хорошо, — кивнул Коло. — Но я туда не поеду.

— Не сомневался, — усмехнулся старик. — Даже спрашивать не хочу куда.

— А я и не скажу.

— А я и не спрошу.

— Я уеду, а ты береги себя. Чёрный Джа занялся мною.

— Всерьёз?

— Куда уж серьёзнее.

— Понятно, почему тебе жарко. — Старик пожевал губами. — Ты гляди, Чёрный Джа… Давно ли ужом вился, чтобы председателем выбрали?

— Он не может простить, что почти половина голосовала за меня.

— Думаешь?

— Уверен.

— Значит, так тому и быть.

— Письма передашь?

— Само собой.

Коло вытащил из сумки два желтоватых конверта, запечатанных зелёным воском без оттиска. Задумчиво взвесил их на ладони.

— Вот этот — Офре.

Конюх покачал головой.

— Ты как маленький.

— По сравнению с тобой, да.

— Всё зло от женщин.

— Спорить не буду.

— Второй кому?

— Прану Гвену аль Расту.

Старик охнул и выронил ржавый ухналь, который крутил в пальцах во время разговора.

— Не бойся. Лично в руки отдавать не надо. Уронишь у крыльца. Ты же умеешь.

— Скажи честно, Коло, ты теперь работаешь на Гвена? Тебя поэтому Чёрный Джа хочет убить?

— Нет, не работаю. Но я люблю Аркайл. Гвен альт Раст тоже любит Аркайл. Мы с ним враги, но у нас есть одно желание — не допустить войну в нашу державу. Я никого не выдаю в этом письме. Просто даю ему повод задуматься.

— Ну, слава Вседержителю. А то я уже подумал…

— Что я сдам Гвену Чёрного Джа?

— Вроде того.

— Зря. Кстати, должен тебе сказать, у парна Гвена есть свои принципы. Он берёт преступников на горячем.

— Тебя же взял.

— Доказательств у него не хватило. Потому-то он меня и отпустил. И я теперь догадываюсь, кто на меня настучал. Ничего, Чёрный Джа, мы ещё встретимся. Северный материк гораздо теснее, чем кажется на первый взгляд.

— На месте Чёрного Джа я бы уже начинал бояться, — усмехнулся старик.

Поднялся и пошёл в конюшню.

Коло ждал его, подставляя то одну щёку, то другую палящему солнцу.

И вот послышалось цоканье копыт.

Старик-конюх вывел гнедого жеребца кевинальской породы. Под лоснящейся шерстью перекатывались мускулы, а сам конь не шёл, а танцевал рядом с человеком, перебирая тонкими ногами. Но, вместе с тем, отлично выученное животное полностью подчинялось даже лёгкому касанию пальцев старика.

— Ну, как? — спросил конюх.

— Красавец! — ответил наёмный убийца.

— Сто «башенок».

— Но разве он их не стоит?

— Стоит.

— Тем более, это память об одном человеке, к которому я испытываю самые добрые чувства. Я отдал бы и двести «башенок».

Коло принял повод из рук конюха. Отдал ему свою сумку. Дождался, пока старик пристроит ей на задней луке и надёжно закрепит ремешком. Потом поймал стремя носком сапога.

— Для этого коня тебе следовало одеться получше, — заметил конюх.

Оттолкнувшись от земли, Коло взлетел в седло.

— Возможно, ты прав. Переоденусь позже. Сидя на таком коне можно позволить даже шпагу. — Улыбнулся он.

— Храни тебя Вседержитель.

— Не откажусь от его помощи, хотя привык доверять только себе. Не забудь о письмах. И гляди, не перепутай, старая кочерыжка, а то знаю я тебя.

— Можешь на меня рассчитывать.

— Приходится. Ведь больше не на кого, — улыбнулся Коло. — Ну, прощай.

— Нет, до встречи.

— Ну, до встречи, так до встречи.

Наёмный убийца ткнул пятками в бока коня. Гнедой пошёл с места упругой рысью, согнув шею и слегка оттопырив роскошный хвост.

Конюх следил за скакуном и всадником, пока они не скрылись за поворотом улицы. Ещё немного подождал, пока стих перестук копыт, а потом пошёл в свою тесную каморку рядом с первым стойлом, достал из сундучка нож с тонким и очень острым клинком. Зажёг свечу. Он, безусловно, доверял Коло, но предпочитал лично убедиться, о чём же он пишет начальнику тайного сыска Аркайла.

Глава 1

Ланс альт Грегор проснулся внезапно, как от толчка. Он никогда не спал долго по утрам, вскакивал задолго до рассвета. Даже если гулял перед тем полночи, веселился, заливался вином, тискал служанок по харчевням. У него не было зыбкой грани между сном и явью. Пробуждение всегда наступало мгновенно. Справедливости ради стоило признать, что иногда он падал без задних ног ближе к полудню и засыпал, как убитый. Но утренняя заря — это святое. Сам не зная почему, Ланс должен был всегда её видеть.

На этот раз он не торопился вставать. Заниматься на корабле особо нечем, а завтрак подадут ещё не скоро. Браккарская шпионка Дар-Вилла, с которой он разделял каюту на каракке «Лунный гонщик», ещё спала. Отвернулась к стенке на своём узком топчане и сопела.

Корабль ощутимо покачивало. Погода, баловавшая путешественников от выхода из гавани Аркайла и пока за кормой не остался остров Айа-Багаан, с той поры начала портиться. Встречный ветер вынуждал судно идти галсами и путь вдоль южной оконечности северного материка, на который в лучшем случае уходило до двух недель, занял двадцать два дня. Но уже двое суток, как растаял в вечерней дымке мыс Фроуд — крайняя южная оконечность материка, владения теократического государства Лодд. Лет пятьсот назад лоддеры свергли тогдашнего герцога — извращенца и маньяка, чьей жестокости поражались все люди, от Карросских гор до плоскогорий Голлоана.

Чашу терпения переполнили гонения на священнослужителей и, в особенности, на местного епископа Малька, позже причисленного к лику святых, пытавшегося увещевать правителя. Герцог, имя которого сохранилось только в записях историков, на страница пыльных инкунабул в храмовых библиотеках, приказал схватить Малька, заточил его в подземелье, где долго и со вкусом пытал, прижигая калёным железом, срезая кожу со спины и посыпая раны солью с перцем. Вырывал ногти. В конце концов Малька распяли на городской площади вниз головой, и народ не выдержал. Поднялись и чернь, и праны, и даже священники взялись за оружие. Кровожадного герцога загнали в самый дальний замок, который взяли штурмом, сбросив негодяя со стены на копья ликующих повстанцев. Но после победы Великие Дома устроили такую грызню за короны, что людям пришлось снова браться за оружие. На этот раз духовенство, чернь и мелкопоместные дворяне примерно наказали разгулявшихся не на шутку пранов из богатых и именитых родов. Да так успешно, что в Лодде не осталось ни единого Великого Дома. Совет епископов принял непростое решение — взять власть в свои руки. Остальные их поддержали.

С тех пор на юго-западной оконечности материка появилась держава — единственная из двенадцати, — где правили церковники. Совет выбирал главу и двух заместителей, которые занимались текущими делами в управлении государством, а для принятия особо важных решений собирался весь епископат. Лодд, нельзя сказать, чтобы процветал, но жил очень неплохо по сравнению с погрязшими в войнах Трагерой и Кевиналом. Првада, Ланс не слишком любил лоддеров. За излишнюю набожность, за возведённую в ранг достоинства бережливость, за проскальзывающее в делах и поступках ханжество. Они пили вино, скрываясь от посторонних глаз. Они заводили любовниц, проповедуя благочестие. Объедались под покровом ночи, днём изображая аскетов. Они очень сильно, напоказ любили свою державу… Собственно, в последнем не было ничего дурного, кроме того, что напоказ. Славословие на площадях, пение гимна надо и не надо, флаги, флажки и флажочки из всех окон, ленточки цветов Лодда на одежде. Наличники, три тысячи болотных демонов, выкрашенные в цвета державы!

Но вояками лоддеры были неплохими и держали любых врагов в отдалении от своих границ. Дали несколько сражений браккарцам и трагерцам на море, отучив их разорять побережья. Но, удовлетворившись достигнутым, не слишком развивали армию и флот, да и торговать не любили, предпочитая продавать свои товары приезжим купцам, а не возить их по дальним державам. Поэтому в Аркайле, к примеру, лоддера было встретить сложнее, чем обитателя предгорий Карросса. Ну, почти так же трудно, как райхемского дикаря.

Если забрать от мыса Фроуд на юго-запад, корабль неминуемо очутился бы у берегов Голлоана, если держать курс прямиком на восток, форштевень упёрся бы в отлогие берега Райхема. А путь на северо-запад вёл к Браккарским островам мимо полуострова Кринт, который отделялся от громады Тер-Вериза узким и длинным жемчужным заливом. На Кринте у Ланса имелись кое-какие друзья, с которыми он не прочь был повидаться, если сложатся обстоятельства. Когда-нибудь…

Но сейчас менестрель вовсе не рвался отдохнуть телом и душой в обществе весёлых и разухабистых кринитйцев. Вот уже десятый день он ходил, словно пришибленный мешком из-за угла. Ланса альт Грегора одолевали сны. Уже много лет его не посещали еженощные сновидения — яркий, цветные, запоминающиеся. А теперь они приходили вновь и вновь, врезаясь в память, оставляя странное послевкусие, горчащее, как крепкая настойка, которую так любили унсальцы. В них он часто видел друзей, но вовсе не кусочки из их прошлой жизни, а какие-то новые события, с трудом подвергавшиеся толкованию. Например, третьего дня всю ночь напролёт они пытались с Коэлом вывести из герцогского замка вороного коня. Город обстреливали тяжёлой артиллерией — с моря или с суши, люди спешно покидали жилища, рушились здания, — но друзей волновало лишь спасение коня. А коня этого каким-то чудом затащили на третий этаж покоев герцога и заперли в комнатушке с узкой дверью. Ланс не помнил, спасли они или нет благородное животное, но в памяти сохранились отчётливые картинки винтовых лестниц, переходов, незнакомых вооружённых людей, с которыми они дрались.

И так почти каждую ночь.

Сегодня во сне он шагал по городу. Стояла ранняя весна — только-только сошёл снег. Мостовую покрывали остатки льда, то здесь, то там блестели лужи. На плечах Ланса лежали тяжёлый плащ и груз прожитых лет. Он чувствовал себя лет на шестьдесят, не меньше. Ныли суставы, частило сердце даже при неторопливой ходьбе, ужасно болел плохо сросшийся перелом левой щиколотки. Старая рана мучила его так сильно, что менестрель опирался на трость, но всё равно припадал на больную ногу. А в правой ладони он сжимал руку ребёнка лет пяти шести, знаю при этом совершенно точно — это его сын. Так бывает во сне. Кое-что ты знаешь совершенно точно, на том же уровне уверенность, как постулат, что солнце встаёт на востоке, а подброшенный к небу камень падает вниз. Сын. Единственный. Будущий. Поскольку до сих пор у менестреля не было ни законных детей, ни бастардов. Наследник Дома Багряной Розы. Они шагали вдоль по весенней улице. Пригревало несмелое солнце. Камни под ногами плакали талым льдом. А впереди высился дом с широким крыльцом, выложенным чёрным гранитом. На это крыльце стояла она. Жена Ланса и мать его сына. К ней они и направлялись. Сердце менестреля билось всё чаще и чаще. Но вот беда… Как он ни силился, но не мог различить лица ждущей его на ступенях женщины. Рост, фигура, цвет волос… Но не лицо.

И эта мысль мучила Ланса. Грызла сердце острозубым червём. Как та минога из садка короля Ак-Орра тер Шейла. Ввинчивалась, как раскалённый шкворень. Кто она? Кто? Реналла? Анне? Какая-то другая женщина, ещё не знакомая менестрелю?

Ланс какое-то время полежал под одеялом, пытаясь восстановить в памяти черты лица, но не слишком в это преуспел. Поднялся, оделся, вышел на палубу.

По «Лунному гонщику» сновали матросы. Топали босыми пятками, негромко переговаривались. Шкипер Тер-Ган, возвышаясь на квартердеке, отдавал резкие, короткие команды. Мгновение, другое понадобилось альт Грегору, чтобы понять — каракка заходит в поворот оверштаг. До сих пор, идя наискось к ветру, они меняли галсы фордевинд, чтобы не попасть в мёртвую зону или, как говорят моряки, левентик[1]. Похоже, корабль поворачивал на запад. Подбежав к левому борту, Ланс разглядел вдалеке тёмную полоску суши. Кринт?

— Скоро разомнём ноги на твёрдой земле, пран!

Обернувшись, менестрель увидел рядом с собой лупоглазого юнгу. Его звали Снарром, это Ланс узнал дней через двадцать путешествия. Но всё это время мальчишка исправно ухаживал за ним, как самый вышколенный слуга. Приносил еду, убирал со стола, а когда альт Грегору ещё не позволялось надолго вставать с постели, то и ночной горшок выносил.

— Кринт? — спросил менестрель, уже догадываясь об ответе.

— Ага! Во-он, справа сереет бастион. Это южный бастион Кранг-Дху. Вы бывали в Кранг-Дху, пран?

— Приходилось, — кивнул менестрель. — Вот в Кранале не был. Но у меня есть знакомцы оттуда.

— А вот первый раз на Кринте буду… Хотя кринтийцев видел.

— Ну, и как они тебе? — усмехнулся Ланс.

— Суровые. На море они, конечно, нам, браккарцам продуют, а вот на суше, говорят, суровые.

— Да. Это точно. Не знаю, как на море, а на суше я с ними сражался. Крепкие ребята.

Менестрель припомнил одну из своих «трагерских» компаний. Лет двадцать назад. Мелкие стычки на границе с Кевиналом переросли в серьёзное противостояние, на которое и великий князь и великий герцог закрывали глаза, предпочитая дипломатические игры. Вековечный спор на небольшую горную долину — виноградники, виноградники, виноградники, но… В это «но» всё и упёрлось. Какой-то заезжий рудознатец усмотрел на горном склоне выход пород, очень похожих на те, что сопутствуют залежам серебра. Он начал ковыряться, перебирая одни камни за другими. Потом принялся рыть ямки, стараясь докопаться до скального основания горы и таки нашёл среброносную жилу. Если бы учёный муж не был таким беспечным и болтливым, каким он был, он остался бы жить, как и десятки других людей. Хлебнув сверх меры вина в придорожной таверне, он разболтал о своей находке. Местный трагерский пран быстренько прибрал трепача к ногтю, бросив в подземелье, откуда тот так и не вышел, скончавшись от скоротечной горячки, вызванной холодом и сыростью. Но, не беду, о найденном серебре услышали кевинальские купцы, торговавшие в мелкую розницу по сёлам соседней державы и заменявшие пошлину мздой начальнику стражи, который в свою очередь укрывал нечаянный доход от Дома, которому служил. Они быстро перенесли весть через границу и вложили её прямиком в уши другого прана, на этот раз кевинальского, который тут же вспомнил, что шесть поколений назад эту долину оттяпали у его пращура не вполне законно.

И началась война. Ланс так и не мог припомнить, начали разработку серебряной руды после её окончания или нет, но бойню помнил отлично. Жерон альт Деррен из Дома Черного Медведя ещё не был тогда кондотьером и не создал Роту Стальных Котов. Вместе с альт Грегором они искали счастье под командованием капитана Ореллио альт Каста, седого, крикливого ветерана, с дёргающимся глазом. Он прошёл сотни компаний и, несмотря на огромный опыт и несомненный талант, не нажил к своим шестидесяти пяти годам состояния. Поэтому отряд назвал Рота Свирепых Неудачников. Их нанял кевинальский пран, когда понял, что своими силами он с трагерцем не справится. В ответ владелец долины пригласил на службу кондотьеров из Вирулии — Роту Сынов Ветра. Кевиналец сыграл ва-банк и на его стороне оказались ещё два кондотьера. Тогда трагерец, собрав в кулак последнюю решимость и последние деньги, пригласил отряд наёмников из Кринта.

За три месяца войны деревушка у подножия злополучной горы восемнадцать раз переходила из рук в руки. Замок кевинальского прана трижды штурмовали. Дважды война выплёскивалась за пределы долины, когда вирулийцы с кринтийцами теснили противника. Мирные жители разбежались кто куда — одни нашли прибежище в лесах, других приютили родичи и знакомые в ближайших землях. Потихоньку боевой запал иссяк — у обоих противоборствующих пранов закончилась личная гвардия, а наёмники между собой воюют без огонька. Конечно, они отрабатывали полученное золото, но кому охоте насмерть рубиться с теми, с кем, возможно, в какой-нибудь следующей кампании придётся сражаться бок о бок. Но в нескольких стычках с кринтийцами Ланс поучаствовал. На северном материке их считали дикарями, чуть-чуть окультуреннее, чем райхемские скотоводы. Они, мол, ходят в бой в юбках, голые по пояс, тела покрывают раскраской и татуировками, презирают огнестрельное оружие и вместо шпаг пользуются прадедовскими мечами. Побеждают исключительно за счёт варварской ярости и презрения к смерти. Ну, может, так и было лет двести назад. Но сейчас кринтийцы не уступали в военной подготовке никому из народов, известных Лансу. Ну, разве что на море могли проиграть браккарцам, как совершенно справедливо заметил юнга.

Да, они продолжали носить юбки, чтя традиции предков. Ну, так и в Тер-Веризе на штаны переходили лишь некоторые модники, перенимавшие манеру одеваться у заморских гостей. Но юбки не мешали кринтийцам двигаться стремительно в бою и совершать долгие марш-броски. Они не слишком любили аркебузы, предпочитая короткоствольные «трампы», как они сами их называли. «Трамп» представлял собой нечто среднее между маленькой пушкой и тяжёлой аркебузой, заряжался не пулей, а рубленной проволокой или ухналями. Отдача у такого оружия была, конечно, ужасной — не всякий человек в пуках удержит. Но крепкие и закалённые воины Кринта нашли выход. Они привязывали «трампы» за спину и во время стрельбы падали на четвереньки. Само собой, работать приходилось в паре. Заряжал оружие ещё один человек. Он же и защищал изображавшего из себя орудийный лафет «баура», что в переводе со старокринтийского означало «глухой», в рукопашном бою. Залпы из «трампов» наносили тяжёлый урон противнику и не у всякого, угодившего под дождь горячих железных обрезков, возникало желание повторить развлечение. Времена, когда воины наносили перед боем раскраску, остались в далёком прошлом. Да, они наносили татуировки в виде знаков своих Кланов — так у кринтийцев назывались Дома. Да, из холодного оружия они предпочитали широкие палаши, похожие на абордажные тесаки, а кое-кто по старинке таскал с собой дедовский двуручный меч. Но только последний дурак мог бы подтрунивать над кринтийцами после того, как увидел бы этих мечников в бою. Лансу они напоминали маленькие ветряные мельницы в ураган. Клинки, длина которых достигала трёх, а то и трёх с половиной браччо[2], легко рубили наконечники пик, могли отсечь голову коню, располовинить человека от плеча до пояса. В их отряды набирались родственники и близкие друзья предводителя, поэтому кринтийцы почти никогда не бежали с поля боя. Только отступали, сохраняя порядок и дисциплину.

Когда настала осень, горные отроги Трагеры затянуло тучами и полил дождь. Земля раскисла, в грязи вязли сапоги и копыта, телеги и пушки. Война начала затухать сама собой, превратившись в позиционную. Уже никто не ходил на штурмы, не устраивал рейды по тылам и захваты обозов. Вялые перестрелки сменились тишиной. Очень часто солдаты из расположенных друг напротив друга биваков перекрикивались. Часовые обменивались шутками и подначками. После начали ходить в гости — попробовать кашу или хлебнуть вина из старых запасов. Они знакомились, играли в кости и карты под уже полученное жалование и под будущее. Становилось понятно, что воевать уже никто не захочет и противостояние ждёт близкий конец. Так и случилось, когда кевиналський пран — Ланс напрочь забыл его имя и Дом — слёг с жесточайшей простудой. Выяснилось, что денег у него давно уже нет, даже замок заложен. Трагерский держался лучше — он всего лишь продал столичному банку две третьих доли от разработки серебряных копей. Поняв, что денег он не получит, кондотьер Ореллио увёл Роту Свирепых Неудачников, набив напоследок подводы сеном и мешками с просом. Остальные солдаты удачи потянулись за ним. О судьбе брошенного с небольшим отрядом челяди и охранников в долине кевинальского прана Ланс не знал. Да и не интересовался.

Но несколько лет спустя, случайно забредя в Кранг-Дху, менестрель встретил старого знакомца по войне за среброносную жилу. Кухал Дорн-Куах к тому времени уже водил за собой отряд из полутора сотен отчаянных бойцов. Но Ланса он узнал и четыре дня поил местным вином, которое обитатель северного материка и вином бы назвать постеснялся. Перебродившая смесь яблок, слив, груш и доброй дюжины различных ягод, которые в великом множестве росли на каменистых осыпях, окружавших город-крепость — морские ворота Кринта. На вид не очень красиво, не сравнить с рубиновым оттенком бурдильйонского или нежно розовыми полутонами керайского. Но напиток неожиданно оказался вкусным, в меру крепким и давал лёгкое похмелье, несмотря на то, что пили его по обычаю кринтийцев чуть ли не вёдрами. Менестрель, привыкший получать оплату за свой труд, в кои-то веки играл бесплатно. Даже получал удовольствие, раздаривая безвозмездно магический дар. А кринтийцы плясали под его музыку зажигательные танцы, так лихо пристукивая каблуками, что посуда на столах прыгала, будто сама стремилась пуститься в пляс.

Какое же славное время было!

Воспоминания эти пронеслись в его голове за считанные мгновения.

— Суровые, но весёлые, — сказал Ланс, хлопнув юнгу по плечу.

— Говорят, у них девушки красивые.

— Смотря на чей вкус. Женщина на Кринте все, как на подбор, высокие, стройные и сильные. Черноволосые и синеглазые. Мне когда-то нравились…

— А сейчас?

— А сейчас нет, — с неожиданно решительностью бросил менестрель. — Мне перестали нравиться синие глаза. Мне перестали нравиться сильные женщины.

— Полагаю, сильные женщины переживут это совершенно спокойно, — послышался голос Дар-Виллы. — Сильные женщины и не такое переживали.

Юнга тут же склонился в почтительном поклоне. А Ланс слегка ухмыльнулся. Уж если ему захочется приударить за кем-то, но сухопутный капитан будет последней в его списке. Во-первых, браккарка. А во-вторых… Да нет уж, хватит с неё и «во-первых». Альт Грегор предпочитал не иметь с уроженцами островов никаких дел. Ни торговых, ни любовных, ни дружеских. Да и военных дел в последнее время вести не хотелось. Устал он, что ли? Всякий азарт пропал, осталось лишь безразличие.

Он развёл руками.

— Не смею возражать сильной женщине. Сильным женщинам нужны сильные мужчины.

Прана Дар-Вилла окинула его подозрительным взглядом, будто искала подвох не только в словах, но и в позе, в выражении лица, но Ланс не опустил глаза, глядя твёрдо и чуть насмешливо.

— Только не пытайтесь меня убедить, что в Аркайле живут слабаки.

— Ну, наверное, не совсем слабаки. Просто невежи, которые и комплимент прекрасной пране не могут толком отвесить.

— Да? Ну-ну… — Она недоверчиво покачала головой. Зашипела на юнгу. — У тебя работы мало? Быстро отсюда!

Мальчишка втянул голову в плечи и со всех ног кинулся прочь, скрывшись в недрах баковой надстройки.

Дар-Вилла опёрлась о релинг. «Лунный гонщик» благополучно прошёл через левентек, паруса перестали полоскать, напряглись и раздулись, а каракка набрала ход. Кринтийская крепость выделялась серым пятном, прилепившимся на зеленовато-жёлтой полоске берега. Жёлтый песчаник и зелёные пятна зарослей кустарника. И синие небо с морем, зажавшие их в борцовском захвате.

— Кранг-Дху — красивый город, — сказала она.

— И мощная крепость, — отозвался Ланс. — Как с Эр-Трагером у вас не получится.

— Вы уверены?

— Более чем.

— Скажите на милость! Адмирал Жильон альт Рамирез тоже был уверен в береговых батареях. Да вот не сложилось…

— Если бы вы не начали бомбардировать жилые кварталы, то не принудили бы великого герцога к сдаче.

— Если вы помните, пран Ланс, перед этим наша артиллерия уничтожила все форты трагерцев, защищавшие гавань.

— Но высадить десант не рискнули. Боялись, что его просто изрубят в капусту и сбросят в море.

— А зачем рисковать жизнью своих солдат, если можно обойтись без этого?

— И убить при этом сотни мирных жителей? Женщин, стариков, детей?

— Пран Ланс, — Дар-Вилла поморщилась, — мы, кажется, это уже обсуждали. На войне, как на войне. Мы убиваем, нас убивают. Если великий герцог Трагеры не озаботился защитой своих мирных подданных, почему это должно заботить короля Ак-Орра?

— А может, стоит взглянуть с другой стороны? Убивая не солдат, а мирных подданных, легче принудить противника к капитуляции?

— Вы серьёзно верите, что жизни ремесленников, портовых рабочих и их семей волновали князя Пьюзо?

— Насколько я знаю, великий князь Пьюзо Третий альт Ортега из Дома Пурпурного Меча всегда отличался добротой и снисходительностью по отношению к подданным.

— Да что вы говорите? Имею на это счёт прямо противоположное мнение. Рассыпать медяки на площадях и быть справедливым и великодушным государем — несколько разные вещи, вы не находите?

— Я нахожу, что вряд ли мы придём к согласию в этом вопросе. Спорить с браккарцем…

— С браккаркой.

— Это ещё хуже.

— Я могла бы предугадать ваш ответ.

— Ну, что поделаешь. Такой вот я предсказуемый.

Они немного помолчали. Берег приближался. На рейде стояли десятка два пузатых корабля — явно купеческие. Флагов Ланс пока не мог разглядеть. С севера на юг, гораздо мористее, шла галера под кринтийским военным вымпелом, алым с двумя скрещенными золотыми мечами. Наконец, Дар-Вилла снова заговорила, решив, очевидно, сменить тему разговора.

— Мы потеряли слишком много времени на переход из-за встречного ветра. Нужно пополнить запас воды. Ну, и морякам размять ноги.

— Завидую, — покачал головой альт Грегор.

— Кому?

— Морякам, конечно. Не бочонкам же с водой.

— А чему там завидовать?

— Ну, знаете ли… Я люблю море и привычен к нему, но иногда хочется ощутить под ногами не зыбкую палубу, а прочную землю.

— Ах, вот вы о чём! — улыбнулась шпионка. — Так сходите, разомните ноги на суше.

— Правда? — искренне удивился менестрель. — Вы меня отпустите?

— Но вы же не в плену и не под арестом. Почему бы и нет?

— И вы не боитесь, что я сбегу?

— А вы мне дадите слово. Честное благородное слово, что не попытаетесь сбежать.

— Если бы вы знали, сколько раз я нарушал слово.

— Я знаю. Нарочно выясняла. Ни разу. И почему вы, пран Ланс, всё время стараетесь показать, что вы хуже, чем есть на самом деле?

— Не знаю. — Пожал он плечами. — Может, потому, что завидую тем, кто не стесняется пододевать кольчугу перед дуэлью?

— Ну, снова… Что ж вы взъелись так на этого мальчишку?

— А я ему должен хвалу возносить?

— Мне кажется, что замысел с кольчугой принадлежит его отцу.

— А мне-то какая разница?

— Вам-то никакой… Это правда.

— А кому есть разница?

— Браккарскому королевству, которое утратила талантливого живописца.

— По-вашему, лучше Аркайл остался бы без музыканта?

— По-моему, лучше, если бы дело решилось миром, — вздохнула браккарка. — Но, похоже, для пранов честь превыше гласа рассудка. Так вы сойдёте на берег?

— Сойду. Вам слово дворянина давать сейчас?

— А вы обещаете не сбежать?

— Ну, а куда мне деваться? Очень хочу повидать старого друга. Обещаю вам вернуться на корабль, как бы мне не препятствовали.

— А что, могут? Вы и на Кринте врагов нажили, пран Ланс?

— Хуже, верного друга. Боюсь, что, узнав о моём путешествии на Браккарские острова, он будет сильно против.

— Захочет удержать вас силой?

— Он может, — Ланс помимо воли улыбнулся. — Но он также знает, какой я упрямый.

— Полагаю, вам предстоит весёлый вечер.

— Думаю, да.

Менестрель хлопнул ладонью по релингу. Несмотря ни на что, предстоящая прогулка его очень радовала. С Кухалом Дорн-Куах он не виделся лет семь, а то и восемь. Конечно, с кринтийцем не связывала столько крепкая и давняя дружба, как в Коэлом или Регнаром, но, тем не менее, им было легко хоть за одним столом, хоть в бою против общего противника. И, коль представилась такая возможность, встретиться нужно обязательно. Пускай для этого придётся дать тысячу обещаний и все их выполнить.

[1] Левентик — положение судна относительно ветра, когда он дует практически навстречу. При этом движение судна возможно только по инерции.

[2] Браччо — мера длины в Кевинале и Трагере, 0,55 — 0,6 м. В Аркайле и Унсале назывался локтем.

Глава 2, ч. 1

«Лунный гонщик» кинул плавучий якорь на рейде Кранг-Дху. Неподалеку болтались два пузатых унсальских «купца». На таких обычно возили зерно. Тут же скакали на мелких волнах три фелуки с Айа-Багаана и одно военное судно — мельче каракки, с низкой баковой надстройкой и тремя мачтами с косыми парусами. Последнее время княгиня Зохра, опасаясь пиратов, не позволял торговцам выходить в открытое море без сопровождения вооружённых пушками кораблей. Дальше Ланс разглядел флаги Трагеры и Тер-Веризы. Много было местных, кринтийских судов — от купеческих парусников до боевых галер.

Еще больше мачт со свёрнутыми парусами торчало у причалов. Там шла погрузка и выгрузка. Кринт славился залежами соли. Такой чистой не было больше ни в одной державе. Вдобавок, месторождения разрабатывали уже триста лет, а всё ещё казалось, что рудокопы царапают поверхность огромного пирога. Так же добывали здесь каменный уголь, который плавильщики и кузнецы предпочитали древесному. Горит дольше и жар сильнее. Кроме того, им достались восточные отроги Красногорья, которое много веков кормило Тер-Веризу. Оловянный колчедан и пирит, малахит, лазурит, яшма, самоцветы — турмалины, гранаты, топазы и сапфиры. Вот с железной рудой было плохо. Потому её ввозили в достаточном количестве из Лодда и Трагеры. Но, в целом, держава не бедствовала.

Правил на Кринте Совет из глав Кланов. Пятьдесят старейшин каждые три месяца выбирали старшего — вождя вождей. Так эта должность называлась по старинной традиции. Он и брал на себя те дела, которыми в большинстве держав известного Лансу мира занимались короли, герцоги и князья. На случай войны могли избрать военного вождя или даже нескольких. А вообще, каждый кринтиец считал себя воином. Юноши старались записаться в один из отрядов, нанимавшихся на службу за морем. Во-первых, чтобы скопить денег для свадьбы, а во-вторых, чтобы заслужить уважение стариков и женщин. Были известны случаи, когда парню, не захотевшему или побоявшемуся отправиться на войну, отказывали одна невеста за другой.

А так, уроженцы полуострова ничем не отличались от жителей остальных держав. Любили музыку, песни и танцы. Не чурались хорошей пьянки, могли повздорить из-за пустяка и тут же помириться. Среди них Ланс ощущал себя как дома.

Он высадился на берег в первом же яле. С Дар-Виллой тер Неризой и шкипером Тер-Ганом. Оставшиеся на борту моряки ждали своей очереди, но вряд ли могли рассчитывать увидеть берег раньше, чем завтра наутро. Браккарцев здесь не слишком любили, поэтому шкипер и сухопутный капитан хотели для начала поговорить с капитаном порта, получить письменное разрешение для выхода в город моряков и договориться о пополнении запасов воды.

— Надеюсь на ваше благоразумие, пран Ланс. — Шпионка окинула его внимательным взглядом с ног до головы. Менестрель по случаю выхода в город потребовал вернуть его аркайлскую одежду — белую рубашку, чёрный камзол и такого же цвета шоссы, а вот сапоги оставил те, что дали ему браккарцы, они оказались на удивление мягкими и удобными. Даже лучше, чем его старые. — Очень надеюсь.

— Не переживайте так, я слово, раз данное, не нарушаю.

— Я не об этом, — покачала головой Дар-Вилла. — С вашим-то умением нарываться на неприятности… Будьте благоразумны, не задирайте никого и не давайте мне повода сожалеть, что я позволила вам навестить старого друга.

Ланс погладил рукоять абордажной сабли, висевшей у него на поясе. Кстати, за левым голенищем ощущалась приятная тяжесть ножа. Он не настаивал, баккарка сама предложила ему оружие. Сказала, что не считает правильным отпускать в город благородного прана с голыми руками. Во-первых, это просто некрасиво — без клинка ходит лишь чернь, даже мещанам в большинстве из двенадцати держав позволялось носить длинный кинжал или тесак. Во-вторых, в толпе очень легко нарваться на карманников или грабителей, а на поясе у менестреля висел кошелёк с десятком мелких серебряных монет — браккарские «крабы» ходили по всему свету, этих выходцев с островов, в отличие от людей, любили все.

— Не волнуйтесь, я буду осторожен, как вирулиец на конной распродаже, и вежлив, как лоддер, посещающий духовника. Обещаю вернуться живым. Но не обещаю, что трезвым.

— Этого я тоже боюсь. Наслышана о ваших похождениях. Особенно этой зимой в Аркайле.

— Не лезьте мне в душу, — нахмурился Ланс. — Этой зимой я пил не от великого счастья.

— Обычно, это говорят все пьянчуги, — прищурилась браккарка. — Или все мужчины, если подумать. Они всегда пьют либо от великого горя, либо от великого счастья.

Альт Грегор гордо промолчал. Не хватало ещё вступать в перепалку под насмешливыми взглядами шкипера и пятерых моряков-островитян. Спорить с женщиной о том, имеешь ты право выпить кружку доброго вина или нет… Только этого не хватало! Он же не краснодеревщик, вернувшийся домой после шумной попойки с друзьями в припортовой таверне! А Дар-Вилла не жена этого самого ремесленника!

Менестрель изящно, как только мог, поклонился. Развернулся на пятках и зашагал прочь. В голове билась одна мысль. Неужели все женщины рано или поздно начинают воспринимать мужчин, как свою собственность? Даже если ты не давал ни малейшего повода! Ну, жили в одной каюте месяц, болтали о том, о сём… Но Лан же ни разу не взглянул на браккарку, как на женщину. Хотя при других обстоятельствах…

Нет! Он тряхнул головой, заставляя себя отвлечься и глядеть по сторонам.

Кранг-Дху не изменился с той поры, когда Ланс был здесь последний раз. Высоченные стены из серого известняка — крепкого и гладкого, в отличие от того рыхлого ракушняка, из которого строили дома на юге его родного материка и на Айа-Багаане — вздымались на добрых два десятка локтей. Крепость вросла в склон горы с плоской вершиной. Два мощных бастиона прикрывали гавань справа и слева. Между зубцами выглядывали зеленоватые жерла пушек. Калибр — куда там трагерским. Эта артиллерия уж точно не даст приблизиться вражеским судам на расстояние прицельного выстрела. А даже если корабли прорвутся и высадят десант, он попадёт под перекрестный огонь у самых причалов и будет вынужден подниматься по крутому склону к воротам, которые защищал извилистый барбакан. Таран через него не протащить. Ну, по крайней мере, такой, чтобы мог разбить окованные бронзой ворота. Со стороны суши Кранг-Дху тоже имел укрепления, умело вписанные зодчими в неровности гористой местности — двойное кольцо стен, кое-где подтёсанные до неприступной крутизны скалы, трое ворот и три подъёмных моста, подходы к которым отлично простреливались.

На Кринте имелись ещё несколько портов, но из-за прибрежных скал и постоянного сильного прибоя там могли причаливать по большей части рыбацкие лодки. Ну, кроме них, пожалуй, айа-багаанские фелуки. Кранг-Дху был морскими воротами державы. Прямо от него шла широкая дорога на Кранал, а по ней одна за другой тянулись гружёные подводы. Как в одну, так и в другую сторону. Очень часто маршировали отряды наёмников, готовых продать свою боевую выучку и отвагу любому заказчику. Лишь бы хватило звонкой монеты.

Менестрель шакал вверх по дороге от причалов. Её вырубили прямо в скале зигзагами, на первый взгляд бессмысленными, но при ближайшем рассмотрении совершенно необходимыми. Без них подъём был бы слишком крутым и его не осилили бы тянущие тяжёлые телеги быки, а люди на спине много груза не перетаскают. Хотя семенящие длинной вереницей рыбаки, сгибаясь под тяжестью заплечных корзин, сплетенных из красноватой лозы, словно пытались опровергнуть это утверждение.

Солнце приближалось к зениту, знаменуя полдень, и местные жители, закончив выбирать поставленные с вечера сети и перемёты, возвращались с добычей. Пятнистые каменные окуни и головастые бычки, полосатая ставрида и скособоченная камбала, размером с хорошую сковородку. На Кринте испокон веков не хватало пахотной земли и выпасов, поэтому рыбный промысел давал возможность не умереть с голода большей части населения. А вот зерно здесь стоило очень дорого, говядина и свинина считались пищей знати и воинов. Зато козий сыр ценился по всему миру.

Скучавшие на воротах стражники (почему в любой державе охрана города считается нудным и неблагородным занятием?) окинули Ланса цепкими взглядами из-под полуопущенных век. Наверняка они не обошли вниманием приход браккарского корабля, но благородный пран с северного материка подозрений не вызвал. Последний раз, когда менестрель посещал Кринт, его сопровождали Бато и Бето, братья-близнецы, тащившие короба с музыкальными инструментами, а сам он выглядел важным, словно великий герцог, путешествующий инкогнито. Сейчас же мимо стражников в кожаных нагрудниках с бронзовыми бляхами и зелёных юбках до колена прошагал почти бродяга. Нет, благородное происхождение, конечно, не спрячешь, но высокие браккарские сапоги и тесак на поясе не вязались с русыми аркайлскими волосами, да и чёрный камзол после приключения в карете пришлось кое-где зашить — спасибо юнге. Скорее всего, кринтийцы решили, что видят разорившегося дворянина, скитающегося по миру в поисках удачи. Иной раз находились отчаянные головы, которые являлись на полуостров и изъявляли желание вступить в один из отрядов. Большинство из них отсеивались после первого же испытания. Остальные не выдерживали железной дисциплины и покидали наёмников чуть позже.

За воротами город шумел и бурлил, ничем не отличаясь от большинства виденных Лансом портов. Те же узкие извилистые улочки кварталов, населённых беднотой, приземистые склады, визгливые крики разносчиков воды, пирожков, орешков, к которым на Кринте добавлялись продавцы резанных в длинную, тонкую «соломку», сильно засоленных кальмаров и осьминогов. Звон молотков, скрип рубанков, хрипы пил в ремесленных кварталах. Колокольный звон над высокими островерхими храмами — несмотря на заверения многих путешественников, религия здесь ничем не отличалась от исповедуемой на северном материке. Кринтийцы так же ставили свечи Вседержителю и святым. Но молитвы читали на старокринтийском и монахи немного по-другому пробривали тонзуры. Так же неторопливо, как в любом другом городе прохаживались дворяне, толпу рассекали воины, здесь их называли «тренами». Ланс вообще не видел особой разницы — что пран, что трен, как ни скажи, а смысл один. Только пранами рождались, а треном мог стать любой простолюдин, показавший воинское мастерство, отвагу и верность предводителям. Мелькали уличные музыканты и жонглёры, священники и шлюхи. Всё как в любом другом городе. Единственное, к чему альт Грегор привыкал долго, так это к мужчинам в юбках.

Он уверенно прошагал по главной улице, название которой успел позабыть. И распахнул двери харчевни «Секира святого Эодха». Каждый раз, заходя сюда, менестрель не уставал удивляться — в древности пастыри на Кринте были такими же воинственными, как и их паства. Несмотря на раннее время, зал не пустовал. Нельзя сказать, что битком набитый, но больше половины мест за длинными столами занято. Ланс запоздало подумал, что Кухал может быть где-то на выезде вместе со своим отрядом. Мало ли где понадобились его клинки? Кринтийцы собирались в большие отряды лишь в том случае, если их приглашали повоевать в серьёзной войне — между державами или внутри какой-нибудь из земель за престол. Но команда от полусотни до сотни клинков могла понадобиться в любое время. Например, защитить купеческий караван в Тер-Веризе, наказать обнаглевших кочевников, разграбивших факторию где-нибудь на восточном побережье Райхема, усмирить крестьянский бунт или поставить на место зарвавшегося прана, ершившего оттяпать кусок жирной землицы у соседа. Иногда они сопровождали суда с богатым товаром и даже самые отчаянные браккарские пираты опасались нападать на таких купцов, если не были уверены в численном превосходстве хотя бы три к одному.

В зале царили галдёж и кутерьма. Коптили потолок светильники из ворвани, но благодаря открытым ставням вонь почти не ощущалась. Зато приятно пахло жареным мясом — не иначе на вертел насадили барана, а то и двух. К запаху жаркого добавлялся аромат свежевыпеченного хлеба и незнакомых Лансу специй. А может, и знакомых, но только позабытых. На невысоком дощатом помосте сидели два скрипача и волынщик. Лилась обычная для Кринта мелодия — весёлая, ритмичная, изобилующая ускорениями и повторами.

Двух молодых парней, управлявших при помощи магии с примой и секундой менестрель не знал. Скорее всего, в его прошлый приезд они были ещё мальчишками, которым позволялось только натирать воском инструменты. А вот краснолицего волынщика, вспотевшего так, будто он не мех раздувал и полудюжиной дудок управлял, а ворочал мешки с мукой по десять стоунов[1] каждый, он узнал. Известный на весь Кранг-Дху… Да и на весь Кринт, пожалуй, тоже, музыкант Диглан Дорн-Дав. Виртуоз, несмотря на то, что ни в каких академиях никогда не обучался. Большую часть дня Диглан ходил наполовину пьяным. Впрочем, не только ходил, но и ел, пил, поддерживал беседы, играл, придумывал собственные мелодии — такого понятия, как менестрель на Кринте не знали, но людей, сочиняющих музыку, весьма уважали. Оставшееся время он бывал очень, можно сказать, мертвецки пьян. Друзья и поклонники определяли степень его опьянения по очень простой примете — напившись вдрызг, он не мог ни разговаривать, ни играть. Но человек хороший и музыкант отличный. Маг не слишком сильный, оттачивавший мастерство годами.

Скрипачи трудились, закрыв глаза. Очень старались угодить мастеру, который вёл главную партию. Диглан тоже самозабвенно отдался течению музыки. На его лбу выступили бисеринки пота. Седые бакенбарды топорщились в такт причудливой мелодии.

Увидев Ланса, волынщик сделал круглые глаза. Узнал.

Альт Грегор с улыбкой поклонился.

Диглан скосил глаза влево. Слегка кивнул. Менестрель повернулся в указанном направлении и увидел Кухала Дорн-Куах, выбирающегося из-за стола.

Говорят, в горах Карроса водятся огромные мохнатые чёрные медведи. Они почти в полтора раза больше и вдвое тяжелее обычных бурых, убивают ударом лапы зубра… Хотя где им встретить зубра? Разве что в предгорьях. Вот и приходится им довольствоваться муфлонами и горными козлами. Именно поэтому чёрные медведи кроме ужасной силищи обладают ещё ловкостью, быстротой и недюжинным умом. Местные жители на них не охотятся — это приравнивается к самоубийству. Если ты встретил в горах чёрного медведя, спасения нет. От него не убежать, не скрыться на скале, его длинные лапы выколупывают добычу из самых узких и глубоких расселин. Лишь изредка горцы находят мёртвых медведей. Звери попадают под лавину или обвал, порой дерутся между собой не на жизнь, а на смерть. Тогда они с великим благоговением вырезают когти и клыки, используя их как амулеты, притягивающие удачу. Только самые сильные и уважаемые вожди могут позволить себе вырезать кусок шкуры, но размером не больше, чем пядь на пядь. Существует поверье, что если взять больше, братья погибшего медведя могут посчитать тебя убийцей своего родича и придут отомстить. Этот лоскут горцы носят поверх одежды, которую надевают по самым торжественным случаям, и хранят в особом месте, отдельно от остальной пушнины.

Вот Кухал Дорн-Куах как раз напоминал такого медведя.

Огромного роста, выше Ланса больше, чем на голову. Широкоплечий. Руки толщиной в ногу менестреля. Предплечья кринтийца, выглядывавшие из коротковатых рукавов чёрной туники, поросли густыми волосами. Впрочем, как и кулаки, и даже пальцы. Буйную гриву волос цвета воронова крыла без единого седого волоска слегка придерживал плетёный ремешок. На щеке синела татуировка — кукушка. Ведь слово «куах» именно так и переводилось со старокринтийского. В отличие от большинства соплеменников Кухал уродился черноглазым. Так его и звали за спиной, иначе можно было и по лбу огромным кулаком получить. Сталь Дорн-Куах обнажал редко, и только тогда, когда намеревался убивать.

Всякий раз, когда кринтиец обнимал его, альт Грегор внутренне напрягался. А ну как прижмёт чуть-чуть сильнее чем следует? Сломанные рёбра будут самой малой малостью, которой можно отделаться в том случае.

— Ланс! — взревел Кухал, обхватывая менестреля и приподнимая его. — Какими судьбами? Благословен будет сегодняшний день! Теперь ежегодно я буду праздновать его и внукам заповедаю!

— Ты успел детьми обзавестись, раз о внуках заговорил? — Мягко, но настойчиво высвободился Ланс.

— Ещё чего! Не нашлось ещё той красотки, чтобы могла надеть на меня узду! А ничего! Старым стану, введу в род парочку бастардов из тех, кто покажет себя посмышлённее и позадиристей.

— А разве это сочетается? — удивился менестрель, увлекаемый другом к столу, словно утлая рыбацкая лодчонка необоримым пассатом над ширью южного моря.

— Вот потому до сих пор никого и не выбрал. Постой! А где твоя шпага? — Кринтиец прищурился. Хмель от двух-трёх кружек вина, опрокинутых ми с утра пораньше, выветрился мгновенно. Взгляд стал цепким и внимательным, как во время сражения. — Где перстень? Что это за дурацкая браккарская игрушка у тебя на боку? И вообще, Ланс! Ты какой-то не такой. Как будто юбка, крашенная черникой, после десятой стирки. Не узнаю тебя.

— Я сам себя не узнаю, Кухал, — вздохнул альт Грегор. — Боюсь, нам есть о чём поговорить. Только не знаю, выдержишь ли ты мою исповедь?

Могучий кринтиец покосился на сотрапезников и полдюжины суровых воинов выбрались из-за стола не проронив ни звука. Ланс и Кухал остались одни. Дорн-Куах подвинул к менестрелю глубокую миску с бараньими рёбрышками, обжаренными до хрустящей корочки. Плошку с кислым соусом, плошку с горьким соусом, плошку со сладким ягодным соусом. Всё так же молча налил две глиняных кружки.

— За тебя!

— За тебя!

Они выпили. Зажевали крепкое вино, макая рёбрышки в соус.

— Ну, что там у тебя? — спросил кринтиец негромко.

Волынка и скрипки громко вели весёлую плясовую мелодию. Можно было разговаривать, не опасаясь, что кто-то тебя подслушает. И Ланс начал исповедь. От самого начала. Рассказал об осеннем балу у герцога Лазаля и зелёных глазах Реналлы. О дуэли и бегстве, о душевных муках, которые он претерпел в Кевинале. О возвращении, о тюрьме и обвинении в убийстве Гворра, о казни и чудесном спасении, о нападении загадочных убийц и побеге. О путешествии на браккарском корабле и недомогании, впившемся корявыми пальцами в сердце менестреля. С Кухалом он мог себе позволить быть предельно откровенным. Несмотря на полную противоположность в большинстве пристрастий — они любили разную кухню, разную выпивку, им нравились разные типы женщин, не говоря уже об отношении к религии, оружию, родной державе — Ланс и Кухал понимали друг друга с полуслова. Иной раз альт Грегору казалось, что кринтиец улавливает его терзания и сомнения, осознаёт их и находит выход раньше, чем он сам. В музыке есть такое понятие — звучать в унисон. Так вот их души звучали в унисон. Раньше Лансу казалось, что он может то же самое сказать об их дружбе с Коэлом и Регнаром, но время показало, что он ошибался. Попытки им манипулировать, пусть и во благо, менестрель не прощал. Сам готов был сражаться и умереть за идеалы друга, даже не разделяя этих идеалов. В Кухале он ощущал тот же посыл.

— И вот я попал на Кринт…

— Не на Кринт, а в Кринт, — привычно поправил Дорн-Куах. Вялотекущие споры об употребелнии «на» или «в» продолжались между ними уже много лет. — Что дальше думаешь делать?

— А что делать? Поплыву на Браккару. Или «в Браккару»?

— Браккара — острова, значит, «на». А Кринт государство.

— Как скажешь.

— Что ты забыл на Браккаре? Соскучился по садку с миногами?

— Спаси и сохрани Вседержитель! Но я дал слово, что вернусь на корабль.

— Понимаю. А если я тебя свяжу? Посидишь у меня в доме, пока браккарцы не уплывут. Кто тебя обвинит?

— Да все! Через месяц все двенадцать держав будут бурлить историями о том, как Ланс альт Грегор нарушил слово. Ты думаешь, после этого кто-то будет считать меня человеком чести?

— Довод весомый, — хмыкнул Кухал. — Я не могу тебя заставлять. Особенно в таких щепетильных вопросах, как вопросы чести. Каждый выбирает для себя.

— Только не говори, что ты на моём месте поступил бы по-другому.

— Не буду. Признаюсь честно, я поступил точно так же. Но клянусь дедовским клинком, ты, будучи на моём месте, тоже попытался бы вмешаться.

— Попытался бы, — вздохнул альт Грегор.

— Ну, значит, так тому и быть. Выпьем?

— Выпьем.

Они подняли кружки.

— Насколько я тебя понял, — проговорил Кухал, обгладывая баранье рёбрышко, — ты никак не можешь забыть эту девочку?

— Не могу. Но я стараюсь. Честно! Правда, ничего не выходит. Может, прошло ещё слишком мало времени? Время лечит…

— А надо? Любовь, она окрыляет. Ты музыку сочинять продолжаешь?

— Было немного. Только мало совсем. В Кевинале скрывался… А в Аркайле в тюрьму угодил. Окарина — не тот инструмент, на котором музыку альт Грегора исполнять можно.

— Ну, так попробуй сейчас.

— Не хочу. Пусть Диглан людей развлекает. Я тут чужой…

— В «Секире святого Эодха» Ланс альт Грегор всегда свой! — Кухал несильно пристукнул кулаком по столу. — Но если не хочешь, значит, не надо. Музыка насилия не терпит. Слушай, Ланс! А хочешь, мы для тебя эту девочку украдём?

— Ты с ума сошёл?

— Да ничуть! Я пока без дела маюсь. Соберу команду — человек десять. До Аркайла чуть меньше месяца на корабле. Обратно — чуть больше. А ты пока разбирайся с миногами и добро пожаловать в Кринт.

— Заманчиво, — усмехнулся Ланс. — Возвращаюсь я на Кринт…

— В Кринт.

— Ну, хорошо, в Кринт. Возвращаюсь я в Кринт, а меня ждёт Реналла. Остаётся выяснить, а нужен ли я ей? Старый, больной, без гроша в кармане. Тогда как дома у неё молодой муж, гвардеец, не из бедного Дома.

— Ты же лучший менестрель во всех двенадцати державах.

— От этого монет у меня не прибавляется. Я же не создаю музыку ради денег.

— Все продают свой талант за деньги. Хотя нам приятнее думать, что мы работаем из любви к искусству. — Кухал похлопал по рукоятке меча, прислонённого к столу. — Ты меня удивляешь, Ланс. С каких пор ты стал так пренебрежительно к себе относиться.

— Может быть, с тех самых пор, когда увидел рядом с собой это юное и прекрасное создание и осознал всю бездну своей ничтожности?

— Нет такого юного и прекрасного создания, которое не захотело бы погреться в лучах славы великого менестреля.

— А это способно принести ей счастье?

— Почему бы и нет? На какое-то время точно, я думаю.

— А потом?

— Ланс! — Теперь кринтиец стукнул кулаком гораздо сильнее. — Прекращай! Я не могу тебя видеть таким! Ты стал похож на монаха-отшельника с Голлоана! Где прежний Ланс? Где задира и ухажёр? Где весельчак и гуляка?

— Разве я был таким? — Альт Грегор понимал, что выглядит по-дурацки, ведь некогда он, в самом деле, был именно таким, как сказал Кухал, жил беззаботно и не задумываясь о завтрашнем дне, творил до изнеможения, отдыхал потом до бесчувствия, ввязывался в драки и влюблялся в первую попавшуюся на глаза красотку. Что же с ним сталось?

— Нет, это невозможно! Ты пробовал на войну уходить?

— Нет сейчас войн поблизости от меня. Но к Жерону альт Деррену я записался. До сих пор у него числюсь.

— В Стальных Котах?

— Ну, да.

— Ничего так рота. Как для северян, драться умеют.

— Это кевинальцы-то северяне?

— Для нас и Лодд на севере.

— Согласен. У Деррена я чуть не спился от тоски.

— Нашёл чем меня обрадовать. За другими женщинами пробовал ухаживать?

— Кухал, я вообще-то месяц как женат.

— И что с того? Кого это может остановить?

— Меня. Напомню, моя нынешняя венчанная жена спасла мне жизнь.

— Ну, отблагодари её, когда разбогатеешь. И вообще, я не понял, ты кому хранишь верность, как монашка Вседержителю, Реналле или нынешней жене?

— Не знаю… Возможно, обеим. С одной меня венчали в церкви, а другую я люблю.

Дорн-Куах развёл руками.

— Ну, что с тобой делать?!

— Может, принимать таким, какой я есть?

— А я что делаю?

— Потому-то я и ценю твою дружбу.

— Значит, девочку воровать не будем?

— О, стигматы святого Трентильяна! Не будем! Я не буду ломать ей жизнь!

— Будешь ломать свою?

— Кухал! Моя жизнь — это моя жизнь.

— Ты мой друг. Я не могу глядеть, как тоска точит тебя, будто ржа добрый клинок.

— Значит, ржавый друг тебе не подходит?

— Обидеть хочешь, пран Ланс альт Грегор, великий менестрель?

— Ничуть. Пытаюсь сохранить за собой право жить и умереть так, как я хочу.

Кринтиец покачал головой, потёр татуировку на щеке.

— Ты всегда был упрямым. Но ты же не будешь препятствовать моим попыткам тебя развлечь?

— Не буду! — Улыбнулся Ланс, но Кухал выглядел хитрым, будто кот, сожравший хозяйскую сметану, и поэтому менестрель решил в этот вечер держать ухо востро. Ну, по крайней мере, постараться не напиться.

— Значит, я угощаю!

[1] Стоун — мера веса, приблизительно 4,8 кг.

Глава 2, ч. 2

Повинуясь взмаху руки Кухала, к столу побежали служанки, кряхтя под тяжестью подносов с едой. Вскоре перед друзьями красовалась целая гора покрытых коричневатой корочкой земляных яблок, запечённых на противне с ломтиками сала, зеленью и несколькими пригоршнями остро пахнущих специй. Рядом появились миски с местной кашей, жёлтой от шафрана и с кусочками курятины, с обжаренными на оливковом масле улитками, тушёными трепангами с красным сладким перцем, сельдью пряного посола, кальмарами и рыбой в кляре, мягким и солоноватым козьим сыром. Сюда же добавились плоские и круглые хлебы, посыпанные кунжутом и рубленным укропом. И многое, многое другое, не говоря уже об оплетенных лозой кувшинах, где, как догадывался Ланс, плескалась отнюдь не ключевая вода.

В завершение, Кухал почти извиняющимся тоном проговорил, указывая на вяленную козью ногу на деревянной подставке:

— Понимаю, что это для простолюдинов, но, понимаешь, у нас без этого ни одна пьянка не обходится.

— Да ладно, оставь, — махнул рукой менестрель. — Пусть постоит для красоты.

Некоторое время он рассматривал изобилие, от которого совершенно отвык в тюрьме и на браккарском корабле, а потом нерешительно произнёс:

— Мы что, вдвоём это всё съедим?

— Нет, конечно! — Рассмеялся кринтиец. — Я ждал твоего вопроса! — Он обернулся к помосту. — Эй, Диглан, кончай дудеть! Кашур без дела пропадает!

Кашуром на Кринте именовали именно то вино из перебродивших плодов и ягод, о которых Ланс недавно вспоминал. На старокринтийском «кашур» означало «молот». И оно, взаправду, валило с ног не хуже удара кувалдой по голове.

Маг-волынщик оборвал мелодию на половине такта. Вскочил, насторожившись, как охотничий пёс, почуявший добычу. Махнул рукой скрипачам, чтобы замолчали.

— Их тоже бери! — продолжал воин. — И все, кто меня знает, идите за мой стол! Кухал Дорн-Куах угощает! Сегодня он встретил давнишнего друга!

Менестрель и опомниться не успел, как за их столом стало полным полно людей — не протолкаться. Мужчины и женщины. Бедные и богатые, если судить по одежде и украшениям. Привычные к оружию и избравшие мирный труд. Среди них попадались не только кринтийские чёрные волосы и глаза, но и рыжие, бледнокожие тер-веризцы, пара смуглых носатых купцов, подозрительно напоминавших трагерцев или кевинальцев. В мгновение ока наполнились кружки. Кухал поднялся и провозгласил здравицу Лансу, не называя, впрочем его имени и Дома. Просто сказал — за моего старинного друга из далёкого холодного Аркайла.

Лансу стало смешно. Уж он никогда не считал Аркайл холодным, а вот для здешнего народа они — северяне. Что же тогда говорить о браккарцах? Для них, очевидно, все народы, населяющие чужие острова и оба материка — изнеженные южане. Не в этом ли кроется причина их презрения ко всем и к каждому, постоянные войны, попытки награбить как можно больше добра у других людей?

Но развить эту мысль альт Грегору не удалось. Пришлось пить, потом снова подставлять кружку, слушать новый тост, который провозгласил седой, покрытый шрамами кринтиец с оскалившимся тигром, вытатуированным на щеке. Третий тост, как и обычно, во всех двенадцати державах подняли за присутствующих здесь женщин.

Помимо воли Ланс припомнил Иту, с которой судьба свела его пять лет назад, в Кевинале.

Тот год вообще был бурным. Весной он гостил на Айа-Багаане, закрутив увлекательнейший роман с тамошней княгиней Зохрой. Три месяца, проведённые во дворце можно было с уверенностью приравнять к пребыванию в Горних Садах, с той лишь разницей, что праведником, достойным такого посмертия менестрель себя никогда не считал.

Он катался, как сыр в масле, если использовать поговорки черни. Но, видимо, долгая беззаботная жизнь на одном месте сыграла злую шутку и Ланс решил слегка отвлечься от любви Зохры, а может, просто сравнить её объятия с чьими-то ещё. Красотка, ежевечерне исполнявшая под его музыку «танец живота» пред айа-багаанскими дворцовыми прилипалами и самой княгиней, тоже была не против ухаживаний великого менестреля. Против была только княгиня. Вот с тех пор путь на южные острова был ему заказан. Зохра пообещала украсить головой альт Грегора самую высокую башню белостенного и златокупольного дворца. Чудом спасшись, он нашёл утешение в вине в компании собутыльников из Роты Стальных Котов — лейтенантов Пьетро альт Макоса, Марцеля альт Родера и Сергио альт Табаска. Недели две залечивал душевные раны, «про себя» поминая с каждым кубком тот полновесный мешочек золотых монет, который оставил, удирая в одних шоссах.

Ланс грустил, пока не встретил Иту, танцовщицу из Кранала. И снова танцовщицу! Может, то был год танцовщиц для него?

Несмотря на то, что она выступала в Кранале и прославляла своим искусством столицу Кринта, Ита была наполовину тер-веризкой. Как и наёмный убийца Коло, с которым Ланс сдружился в застенках герцогского замка. Но, если друг по темнице унаследовал мало черт от матери, то танцовщица поражала зрителей гривой огненно-рыжих волос и сапфирно-синими глазами. Когда она поднималась на помост, сбитый из крепких досок, в своих туфельках, подбитых двумя плашками прочного дерева, и начинала танец, все присутствующие мужчины задерживали дыхание, чтобы не пропустить ни единого движения. Любимый кринтийцами танец буэльринк очень скоро завоевал признание в Кевинале. А прихотливая его мелодия прочно завладела сердцем менестреля, что однажды он решительно потребовал допустить его к скрипкам и флейте. Его новая музыка на шесть восьмых изобиловала триолями и прочими украшениями, взвиваясь до головокружительных высот. Ита танцевала буэльринк и совместное их выступление навсегда врезалось в память кевинальцам, как «Огненное чудо».

А после…

Да, на месте альт Грегора мечтал оказаться каждый мужчина Кевинала. Ита волновала их всех. Волновала и самого менестреля. Тонкая, сильная и гибкая, она казалась стальной шпагой, а его недавние айа-багаанские любовницы выглядели по сравнению с ней диванными подушками…

— Эй, Ланс! Ты что, заснул? — толкнул его в бок Диглан.

Волынщик раскраснелся сильнее, теперь его лоб и высокие залысины усеивали не бисеринки пота, а целые бусины.

— Нет, задумался, — улыбнулся менестрель.

— Ты гляди, задумчивый какой! Пить надо, а думать будем потом!

«Когда-то и я так рассуждал», — мысленно ответил альт Грегор, но пригубил крепкое вино. Он твёрдо помнил о своём решении — постараться не опьянеть.

— Твои помощники отчаянно фальшивят, Диглан! Где ты таких нашёл?

— На безрыбье и трепанг — рыба! — Отмахнулся Дорн-Дав. — Молодые ещё. Выучатся.

— Ну, дело твоё. А я бы их погонял.

— Понимаешь, Ланс… — Волынщик налил ему, а потом себе. После первых трёх здравиц кринтийцы обычно пили каждый с кем хотел. Очень хороший обычай на взгляд Ланса, который считал, что, если за столом собирается больше пяти человек, то через некоторое время компания дробится на мелкие кучки, внутри которых и ведутся разговоры. — Для этой харчевни они даже слишком хороши, на мой взгляд. Ну, погляди вокруг! Ты видишь здесь истинных ценителей музыки?

— Откуда мне знать? Люди как люди. С чего ты взял, что они ничего не смыслят в музыке?

— Ланс! — Дорн-Дав опрокинул полную кружку и снова налил себе и менестрелю. — Я играю здесь каждый день. В Кранал мне надолго путь заказан…

— Опять длинный язык?

— Ага! А ещё быстрый кулак. Теперь меня обещают изрубить как того кальмара. Ничего, пересижу в Кранг-Дху, а там, может, отправлюсь путешествовать. Просто у этого козла душного слишком много родичей, иначе Диглан Дорн-Дав не сбежал бы!

— Я тебе верю! Ты — отважный воин. — Этими словами альт Грегор ничуть не погрешил против истины. Когда волынщик был помоложе, он слыл отчаянным рубакой. — Но нет никакой славы в том, чтобы сражаться в одиночку против толпы.

— Слава есть. Смысла нет, — подмигнул кринтиец.

— Именно это я и хотел сказать.

— Ты что, напился?

— Я? Нет! — Покачал головой Ланс и нарочно расплескал вино на стол. — Налей ещё.

— Охотно! Пить надо так, чтобы ты утром жалел, что вчера не умер!

— Ты что-то говорил о ценителях музыки в Кранг-Дху.

— Говорил. Для большинства из них, — Диглан величественным жестом обвёл зал «Секиры святого Эодха», — нет никакой разницы, кто будет для них играть — ты или самый неумелый подмастерье!

— Не может быть!

— Может. Главное, чтобы было громко. Хочешь проверить? Выйди и сыграй что-нибудь. Моя волынка и скрипки этих оболтусов к твоим услугам. Готов?

— Я давно не играл… — Засомневался Ланс. — Чтобы сочинить мелодию, мне нужен толчок, особое состояние духа, понимаешь?

— Сыграй старую.

— Ты что, забыл? Я не играю дважды одну и ту же мелодию.

— Тогда я сейчас, — Диглан отхлебнул из кружки, вытер губы рукавом, — прикажу им сыграть «Огненное чудо».

— Без флейты?

— Да запросто! И никто не заметит разницы.

Альт Грегор задумался. Он всегда спокойно относился к тому, что его музыку играют все кому не лень. Но обычно в его присутствии все музыканты старались изо всех сил. Конечно, ни у кого так не получалось, как у великого менестреля. Наверное, просто потому, что не родился ещё человек со столь совершенной памятью, помноженной на музыкальный слух, чтобы запомнить его мелодии. Ведь Ланс альт Грегор никогда не записывал её. Терпеть не мог нотные станы и всякие прочие закорючки. Отбили охоту учителя ещё в Трагерской музыкальной академии. Иной раз ему удавалось услышать обрывки своих сочинений на улицах, в исполнении бродячих музыкантов, чьей магии едва-едва хватало на управление окариной или кривым рожком. Но на них, право слово, не стоило обращать внимание. Другое дело — маги, играющие для людей и берущие за это плату. Они-то должны отрабатывать падающие к ним в миски или шляпы монеты?

— Охотно бы заключил с тобой пари, но я на мели, — задумчиво произнёс менестрель.

— Я не ради пари. Я ради истины.

— Тогда скажи им, пусть сыграют.

— Нуад! Ойсин! — Парни, наворачивавшие за обе щёки трепангов, вскочили. — «Огненное чудо» помните? — Один кивнул довольно уверенно, второй, скорее, повторил движение следом за товарищем. — Тогда играйте!

Музыканты неохотно, дожёвывая на ходу, поднялись на помост. Сели напротив скрипок, установленных на подставки. Заиграли. Первые несколько тактов Ланс пытался сообразить — что же он слышит? Вроде бы, что-то знакомое, но что именно? Потом понял. «Огненное чудо». Но разве это — «Огненное чудо»? Когда Ланс играл эту мелодию в Кевинале, звуки рвались к небу, словно необъезженные кони, разлетались, будто вспугнутый косяк диких гусей, скакали, как сотня сорок, обсевших ветви старинного дуба. А сейчас плелись, как старый одр, кружили вразнобой, будто отара, потерявшая вожака, порхали вразнобой, словно напуганные пичуги из перестоявшей пшеницы. И кто бы узнал в этом нестройном пиликаньи неудержимое и стремительное «Огненное чудо»?

Но кринтийцы, собравшиеся в «Секире святого Эодха», похоже, не собирались задаваться вопросами о тонкостях исполнения и соответствии мелодии оригинальной. Главное, что она была танцевальной! Буэльринк жил в сердце каждого здешнего обитателя. Все кринтийцы, как угощавшиеся за столом Кухала, так и веселившиеся в других уголках обширного зала, мужчины и женщины, возрастом от пятнадцати до сорока лет вскочили и побежали на пустовавший как раз для такого случая середину. Сидеть остались Ланс, Кухал, Диглан и несколько посетителей — иноземцев, если судить по одежде и внешности.

Под звуки жалкой пародии на «Огненное чудо» танцоры построились друг напротив друга — мужчины справа, женщины слева. Несколько мгновений медлили, подстраиваясь под музыку, а потом одновременно подпрыгнули и заплясали.

Взмах правой ногой, подскок на левой! Носок ударяет по дощатому полу.

Прыжок! Удар пяткой!

Взмах левой ногой!

Трепетали, подбрасываемые коленями юбки. У мужчин — длиной до колена — чёрные, тёмно-зелёные и синие. У женщин — на две ладони ниже колена — бордовые, охряные и светло-зелёные. Мелькали полосатые гетры, чередование цветов которых могло много рассказать знающему человеку не только о принадлежности к тому или иному Клану, но и семейном положении, достатке и прочих житейских мелочах.

Танцоры держали руки прижатыми к бокам. Подбородки вверх, головы гордо подняты.

Двигались только ноги.

Одновременные удары подошвами об пол создавали неповторимый аккомпанемент. Ланса всегда завораживала эта музыка кринтийского танца — единственная музыка в мире, создаваемая без помощи магии.

Пятка, носок! Пятка, носок!

Никто не жалел сил, не пытался увильнуть от работы, хотя на такой мог двигаться скорости далеко не каждый. Лица многих из танцующих уже блестели от пота.

Раз, два, три! Раз, два, три!

Диглан ткнул менестреля в бок локтем. Победоносно подмигнул. Ну, что, дескать, выкусил?

Но альт Грегор, не обратил на него внимания, весь обратившись в слух. Не, это решительно невозможно терпеть! Музыканты уже не только фальшивили, но и нарушали ритм, выбиваясь из плясового буэльринка. Неужели люди, собравшиеся в зале, способны это терпеть? Самому Лансу каждая ошибка скрипачей казалась раскалённым гвоздём, вонзающимся ему под основание черепа.

— Три тысячи болотных демонов! — прошипел он сквозь зубы, упираясь локтями в стол и сжимая виски пальцами.

Из двух рядов, скачущих друг напротив друга, на середину зала вышли двое. Вернее, не вышли, а выпрыгнули, как камышовые коты, охотящиеся на уток. А если сказать ещё точнее, то как кот и кошка.

Высокий юноша, в чёрной юбке и зелёной тунике. Его щёку украшал олень, склонивший голову, увенчанную тяжёлыми рогами. Клан Дорн-Филху.

И девушка. Тоже высокая. По меркам Аркайла так излишне высокая. Ланс хорошо помнил, как называл Жермину, жену Коэла, тощей жердью, а черноволосая синеглазая девица, похоже, превосходила ростом прану альт Террил на пару пальцев. Женщины Кринта не наносили на щёки татуировки до замужества, поэтому менестрель не мог определить, к какому Клану она принадлежит. Ну, если бы он когда-то задался целью выучить сочетания цветов на гетрах и вдобавок успевал их разглядеть на стройных икрах, мелькающих из-под тёмно-красной юбки. Красавицей танцовщицу назвать было трудно — слишком тяжелый подбородок и длинноватый нос, в этом зале, пожалуй, никто не двигался так грациозно и легко, как она.

Юноша и девушка недолго постояли лицом к лицу, просто приподнимаясь на носки в такт музыке, а потом принялись танцевать. Да как танцевать! Ланс помнил, что когда-то мысленно сравнил фехтование и музыку — импровизация, отточенность движений и мастерство, взлелеянное многолетними упражнениями. Теперь он понял, что танец так же можно уподобить схватке или, если угодно, выступлению умелого менестреля. Точность, стремительность, напор.

Нет, это вам не томный и церемонный танец на балу в Аркайле или Трагере, не разухабистый хоровод в унсальской деревушке, не чувственные изгибы и колыхания всего тела у танцовщиц с Айа-Багаана. Это был поединок. Скорость против скорости, ловкость против ловкости, мастерство против мастерства.

Остальные кринтийцы, не замедляя собственных прыжков, образовали разомкнутый круг начали подбадривать «дуэлянтов» хлопками в ладоши. Ритм постепенно нарастал.

В чём смысл этого состязания? Альт Грегор не знал. Да, собственно, люди совершают множество поступков, не задумываясь об их смысле. Достаточно, что им при этом весело, грустно или просто интересно. Не такую ли жизнь, лишённую важного содержания, но зато наполненную сверх меры всяческими развлечениями и прихотями, проживает и он? Что может наполнить его жизнь смыслом? Ещё два года назад казалось, что это — музыка. Полгода назад всё затмевала любовь к Реналле из Дома Жёлтой Розы. А сейчас? Не может ведь ожидание плахи или садка с миногами стать смыслом жизни?

Скорость танца увеличилась. Музыканты уже откровенно не справлялись. Такого ритма не выдержал бы ни волынщик Диглан, ни придворный маг-музыкант Регнар, ни Леолло альт Артан, наставлявший в своё врем отрока из Дома Багряной Розы и до сих пор в мыслях Ланса оставшийся образцом для подражания, несмотря на целый океан крови, который они друг другу испортили. Но танцоры не собирались останавливаться. Их спор, по всей видимости, ещё не разрешился.

И настал тот миг, когда скрипачи Нуад и Ойсин уже не помогали, а мешали танцорам.

Им бы остановиться, и пусть дальнейший спор происходит лишь при поддержке хлопков… Но парни никак не решались без команды Диглана, а тот задумчиво изучал содержимое кружки, погрузившись в свои мысли

Спасти дело мог лишь музыкант, столь прославленный, что его имя могли знать и повторять в каждом дворце и в каждой хижине от Тер-Веризы до Айа-Багаана. Ну, кто ещё, как не великий менестрель Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы?

Он потянулся магией, и перехватил управление инструментом — сперва у опешившего Ойсина, а после и у выпучившего глаза от неожиданности Нуада.

Смычки прижались к струнам и забегали туда-сюда, стремительно наращивая темп. То, что казалось непосильной задачей для музыкантов-самоучек, знаменитый менестрель сделал играючи. Догнал и перегнал дробный перестук и хлопки, повёл их за собой в неудержимом буэльринке.

Если кто-то из танцующих и заметил подмену музыканта, то не подал виду.

Только тень улыбки скользнула по губам черноволосой девушки.

А менестрель уже полностью отдался во власть мелодии. Такое с ним случалось каждый раз. Ошибочно было думать, что он управлял магией музыки. Однажды начав играть, он сам попадал ей в плен и следовал далее прихотливыми извивами, словно утлый чёлн по бурной реке, стараясь вписаться и подправить то, что рождалось само собой, срываясь со струн, натянутой кожи, из дырочек в полированной древесине или медного «язычка». Может быть, именно поэтому он никогда не мог повторить дважды одну и ту же мелодию?

И в этот раз из-под смычков вышло вовсе не «Огненное чудо». Оно было создано для Иты и никто не имел право танцевать под эту музыку, кроме неё. Сегодняшняя мелодия получилась злее, жёстче и напористей. Быстрее, едва ли не на пределе возможного. Ланс дарил её черноволосой девушке, отбивающей ритм то каблуком, то носком. Не красавица, она покоряла одухотворённостью лица, скупостью и отточенностью движений. Неутомимостью и задором.

Парень за ней явно не успевал. Вот уже пару раз он сбивался с ритма, подпрыгивал невпопад, путал ногу. Грудь его тяжело вздымалась — то ли от усталости, то ли от волнения в ожидании приближающегося проигрыша. А она улыбалась всё шире, как будто каждый новый звук прибавлял ей сил.

Ланс приподнялся со скамьи, обеими руками вцепившись в столешницу. Он готов раствориться в музыке и понимал, что без своей шпаги — старинной реликвии Дома Багряной Розы — он рискует превратиться в выжатую тряпку. Шпага помогала восстановить растраченные во время выступления жизненные силы, но он завещал ей сыну Реналлы и оставил в Аркайле. Имеет ли он право сожалеть о поступке? Никакого. Пусть всё будет, как будет. Если ему суждено жить, он останется на земле. Но и от смерти бегать не будет.

Это ли не счастье — упиваться мелодией в то время, как молодые, здоровые и сильные люди пляшут и радуются вслед за ним. Ведь смерть в разгар выступления прекрасна, о ней будут слагать песни и сочинять поэмы… Главное, чтобы выдержало сердце.

Первой дала слабину скрипка-прима. С громким щелчком лопнула третья струна. Следом за ней — вторая скрутилась и задрожала у мягко поблескивающего грифа. Ланс неохотно, будто через боль, отпустил магию и только сейчас заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над скрипкой-секундой. Ещё чуть-чуть и он добыл бы огонь при помощи быстрого смычка и необузданного волшебства.

Парень в кругу, едва смолкла музыка, отпрыгнул на шаг назад и согнулся в полупоклоне, прижимая ладони к груди. Девушка сияла, как начищенная монетка. Её подруги, не прекращая хлопки, начали выкрикивать:

— Морин! Морин! Морин!

Ланс догадался, что это имя победительницы в танцевальном поединке.

Крик подхватили и мужчины, стоявшие во второй половинке разомкнутого круга.

— Морин! Морин!

Когда менестрель обессилено опускался на скамью, Кухал наклонился к нему и с гордостью проговорил:

— Моя племянница. — Помолчал и зачем-то добавил. — Третий год парни пытаются её переплясать и всё никак. Скоро не найдём и желающего.

— А нужно? — удивился Ланс. — Просто так танцевать нельзя?

— Конечно, можно. — Фыркнул кринтиец. — Всё забываю, что ты не знаешь наши обычаи. Если бы он её переплясал, то она не смогла бы ему отказать. Бедняга Ламон сохнет по Морин. Все знают, что он хочет позвать её замуж и боится.

— Боится? Никогда не поверю, будто кринтийский воин чего-то боится.

Кухал захохотал.

— Знал бы ты, сколько наших парней боятся…

Вдруг он замолчал, закашлялся изо всех сил, даже кулаком себя в грудь постучал, глядя через плечо Ланса.

Альт Грегор обернулся.

Рядом с ним стояла Морин, раскрасневшаяся после буэльринка, не скрывающая своего торжества, и от того очень и очень хорошенькая. Синие глаза сияли, как два сапфира, прядь цвета воронова крыла прилипла ко лбу. Дыхание девушки ещё не восстановилось, грудь вздымалась, натягивая белую ткань туники.

— Я хочу поблагодарить великого менестреля за прекрасную музыку, — проговорила она довольно низким для женщины голосом.

— Это я хочу поблагодарить прекрасную прану за великолепный танец, — ответил Ланс, поднимаясь из-за стола. Чего-чего, а хорошие манеры он старался не забывать. — Это было…

— Да какая из меня прана? — с прямотой, свойственной юности, перебила его Морин. — Я — просто девушка из Клана Дорн-Кху.

— Тогда я хочу поблагодарить просто девушку из Клана Дорн-Кху, — не растерялся альт Грегор. — Смотреть на ваш танец было истинным наслаждением.

— Он не был бы и на четверть удачным, если бы не ваша музыка, менестрель. Не каждой кринтийке доводилось танцевать под музыку великого Ланса альт Грегора.

— Морин… — укоризненно покачал головой Кухал.

— А что такое, дядюшка? Ты же сам мне рассказывал об Ите из Кранала.

— Я не о том. — Воин понизил голос. — Кто просил тебя называть вслух имя Ланса

— Значит, я угадала? — Морин звонко рассмеялась. — А ляпнула наугад!

Она шагнула вперёд и прежде, чем менестрель успел понять, что происходит, крепко сжала его голову ладонями и поцеловала в губы. Развернулась и убежала к подругам.

Ланс медленно опустился на место. Откуда-то издалека донёсся голос Кухала:

— Клянусь, я этого не подстраивал. Она сама…

— Что? — Встрепенулся менестрель.

— Ну, ты мог подумать, что я подтруниваю над тобой за тягу к молоденьким девицам и нарочно всё подстроил.

— И в мыслях не было… — рассеянно отвечал Ланс.

— Эй, ты что? — Критниец пощёлкал пальцами справа от лица альт Грегора, потом слева. — Ты здесь?

— Здесь я, здесь…

— Вот горе с этими людьми искусства, — обратился Кухал к волынщику, мирно сопевшему, уткнувшись носом в недоеденных кальмаров в остром соусе. Когда только успел напиться? — Влюбляются в мгновение ока. Даже опомниться не успевают.

— Да что ты говоришь… — пробормотал Ланс. — Она ведь совсем ребёнок… Сколько ей?

— Да уже за двадцать перевалило. — Кухал в притворном возмущении взмахнул кулаком. — Значит, за аркайлскими девицами шестнадцати лет от роду он ухлёстывать может…

— Да когда ей было шестнадцать? — Возмутился Ланс.

— Когда ты первый раз увидел её на балу, — отрезал кринтиец.

— Ну и что?

— Да то. — Внезапно взгляд Кухала стал жёстким и колючим, как острие стилета. — Видишь, как легко тебя отвлечь? Только что ты пел мне, что умереть готов из-за несчастной любви и тут — бац!

— Неправда! Это я от неожиданности!

— Знаем мы твою неожиданность…

— Слушай, Кухал, давай лучше выпьем и оставим разговоры о девицах. Будь они из Кринта или из Аркайла, — с надеждой проговорил Ланс, уже порядком утомлённый болтовнёй.

— Давай! — неожиданно легко согласился кринтиец. — Только я потом проведу тебя до причала. Может, ты не заметил, но там, в углу, двое айа-багаанцев странно на тебя косятся. Особенно после того, как Морин произнесла вслух твоё имя. Ох, и получит у меня глупая девчонка!

— Не вздумай её ругать. От двух айа-баганцев я отобьюсь даже вусмерть пьяный.

— Но я всё равно тебе не позволю тебе уйти одному.

— Ну, ладно, пройдёмся.

Ланс был рад, что ушёл от опасной темы разговора. Нет, в самом деле, он не знал, чего хочет больше — забыть Реналлу и найти счастье с другой женщиной или хранить верность и черпать из несбыточной любви всё новее и новое вдохновение? А ведь есть ещё Анне, его венчанная жена… Ту впору напиться, чтобы разум подёрнулся туманом, в котором заблудились бы ненужные и мешающие спокойно жить мысли.

Что он и сделал.

Пил наравне с Кухалом, который был почти вдвое тяжелее. Хохотал. Рассказывал весёлые истории из своей жизни. Порывался угостить тех самых смуглых купцов с Айа-Багаана, о которых упомянул Дорн-Кху, благо его не пустили. Потом хотел пойти и вызвать любого из них на поединок. А чтоб не пялились… К счастью к тому времени столик в углу, за которым пили вино айа-багаанцы, опустел. В конце концов, солнце коснулось небокрая, от крепостных стен наползли длинные тени, и Кухал решительно заявил, что он обязан отвести друга на браккарский корабль, поскольку не потерпит, чтобы островитяне сочли его лжецом и человеком без чести, а ведь всем известно, что Ланс из тех людей, у которых благородство в крови… В подобном ключе он говорил так долго и громко, что проснулся волынщик и выкрикнув: «За Ланса альт Грегора — лучшего менетсреля двенадцати держав!», осушил кружку и опять упал лицом в кальмары.

На дороге, ведущей к порту, которая продувалась солоноватым бризом, в голове у альт Грегора посветлело настолько, что он даже не стал отказываться от провожатых — вместе с Кухалом увязались ещё человек пять, прихватив пару кувшинов местного вина. До причала, где ждал браккарский ял с угрюмыми моряками, они добрались без приключений.

Дар-Вилла, увидев состояние менестреля только покачала головой и приказала немедленно ложиться спать, пригрозив в противном случае вызвать лекаря Тер-Реуса с его богатым арсеналом рвотных настоек. Ланс повиновался, рухнув на постель не раздеваясь. Но засыпая, он чувствовал на губах поцелуй Морин.

Глава 3

Фитиль на свече из жёлтого воска начал шипеть и искрить. Пламя задрожало, задёргалось. Ароматный дымок, поднимавшийся тонкой струйкой, вдруг заметался, как кнут гуртовщика. Встревожено запищал щегол, скучающий в клетке у зарешеченного окна.

— Ну, что ты, глупый… — ласково пожурил птицу пран Гвен альт Раст, сидящий в кресле с высокой спинкой и задумчиво рассматривающий письмо, которое держал в кончиках пальцев.

При звуках его голоса щегол успокоился и нахохлился на жёрдочке. Солнце клонилось к закату, света уже не хватало. Именно поэтому начальник тайного сыска Аркайла и зажёг свечу. Не пора ли накинуть платок на клетку с пернатым другом, скрашивавшим его одиночество? Пожалуй, так и надо.

Пран Гвен поднялся, окинул взглядом висевший на стене старинный полутораручный меч с гравировкой вдоль клинка — оружие принадлежало ещё его прапрадеду, участвовавшему в войнах с Трагерой и снискавшему славу знаменитого полководца. Вот как удивительно жизнь поворачивается. Как правило, все известные военачальники от древности до совсем недавнего времени не стали правителями и не нажили особого богатства. Взять, к примеру, того же Ферта альт Раста из Дома Ониксовой Змеи или Элайю альт Грегора из Дома Багряной Розы, который тоже изрядно повоевал против трагерцев и выиграл битву при Вальде, в честь которой названа одна из улиц Аркайла. Зато нынешние Великие Дома, похоже, пробирались к нынешнему благополучию путём интриг и дворцовых переворотов. За исключением, разве что, Дома Чёрного Единорога, но и в нём последним достойным правителем был покойный герцог Лазаль.

Рядом с клеткой должен был лежать платок из плотной ткани, не пропускающей свет и гасящей звуки, но, вот что странно, пран Гвен не нашёл его на привычном месте. Возможно, прислуга, старающаяся всё и всегда разложить по порядку, убрала его в деревянный комод, стоявший в углу. Нужно пойти, поискать в ящиках и взять платок. Но внезапно на главу тайного сыска Аркайла накатила ярость. Почему он должен тратить своё драгоценное время на поиски какой-то тряпки только потому, что безмозглой служанке, только и способной на то, что протирать пыль, да мыть полы, вздумалось устанавливать свои порядки? В конце концов, это его кабинет и порядки здесь устанавливает он!

Рядом со старинным клинком на двух гвоздях висел боевой штандарт Аркайла — вздыбившийся чёрный единорог на жёлтом поле. Не пришлось бы его менять в скором времени на «серебряного барса» или «охряного змея»… Гвен сорвал со стены тяжёлое полотнище и накрыл им клетку со щеглом.

Вот так!

Вернулся за стол.

Поднял со столешницы брошенный листок бумаги. В десятый раз пробежал глазами строки, написанные ровным, но беглым почерком.

«Горделивому и самоуверенному начальнику сыскарей,

прану Гвену альт Расту из Дома Ониксовой Змеи.

Поскольку тайный сыск Аркайла уже много лет занимается тем, что хватает всех подряд без разбору и не замечает у себя под носом заговоры и попытки подрыва устоев государства, то эту работу вынужден взять на себя наёмный убийца, которого вы обещали изловить во что бы то ни стало и вздёрнуть на главной площади ан потеху толпе.

Во-первых, вынуждено отметить, что в последнее время число приезжающих в Аркайл молодых пранов из Домов, находящихся в вассальной зависимости у Дома Серебряного Барса, а так же из младших ветвей этого самого Дома, превысило все мыслимые и немыслимые границы. Мне глубоко наплевать на дурачка Айдена, но вряд ли сиятельный пран Эйлия альт Ставос, нынешний капитан гвардии, вздумал поменять всех гвардейцев на верных ему людей, заботясь исключительно долгих и спокойных годах правления своего шурина. Хорошо бы начальнику сыска проявить необходимую бдительность и воспрепятствовать государственному перевороту, добра от которого Аркайлу точно не будет.

Во-вторых, возможно беспечному и невнимательному главному сыскарю будет интересно, что глава Гильдии наёмных убийц Чёрный Джа принял заказ от неустановленного лица на убийство бывшего духовника его покойной светлости герцога Лазаля Аркайлского, а ныне монаха обители святого Бердана. На месте честолюбивого, но недалёкого прана-сыщика я бы задумался — может, отец Сабан знает что-то такое, что не должно просочиться на поверхность?

Хотя, конечно, хвалёному тайному сыску Аркайла гораздо интереснее задерживать менестрелей и алхимиков. И шумихи больше, и опасности никакой.

На этом прощаюсь,

Уважение высказывать нет смысла, поскольку оного я не испытываю.

Ваш непримиримый друг и верный враг.»

Подписи на листке не стояло, но пран Гвен не зря столько лет возглавлял тайный сыск. Написать язвительное послание мог лишь наёмный убийца Коло, выпущенный весной по амнистии. Жаль, что герцогиня регентша с братьями приняла такое решение — отпустить всех уголовников, за исключением Ланса альт Грегора и алхимика Прозеро. Может, следовало проявить неповиновение и оставить убийцу Коло в темнице? А доказательства его преступлений не заставили бы себя ждать. Там следовало провести совсем небольшое расследование, и пран Гвен его провёл бы. Лично, поскольку не доверял в столь серьезных вопросах помощникам. И Коло уже месяц, самое малое, как болтался бы на виселице. Жаль, что его взяли по доносу, а не «на горячем», тогда убийца не топтал бы землю уже полгода. Но доказательств не хватало, а пран Гвен гордился тем, что никогда не передавал дело в суд, если не собрал неопровержимые доказательства преступления. Исключение составил только менестрель, но там дело приобрело политическую окраску, и глава сыска даже не пытался убеждать братьев альт Кайнов, что осуждать человека, а тем более, благородного прана и известного на весь мир музыканта, без доказательств, мягко говоря, не красиво. Всё равно бы альт Грегору он бы этим не помог — его казнь была делом решённым, — а вот себе изрядно навредил бы. Тогда он точно не смог бы помочь Реналле из Дома то ли Жёлтой Луны, то ли Лазоревого Кота, теперь уже и не понять. Чудесная девушка — чистая, как утренняя роса. Просто диву даёшься порой, как могла она вырасти в этом жестоком и грязном мире, пропитанном ложью, похотью и жаждой наживы?

Как бы там ни было, пран Гвен нисколько не жалел, что музыканту устроили побег. Только очень подозрительно, что к нему оказалась причастна браккарская шпионка, которая ранее замаралась в заговоре баронессы Кларины. Или всё это звенья одной цепи? Да уж… Дело гораздо интереснее и сложнее, чем убийство наследника Гворра, так и не ставшего герцогом. Тут придётся поломать голову, зато итог может оказаться очень и очень полезным для Аркайла. Альт Расты не зря выбрали девизом своего Дома слова «Бдительность и долг». Бдительность, конечно, на первом месте. Враги, окружают державу, враги пробираются в неё извне, подтачивая устои, враги вызревают в недрах самой державы, движимые всё теми же пороками — жаждой власти и денег, похотью, жестокостью. И святой долг прана Гвена пресечь их попытки подорвать государственные устои Аркайла и воспрепятствовать всем проискам врагов, как внешних, так и внутренних. Именно Аркайла. Герцоги приходят и уходят. Дом Чёрного Единорога правил больше четырёхсот лет, а до него был Дом Дымчатого Грифона, а ещё раньше — Дом Янтарного Петуха. Будет им на смену другой Дом. Возможно, его герб будет в охряных оттенках или цвета серебра, но самое главное, чтобы Аркайл стоял прочно и нерушимо, чтобы становился год от года сильнее и богаче, ну, или хотя бы не терял занятые позиции. Поэтому чувство долга Гвен альт Раст испытывал к стране, а не к тому или иному герцогу.

Сегодня он твёрдо решил объявить пране Леахе и её братьям имя истинного убийцы наследника Гворра. Реналла с сыном должны уже подбираться к замку Дома Ониксового Змея. Пусть поищут их те, кому этого захочется… А вот семье капитана Деррика придётся несладко. Гнев регентши трудно предугадать — насколько силён он будет и какие формы примет. Но одно предсказать легко — прана Леаха будет в ярости и постарается расправиться с виновными с такой же решимостью, как она расправлялась с невиновным альт Грегором. Или хуже того — чтобы не терять лицо перед Великим Домами, она прикажет перебить всех родичей прана Деррика по-тихому. К счастью, Реналла с сыном будет уже далеко. Руки коротки дотянуться до неё и у Чёрного Единорога и у Охряной Змеи.

А вот к предупреждению Коло следует отнестись серьёзно. Нет, пран Гвен и сам отлично видел, что с каждой неделей в гвардии растёт число молодых людей, честолюбивых и решительно настроенных, из Дома Серебряного Барса и Домов, близких к нему. Но он пока не решил для себя — как поступать? Если Мариза и Эйлия готовят заговор с целью государственного переворота, то не приведёт ли он Аркайл к лучшему будущему? Безумец Айден не решает ничего, единственное его достоинство — кровь прана Лазаля, текущая в жилах его внука. Прана Леаха — недалёкая женщина, которая является просто-напросто куклой-марионеткой в руках своих братьев, Шэна и Льюка. А уж альт Кайны из Дома Охряного Змея если в чём и заинтересованы кровно, так только в том, чтобы успеть набить поплотнее мошну. Нынешнюю власть над герцогством они используют именно для этого. Подминают мелкие Дома, вовсю тянут взятки с купцов, ремесленных Гильдий, пытаются менять законы для собственной выгоды. Правда, последнее у них не слишком хорошо получается. Писать законы это вам не жрать в три горла…

Конечно, Мариза и Эйлия альт Ставосы тоже не преуспели в управлении державой, но за их спиной будет стоять мудрый и рассудительный пран Родд альт Ставом — глава Дома. Уж он не позволит им наделать ошибок по глупости или по беспечности. Его тоже трудно обвинить в попытках возвысить Аркайл и привести его к могуществу. Но, насколько Гвен знал прана Рода, тот понимал, что можно зарезать корову и наесться мяса вдоволь, как поступали, по обыкновению, альт Кайны, а можно её пасти, холить и доить. И можно быть сыты м и довольным гораздо дольше.

Таким образом, альт Раст решил пока следить за развитием событий и не вмешиваться. Как говорят среди черни — поживём, увидим.

А вот сообщение о готовящемся убийстве отца Сабана стоит запомнить и держать в уме. Лучше всего установить за духовником покойного Лазаля негласную слежку. Круглосуточно не получится, но хотя бы сопровождать его от ворот монастыря до города и обратно. Лучше всего, конечно, уговорить отца-настоятеля не выпускать Сабана, но как это сделать и не выдать себя? Нет, лучше уж надёжные люди, которые сменяясь будут сопровождать монаха во всех его странствиях. Может, заодно получится поймать наёмного убийцу и допросить его — кто и зачем ищет смерти бывшего духовника? Хотя это занятие почти бессмысленное. Обычно убийцы интересовались сроками и стоимостью заказа, а вовсе не побудительными причинами клиентов. Тем более, раз Коло об этом пишет, значит, он отказался от работы. Тогда Чёрному Джа придётся попотеть, чтобы найти замену…

В дверь постучали.

— Да? — Начальник тайного сыска положил ладонь на рукоять кинжала — он прекрасно владел навыками рукопашного боя, которым его обучил привезённый с Голлоана мастер единоборств, неплохо фехтовал и вполне сносно стрелял. И хотя между его кабинетом и входом в замок Аркайлских герцогов стояло по меньшей мере две дюжины стражников, гвардейцев и его собственных служак, старался соблюдать осторожность. Вседержитель того хранит, кто сам себя бережёт.

Дверь приотворилась, и в образовавшейся щели возникло лицо одного из надзирателей темницы, совмещавшего так же обязанности денщика и ординарца. Щёки, покрытые рыжей недельной щетиной (как приучить его бриться ежедневно пран Гвен не знал), лоб, собранный в складки, как у пса трагерской породы, и блёклые глаза, то ли серые, то ли голубые.

— Чего тебе?

— Тут, значить, к вам гость просится.

— Кто?

— Этот, значить, маг-музыкант?

— Пран Регнар.

— Ага.

— Зови.

Денщик, чьё имя пран Гвен не помнил, поскольку его товарищи дали ему кличку Комар, а почему, уже никто не помнил, скрылся. Глава тайного сыска вернулся за стол, быстрым движением сложил письмо и спрятал его за обшлаг. Помешкал мгновение и подвинул ближе исписанный заметками лист бумаги, макнул перо в чернильницу, напостил на себя глубокую задумчивость.

— Позволите, пран Гвен?

Альт Раст поднял глаза. В дверном проёме стоял придворный маг-музыкант, Регнар альт Варда. Высокий, рыхлый и нескладный — растерянный взгляд, толстые пальцы, бесцельно теребившие перевязь. Но, вернувшись, во дворец по милости праны Леахи, Регнар изменился. Ещё при Лазале он был слегка неряшлив, мало внимания уделял причёске и костюму, позже, перебиваясь с сухарей на чёрствую горбушку и вовсе опустился. Пран Гвен помнил, как смердело в той каморке под крышей гостиницы «Три метлы», где влачил жалкое существование талантливый музыкант. Теперь же Регнар альт Варда разительно изменился. Дорогой тёмно-бордовый камзол с розоватыми лоддскими кружевами на манжетах и у горла, серебряное шитьё и сверкающая огненная саламандра на груди — герб его Дома. На плечах короткий плащ-епанча с опушкой из волчьего меха, на ногах — высокие сапоги с отворотами. Бородка ровно подстрижена, полосы расчёсаны и напомажены. Но глаза покраснели, веки отекли и набрякли, в уголках рта прорезались глубокие морщины, обрамляющие усы.

— Пран Регнар! — Альт Раст поднялся, приглашая гостя широким жестом. — Проходите, присаживайтесь.

Придворный музыкант подошёл к столу, отодвинул кресло с высокой спинкой и сел, долго пристраивая шпагу. Сразу чувствовалось, что он не привык ходить с оружием. Да и владел им, пожалуй, из рук вон плохо.

— Я восхищён вашей игрой на Балу летнего Солнцестояния, — улыбнулся альт Раст. — По-моему, вы превзошли самого себя.

— Что вы… — Регнар покраснел, потупился. — Я допустил досаднейшую ошибку в самом начале, в третьем такте…

— Да кто её заметил? Все дома Аркайла, как зачарованные следили за оркестром, а чтобы замечать ошибки, им не хватает ни музыкального образования, ни слуха. Зато количество скрипок может посчитать любой. Сколько их было? Двадцать?

— Ну, нет, пран Гвен. Скрипок было всего двенадцать. Шесть прим и шесть секунд. Вдобавок к ним четыре альта.

— Вы думаете, кто-то, кроме вас, в Аркайле способен отличить скрипку от альта?

— Людей, получивших азы музыкального образования, у нас в державе не так уж мало.

— А закончивших?

— Закончивших можно по пальцам пересчитать. Но в настоящее время в городе присутствуют не менее пяти заезжих менестрелей.

— Их которых никто не был приглашён на бал?

— Не тот уровень, пран Гвен, не тот.

— Вот и я об этом же говорю. Мне кажется, сейчас в Аркайле вообще нет музыканта, способного превзойти вас.

— С тех пор, как пропал Ланс альт Грегор, да…

— Пропал? По-моему, последний грузчик из порта знает, что его похитили браккарцы. Или не похитили? — прищурился альт Раст. — Может, его побег был оговорен заранее?

— Вряд ли… — покачал головой музыкант. — Во всём Аркайле не сыщешь человека, который не любил бы браккарцев сильнее, чем Ланс.

— Но, тем не менее, он сбежал на браккарской каракке.

— Когда тонешь в болоте, какая разница, кто подаст тебе руку — друг или враг?

— Верно. Главное — выплыть. А потом уж можно и разбираться, с какой целью тебе помогли и не попал ли ты в ещё более вязкую трясину.

— Пожалуй, соглашусь, — кивнул Регнар. — Кстати, вы ничего не слышали о Лансе?

— С той поры, как он покинул берега материка? Нет, ничего…

— Его могли высадить в Кевинале или Вирулии.

— Моя сеть осведомителей немедленно сообщила бы мне об этом. Но, увы…

— Айа-Багаан? Хотя, нет. Вряд ли он захочет погостить у княгини Зохры. Но, может быть, Кринт тогда?

— Кринт?

— Да. Ланс некогда был дружен с кринтийцами. Ну, по крайней мере, с одним-двумя.

— Не знал, не знал… Но, думаю, если он на Кринте, то новости оттуда я получу недели через две. Через два моря почтовые голуби не летают. Приходится дожидаться купеческих судов. Но, как мне кажется, его везут прямиком в Бракку. Пленником или гостем, не знаю. Та шпионка, Дар-Вилла, имеет очень серьёзный послужной список. Её не отправляют за море по пустякам. Вообще-то, изначально я полагал, что цель её визита в Аркайл состоит в другом… Впрочем, не важно.

— Вы правы. Это не важно, — кивнул Регнар, вызвав изумление прана Гвена. Другой на его месте из кожи вон вылез бы, но попытался бы вытащить из него продолжение признания, неосторожно сорвавшегося с языка. Неужели, в самом деле, музыканту всё равно?

Начальник сыщиков выжидательно замолчал. Зачем Регнар пришёл к нему? Узнать что-то о друге? Ну, пусть продолжает. Пусть покажет заинтересованность.

Маг-музыкант смущённо сопел, отводил взгляд, скользил указательным пальцем по полированной столешнице. Наконец, выдавил из себя.

— Пран Гвен, ходят слухи, что вы можете найти кого угодно и где угодно.

«Значит, всё-таки он ищет менестреля»?

— Слухи сильно преувеличивают, как моё мастерство, так и мою удачливость.

— Ну, не надо скромничать.

— А что мне остаётся? Слишком часто рыба проскальзывала через ячейки моих сетей. Особенно в последнее время. Часто приходится полагаться на волю случая. Кое-что мне, конечно, удаётся, я не буду спорить. Но найти любого человека в любом уголке мира под силу только Вседержителю.

— Это да, — согласился Регнар. — Судьба каждого из людей в его руках. Но я надеюсь, что вы поможете мне.

— Не знаю, о чём вы намерены просить, но учитывая доброе моё к вам отношение, постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Альт Варда снова замялся.

— Понимаете ли, пран Гвен… Дело моё очень деликатное. Они совершенно не связано с интересами государства, нисколько не затрагивает интересы вашего ведомства… Поэтому я позволю себе предложить вам вознаграждение из собственных средств. — Он взмахнул руками. — Только не подумайте, что я пытаюсь подкупить вас!

— И в мыслях не держал, — улыбнулся альт Раст.

— Ну, я понимаю, выглядит, как подкуп. Но ведь поиски потребуют расходов… Почему вы должны будете оплачивать их из своего кармана или, того хуже, из казны Аркайла?

«Похвальная щепетильность. Если бы все праны у нас вели себя подобно магу-музыканту, Аркайл процветал бы на зависть остальным одиннадцати державам», — подумал сыщик.

— Помилуйте, пран Регнар! Я ведь ещё не сказал, что согласен. У меня очень много забот по службе. Не знаю, смогу лия уделить кроху времени на поиски менестреля.

— Какого менестреля? — вскинул брови альт Варда.

— А разве у вас в друзьях много менестрелей?

— А? Ну, да… Один. То есть, вы подумали о Лансе альт Грегоре?

— О нём. А о ком же ещё я должен был подумать?

Музыкант снова покраснел. Густо, будто юная девица на выданье, подслушавшая разговор матёрых наёмников.

— Пран Регнар! — Как можно мягче произнёс сыщик. — Да не томите уже. Скажите, кого мне нужно поискать? Вдруг ваши интересы совпадают с интересами государства?

— Вы помните день казни Ланса альт Грегора? — Нерешительно начал Регнар. — Ну, день предполагаемой его казни…

— Конечно, помню. Я не люблю крутиться на виду на подобных представлениях, но, сами понимаете, мои люди в такие дни всегда находятся в толпе. Да и десяток арбалетчиков на верхних этажах в зданиях, окружающих площадь. Без этого просто нельзя.

— Да? — удивился маг.

«Вот уж человек искусства, — подумал Гвен. — Такой не заметит яму на дороге, если будет в это время занят разучиванием новой мелодии. Провалится и лоб расшибёт. Но и этого, пожалуй, не заметит».

— Но вы понимаете, что это должно остаться между нами? Зачем всему Аркайлу знать, чем занимается тайный сыск, когда представители правящего Дома появляются перед толпой? Я вам доверился. Раскрыл, можно сказать, некоторую тайну. Доверьтесь и вы мне, пран Регнар.

— Да, конечно, — закивал музыкант.

— Так кого вы разыскиваете?

— Вы помните девушку, которая спасла Ланса?

— Это когда глашатай вспомнил о старинном обычае и вызвал девицу, которая готова взять в мужья приговорённого?

— Глашатай вспомнил… — горько вздохнул Регнар. — Это Коэл подучил его. Он всё подстроил. Двести лет не вспоминали об обычае и вдруг вспомнили.

— В народе его помнили.

— На то и был расчёт Коэла. Подкупить глашатая. Подкупить девицу…

— С чего вы взяли, что девицу… Кстати, её зовут… Зовут… Кажется…

— Анне. Она работала прибиральщицей в «Трёх мётлах».

— Точно! Я выяснял сразу, но она никак не связана с браккарским следом в побеге альт Грегора, поэтому я позволил себе забыть о ней. А с чего вы взяли, пран Регнар, что пран Коэл альт Террил подкупил девицу? Кстати, теперь уже законную прану Анне альт Грегор из Дома Багряной Розы.

— А кто это мог сделать, кроме него?

— То есть, случайности вы не допускаете?

— Нет… — Музыкант покачал головой. — Коэл всегда стремился управлять людьми. Жаль, что я понял это так поздно. Ланс догадался немного раньше.

— То есть, они были в ссоре?

— Да. Коэл однажды принялся воспитывать Ланса. Учил его жить, говорил, что он должен, а что — нет. Ланс вспылил и сказал, что их дружбе конец. Они так и не помирились.

— Так зачем ему было спасать Ланса?

— Не знаю, — Регнар пожал плечами. — Возможно, пытался искупить вину.

— И за каретой он погнался, тоже из этого побуждения?

— Думаю, да.

— А перед этим заколол капитана Деррика альт Горрана.

— Ну, да… — Регнар запнулся, захлопнул рот так быстро, что клацнули зубы. — Я не знаю, из-за чего они поссорились.

— Да это уже и не важно… — Отмахнулся пран Гвен. — Наконец-то я всё понял. — Он вздохнул с облегчением и задумался.

Маг-музыкант следил за ним и, казалось, позабыл, что надо дышать. На лбу Регнара выступили крупные капли пота. Он засунул пальцы под воротник, будто бы задыхался, и бросил взгляд на зарешёченное окно.

Наконец глава тайного сыска улыбнулся.

— Спасибо, пран Регнар. Вы очень мне помогли!

— Чем же? — выдавил из себя придворный музыкант.

— Не важно. Так вы говорите, что разыскиваете Анне?

— Да.

— Вам мало того, что вы взяли на себя заботу о семье покойного прана Коэла, и вы хите помогать супруге прана Ланса?

— А? — странно хрюкнул Регнар. А потом усиленно закивал, роняя капли пота на столешницу. — Да, да! Конечно! Я бы хотел помочь пране альт Грегор.

— Так сильно хотите помочь, что готовы расстаться с внушительной суммой денег? — прищурился пран Гвен.

— Пятьдесят «лошадок».

— Ого! Почему я в своё время не учился музыке?

— Но зачем вам музыка? Вы — мастер своего дела. — Регнар, вроде бы, взял себя в руки, даже нашёл силы улыбнуться. — И вам нет равных в вашем деле.

— Боюсь, мне придётся согласиться, — альт Раст откинулся на спинку кресла. — А вам придётся согласиться, что Анне интересует вас вовсе не как супруга прана Ланса. И не надо возражать! — Жёстко добавил он, глядя на округлившиеся глаза мага.

Тот кивнул, но всё-таки вдавил хрипло:

— Но откуда вы узнали?

— Вы пришли к главному сыщику Аркайла или к уличному жонглёру? Я догадывался, что вас вот-вот свяжут нежные чувства с прибиральщицей из «Трёх мётел», ещё когда явился расспросить вас раненного, но выздоравливающего.

— А… Этот удар шпагой. Анне тогда выходила меня.

— Вот именно. Та что, пран Регнар, я берусь вам помочь. Только не знаю, как вы будете разбираться с Лансом? Ведь она теперь его жена перед людьми и Вседержителем.

— Мне главное, чтобы она была жива, здорова и ни в чём не нуждалась.

— Но и в служанки к парне Жермине вы её не определите, я так понимаю. Да не дёргайтесь вы, пран Регнар! Я прекрасно знаю, что вы сняли для вдовы Коэла альт Террила и его детей домик за городом. И ничего страшного. Даже очень хорошо, я бы сказал. Дом в городе обходился бы гораздо дороже. Правда, мне совершенно непонятно, почему вы боитесь меня? Или не меня? Опасаетесь мести Дома Лазоревого Кота? Но пран Коэл честно убил прана Деррика. Дуэль при свидетелях. Разумнее, по-моему, опасаться гнева пранов из Дома Охряного Змея. Если мне не изменяет память, пран Коэл здорово нагрубил одному из них…

— От вас, в самом деле, ничего не скроешь! — развёл руками Регнар. Выглядел он растеряно.

— Ну, я же не только главный сыщик Аркайла, но и пожилой человек. За моими плечами немалый опыт. Я помогу вам. Половину суммы вперёд!

Музыкант будто ждал этого предложения. Сунул руку за пазуху, впопыхах вытащил кошелёк, оторвав одну «зербинку».

— Здесь все пятьдесят.

— Пятьдесят не надо. Я же сказал — половину.

Пока Регнар, пыхтя и сбиваясь, отсчитал нужное количество монет, пран Гвен напоказ смотрел в окно. Девчонку он найдёт без труда. Это от мага-простака она может спрятаться, но не от его людей, умеющих смотреть, слушать и выхватывать полунамёки и обрывки фраз. Таким образом, к его отложенным на «чёрный» день «лошадкам» добавится ещё славная сумма, а это немаловажно, если рано или поздно придётся уходить в отставку. Пран Гвен привык к хорошей жизни, а дохода с его имения едва-едва хватает, чтобы прокормить сестру с десятком слуг. И, кроме того, Регнар альт Варда будет навеки его должником. Зачем? Сыщик пока не знал, но чувствовал, что влияние на придворного музыканта не помешает.

Так что прощался с гостем он, испытывая глубокое удовлетворение. Вечер начался не так плохо. Как он завершится после визита к регентше?

Глава 4

Несмотря на довольно поздний час — клепсидральные колокола давно пробили начало первой дневной стражи, в коридорах дворца было полно народу. Пран Гвен то и дело раскланивался с кем-то из знакомых пранов, а с учётом того, что знал его едва ли весь Аркайл, путь в покои герцогини-матери отнял очень много времени. Кто-то заговаривал с главным сыщиком, рассчитывая узнать кое-какие новости, кто-то пытался завести дружбу, некоторые заискивали, находились и те, кто желал прихвастнуть знакомством перед другими. Но пран Гвен не отличался склонностью к пустопорожней болтовне, ещё больше не любил разглашать известные ему тайны, даже если они не имели государственного значения, очень придирчиво относился к выбору друзей (злые языки поговаривали, что он вообще никогда и ни с кем не дружил), а льстецов ненавидел давней нутряной ненавистью. Хотя не избегал ни тех, ни других, ни третьих. А что поделать? Служба такая. Начальник тайного сыска должен знать все новости, следить за настроениями и прикидывать заранее, от какого из Домов ожидать злоумышления против короны. Так что он улыбался, раскланивался, отвечал междометиями, поддерживал ничего не значащие разговоры в две-три фразы и продолжал свой путь.

При этом альт Раст слушал в оба уха и смотрел по сторонам в оба глаза. Ловил обрывки разговоров, жесты, ужимки, позы пранов и их спутниц. Кто знает, что именно пригодится ему для дела?

Он узнал, что цены на зерно продолжают расти и виной тому ухудшившиеся отношения с Унсалой, что количество разбойничьих шаек увеличилось, что чернь недовольна, что у прана Тиля альт Перрена новая любовница — жена его вассала. Что к северу от Аркайлской бухты пропадают корабли — либо браккарские пираты взялись за своё, либо проснулся гигантский кракен. Истории об это чудовище всплывали (как и сама морская тварь в них) раз в десять-пятнадцать лет. Чего в них только не было — и разломленные напополам каракки, и отскакивающие от толстенной шкуры ядра, и бестолковые моряки, принявшие задремавшего на водной глади кракена за остров и вздумавшие развести на его спине огонь и приготовить обед. Самым удивительным и, на взгляд прана Гвена, дурацким был рассказ о рыбаке, который мог песней выманивать чудище из глубин морских. Ну, ладно уж, выдумали бы знаменитого менестреля, наподобие Ланса альт Грегора, а то — рыбак, песня…

— Добрый вечер, пран Гвен, — послышался мелодичный голос с лёгкой картавинкой.

— Добрый вечер, пран Эйлия, — ответил сыщик, а потом только обернулся.

Не узнать наследника Дома Серебряного Барса и капитана гвардии он не мог. Даже с завязанными глазами.

Несмотря на то, что обычай позволял гвардейцам при дворе его светлости не ходить в цветах Дома Чёрного Единорога — ну, разве что на торжественные церемонии надевать накидки, пран Эйлия щеголял в жёлтом камзоле из тонкого сукна, стоившего баснословных денег за локоть, с вышитым рогатым, вставшим на дыбы зверем на левой стороне груди. На правой скалился, изготовившись к прыжку, серебряный барс. Вольность вполне допустимая для наследника третьего по могуществу из Великих Домов Аркайла.

Пран Эйлия улыбнулся одним уголками губ — его тщательно подкрученные усы едва-едва шевельнулись.

— Как вам мой новый мундир, пран Гвен?

— Неплох, неплох. — Пожалуй, вопросы моды и одежды были единственными, которые могли озадачить главу тайного сыска. Но не признаваться же в этом? — Быть может, шитьё не слишком выразительно?

Капитан гвардии провёл пальцами по вышитому бронзовой нитью воротнику. Дубовые листья и жёлуди.

— Нет, почему же? Серебро и золото сейчас не слишком приветствуются законодателями моды… Их считают безвкусицей. Вот в Кевинале, например… Кстати, пран Гвен! А вы слышали?

— О чём? О Кевинале? Кажется, стоит на месте, в море не обрушился.

— Нет, не о Кевинале, — пран Эйлия понизил голос до шёпота. — Просто вспомнилось. Это всё приграничные дела. Дома Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи заявляют о независимости.

— От кого?

— От Аркайла.

— Зачем им это? И откуда вы узнали? — Письмо, написанное на тончайшей бумаге и доставленное голубиной почтой, с докладом о том, что баронесса Кларина возникла в собственном замке после спешного бегства из столицы и начинает заявлять какие-то свои права, лежало в окованном железом сундучке, который, в свою очередь, стоял в укромном месте под половицей. Но не надо раскрывать сразу все карты. Особенно перед Домом Серебряного Барса.

— О! — Теперь улыбка альт Ставоса стала донельзя самодовольной. — Видите, пран Гвен, не только у вас есть осведомители во всех уголках материка.

— Увы… Должно быть, мои осведомители не такие расторопные, как ваши. И что вам доносят?

— Баронесса, как глава Дома Сапфирного Солнца, провозгласила притязания на корону Аркайла. Она утверждает, что ей сын от покойного герцога Лазаля.

— Да что вы говорите?! — Пран Гвен изобразил живейшее удивление.

— Именно так. Не больше и не меньше. Она ведь уже устраивала заговор здесь, под самым носом у вашей службы.

— Это верно. И заговор был раскрыт. Правда, баронессе и её отцу, прану Клеану альт Баррасу из Дома Бирюзовой Черепахи, удалось сбежать. Но остальные-то заговорщики были уничтожены.

— Верно. Но главных зачинщиков вы всё же упустили.

— Да. Старею, наверное. Раньше со мной такого не случалось. — Пран Гвен ни за что в жизни не признался бы, что не собирался раскрывать заговор, хотя и знал о его существовании. В то время ему казалось, что горный демон с Карросских гор в короне Аркайла будет смотреться лучше, чем Айден из Дома Чёрного Единорога. Впрочем, почему «в то время»? Сейчас он рассуждал точно так же. А как же хотелось сказать, глядя прямо в синие, безмятежные, как у младенца глаза прана Эйлии: «Я и твой заговор вижу, напомаженный ты хлыщ, но лучше уж терпеть тебя с Маризой, чем братьев альт Кайнов». Только пран Гвен знал, что никогда этого не скажет. — Чего же сейчас требует прана Кларина?

— Это мне не ведомо, — пожал плечами капитан гвардии. — Слухи весьма противоречивы.

— Ох, уж эти слухи, — улыбнулся Гвен.

— И не говорите! — Эйлия щелчком пальцев сбил с обшлага несуществующую пылинку. — Говорят, что они срочно вооружаются. Мол, заявили, что не признают власть Дома Чёрного Единорога. Хотят отделиться от Аркайла.

— Отделиться от Аркайла? — Ничего подобного прану Гвену не доносили. Да и сама идея отсоединить земли двух домов от герцогства казалась ему дурацкой. Это юго-запад державы. Там поблизости и Трагера, и Кевинал. Проглотят и не икнут. Но кого-кого, а баронессу Кларину назвать дурой не мог никто. Властной, расчётливой, жёсткой — да. Но не дурой. — Зачем это им?

— Ходят разные слухи. Например, о том, что они вывесили знамёна правящего Дома Кевинала.

— И что по этому поводу думает великий герцог?

— Не знаю. Не слышал.

— Вот в том-то и всё дело. Без поддержки великого герцога любая попытка отделиться от Аркайла и присоединиться к Кевиналу — фарс.

— А вы думаете великий герцог Валлио не захочет прирастить державу?

— Захочет или не захочет — не правильная формулировка. Сможет или не сможет — говорить нужно так. Усиление Кевинала за счёт территорий Аркайла вызовет протест со стороны Трагеры. Ведь Трагера и Кевинал соперничают уже много лет. Дерутся за каждый лужок, за каждый клин пахотной земли. И вдруг такая пощёчина. Как думаете, великий князь Пьюзо альт Ортега стерпит?

— Думаю, нет, — покачал головой пран Эйлия.

— Вот и мне так кажется. Я не говорю уже о нашей державе. Это плевок в лицо, такое не прощают. И уж совершенно очевидно, что Вирулия не поддержит притязания Кевинала. Чем сильнее их северный сосед, тем выше вероятность вооружённого вторжения с его стороны.

— Но Унсала может поддержать кевинальцев. Они с нами в ссоре.

— Может. Но Унсала не имеет с Кевиналом общих границ. Тем более, Браккара сейчас на нашей стороне, как ни крути. Островитяне обеспечат подавляющее превосходство на море.

— Браккара с нами? А как же барккарский след в заговоре Клаирны?

— Это всего лишь слухи. Для меня бесспорным является только то, что браккарка Дар-Вилла тер Нериза гостила в Аркайле в это время и была замешана в побеге менестреля Ланса альт Грегора. Остальное — домыслы.

Капитан гвардии в задумчивости подёргал себя за бородку. Прану Гвену захотелось поздравить себя. Так умело заморочить голову собеседнику удавалось ему не часто. Но не так часто случалось, что поэт и женский угодник, каким без всяких сомнений был, есть и будет пран Эйлия альт Ставом, лезет в политику. Нет, это не победа. Это как отнять у ребёнка леденец.

— Признаться, вы меня почти убедили, — протянул наконец гвардеец. — Вряд ли знамя с Белым Орлом Кевинала поднимется над замком Дома Сапфирного Солнца.

— Я рад, что сумел подобрать веские доводы. А тепреь прошу простить — меня ждут советники его светлости.

— О, да! Моя сиятельная тёща и её братья. Знаете, пран Гвен, что я скажу… Только между нами, как пран прану.

— Разумеется, пран Эйлия, я буду нем, как рыба.

Они раскланялись, и сыщик продолжил путь с малый зал совета. Эта уютная комната ещё в бытность на троне Лазаля использовалась для решения тех вопросов государственной важности, которые старались не выносить за пределы дворца. Толстые стены, двойные двери, охрана из двух гвардейцев в кирасах у порога. По замыслу предков герцога Лазаля всё это должно было воспрепятствовать подслушиванию. Хотя пран Гвен полагал, исходя из своего жизненного опыта, что самый надёжный способ утаить что-то от шпионов — беседовать на плоту посреди Аркайлской бухты. Ну, так, чтобы на десяток кабельтовых во все стороны просматривалась морская гладь. А здесь, в богато задрапированной комнате — портьеры, гобелены, мягкие кресла, обитые бархатом, — слишком много возможностей проделать дырочку в стене и подслушивать. Да хоть карлика-шпиона зашли, он затеряется среди богатого интерьера.

За небольшим столом, на котором Лазаль обычно держал бумаги и чернильный прибор, сидели оба альт Кайна, Шэн и Льюк, и их сестра-регентша прана Леаха. Они ели. Точнее, если по меркам обычного аркайлца, они предавались разнузданному чревоугодию — блюда, тарелки, вазочки и кувшины стояли плотным строем, словно пикинеры в ожидании атаки тяжеловооружённой конницы. Но, пран Гвен готов был биться об заклад на сколько угодно большую сумму, что они просто слегка перекусывали, коротая время перед вторым ужином. Как раз когда он вошёл, пран Льюк присосался к горлышку кувшина, проливая на светло-зелёный камзол багряные капли, а пран Шэн уложил на кусок ветчины ломтик лоддского сыра, накрыл сверху ещё одним пластом ветчины в палец толщиной и отправил в рот. Вдова Гворра наблюдала за ними, меланхолично отправляя в рот пирожные с заварным кремом. Одно за другим, не забывая при этом облизывать жирные пальцы.

При виде Гвена Шэн альт Кайн невнятно замычал, пытаясь проглотить пищу заполнившую рот. Льюк сунул в руки брата кувшин с вином.

— О! Главный сыщик Аркайла! — поприветствовал он гостя.

— Моё почтение благородным пранам. Моё почтение её вдовствующей светлости, — поклонился пран Гвен.

Леаха задумчиво кивнула, сунула палец в рот.

— Присаживайтесь, пран Гвен, — милостиво позволил Льюк, пока Шэн жадными глотками запивал плохо пережёванные яства. — Угощайтесь!

— Благодарю, ваша милость, — сыщик пододвинул единственный в комнате жёсткий табурет, устроился на краешке с выпрямленной спиной. Именно так полагалось сидеть небогатому прану на государственной службе в присутствии правителей.

Барон Шэн наконец-то освободил рот.

— Чем порадуете нас? Что нового в Аркайле? Что неладно в нашем герцогстве?

«В нашем? — С неожиданной злостью подумал пран Гвен. — Быстро же оно стало вашим!»

Но вслух сказал.

— Очевидно, вы уже слышали о беспорядках в ленных землях Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой черепахи?

— Конечно. И очень жаль, что приходится слышать это не от вас.

— Я занимаюсь преступлениями против людей и государства, но не крестьянскими бунтами и восстаниями дворян.

— Но, тем не менее, вы слышали о притязаниях баронессы Кларины? — нахмурился Шэн.

— Слышал. Мне, волей неволей, приходится держать палец на пульсе Аркайла.

— И не сообщили нам? — братья переглянулись.

— Возмутительно! — добавила прана Леаха, хватая очередное пирожное.

— Я собирался, — невозмутимо пояснил пран Гвен. — Но совершенно неожиданно для себя выяснил, что в Аркайле об этом знает каждая кухарка. Тогда я счёл, что не следует тревожить слух управляющих державой пранов. Виноват? Накажите…

Но самом деле, всё обстояло совершенно не так, но об это не обязательно говорить вслух.

— Знает каждая кухарка, а нам приходится выслушивать осведомителей, — покачал головой Шэн. — Я ждал от вас большего рвения, пран Гвен.

— Возмутительно! — регентша вытерла жирные губы кружевной салфеткой.

— Я служу Аркайлу по мере сил. — Альт Расту всё меньше и меньше хотелось им сообщать о наблюдениях за личным составом гвардии. Три раскормленных, готовых лопнуть от жира свиньи учат его жизни. — Если найдёте достойную мне замену…

— Оставьте, пран Гвен, — примирительно произнёс барон Льюк. — Вы верно служили и служите Аркайлу. Нам не в чем вас упрекнуть.

— Девиз моего Дома — «Бдительность и долг».

— Мы видим это. Особенно бдительность, — надулся, как мышь на крупу, Шэн.

— Перестань, — ухмыльнулся Льюк. — Я не сомневаюсь, что пран Гвен прекрасно знает о наших осведомителях. И, если бы не был в них уверен, то немедленно известил бы нас о готовящемся мятеже. Ведь так, пран Гвен?

— Несомненно, — он поклонился. Неужели братья альт Кайны играют с ним? Один злой, второй дружелюбный. Детский лепет. Это могло бы им помочь при допросе доверчивого простачка. Ну, хоть того же Регнара альт Варду. Но пытаться заморочить голову Гвену альт Расту? Смешно… — Ваша высокая оценка моей скромной службы — честь для меня, пран Льюк.

— Тогда, я надеюсь, вы не откажете нам в маленькой просьбе?

— Какие просьбы? Вы имеете полное право приказывать мне, а я должен повиноваться.

— Вы помните, что к вам в подземелье угодил алхимик?

— Да. Алхимик по имени Прозеро. Из мещан. Учился в Вирулии, вернулся в Аркайл, проводил небезынтересные опыты. Например, сумел получить особо крепкое вино. Говорят, такое крепкое, что обжигает горло.

— Да? Как интересно. И почему это вино не продают в Аркайле?

— Увы, ваша милость, оно оказалось таким вонючим, что употреблять его могут лишь законченные пропойцы. А у них, как известно, денег всегда нет. Раз некому покупать, никто не будет делать это вино.

— Трудно возразить, — кивнул барон.

А прана Леаха в очередной раз заявила:

— Возмутительно!

Что она имел в виду — неплатежеспособность пьяниц или некачественное вино, осталось неизвестным.

— В подземелье угодил за убийство.

— За убийство?

— Да. Пяти человек, двух лошадей и собаки.

— Возмутительно!

— Как интересно, — бросил косой взгляд на сестру Льюк.

— Убийство не по умыслу, а по неосторожности. Так получилось. Прозеро увлёкся поиском философского камня. И увлёкся довольно серьёзно. Даже забросил все остальные исследования. Занимаясь тритурацией, сублимацией, фиксацией, кальцинацией, дистилляцией и коагуляцией[1], он получил странное вещество, немного напоминающее обычное огненное зелье, применяемое в пушках и аркебузах, но его разрушительная сила в несколько раз больше. Выбросив пузырёк с изготовленным порошком в окно, он разнёс вдребезги соседский дом и заодно прикончил возчика и превратил в ничто пароконную повозку. Арестован, доставлен в подземелье.

— Замечательно! — неизвестно чему обрадовался барон.

А регентша снова открыла рот, но, к удивлению прана Гвена, ожидавшего услышать очередное «Возмутительно!», произнесла:

— Где он сейчас?

«Вот как? Зачем им алхимик?» — подумал Гвен, хотя уже начинал догадываться.

— Я позволил себе не выпустить его с остальными преступниками, когда была объявлена амнистия в честь восшествия на престол его светлости Айдена.

— Весьма похвально, — кивнул Льюк.

«Нужно мне твоё одобрение, как корове плавники…»

— Через две недели после коронации состоялся суд. Алхимик приговорён к каторжным работам. Отправлен в каменоломни Лейожа на третьи сутки после оглашения приговора.

Братья в который раз переглянулись.

— А скажите, пран Гвен… — начал было Льюк, но Шэн бесцеремонно перебил его:

— Да что тянуть кота за хвост? Пран Гвен, нам нужен этот человек. Как быстро вы сможете его доставить?

— Я так понимаю, поручать подчинённым это нельзя?

— Само собой, пран Гвен. Надеюсь на ваше личное участие и строжайшую тайну, — сказал Льюк.

— И чтоб ни одна живая душа! — добавил Шэн.

— Ну, тогда дней пять дорога туда, столько же назад. И на подготовку мне нужно два-три дня. Не непредвиденные обстоятельства — один день. Итого имеем две недели. Безумный алхимик будет у вас.

— Безумный алхимик?

— Так его прозвали заключённые в наших подземельях.

— Ясно. Две недели… Не маловато ли? — Глянул на брата барон Шэн.

— Ничего. Подготовка армии займёт всё равно больше времени. Действуйте, пран Гвен.

— Будет исполнено. Позвольте поделиться с вами одной из тайн, раскрытых мною.

— Тайной? Мы готовы, — милостиво кивнул Льюк. — Излагайте.

— Я нашёл настоящего убийцу прана Гворра Аркайлского.

Альт Кайны и прана Леаха уставились на него с выпученными глазами. Регентша даже пирожное уронила от удивления.

— Вы хотите сказать, это не Ланс альт Грегор? — спросила она.

— Нет. Не он.

— Но ведь все улики…

«Ты даже такие слова знаешь?»

— Улик не хватало, ваша светлость. Но альт Грегор взял вину на себя. Позволю себе напомнить, я надавил на него, согласно вашему распоряжению.

— Признание — главное доказательство вины!

— Иногда так. А иногда и нет. Нам трудно предугадать, что толкает людей признаваться в проступках, которых они не совершали. Мне казалось, альт Грегор просто не хотел жить. Казнь была для него лучшим способом покончить счёты с жизнью, не прибегая к самоубийству.

— Юбочник, гуляка и бретёр? — Недоверчиво поджала губы Леаха.

— Но музыкант и тонкая натура. Он остро чувствовал несправедливость мира.

— Да бросьте вы! — отмахнулся барон Шэн.

— Он и сейчас имеет прекрасную возможность чувствовать несправедливость мира. Особенно в лапах браккарцев.

— Надеюсь, его скормят миногам или утопят в самом глубоком месте браккарских проливов, — добавила регентша.

— Кстати, Браккарское королевство сейчас находится в союзе с Аркайлом, — задумчиво произнёс пран Гвен. — Можно потребовать его выдачи…

— Зачем? К тому времени, как наш посланник передаст пожелание королю Ак-Орру, кости альт Грегора уже обглодают крабы.

— Воля ваша, — поклонился пран Гвен. — Если позволите, я назову имя настоящего убийцы его светлости Гворра. — Герцогом Гворр стать так и не успел, но кого это волнует?

— Называйте!

— Это Деррик альт Горран из Дома Лазоревого Кота. До недавнего времени капитан гвардии.

— Чушь какая! — Воскликнула Леаха.

— Зачем ему убивать Гворра? — пожал плечами барон Льюк. — Молодой человек из верного короне Дома, с блестящими перспективами…

— И тем не менее…

— Да какая ему выгода?

— А альт Грегору какая? — со свойственной ему прямотой прервал брата Шэн. — Гворр положил глаз на его жёнушку, вот гвардеец и взбеленился.

Парна Леаха закусила губу, пошла красным пятнами — того и гляди, удар хватит. Но она справилась, не заорала, не швырнула в Гвена пирожным, к чему сыщик внутренне приготовился.

— Я хочу, чтобы Дом Лазоревого Кота перестал существовать, — сквозь сжатые зубы проговорила регентша.

— А смысл? — пожал плечами Льюк. — Гворра этим не вернёшь.

— А в назидание. — Шэн задумчиво выбрал кусок ветчины потолще, обмакнул его в горчичный соус. — Чтобы другим неповадно. Тем более, движимое и недвижимое имущество «котов» перейдёт к Дому Чёрного Единорога.

— Уничтожить всех! — Вдруг прорвало вдову Гворра. — Кто там у них глава Дома? Оррэл? И эта его ведьма старая… Вельма! В колодки и в подземелье под Северную Башню. Лишить дворянства! Лишить земель! А девку эту приволочить ко мне! Я её пороть буду!

«Если бы ты порола всех, за кем волочился твой муженёк, то похудела бы за зависть всем пранам Аркайла», — чуть не расхохотался пран Гвен, но состроил серьёзную и даже скорбную мину.

— Смею напомнить, что Реналла альт Горран не девка, а прана, чей сын — наследник сразу двух Домов. И Лазоревого Кота и Жёлтой Луны. Её старший брат погиб, не оставив потомства.

— Нужно будет, я и Дом Жёлтой Луны в порошок сотру! Вы слышали мой приказ?

— Пока что нет, — решительно ответил сыщик. — Мне нужны письменные распоряжения. Арест главы Дома, его супруги и невестки — дело серьёзное и требует оснований.

— А убийство герцога — не достаточно веское основание?

— Согласен, ваша светлость. И всё же, я хотел бы письменное предписание. С письменным предписанием я могу арестовать не только прана Оррэла и прану Вельму, но и всех пранов из Дома Лазоревого Кота. И даже всех слуг и служанок. Да хоть лошадей их кареты, — закончил он фразу шёпотом.

— Что вы сказали, пран Гвен? — насторожился Льюк.

— Сказал, что готов служить Аркайлу до последнего вздоха, искореняя злоумышленников.

— Письменное предписание… — Зашипела Леаха. — Так подготовьте его! Я подпишу!

— Не далее, как завтра я приду с необходимым документом.

— Отлично! — хлопнул пухлыми ладошками Шэн. — Арестуете Лазоревых Котов и отправляйтесь за алхимиком.

— Слушаюсь. А какие будут распоряжения насчёт Дома Жёлтой Луны?

— Пран Вельз сейчас в столице?

— Насколько мне известно, нет.

— Отдайте распоряжение своим соглядатаям — арестовать прана Вельза при первой же попытке въехать в город. Пока он торчит в своей провинции, он не представляет ни пользы, ни интереса, ни вреда.

— Слушаюсь.

Альт Раст поднялся со стула, поклонился и вышел, успев краем глаза заметить, что правители Аркайла вновь потянули руки к еде.

Таким дай волю, и сожрут всю державу.

С лица прана Гвена медленно сползала маска преданного служаки. Какая жалость, что приходится оставаться во главе тайного сыска, когда власть в Аркайле захватили эти три толстяка. И не оставалось ни малейших сомнений, зачем им понадобился «безумный алхимик». Приготовить зелье, которое превосходит по силе пушечный порох, а потом использовать его для усиления позиций собственных Домов. Стоит ли отдавать им в руки Прозеро? В конце концов, можно приехать в каменоломни и узнать, что ценный каторжник вот уже несколько дней как погиб. Несчастный случай — с кем их не бывает? Или съел тухлятину… Или попил гнилой водички и за три дня сошёл в гроб от кровавого поноса… Конечно, братья альт Кайны будут недовольны. И даже разгневаны! Но что поделать? Таков промысел Вседержителя. Тогда, возможно, Гвена альт Раста ждёт опала, а доходов от его ленных земель едва-едва хватает, чтобы сводить концы с концами, хотя его сестра довольно неприхотлива для благородной праны. Но теперь ему нужно обеспечивать ещё и Реналлу с сыном и служанкой. Уж они-то не привыкла ущемлять себя в каждой мелочи, питаться как крестьянка, ограничиваться одним-двумя платьями. Зачем он только ввязался в эту авантюру? Ведь никогда раньше никто не могу упрекнуть главу тайного сыска в излишнем милосердии.

С этими мыслями он и уселся за стол в своём кабинете, чтобы набросать черновик предписания об аресте Дома Лазоревого Кота.

[1] Стандартный набор алхимических операций: тритурация — растирание в порошок, сублимация — возгонка, фиксация — закрепление, кальцинация — прокаливание, дистилляция — перегонка и коагуляция — сгущение.

Глава 5

Ещё задолго до того, как на горизонте появилась коричневатая полоска гор Монжера, Реналла поняла, что путешествия она не любит. Хотя раньше они казались весьма привлекательными. В детстве она много мечтала, как объездит весь Аркайл — в карете и верхом, а потом, может быть, заглянет и в другие державы северного материка: Кевинал, Унсалу, Вирулию, Трагеру, Лодд. А после, хотя даже загадывать это было страшно, она мечтала сесть на корабль и посмотреть красоты городов и держав за пределами материка. Острова Айа-Багаан и Браккары, южные земли — Кринт и Тер-Веризу… Но так получилось, что в самое первое путешествие она отправилась в шестнадцать лет — на осенний бал при дворе герцога Аркайлского.

Осенний бал… Мечта любой девицы, чья семья живёт даже неподалеку от главного города державы, не говоря уже о провинциалках, которым нужно трястись в карете пятнадцать-двадцать дней. Так сложилось, что в Аркайле отцы семейств впервые вывозили в свет дочерей именно на осенний бал, приуроченный к осеннему равноденствию. Здесь они могли познакомиться с возможными женихами. Потому большая часть свадеб в Аркайле приходилась на начало зимы. Зачастую в державе браки заключали исходя из целесообразности Домов, а не по любви, но иногда интересы молодожёнов и их родителей совпадали. Именно благодаря празднику с музыкой, танцами, угощением, неспешными беседами. Осенний бал и дальше оставался любимым развлечением подданных аркайлской короны. Сюда являлись дворяне постарше вместе с жёнами. Здесь флиртовали, заводили интрижки, случались и серьёзные чувства, которые приводили к супружеским изменам, а иногда и трагедиям в семье. Частенько бал сопровождался скандалами, в прежние времена ни единого дня не обходилось без дуэлей. На осенний бал возвращались уже со своими детьми, а то и с внуками, и круг замыкался.

Реналла старательно готовилась к осеннему балу. Выбирала покрой и цвет платья, помогала служанкам шить его. Придумывала причёску. Радовалась — едва ли до потолка не прыгала, когда матушка позволила ей выбрать серьги и колечко из своих украшений. Бал обещал быть незабываемым. Ещё за два месяца до его начала по Аркайлу пошёл слух, что его светлость пригласил выступить самого известного менестреля двенадцати держав, великого Ланса альт Грегора. Из разговоров выяснилось, что музыкант и герцог Лазаль несколько лет назад серьёзно повздорили и альт Грегор во всеуслышание заявил, что ноги его в Аркайле не будет… Подумать только! Повздорил с самим герцогом! И менестрель честно держал слово, пока его светлость собственноручно не написал письмо-приглашение. Не извинения, конечно, но для правителя подобная записка равносильна извинениям и признанию вины.

Всё дворянство Аркайла ждало приезда Ланса альт Грегора. В каждом замке только и разговоров было о его виртуозном владении инструментами, небывалой фантазии и умении пробуждать чувства. И менестрель не подвёл. С первых же аккордов Реналла попала под власть чарующих звуков. Всё, что она могла — слушать, не отрывая взгляда от великого музыканта.

Потом были танцы, чопорные и строгие, как всегда в Аркайле. Перемена фигур и партнёров. Неожиданно возникшее усталое лицо менестреля с седоватой бородой. Вопрос:

— Кто вы, прекрасное дитя?

Ссора альт Грегора с браккарским юношей, сыном посланника, как выяснилось. Хмурый капитан гвардии, который поздно вечером явился к её отцу. Его убедительные слова, что менестреля нужно спасать. И негромкий голос Ланса:

— Я же говорил вам, мужчинам иногда свойственно совершать глупости. Но самая большая из них не стоит и самой малой вашей слезинки, прана Реналла.

С тех пор мужчины, встречавшиеся ей в жизни, успели наделать столько глупостей, что никаких слёз на них не хватило бы. Счастье и тихая мирная жизнь были и вдруг растворились, как утренний туман над заливным лужком под порывом ветра… Её саму сорвало, будто сухой лист с дерева и понесло в путешествие по Аркайлу.

Тогда, осенью они передвигались в карете медленно и неторопливо. Часто останавливались на постоялых дворах. Иногда матушка уже в полдень решала, что нужно отдыхать. Особенно, если гостиница, попавшаяся на дороге выглядела привлекательно или, по воспоминаниям, там была хорошая кухня. В пути Реналла смотрела в окошко кареты, иногда вышивала. Изредка ей удавалось уговорить отца позволить ехать рядом с ним на спокойной лошадке почтенного возраста, которую даже хлыстом не легко было принудить бежать рысью. Путь до Аркайла занял две недели, и к концу его девушка уже начинала с ума сходить от скуки. Возвращались ещё дольше — начались холодные и обложные осенние дожди. Колёса кареты вязли в раскисшей грязи, то и дело приходилось обращаться к жителям придорожных деревушек, которые за пару медяков помогали выталкивать повозку из грязью. Безрадостные дни хотя бы немного скрашивались мечтами о Деррике, с которым они познакомились на том же балу и молодой гвардеец обещал просить её руки у прана Вельза. Именно по этой причине она толком не помнила и третьего в своей жизни путешествия — снова в Аркайл, где они поселились с мужем в «особняке с башенками». С тех пор передвижение по дорогам Аркайла остались в её памяти, как что-то бессмысленное, скучное, но необходимое.

Но теперь!

Сидевший на козлах хмурый и настороженный Бардок, в надёжности которого заверил Реналлу пран Гвен, гнал карету, сообразуясь не с удобством перевозимых им людей, а лишь с усталостью лошадей. Рысь, широкая и размашистая, одну-две лиги, а потом лигу шагом, и снова рысь. Карету подбрасывало на ухабах, которым на дорогах Аркайла не было числа. Стоявший на запятках охранник рычал и ругался в полголоса. Очевидно, думал, что Реналла его не слышит. А может, и не думал, а просто не придавал значения тому, что его словесные изыски попадают в уши молодой праны.

Несмотря на то, что пран Гвен не ручался за его надёжность, охранник тоже показал себя с хорошей стороны. Однажды карету остановили подозрительные люди, перегородившие дорогу телегой. Раньше Реналла только слышала рассказы о разбойниках и читала о них в историях о древних временах, когда по северному материку ездили странствующие рыцари, а в лесах попадались не только охотники за чужим добром, но и разные звери, сейчас сохранившиеся лишь на дворянских гербах. Ну, например, драконы, василиски, единороги, саламандры. Она испугаться толком не успела, когда услышала резкий голос Бардока, предлагающего убраться с дороги подобру-поздорову. Потом карету качнуло, это спрыгнул с запяток охранник. Он прошагал вперёд и остановился у переднего колеса — Реналла видела его в окошко, осторожно раздвинув занавески. Постоял, прислушиваясь к словам увещевавшего грабителей Бардока, а в том, что это люди, охочие до чужого добра, не оставалось ни малейших сомнений. Потом вдруг повёл плечами. Черный плащ взметнулся, как крылья хищной птицы и упал на придорожную траву, а в пальцах чуть сутулого высокого мужчины завертелись, сливаясб в два сияющих круга, два длинных кинжала. Что в это время делал Бардок, Реналла не видела, но голоса разбойников сменились с нагловато-уверенных на заискивающие и извиняющиеся. А вскоре скрип телеги и топот ног возвестил, что путь свободен. Только после этого Реналла схватила арбалет, оставленный для неё праном Гвеном, и прижала оружие к груди. Зачем? Да кто его знает? Прикосновение прохладной древесины, из которого было сделано ложе, вселяло хоть какую-то уверенность, хотя она трезво отдавала себе отчёт, что стрелять не умеет, да и не сможет заставить себе нажать спусковой крючок, чтобы причинить вред человеку.

Её новая служанка и она же нянька Брина смотрела на хозяйку, будто ожидая приказа кинуться в пропасть, и прижимала к себе малыша.

Почему новая? Потому что нянька, с которой они выбрались в ту памятную ночь из Аркайла, хмурая тощая девица по имени Нита, с ладонями, как у лесоруба, и удивительно тихим голосом, сбежала через два дня пути. Или две ночи. Просто ушла, не сказав никому ни слова, не захватив даже узелка с бельём. Охранник, просивший называть его просто Нэйф, потом оправдывался, что видел, как она тихонько открывала двери комнаты, где ночевала с хозяйкой, но и помыслить не мог, что нянька покидает их навсегда. Но искать её Бардок не позволил, сославшись на указания прана Гвена о необходимости не терять время зря. Они продолжили путь без няньки.

Вечер того же дня ознаменовался двумя событиями.

Во-первых, на постоялом дворе «Семь медведей», где Бардок решил заночевать, им повстречались двое молодых пранов из Дома Медной Медведки, если судить по гербам, вышитым на их одежде. Очень похожие друг на друга — скорее всего братья. Тот, что постарше — с остроконечной бородкой и серьгой с маленьким рубином. Который помоложе, тот — совсем мальчишка, лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Румяные щёки и едва пробивающийся пушок там, где уважающие себя праны подравнивают бороду и усы. Оба юноши надувались осознания важности, выпячивали груди, как голуби, желающие произвести впечатление на подружек, громко бряцали оловянными тарелками и не знали, куда ещё пристроить шпаги так, чтобы начищенные эфесы были ещё лучше видны нескольким купцам и чете пожилых пранов с выводком дочерей — аж пятеро, погодки по всей видимости, с лиц которых не сходило выражение провинциального восторга перед всем столичным, хотя до городских ворот Аркайла оставалось не меньше пяти дней пути, если в неповоротливом рыдване, стоявшем во дворе. Реналла тогда ещё, помнится, подумала, что ещё и двух лет не прошло, как она сама стремилась в столицу с таким же точно лицом — широко распахнутые глаза и полуоткрытый от удивления рот.

Братья из Дома Медной Медведки громко переговаривались, нарушая правила приличия даже по меркам местного дворянства, склонного к дешёвой показухе и самолюбованию. Один из них упомянул, что пран Эйлия альт Ставос пригласил их собственноручно подписанным письмом, чтобы предложить место в гвардии. «Самое малое, патент лейтенанта у меня в кармане!» — провозгласил во всеуслышание старший, бросая напыщенный взгляд на девиц-провинциалок. Те заохали, зашептались между собой. Старшая, уже входившая в возраст, когда в Аркайле девиц начинают считать старыми девами, отчаянно стреляла глазками и даже уронила платочек в то самое мгновение, когда в обеденном зале появилась Реналла с охранниками.

Кружевному батистовому лоскутку не судилось быть поднятым рукой бравого будущего лейтенанта или его младшего братца. Они заметили Реналлу, и едва ли не затанцевали на месте, как строевые кони, заслышавшие раскатистые звуки боевой трубы. Казалось, куда уж больше можно выпятить грудь, как сильнее расправить плечи и выставить рукоятки шпаг? Оказывается, можно.

Реналла подумала, что сейчас братья кинутся к ней знакомиться, отпускать комплименты и уже подбирала слова решительные, но не обидные, чтобы отшить как любого из них, так и обоих вместе взятых. И точно, «медные медведки» пошушукались, а потом младший одёрнул алый камзол, поправил перевязь, подкрутил скорее воображаемые усы и начал подниматься из-за стола.

Бардок мрачно откашлялся и повернулся к нему, закрывая Реналлу спиной. Выражения его лица она не видела, но на несколько мгновений повисла томительная тишина. Седоватый купец в кафтане унсальского покроя замер, не донеся ложку с толчёными земляными яблоками до рта, почтенный отец пятерых дочерей поперхнулся вином, а отважный будущий гвардеец побледнел, как полотно, медленно присел на лавку и, двумя руками схватив баранью ногу, впился в неё зубами, будто голодный волк. Больше братья не шумели, не заигрывали ни с кем, не хвастались золотым шитьём на перевязях. Быстро доели ужин и ушли в свою комнату.

Реналла вздохнула спокойно. Она могла наконец-то поесть и покормить сына, хотя и не слишком преуспела в этом. Раньше за Брина отвечала нянька, которая могла не только объяснить кухаркам, какую именно кашу на молоке нужно сварить мальчику, но и сама засучить рукава и приготовить ту еду, от которой у ребёнка не разболится живот. Малыш умело уклонялся от ложки, перемазавшись вскоре с ног до головы. Даже молчаливый Нэйф покачал головой и сделал движение, будто собирался предложить свою помощь, но осёкся под взглядом Бардока. Расстроившись, Реналла попыталась сама перекусить хотя бы немного — над бараньей похлёбкой с луком вился соблазнительный парок, но для этого нужно было кому-то отдать Брина. Она колебалась, не зная, кого лучше выбрать на роль временной няньки — Бардока или Нэйфа, да и захочет ли мальчик сидеть у них на руках?

И тут произошло событие, которое для этого вечера как раз попадало под определение «во-вторых». Двери отворились и в зал вошла невысокая девица, явно из простонародья. Из-под старенького, но опрятного чепца выбивалось несколько светло-русых прядей, обрамлявших округлое лицо со следами оспы на щеках. Серые глаза смотрели устало, но не подобострастно. Комкая в руках узелок с вещами, она подошла к хозяину и неуверенно спросила его — не найдётся ли в «Семи медведях» какой-нибудь работы, за которую она могла бы получить немного еды и место для ночлега под крышей.

Хозяин постоялого двора, лысоватый мужчина лет пятидесяти с мешками под глазами и желтоватыми белками глаз, которые свидетельствовали о больной печени и переизбытке жёлчи в крови, только что улыбавшийся и рассыпавший любезности перед многодетным дворянским семейством, вдруг окрысился и, сдвинув брови на переносице, отчеканил, что работников ему и своих хватает, что он не обязан предоставлять стол и кров бродяжкам, которых выгнали из припортового борделя за непригодность к работе, и вообще — пусть убирается подобру-поздорову, пока он собак не спустил.

Девушка не нашла возражений, не стала и умолять сжалиться над ней, а полезла за пояс, выудив несколько медяков, и попросила миску похлёбки и краюху хлеба. Хозяин снова разразился гневной речью, взывая у милости Вседержителя, который приводит в его гостиницу пройдох, у которых деньги есть, а они так и стараются обжулить его, несчастного, которые недоедает-недопивает… Но, тем не менее, плеснул в миску горячей похлёбки и отрезал свежевыпеченного хлеба.

Опустив пониже рукава, чтобы не обжечься, девушка взяла горячую миску и направилась в самый дальний угол. Очевидно, она старалась не мелькать у всех на виду. На свою беду она проходила мимо купца из Унсалы, того самого, что ел толчёные земляные яблоки, запивая пивом. Что ему взбрело в голову? Обычно унсальцы отличались скромностью и даже чопорностью. Может, оказавшись в соседней державе, он решил, что можно себя не сдерживать? Или, увидев отношение хозяина гостиницы, подумал, что тут с бродяжками можно не церемониться? Но так или иначе, побуждаемый тем или иным чувством, он со смешком протянул руку, пытаясь ущипнуть проходившую мимо девушку пониже спины. Но пальцы не успели коснуться ношенной, но всё ещё добротной юбки из коричневой шерсти, как содержимое миски выплеснулось ему в лицо.

Купец заорал, зажимая ладонями глаза.

Содержатель гостиницы выбежал из-за стойки, занося кулак. Очевидно, девица поплатилась бы за суровый нрав и немедленно, но Реналла, поймав взгляд Бардока, прошептала:

— Помоги.

В мгновение ока человек прана Гвена оказался на ногах, отбрасывая девушку себе за спину. Кулак хозяина он поймал в ладонь и остановил на лету.

— Остынь, любезный. Ты же сам видел, что унсалец не прав.

— Как? Да ведь она!

— Она защищалась и случайно обварила его похлёбкой.

Бардок умел убеждать. Лицо хозяина постоялого двора отразило напряжённую работу мысли, а потом разгладилось.

— Так ведь точно. Она не хотела…

— Правильно. Помоги постояльцу. А это тебе за беспокойство. — Словно по волшебству в пальцах левой руки Бардока возникла серебряная «башенка». Он без всякого усилия опусти кулак хозяина, и ладонь желтолицего разжалась сама собой, чтобы принять монету.

— Подойди сюда, — обратилась Реналла к ошарашено оглядывающейся девушке. — Присядь.

Та повиновалась, хотя явно ждала подвоха.

— Как тебя зовут?

— Анне.

— Куда идёшь?

— Куда глаза глядят.

— А откуда.

— Какая разница? — Напряглась девушка. — Простите, прана…

— Прана Реналла. Не хочешь говорить, не говори. Поешь. — Реналла пододвинула собеседнице тарелку с хлебом. — Сейчас тебе принесут горячего.

— Спасибо, — кивнула Анне. — Я отработаю. Я не побираюсь! Вам нужно что-то зашить, постирать?

Реналла долго смотрела в её доброе лицо.

— Мне нужна нянька для моего сына. Если хочешь, можешь путешествовать со мной.

— Я не знаю… — растерялась Анне.

— Если тебя ждут родные или жених, так и скажи. Я не буду настаивать.

— Нет, — покачала головой девушка. — Меня никто не ждёт.

— Может, ты идёшь поклониться святым мощам?

— Нет.

— Если бежишь от кого-то, то с нами тебе будет безопаснее.

— Я бегу только от себя и своей глупости.

— Так ты принимаешь моё приглашении?

— Принимаю, прана Реналла, — наконец-то улыбнулся Анне, хоть её улыбка получилась и не слишком весёлой.

— Тогда ешь, а потом я расскажу, что ты должна будешь делать.

В этот миг она испытывала облегчение, будто гора свалилась с плеч. Неужели Вседержитель услыхал её молитвы и послал наконец добрую и тихую помощницу? Но в Анне чувствовался и решительный нрав. Как она плеснула в наглые глаза унсальца похлёбкой! Не трусиха, значит, случись что, не подведёт не кинется наутёк. А то, что девушка что-то скрывает, так даже к лучшему — будет о чём поболтать во время скучной дороги в трясущейся карете.

Так они и ехали дальше. Брин сразу проникся симпатией к новой няньке и не слазил у неё с рук. Анне оказалась на удивление хорошей служанкой, взвалив на себя бремя не только присмотра за ребёнком, но и, как могла, помогала Реналле. Да и заботилась об Бардоке с Нэйфом, хотя они поначалу отказывались, но не смогли устоять перед её напором. Укладывалась в постель после всех, стирая, штопая, подшивая протёршуюся подкладку плаща охранника. И только лишь надежды Реналлы разговорить спутницу не оправдались. Она охотно поддерживала беседу о чём угодно, начиная от лютой стужи минувшей зимой и заканчивая возможной войной Аркайла с Унсалой, но ничего не поведала о семье или своей прежней жизни. Реналла лишь узнала, что Анне служила в гостинице в Аркайле, была замужем, но супруг её куда-то подевался (Реналла предполагала, что его зарезали в пьяной драке в какой-то из харчевен в портовом квартале — смерть довольно распространённая среди аркайлского простонародья) и она покинула город, отправившись куда глаза глядят. К родителям в деревню, откуда лет шесть назад ушла в город на заработки, не вернулась, не захотела быть обузой для них и посмешищем для соседей. Но это всё. Отвечать на вопросы, хотя бы вскользь проливающие свет на подробности её прошлого, отказывалась. Напрямую не перечила новой хозяйки, но умело увиливала, вдруг обнаруживая «зербинку», готовую вот-вот оторваться или пятнышко грязи, величиной не больше ногтя Брина, которое вот прямо сейчас нужно отчистить от подола.

Наконец, на седьмой день пути, ближе к вечеру, Бардок остановил карету и указал на зеленеющие вдали вершины гор Монжера — плоских и пологих, лишь к югу переходящих в скалистый кряж, за который некогда спорили сопредельные державы — Трагера, Кевинал и Аркайл. Раньше они немало тут повоевали. Достаточно сказать, что знаменитая на весь мир деревушка Вальде, где трагерцы потерпели сокрушительное поражение от армии Аркайла, находилась в десятке лиг на северо-западу. Оставалось около суток пути.

В округлую уютную долину, где стоял родовой замок Дома Ониксовой Змеи, они добрались на следующий день, после обеда, солнце только-только начинало клониться к закату. Первый же встреченный у просёлочной дороги, куда они карета свернула с накатанного тракта, приветствовал Бардока низким поклоном. На воротах скучали два стражника в красно-чёрных сюркоттах. Один дремал на охапке соломы, а второй лениво втыкал нож в красноватую землю. Алебарды стояли, прислонённые к невысокой, заросшей мхом и кое-где покосившейся стене. Увидев карету, вояки вскочили, принялись счищать с одежды солому и, в конце концов, схватив оружие, вытянулись по стойке «смирно». Ну, или, по крайней мере, попытались это сделать. Хотя выглядело смешно.

Бардок натянул вожжи, придерживая коней, и в ворота карета вкатилась медленно-медленно и то, едва-едва не зацепилась за покосившуюся и рассохшуюся створку. Проехав с десяток шагов и распугав стайку пёстрых кур, упряжка остановилась. Тут же, откуда ни возьмись появилась вертлявая чёрная с белым ухом собачонка, забегала вокруг, залаяла. На звуки её голоса — весьма пронзительные и противные, следовало признать, — потянулась дворня: дородная кухарка, благообразный старик в домотканой рубахе, мальчишка с вилами, измазанными навозом, пара женщин с закатанными рукавами и красными распаренными предплечьями, ещё один стражник со шпагой на потёртой перевязи и стайка голоногой ребятни.

Открыв дверцу кареты, Бардок подал Реналле руку, помогая преодолеть три ступеньки. Наклонился и прошептал на ухо:

— Пран Гвен велел не пугать вас раньше времени…

Договорить он не успел, на крыльце появилась седая и сморщенная старушка маленького роста, одетая в настолько старомодное платье, что Реналла сомневалась — осмелилась бы появиться на людях в таком наряде её прапрабабушка. На её голове возвышался некогда алый, но выцветший геннин[1] с розовой вуалью почти до пола. Старушка опиралась на руку высокого и, несмотря на крайнюю худобу, статного воина в стальном нагруднике со следами позолоты, седой бородкой клинышком и уродливым шрамом на правой щеке — скорее, от ожога, чем от оружия. Величественно ступая, они спустились по выщербленным ступенькам.

Реналла догадалась, что видит пред собой прану Нателлу альт Раст, старшую сестру прана Гвена, и присела в реверансе.

— Счастлива видеть ваше высочество! — Неожиданно звучным голосом провозгласила (не сказал, а именно провозгласила!) хозяйка замка. — Рада, что наше скромное обиталище выбрано вами в качестве убежища от происков вероломных врагов. Клянусь своей частью и доблестью моего верного гофмейстера, прана Уилла… — Худосочный воин невозмутимо поклонился, держа ладонь на эфесе шпаги. — Клянусь, что ни один дракон не посмеет потревожить здесь ваш покой, ни один великан не переступит порог моего замка, а любой чародей-некромант, замысливший чёрное дело, будет обнаружен и немедленно изрублен в куски!

Медленно выпрямляясь, Реналла думала только о том, чтобы не выпучивать глаза слишком сильно и не открыть от удивления рот. Она готовилась к некоторой чудаковатости пожилой провинциальной праны, но чтобы такое…

— Теперь пришла пора открыть правду, — прошептал Бардок. — Прана Нателла не в своём уме последние сорок лет. Ещё с той поры, как бегала по окрестным лесам в поисках единорогов. Она живёт в мире героических романов. Думаю, лучше ей не перечить.

Реналла сглотнула и едва заметно наклонила голову. Ему быть, тому не миновать. В любом случае жить в одном замке с безобидной старушкой, верящей в драконов и людоедов проще, чем оставаться в Аркайле в окружении этих самых людоедов и кровожадных драконов в человеческом облике.

— С глубокой благодарностью мы воспользуемся вашим любезным приглашением, благородная прана Нателла. — Пришлось снова присесть в реверансе. — Уверена, в вашем замке мы обретём столь желанный покой. Я и мой сын.

— О! И наследник престола в изгнании тоже здесь! — всплеснула ладошками сестра Гвена альт Раста, глядя поверх плеча Реналлы на мирно спящего на руках у Анне Брина. — Сегодня же поручу прану Уиллу приступить к укреплению замковой стены. Нужно быть в любой миг готовыми к отражению атаки армии узурпатора.

— Моя благодарность не знает границ, прана Нателла.

— Что вы, дитя моё! Это мой долг по отношению к наследнику престола. А сейча спрошу вас в замок. Отдохнёте с дороги, перекусим дарами Вседержителя и вечером вместе помолимся в часовне о спасении и искуплении.

Хозяйка широким жестом пригласила Реналлу взойти на крыльцо.

«Ну, простите, я не виноват — приказ прана Гвена», — оглянувшись на Бардока, прочла она в его глазах.

Дворня, за исключением несмышлёной ребятни, склонилась в поклонах, пряча улыбки.

[1] Геннин — высокий конусообразный дамский головной убор. Каркас для него делается высотой в два-три фута из твердой бумаги или накрахмаленного полотна, а затем обтягивается шелком или другими более дорогими материями. С тыльной стороны по геннину спускалась прозрачная вуаль.

Глава 6, ч. 1

«Лунный гонщик» ошвартовался у самого дальнего, если считать от входа в бухту Бракки, причала. Высокого, каменного, с мощными железными кнехтами и кранцами, сплетенными из толстых пеньковых канатов. Ещё на рейде они взяли паруса на гитовы и спустили на воду шестивёсельный ял. Дальше шли на буксире мимо болтающейся на якоре айа-багаанской фелуки — узкого и длинного судна с тремя мачтами с косыми длинными реями. Такой корабль значительно уступал в скорости любой браккарской каракке при ходе фордевинд, но зато, двигаясь галсами, не знал равных в маневренности среди всех двенадцати держав.

Судя по неспешному блужданию смуглых черноволосых моряков на палубе, сегодня их в бухте никто не ждал. Каракка лениво проследовала вдоль выкрашенного в красный и синий цвет борта. Ланс внимательно оглядел судно с южного острова. От ярко и аляповато раскрашенной доски с названием «Бархатная роза», выполненным айа-багаанской вязью, которую мог разобрать далеко не каждый грамотный человек с северного материка, и до носовой фигуры, по тамошнему обыкновению, представлявшей собой вырезанного из топляка дельфина. Восемь пушечных портов и два фальконета, установленных на фальшборте. То есть, всего восемнадцать орудий. Это если в баковой надстройке не скрывается пара «погонных» пушек. Неплохо, с учётом того, что фелука не боевая, а купеческая.

— Что-то мне подсказывает, что княгиня Зохра может на равных разговаривать с вашим королём, — сказал менестрель подошедшей Дар-Вилле.

— Откуда такие глубокомысленные умозаключения? — приподняла бровь браккарка.

— «Бархатная роза» легко даст бой любому вашему пирату. Даже если она уступает каракке по числу пушек, то выигрыш в маневренности дорого стоит.

— В бою один на один, вполне возможно. Но сила его величества Ак-Орра не в пиратах, а в трёх эскадрах, с которым не справлялся ещё никто, ни на юге, ни на севере.

— Флот Айа-Багаана вполне способен уничтожить ваши эскадры по одной.

— Да? Нет, правда, вы так думаете? — шпионка улыбнулась.

— Преимущество в скорости. Ведь смогли трагерцы одолеть вас в проливе Бригасир?

— Да, я знаю об этом сражении. Наши боевые корабли заштилели, а вражеские галеры этим воспользовались. Набрасывались, как псы на медведя по одному.

— И, прошу заметить, прикрывались вашими кораблями от ваших же ядер.

— Верно. Так и было. Но вы помните, что было дальше?

— К сожалению, помню, — вздохнул менестрель. — Но фелуки вооружены лучше галер.

— Тогда почему Айа-Багаан платит нашему королевству, чтобы их купеческие корабли оставили в покое? — В голосе Дар-Вилла вдруг зазвенел металл. — Может быть потому, что однажды, выстроившись на рейде их гавани южная эскадра адмирала Нор-Телла тер Лоана показала, что браккарские ядра с лёгкостью достигают княжеского дворца и при этом удерживают на безопасном расстоянии фелуки, вёрткие, но слабые в бою?

Ланс опешил от такого напора. Но что тут возразить? Он помнил канонаду, затянутые дымом высокие борта каракк, дождь ядер, обрушившийся вначале на береговые укрепления Эр-Трагера, а потом и на жилые кварталы. Помнил ужас, пламя, чад, крики раненых, жуткий оскал убитых, их искалеченные тела. Помнил мерзкое чувство, когда осознаёшь собственную беспомощность — ты можешь только спасать свою шкуру и уповать на Вседержителя, но ничем не можешь помочь гибнущим рядом людям. Разве он имеет право судить тогдашнего князя Айа-Багаана (кстати, сколько лет или десятилетий назад имел место случай, упомянутый Дар-Виллой?), что он не пожелал превратить в Преисподнюю свой город? Город лёгкий, будто воздушный, с башнями, устремлёнными к пронзительно-синему небу, с белыми стенами высоких оград, которые давали тень даже в полдень, утопающий в зелени кипарисов, аргавана, лавра, олеандра и оливок. Город прекрасных женщин и задиристых мужчин. Город храмов с колоннадами, пронизанными прохладным ветерком. Город поэтов и музыкантов, танцовщиц и фехтовальщиков. Конечно, он согласился на позорный мир и на выплату контрибуции. Браккарцы никогда не стремились к захвату чужих земель. Ну, разве что могли вытребовать площадку для строительства складов и торговать с местными жителями. А владеть чужими городами? Увольте… Зато островитяне, где только могли, выдавливали из проигравших деньги, товары, выгодные условия для своих купцов.

Менестрель не сомневался в словах шпионки. Зачем ей врать? Хотя, конечно, не зря придумали пословицу — браккарцу поверить, себя не уважать. А что Зохра никогда не упоминала о дани, которой обложили её державу, так какой правитель станет хвастаться позорной страничкой в истории?

— Значит, по-вашему, прана Дар-Вилла, на Браккару нет управы в этом мире? — холодно осведомился он.

— Почему же? Кринтийцы сильнее в рукопашной один на один, дикари Райхема лучше держатся в седле, унсальская пехота в чистом поле не знает равных, а Аркайлу Вседержитель даровал честь стать родиной всемирно известного менестреля.

— Вы смеётесь?

— Ничуть. Главное достоинство Браккарского королевства состоит в том, что мы стремимся достичь успеха там, где точно знаем — он достижим. Мы не ловим паутинку удачи и не гоняемся за облаками.

— Потому и поэты у вас редко встречаются. Разве что Злой Язык, но и ему пришлось спасаться и умирать на чужбине.

— Вынуждена вас разочаровать. Поэтов у нас хватало во все времена, — слегка обиделась шпионка.

— Но они всегда точно знали, какой стих написать и кому его посвятить… — дурашливо закивал Ланс.

— Ну, и что? Зато наших учёных ещё не переплюнул! — запальчиво возразила Дар-Вилла. — А у вас на материке только пользуются их изобретениями, но даже не догадываются, кому обязаны.

— И купцов ваших никто не переплюнул, — поддержал менестрель, радуясь, что ему удалось вывести браккарку из состояния душевного равновесия. — Облапошат кого угодно.

— Можно подумать, ваши купцы торгуют себе в убыток.

— Конечно, но они, как и посланники, пытаются хотя бы держать один раз данное слово. А как у вас с менестрелями обстоят дела? А то окажется, что вы зря меня везёте…

— Вот с менестрелями у нас как раз хуже некуда, — Дар-Вилла взяла себя в руки и улыбнулась. — Именно поэтому я вас и везу в Бракку. А то всего хватает у нас в королевстве, а менестрелей нет. Непорядок.

— Правда? — настал черёд Ланса удивляться. Он уже и не знал — верить ему или нет? С этим браккарцами всегда так…

— Сами увидите, — загадочно махнула рукой женщина и отвернулась, не желая продолжать разговор.

Менестрель не стал выяснять, что же она имел в виду. Пожал плечами и впился взглядом в берег, благо «Бархатная роза» осталась уже за кормой.

«Лунный гонщик» скользил мимо полосатых, желто-коричневых скал, которые кое-где украшали пятна сочной зелени, умудрявшейся зацепиться корнями за малейшие трещины, а кое-где безобразно уродовали белесые потёки птичьего помёта. Эти твари старались и на палубу нагадить, поэтому оба юнги стояли наготове с вёдрами и тряпками, чтобы привести каракку к причалу во всей красе. Лансу пришлось признаться — ну, хотя бы самому себе, — что столько птиц сразу он не видел никогда в жизни. Желтоклювые чайки с сизыми крыльями; крачки, будто натянувшие на головы чёрные береты кевинальские модники; бурые бакланы, выгибающие змеевидные шеи, как маленькие и очень злые драконы; олуши, похожие на провинциальных пранов, впервые угодивших на осенний бал во дворец герцога Аркайлского; серые утки с красными и ярко-оранжевыми носами; пятнистые, словно чубарые кони, буревестники; какие-то другие пернатые, которых Ланс никогда раньше видел — и чёрно-белые, и коричневатые в пестринку, и серые, как мыши, с алыми тупыми клювами. Они взлетали, отправляясь, очевидно в поисках пищи в открытое море, возвращались, отрыгивая полупереваренную рыбу желторотым птенцам, тут же высиживали яйца, которым не пришёл ещё срок. Дрались за территорию, орали, спаривались…

И как только не боятся так близко от большого города, столицы — чего греха таить? — одной из самых влиятельных держав? И почему люди терпят их присутствие? Ведь не так сложно прислать стрелков, ловцов с сетями, факельщиков и искоренить всю эту горланящую, гадящую, мельтешащую стаю. И не надо будет с тряпками бегать по палубе, не придётся оттирать такелаж от едкого, воняющего дерьма. А ещё они и рыбу съедают, это как пить дать. Рыбакам приходится лишнюю лигу на вёслах потеть, чтобы перемёт поставить или сеть забросить. Всё-таки удивительный народ эти браккарцы — с одной стороны, никогда выгоды не упустят, а с другой — такое безобразие допускают.

Впрочем, нет страны, где у народа не найдётся своих «заморочек». Может, на Браккаре вера во Вседержителя каким-то образом не позволяет убивать птиц? Может, им один из самых почитаемых святых покровительствует?

Ладно, оставим местных жителей с их собственными суевериями. Зачем лезть к людям с нравоучениями, если сам терпеть не можешь, когда тебе вычитывают за несогласие с чем-то? Пусть терпят птиц, пусть поклоняются птицам, пусть не замечают птиц. Это их дело и только их.

Тем временем моряки налегали на вёсла, ял упрямо полз вперёд, сдержанно гудел натянутый, как басовая струна канат. «Лунный гонщик» продолжал путь к причалу.

Бухта Бракки представляла из себя длинный, извилистый залив, немного похожий на бутылку. Узкое «горлышко» через четверть лиги расширилось, а скалы стали ниже, редкие пятна зелени на них сменились невысокими и кривыми соснами, которые всё же росли в достаточном количестве, чтобы называться если не лесом, то хотя бы рощей. Ещё через пол лиги начинались причалы, а не берегу — склады.

Вначале строения на берегу были деревянными, почерневшими от непогоды, с соломенной кровлей. Соответственно, и пристани тоже сроились из просоленных морской водой брёвен с деревянным, покрытым белёсыми разводами настилом. Дальше, то есть ближе к самому городу, непритязательные здания сменились приземистыми каменными с черепичными крышами. А причалы стали каменными, их сложили из блоков желтовато-серого мелкозернистого песчаника — о такой хорошо точить клинки. Отсюда можно было уже разглядеть город. Он раскинулся на двух берегах реки, впадавшей в залив с северо-запада. Двух- и трёхэтажные дома почти ничем не отличались от тех, в которых жили аркайлцы. Ну, разве что крыши выше и острее. Особняки знатных браккарцев отступали от воды подальше и Ланс догадывался почему. Наверняка зимы тут снежные и весной река выходит из берегов. Над башнями и башенками вились разноцветные флаги, но самое хорошее зрение не позволяло разглядеть изображённые на них гербы Домов. Поэтому ни Жемчужного Нарвала, ни Белой Акулы менестрель не обнаружил. Зато успел рассмотреть, что долина реки, в которой приютилась Брака довольно маленькая, хотя и уютная. Должно быть, именно поэтому столица на островах не считалась главной торговой гаванью, уступая эту роль Тер-Порту. Хотя в нём альт Грегор никогда не был, но слышал рассказы, что там и бухта шире, и море не замерзает дольше, а оттаивает раньше.

От размышлений его отвлёк шкипер Тер-Ган, раскрутивший над головой «бросательный конец». Тонкий линь с привязанным мешочком с песком, который моряки называли «колотушкой», сорвался с его пальцев и угодил прямо в ладони причального работника. Тот потянул вначале линь, потом шкот потолще и наконец, с помощью трёх товарищей, выволок и обмотал вокруг двойного кнехта толстый швартовочный канат.

— Выбирай носовой шпринг! — скомандовал шикпер и моряки налегли на брашпиль.

«Лунный гонщик» содрогнулся, зашевелился, как встревоженный конь, и пополз к серому причалу. Когда правый борт заскрипел по кранцам, Тер-Ган перешёл на корму и подал швартов оттуда. Ланс невольно залюбовался слаженной работой палубной команды и помогавших им рабочих с пристани. Он сражался на трагерских галерах, путешествовал на кораблях родного Аркайла, приходилось ему оплачивать путь через море кевинальцам и рыбакам Айа-Багаана. Но лучших моряков, чем браккарцы, в мире не было, и это следовало признать. Менестрель и опомниться не успел, как «Лунный гонщик» застыл у причала, тесно прижимаясь правым бортом к сырым кранцам, умудрившись втиснуться между пузатым торговым кораблём и боевой сорокапушечной караккой с чёрно-жёлтыми надстройками.

На причал перекинули сходни, рядом с которыми тут же присел на фальшборт матрос с тесаком на поясе. Ланс удивился — такие предосторожности в столице собственной державы? Но потом подумал — в который уже раз? — что со своим уставом в чужой монастырь не суются. Может, у них принято удирать с корабля и напиваться в портовых кабаках? Хотя кабаков в пределах видимости не наблюдалось.

— Не желаете ли сойти на сушу, пран Ланс? — холодно осведомилась Дар-Вилла.

— Если на суше меня ждёт лохань с горячей водой, то с удовольствием.

— Да я и сама не отказалась бы… — слова шпионку звучали гораздо мягче.

— И в какой гостинице у вас могут предоставить такую услугу?

— Да в любой! — Отмахнулась браккарка. — Впрочем, о гостинице речь не идёт. Мы отправляемся прямиком во дворец. Приказ его величества был весьма неоднозначен — великого менестреля Ланса альт Грегора доставить к нему, невзирая на время суток. Само собой, мы не стали бы будить его величество, если бы «Лунный гонщик» прибыл ночью…

— Конечно, не стали бы, — невозмутимо вмешался Тер-Ган. — Случись такое, мы подождали бы на рейде до утра. Я отдам вам Снарра, пран Ланс. Не хорошо, если благородный пран появится в городе без слуги.

— Премного благодарен, — дурашливо поклонился альт Грегор. — А кто кроме Снарра будет конвоировать меня во дворец?

— Вы хотите вступить в город с почётным эскортом? — язвительно поинтересовалась Дар-Вилла. — Увы, не получится. С вами пойду только я. Понимаю, что это не то окружение, к которому привык великий менестрель, но, увы…

— Великий менестрель никогда не гнушался общества хорошеньких женщин, — усмехнулся Ланс. — Что же касается почётного эскорта, то я гораздо чаще спал, завернув себя и цистру в плащ, где-нибудь в лесу под кустом, чем вы можете предполагать. Или на сеновале в захудалой деревушке. Да и ночлег в палатке среди наёмников для меня тоже не в диковинку. Поэтому не думайте, что путешествие инкогнито для меня будет унизительным.

— Даже не сомневалась, памятуя о вашей любви к приездам инкогнито в Аркайл. Помнится, последний из них закончился для вас не совсем приятно. Но, тем не менее, я благодарна вам за комплимент. В последние годы мужчины чаще пытаются пырнуть меня кинжалом, чем назвать хорошенькой.

— Во как? Тогда для ясности желаю пояснить — если я считаю вас хорошенькой, то это не значит, что я не пырну вас кинжалом, если будет необходимо. Но только в случае крайней необходимости.

— Ну, что вы, пран Ланс. Приму от вас удар кинжалом, как праны принимают розу от ухажёра. Ведь я вам и без того задолжала.

— Я прощаю вам долг, если он гнетёт вас.

— Нисколько не гнетёт. И во исполнение моего долга я проведу вас до города, а потом во дворец и, думаю, представлю его величеству, если будет на то его монаршья воля.

— Но не раньше, чем я смою с себя грязь. Поверьте, мне надоел уже запах пота, которым пропитался не только я, но и вся моя одежда.

— Охотно верю. Я и сама не решусь предстать перед его величеством Ак-Орром тер Шейлом, если не переоденусь и не вымоюсь хорошенько.

— Тогда не вижу смысла задерживаться, — пожал плечами Ланс. — Надеюсь, миноги, получив меня чистого, откормленного и посвежевшего, будут довольны. Не хотелось бы разочаровывать этих… рыб. Кстати, меня всегда интересовало, миноги — рыбы или черви?

— Вот никогда не задумывался, — на невозмутимое лицо Тер-Гана наползла тень улыбки. — Может, рыбные черви?

— Главное, чтобы не червивые рыбы, — прищурилась Дар-Вилла. — Такого унижения пран Ланс точно не перенесёт.

Менестрель скрипнул зубами, но виду не подал. Эту словесную дуэль он, похоже, проиграл, хотя и казалось, что вёл по числу достигших цели уколов.

— Так я пойду собираться?

— Не мешкайте, пран Ланс, если хотите встретиться с его величеством сегодня.

— Главное, чтобы не с миногами!

На самом деле альт Грегору нечего было собирать. Попав на «Лунный гонщик» прямиком из тюремной кареты, он не обзавёлся вещами. К счастью, Снарр вычистил его привычную одежду, подаренную ещё праном Гвеном альт Растом, заштопал дырки, оставшиеся после потасовки на верхней дороге, отстирал пятна крови, невесть каким образом оказавшейся на белой сорочке. Скорее всего, менестреля забрызгала кровь Бороды, убитого метким выстрелом Коло. Где сейчас наёмный убийца? Чем промышляет? Удалось ли ему отомстить недоброжелателям, которые упрятали его в подземелье руками прана Гвена? А чем сейчас занимается глава тайного сыска? Ищет новых заговорщиков, злоумышляющих против короны? Точнее, против безумца Айдена, жирной свиньи Леахи и двух откормленных кабанов — её братцев? Пусть ищет, может, кого-то и обнаружит. Главное, чтобы его не достали ни клинок, ни стрела, ни пуля, ни яд врага. Пусть он проживёт ещё лет двенадцать, самое меньшее, и шпагу сохранит, чтобы передать его сыну Реналлы.

Реналла…

Даже при воспоминании её имени сердце менестреля сжалось и воздух в горле на мгновение стал холодным, словно снежная пыль, взметаемая горным ветром со склонов Карросских гор попала в него. Всю дорогу от Аркайла и до Бракки он убеждал себя, что сумел обуздать чувства, взять себя в руки, забыть зелёные глаза, улыбку каштановые локоны, нежный голос. Что он смог себя пересилить, как и приличествует волевому и решительному прану, привыкшему смело смотреть в лицо смерти и грудью встречать опасность. Её жизнь, это её жизнь, а его жизнь принадлежит только ему. В конце концов, мужчины Дома Багряной Розы никогда не принадлежали к числу тощих и взбалмошных дворянчиков, готовых в петлю лезть или травиться от несчастной любви. Они никогда не позволяли победить себя, а если сталкивались с непреодолимой силой, то предпочитали умереть, но не встать на колени. Ведь не даром же с незапамятных времён на гербе их Дома было начертано одно лишь слово: «Никогда».

Только кого он обманывал? Кого убеждал?

Только в детских сказках и в романах из рыцарских времён, которые досужие писаки сочиняют для великовозрастных девиц, млеющих от одного упоминания барона и дракона, отважный герой может получить дыру в груди от удара копьём и, собравшись с силами, заставить себя забыть о ране, чтобы продолжать косить направо и налево мечом подлого неприятеля. Увы, не бывает так в жизни… Здесь раненый всегда падает, истекая кровью, скребёт пальцами по земле, из которой торчат засохшие стебли, и воет в ужасе, умоляя скорее позвать лекаря, чтобы спас ему жизнь. Редкие люди, считанные единицы, способны терпеть, сцепив зубы до крошева, и ждать неминуемой смерти. Ланс не мог поручиться, что принадлежит ко вторым, число которых меньше, но слава, в конечном итоге, оказывается неоспоримо выше. Один раз ему удалось сохранить лицо, всходя на эшафот, но получится ли ещё? Человек слаб, даже к самому отважному и бравому вояке можно подобрать ключик. А душевные раны причиняют не меньше боли, нежели телесные. А иной раз они гораздо мучительнее, поскольку лишённые лекарственного снадобья взаимности и растравляемые ядом ревности и неудовлетворённости, заживают значительно дольше.

Глава 6, ч. 2

Забыл ли он Реналлу?

Конечно, нет. И это следовало признать, нравилась ли подобная мысль менестрелю или не нравилась. Кроме снов, о толковании которых Ланс мог только гадать, наподобие спасения вороного коня, ему снились в вполне осознанные, где он видел своих знакомых — друзей и недругов, мёртвых и живых. И, конечно же, во снах приходила она. Упаси Вседержитель, вовсе не в том виде, в каком каждый пран-сердцеед, привыкший к лёгкому успеху у прекрасного пола, жаждет увидеть предмет своей страсти. Картинки, проносившиеся в сознании менестреля были целомудренны, как «Жизнеописание святых», но от того казались мучительными вдвойне.

Ланс то снова вёл Реналлу в танце по выглаженным тысячами подошв каменным плитам бального зала его светлости. Гремела музыка Регнара, кружили, замирая перед сменой фигур, пары. Снова звучал вкрадчивый вопрос менестреля: «Кто вы, прекрасное дитя?» И ему отвечал трепещущий от смущения голосок: «Реналла из Дома Желтой Луны…» В другой раз они чинно беседовали, прогуливаясь по старому саду, который давно не знал заботливой руки. Шуршала под ногами осенняя листва, а Ланс говорил и говорил какую-то чушь, не отрывая взгляда от прелестного профиля и каштанового локона, выбившегося из причёски. В третий — Реналла, приоткрыв рот от изумления поднималась с стула, роняя пяльцы и иглу с ниткой.

В этих снах загадочно переплелись события, имевшие место в жизни, и те, которых ещё не было. А правильнее сказать, и не будет никогда. В них он спрыгивал с опенённого жеребца и падал на колени к ногам Реналлы, стоявшей у полуразрушенной надвратной башни. Кругом лежали трупы, пронзённые стрелами, исколотые шпагами, пробитые пулями навылет. В вышине трепетали цветные, но незнакомые штандарты. Где-то вдалеке гремел бой. В них он выслушивал её горькие и несправедливые упрёки и уходил, развернувшись на каблуках, сжимая кулаки и пряча выступившие на глазах слёзы. В них он лежал едва живой и видел лишь сияющие изумрудные очи, которые только и удерживали душу в израненном теле. И многое, многое, многое другое.

И так каждую ночь. Никогда прежде Ланс альт Грегор, великий менестрель, не видел столько снов — ярких, цветных, наполненных чувствами и жизнью. Вряд ли у него прорезался дар прорицателя. Это не зуб мудрости, он не обязан пробуждаться у каждого человека. Да и есть ли на белом свете люди, обладающие способностью предвидеть будущее? В своих странствиях объехав немалую часть двенадцати держав, Ланс так и не встретил ни одного, если не считать, конечно, шарлатанов, пытающихся выудить у доверчивых горожан монетку или две. Зато он прекрасно давал себе отчёт, если Реналла снится ему едва ли не каждую ночь, то говорить, что он выбросил девушку из сердца нельзя. Можно заставить себя не думать о ней, когда те бодрствуешь, не произносить её имя, не пытаться слагать стихи или творить мелодии в её честь. Можно убедить себя, что любовь прошла и поросли быльём истоптанные её невесомыми следами тропки. Но когда ты спишь, сердце и душа властвуют над разумом, а, следовательно, на свободу вырываются самые потаённые мечты и желания.

Обнаружив, что сидит на койке и крутит в руках томик стихов Дар-Шенна, менестрель потряс головой. Сколько времени он провёл в раздумьях и самокопании?

И сразу на ум пришли два четверостишия давнего поэта, на понапрасну прозванного Злым Языком. В первом браккарец сознавался в охватившем его глубоком чувстве:

Пусть проживу я лет не меньше ста,

Душа пусть будет наслажденьями сыта,

Но если мимо промелькнешь в моей судьбе ты,

То жизнь — не жизнь, а только суета.

А во втором горько сокрушался, что не может позабыть возлюбленную.

Я — глупец. Я веду путь в толпе наугад.

Я — глупец. Я готов умереть за твой взгляд.

Я — глупец. Лишь глупец может быть столь безумным,

Что толкуют вокруг: «Он несчастен и рад».

Какое из них можно назвать более искренним? Правильный ответ лишь один, как это ни странно. Оба. Можно искренне любить и в то же время сожалеть о захвативших в плен чувствах. Особенно, если понимаешь, что ты — третий лишний, или не стремишься поймать птицу-счастье за хвост во что бы то ни стало, наплевав на всех и вся, а желаешь добра тому человеку, которого любишь, и понимаешь, что искать счастье ему следует вовсе не с тобой. И даже лучше, если не с тобой, поскольку трудно найти кого-то, кто составил бы тебе достойную конкуренцию в невезучести…

— Пран Ланс! — донёсся голос Дар-Виллы. — Вы там не заснули?

— Задумался! — отозвался менестрель, вскакивая и засовывая книгу сзади за ремень, которым стянул чёрный камзол. Выглядывая в дверь, возмущённо добавил. — Вот уже и задуматься нельзя.

— Почему же нельзя? — невозмутимо парировала браккарка. — Задумывайтесь сколько угодно, но на ходу, если желаете опасть во дворец дотемна.

— А в сумерках его величество не даёт аудиенций?

— Почему же? Даёт. Но его величество следит за своим здоровьем и полагает, что ложиться спать следует до полуночи. Поэтому нам с вами придётся предстать перед ним немытыми. Возможно, вы и в силах это пережить, но я не намерена давать повода придворным почесать языки об имя моего Дома. Будете много задумываться, волоком потащу вас.

— Как вам будет угодно, — поклонился менестрель. — Волоком так волоком. За минувший год мне довелось попробовать разные способы передвижения. Не скрою, порой меня волокли. Но так, чтобы во дворец, ни разу.

— Считайте, что я вас предупредила. — Дар-Вилла не попыталась поддержать шутку. Очевидно, в самом деле, очень боялась остаться грязной и пропотевшей пред лицом Ак-Орра.

Они покинули «Лунный гонщик» по скрипучим и сходням, которые плясали под ногами. Сухопутный капитан тер Нериза, Ланс, юнга Снорр и четыре матроса с тесаками. Альт Грегор убеждал себя, что это не конвой, а почётный эскорт, пока не заметил, что один из светлоусых браккарцев то и дело поглаживает небольшую плоскую сумку, висевшую у него на груди под парусиновой курткой. При этом моряк так зыркал по сторонам, что Лансу стало ясно — если подчинённые шкипера Тер-Гана кого и охраняют, то вовсе не величайшего менестреля всех времён и народов, а те бесценный — по меркам островного королевства, конечно же, — которые Дар-Вилла привезла с материка. После этого он успокоился и вместо того, чтобы заниматься самокопанием, смотрел по сторонам. Ведь всегда интересно, оказавшись где-то впервые, увидеть и услышать что-то новенькое, подглядеть отличия от привычных краёв.

Поначалу порт Бракки показался ему таким же, как и десятки портов, расположенных гораздо южнее. Ну, возможно, от того же Аркайла или Эр-Трагера отличался только глубокой и закрытой бухтой, гаваней Тер-Веризы и Айа-Багаана — близкими горами, от Кранг-Дху и Лодда — отсутствием мощных крепостных стен и башен. А во всём остальном — то же самое. Гружёные подводы. Снующие туда-сюда люди, в их числе и солидные купцы, и стража, и нищеброды, так и норовящие стащить любую мелочь, если она, что называется, плохо лежит.

Но, если приглядеться внимательнее, бросались в глаза и некоторые отличия.

Самое главное — большинство в толпе составляли браккарцы. На первый взгляд вывод смешной и достойный упоминания наравне с той шуточной историей о дикарях из Райхема, которые просидели трое суток в плену, а потом один из них, по прозвищу Зоркий Орёл, заметил, что в сарае, где их заперли, нет одной стены. Но нет. Достаточно вспомнить любой другой оживлённый торговый порт, да хоть тот же Аркайл. В нём и по округе слонялись люди десятка народностей — светловолосые унсальцы и смуглые айа-багаанцы, рыжеволосые кринтийцы и чернявые кевинальцы, попадались и уроженцы предгорий Карроса, и хмурые с постным выражением лица лоддеры, заносчивые трагерцы. Местные тоже встречались, но не больше половины от общего числа. Многие чужеземцы по тем или иным причинам оставались жить в Аркайле, обзаводились семьями, обрастали хозяйством, а детишки получались уже такой разносортицей, что и сам Отец Лжи ногу сломит. Как тот же Коло, скажем… А вот в Бракке встречалось очень мало иностранцев. Ланс заметил пару-тройку купцов с Айа-Багаана, одного подкручивавшего на ходу ус трагерца, троих, оживлённо споривших между собой тер-веризцев в длинных, до пят, юбках, даже одного косоглазого голлоанца с бритым наголо черепом. Но ни одного лоддера, вирулийца или кевинальца. Да и подданный герцога Аркайла был только один — знаменитый менестрель Ланс альт Грегор. Все остальные — и воины, и купцы, и бедные, и богатые, и женщины, и мужчины — были браккарцами.

Усатые, стриженные «под горшок», сероглазые и голубоглазые, высокие и плечистые мужчины. Женщины с толстыми косам, полненькие и улыбчивые. Кое-кто из них бросал на менестреля заинтересованные взгляды. Ну, вряд ли они узнали великого альт Грегора, просто любой чужестранец выделялся в здешней толпе, как козёл, затесавшийся в коровью череду. Купцы побогаче и знатные праны одевались в короткие дублеты разных оттенков серого и коричневого. Ничего яркого кричащего, как в Аркайле или Кевинале, но и никакого чёрного, мрачного, принятого в Трагере и Лодде. Высокие сапоги с раструбами и широкие штаны, заправленные в них. Без шпор, что, впрочем и понятно, ведь Браккара — держава моряков, а не всадников. Зачастую отличить представителя мещанского сословия от дворянина можно было только по длине клинка на поясе: праны носили шпаги, а купцы — то ли короткие тесаки, то ли большие ножи. На этом разница и заканчивалась. Не зря на материке считали каждого браккарца торгашом и пиратом, а если уважительно, то купцом и воином. Всякий пран имел прибыли либо от торговли, либо от грабежей, всякий купец не чурался получить часть выручки с оружием в руках и защищать свой товар от чужаков до последней капли крови.

Беднота — портовые рабочие, мелкие купцы-офени, предпочитали сапоги с коротким голенищем и толстой подошвой, подбитой гвоздями, которые забавно цокали по мостовой, домотканые рубахи навыпуск и меховые безрукавки, отнюдь не казавшиеся неуместными даже летом — Браккарские острова, если глянуть на карту, лежали почти на той же широте, что и Карросские горы, ну если и южнее, то самую малость, а за Карроссом, говорят и летом снегопады случаются. Правда, здесь было ощутимо теплее. Но это, наверное потому, что за горами, на севере материка тянется бесконечная ледяная пустошь, которую ни один из живших на земле людей не проходил. Ну, по крайней мере, не возвращался, чтобы потом об этом рассказать. Здесь же, за последним из островов раскинулось море. Зимой оно, конечно, замерзает, да и летом по нему плавают огромные льдины, не уступающие по площади владениям какого-нибудь небогатого Дома. Случаются встречи кораблей и с ледяными горами. Те, что побольше, моряки называют свиньями, а те, что поменьше, поросятами. Но льдины и свиньи, видимо, не давали столько холода, сколько покрытая снегом пустыня. И, тем не менее, подумав о морозах и стуже, Ланс поёжился. Свежо. А к ночи не потеплеет. Если придётся бежать из дворца — кто знает, чем жизнь обернётся? — надо будет озаботиться тёплой одеждой. Но об этом пока лучше не думать. Лучше рассматривать местных женщин.

Их в толпе было куда меньше, чем мужчин. Вполне объяснимо — приличным женщинам нечего делать около причала, а шлюхи из припортовых борделей в это время только-только начинают просыпаться. Но полдюжины купчих, сопровождавших грузы на телегах, одевались в тяжёлые сермяжные юбки, вышитые сорочки и всё те же безрукавки мехом наружу. Не дешёвый, кстати, мех. Черно-бурая лиса, северная рысь, морская выдра и даже у одной переливались лёгкой голубизной вставки из шкурок снежной куницы — зверя, которого в Аркайле многие считали таким же выдуманным, как и драконов с единорогами.

Отличались не только люди. Быки, запряжённые в телеги, были мельче, чем те к которым Ланс привык на материке, но зато мохнатые и длиннорогие. Передние колёса в повозках здесь делали гораздо меньше задних. И, чем ближе к городу, тем сильнее ощущалась чужеродность. Даже на Кринте менестрель не находил столько различий.

Сильно бросалось в глаза отсутствие защитных стен. Город без крепости выглядел голым и незащищённым. Ну, скорее всего, смысл в этом был — браккарцев трудно обвинить в легкомыслии. Горная долина или, вернее, котловина, окружённая скалами, сама по себе защищена. Достаточно на дорогах и тропах, связывающих её с остальной частью острова, разместить сторожевые башни или небольшие форты с надёжными гарнизонами. Прорыв вражеской армии с моря исключён — не нашлось ещё в мире силы, способной одолеть браккарцев в морском сражении, особенно если оно у родных берегов. Одновременно в гавани Бракки находилось не меньше дюжины судов. И боевые, и купеческие, оснащённые пушками, и пиратские каракки, скромно делавшие вид, будто они промышляют торговлей, а не разбоем. Ни одна держава не смогла бы скрытно подвести к берегам Браккары эскадру, превосходящую их по силе. Высадка десанта где-нибудь на побережье? Дар-Вилла объяснила, что любая сколь угодно значительная группа кораблей будет немедленно обнаружена, а с учётом того, что северный остров весь изрезан ущельями и испещрён почти неприступными горными грядами, а все дороги, как естественные, так и рукотворные, прорубленные в камне, находятся под бдительным оком солдат его величества. Может, шпионка и врала, чтобы заморочить Лансу голову, но врала складно. Любой толковый военачальник именно так и наладил бы оборону, а браккарцев бестолковыми не назовёшь.

Дома. Альт Грегор привык, что в Аркайле в городских строениях каменные только первые этажи, а дальше либо стены из досок, либо саман с фахверком. Здесь же здания строились из сероватого песчаника, скреплённого известковым раствором, на всю высоту. Наверное, виной тому зимние холода, снежные заносы и сильные ветра. Дом должен быть крепкими надёжным. Но Лансу почему-то казалось, что он идёт вдоль длинного ряда крепостных башен. Ну, коль вокруг города нет стены, то хотя бы так…

Река, впадающая в узкий залив, оказалась заключённой в каменные берега. Гранит на этот раз, а не песчаник. Плотно погнанные друг к другу плиты уходили в быстрый поток. А отделялось русло от городских набережных высоким парапетом. В ответ на удивлённый взгляд менестреля, браккарка объяснила, словно маленькому ребёнку:

— Весной в горах тает снег. Вода поднимается. Размывает берега, выплёскивается на улицы. Раньше часто гибли люди и обрушивались дома. После того, как русло вымостили гранитом. Теперь берега не размываются, а высокий парапет не даёт реке выходить из берегов.

— А разве не бывает, — не придумал вопроса лучше Ланс, — что снега сходит больше и уровень воды поднимется выше парапета?

— Всё в руках Вседержителя, — пожала плечами Дар-Вилла. — Но за последние сто лет, хвала святому Йону, покровителю Бракки, таких случаев не было. Наши учёные умеют считать и предложили каменщикам сделать ограждение с хорошим запасом.

Проглотив такую отповедь, Ланс замолчал и не проронил ни звука до самого дворца. А что тут скажешь? Учёные то, учёные сё… И это они могут определять, и то рассчитать, и предскажут уровень воды, и подскажут, куда за рыбой в какое время года лучше выбираться. В Аркайле обычно этим занимались просто сааме опытные и старые из людей, нашедших себя в том или ином ремесле. Возможно, на Браккаре дела обстоят точно так же, но зато есть повод поговорить об учёных. Дар-Вилла ещё на «Лунном гонщике» все уши прожужжала о том, как здорово жить в островном королевстве благодаря учёным. Сам же менестрель из всех учёных близко знал только «безумного алхимика» Прозеро, с которым посидел в застенках герцогского замка, и вынес из общения лишь одно — все учёные не от мира сего. Они живут своими изобретениями, исследованиями, опытами, а до реальной жизни им и дела нет. Потому и попадают вечно в какие-нибудь неприятности. Вряд ли ПРозеро бегал бы, замерял уровень воды в реке в разную пору года, чтобы определить необходимую высоту парапета. Он, скорее увлёкся бы какой-то бесполезной задачей — например, почему снег в горах зимой не тает даже на солнце? И, в конце концов, предложил бы сделать так, чтобы в горах за Браккой была вечная зима, даже если во всём мире царит жаркое лето. Ничего бы, конечно, не получилось, учёный опять угодил бы в подземелье, а река как размывала берега, так и продолжала бы размывать. Может, браккарские мудрецы не такие. Возможно, они с утра до ночи только и думают, как сделать жизнь в королевстве легче, как сберечь казну, как побеждать в войнах… Но верилось в это с трудом. Вероятнее всего, кто-то в окружении короля Ак-Орра тер Шейла научился управлять полётом мысли учёных мужей и держит их в «жёстких шенкелях», не давая отклониться от раз и навсегда заданного направления. Любопытно было бы с этим «кем-то» познакомиться.

Королевский дворец опоясывала невысокая стена. Скорее, декоративного предназначения, чем для защиты от возможного нападения. Городские особняки пранов в Аркайле окружались гораздо более серьёзными оградами, поверху утыканными в добавок, заострёнными кованными штырями. Такой обычай возник не на пустом месте а во время Войны Домов, где каждый резал каждого и никто не мог ощущать себя достаточно защищённым даже в собственном доме. Ну, может, в Бракке никогда не было резни между представителями местных Домов, может гвардию короля боялись так, что не смели даже и помыслить о злом умысле против трона… Мало ли что? Но на взгляд человека, немало попутешествовашего по северному материку, король Браккары проявлял преступную беспечность.

На воротах стояли полдюжины гвардейцев в мундирах цвета горечавки с вышитой на груди белой акулой. Золочёные перевязи, шпаги и кинжалы. Рукав лейтенанта украшал серебристый бант. Праны непринуждённо беседовали, один даже зевал. Всё как везде. Такую картину можно было наблюдать и у дворца великого князя Трагеры, и в Аркайле, и в Тер-Веризе. Менялась бы только одежда, цвет волос и темы для разговоров.

Увидев Дар-Виллу, лейтенант изобразил поклон, гвардейцы расступились, с любопытством поглядывая на Ланса. Менестрель прекрасно понимал, что его здесь никто не знает в лицо. Даже если кто-то из благородных браккарцев и бывал на материке, а там по стечению обстоятельств угодил на его выступление, то узнать в бородаче, одетом в штопанный камзол, без шпаги и кинжала, великого альт Грегора не сможет даже сыщик. Но почему-то ему стало стыдно. Даже будучи наёмником в продолжительных кампаниях, он следил за собой и при общей небрежности сохранял изысканный и слегка романтический вид. А тут…

На крыльце охрану несли уже стражники. Тёмно-синие сюркотты всё с той же белой акулой. Начищенные шлемы и протазаны в руках, наклонённые под одинаковым, идеально выверенным углом.

Им шпионка показала какую-то бляху, ловко извлечённую из рукава. Слаженным движением стража расступилась, успев на ходу отсалютовать протазанами.

— Не удивлюсь, если у вас есть право входить к королю без доклада, — усмехнулся Ланс.

— Надеюсь, что теперь мне его даруют, — совершенно серьёзно ответила Дар-Вилла.

— За то, что меня привезли? Или за тот мешочек с письмами? — прищурился менестрель.

— А вы как думаете?

— Думаю, секреты Унсалы, за которые вам пытались всадить сталь под ребро, гораздо важнее шкуры какого-то мага-музыканта. Не говоря уже о сведениях, которые вы могли раздобыть в Аркайле.

— Ну, посмотрим… Что-то мне подсказывает, пран Ланс, что вы сильно недооцениваете себя.

Они шагали по длинной анфиладе. Кругом толпились дворяне — мужчины в уже знакомых альт Грегору дублетах и высоких сапогах, а женщины в платьях непривычного, но не уродливого покроя. Широкие верхние юбки из шерсти, вытканной золотой и серебряной нитью. Сквозь длинные разрезы виднелись исподние юбки — яркие, шёлковые, отливающие в свете стенных ламп и бронзовых светильников, расставленных то здесь, то там, которые испускали довольно вонючий дым. Или китовый, или тюлений жир, предположил менестрель. Но огонь, кроме яркого света, давал ещё и тепло, которым вовсю пользовались браккарские праны. Их платья открывали плечи, а вырезы на груди опускались так низко, что дух захватывало. При этом Ланс обратил внимание, что худышек среди придворных короля Ак-Орра нет. Женщины были даже излишне полными на взыскательный взгляд аркайлца. Из украшений пользовались успехом жемчужные нити и неогранённые сапфиры, края соблазнительных вырезов были обшиты полосками меха и чёрных карросских соболей, и снежной куницы, и голлоанского барса. У одной-двух пран альт Грегор заметил пояски из странной кожи, переливавшиеся всем цветами радуги, и решил, что это какая-то морская тварь, названия которой он не знает. И кстати, если женщины на материке носили юбки, из под которых едва-едва мог выглянуть носок туфельки, то здешние открывали щиколотки. Как понял Ланс, разнообразные туфли, сработанные из блестящей кожи и украшенные золотыми, серебряными, бронзовыми заклёпками, являли собой такой предмет соперничества среди браккарских пран, как и украшения на шее, в ушах и на пальцах.

Глава 6, ч. 3

Дар-Вилла поймала за рукав слугу в тёмно-синей ливрее с неизменной белой акулой на груди как раз, когда тот, поправим фитиль лампы, намеревался взять под мышку складную лесенку. Притянула к себе, что-то прошептала на ухо. Седоватый, начавший лысеть челядинец выронил лестницу и рысью умчался в глубину дворца.

Шпионка, не говоря ни слов, продолжала неспешно шагать по гранитным плитам — похоже, из той же каменоломни, что и на набережной. Раскланивалась со знакомыми придворными. Кому-то даже улыбнулась и помахала рукой. Ланс следовал за ней, поглядывая по сторонам. На стенах продолговатых комнат висели искусно вытканные гобелены, вышивки крестиком и картины. Некоторые из них даже на искушенный взгляд Ланса были подлинными произведениями искусства. Как и следовало ожидать, преобладала морская тематика. Окутанные белым пороховым дымом каракки, морские закаты и рассветы, корабли, мчащие вдаль под всем парусами, абордажные бои, охота на морских тварей — огромных китов, которые менестрель никогда не видел, но доверял слухам об их существовании, и морских змеев, в которых не верил никогда — слишком уж выдуманными казались истории о них. Одно полотно произвело на него сильное впечатление — на нём огромный кракен атаковал трёхмачтовую каракку. Толстые багровые щупальца взметнулись выше клотика, бледные, опалесцирующие присоски усеивали их по все длине. Картина прекрасно передавала движение, даже капельки воды разлетались так, что хотелось подставить под них ладонь, а позы моряков выдавали охвативший их ужас и растерянность. Странно… Кракены в Аркайле тоже считались досужим вымыслом, годным лишь для того, чтобы, вернувшись из морского похода, пугать юных пран ужасными историями. Но здесь многоногое чудовище выглядело, как живое. Казалось, художник не придумал сюжет для картины, а был очевидцем трагических событий. Может и взаправду кракены обитают в холодных морских глубинах? Ланс покачал головой и пошёл дальше. И вдруг…

У этой картины он застыл, словно громом поражённый.

Ошибки быть не могло.

Сражение в проливе Бригасир.

Огромный, с кричаще раскрашенными надстройками, сорокашестипушечный флагман браккарской эскадры затянуло дымом. Обвисли изодранные ядрами в клочья паруса. Торчал, словно перебитое крыло, обломок фока-рея. А вокруг, словно псы, подступавшие к затравленному медведю, сгрудились галеры трагерцев. Одну из них альт Грегор узнал. Жёлтые борта и ярко-белый релинг, штандарт с чёрным богомолом капитана Васко альт Мантисса. Разве это можно забыть? Ведь именно на «Медовой» он возглавлял абордажную команду. Этот бой никогда не сотрётся из памяти, перебитая кость чуть выше щиколотки, сквозная рана от укола шпагой в левое плечо, не счесть синяков и ссадин, но они победили. В тот день белая рубаха менестреля стала алой от своей и чужой крови, а шпагу к концу сражения пришлось привязывать платком к руке — пальцы отказывались удерживать скользкую рукоять.

Ланс с замиранием сердца всматривался в картину, опасаясь увидеть на борту галеры маленького человечка с длинным хвостом русых волос, которые выглядывали из-под чёрного платка, повязанного на голову. Заныла щиколотка, защемило сердце… Ах, как он дрался в этом бою! Такого азарта альт Грегор не испытывал ни до того, ни после. Он не чувствовал боли, не замечал ран. Ну, достаточно сказать, что не замечая сломанной ноги, рубил и колол браккарцев, положив не меньше дюжины. В Трагере сражение в проливе Бригасир почитали, как одну из величайших морских побед великого княжества. По всегдашней своей наивности Ланс полагал, что на островах поражения должны стыдиться и скрывать его. Оказывается, нет. Помнят. И даже картины пишут…

Чувствительный толчок в левое плечо развернул его и едва не бросил на отшатнувшуюся прану в платье с серебряным шитьём по лифу и рукавам. Ланс устоял на ногах, рука сама собой потянулась к эфесу шпаги… Только оружия-то у него не было.

— Думал, не узнаю, тина подкильная?! — прозвучал знакомый голос.

Прямо перед менестрелем, перекатываясь с пятки на носок, стоял посланник Ак-Нарт тер Веррон из Дома Жемчужного Нарвала. Вернее, бывший посланник, ибо браккарская шпионка упоминала, что после дуэли его сына с менестрелем, его величество Ак-Орр отозвал своего кузена по материнской линии на острова. Но не узнать его Ланс не мог — худое вытянутое лицо, седые усы и серые глаза Ак-Нарта намертво впечатались в его память. А равно как хитрость и подлость.

— Я знал, что мы встретимся. Рано или поздно. Сколько море не борозди, а всё равно к причалу придёшь. — Браккарец говорил, слегка коверкая слова, к тому же от него ощутимо разило вином. — Теперь-то ты не отвертишься.

— Да я никогда от вашего брата и не бегал, — ответил Ланс, ощущая, как горячей волной поднимается гнев. — Мне, чтобы вас успокоить, нужно всех «жемчужных нарвалов» на тот свет спровадить? Один уже там…

Пальцы Ак-Нарта вцепились в шпагу, вытащив её из ножен на одну треть.

— Ты, медуза склизкая!

— О! Как это по-браккарски, — оскалился, словно волк альт Грегор. — Вначале на дуэль в кольчуге, потом на безоружного со шпагой! Браво, посланник! Кстати, вас ещё не назначили в Райхем, милейший пран? Говорят, тамошние скотоводы столь же разбираются в дворянской чести, как и ваша семья.

— Да я тебя!

— Прекратите, пран Ак-Нарт! — Откуда ни возьмись, рядом с «жемчужным нарвалом» появилась Дар-Вилла. — Вы теряете лицо!

— Давно уже потерял, — добавил Ланс. — Вынужден извиниться перед всем райхемцами — и оседлыми, и кочевыми. Он по сравнению с праном Ак-Нартом — образец чести и благородства.

— Арестовать его! — закричал бывший посланник, оглядываясь на проходивших мимо, но заинтересовавшихся разговором гвардейцев. — В цепи и в подземелье!

— Пран Ак-Нарт, — скороговоркой, сквозь сжатые зубы заговорила шпионка. — Вы забываетесь и берёте на себя слишком много. Пран Ланс альт Грегор прибыл в Бракку по личному распоряжению его величества.

—Вы морозите чушь, сухопутный капитан!

— Вам показать предписания?

— Да плевать мне на ваши предписания! — рычал Ак-Нарт всё громче и громче.

— Это не мои предписания, а королевские!

— А вот мы вначале закуём убийцу в кандалы, а потом я поговорю с кузеном! Гвардейцы!

Два прана в ярко-синих накидках придвинулись ближе.

Дар-Вилла зыркнула через плечо и вперёд из-за спины Ланса вышли четверо матросов с «Лунного гонщика». А вокруг уже сбиралась любопытствующая толпа. Страшно менестрелю не было. Скорее, любопытно — чем же всё закончится? Как выкрутятся из сложившегося положения Ак-Нарт и Дар-Вилла? Она, скорее всего, не врёт и выполняет приказ короля. Но и бывший посланник — родич его величества. Он уверен в своей безнаказанности. Ну, пожурит его король за проявленное самоуправство, если завтра голова Ланса альт Грегора украсит одну из башен дворца. Но разве это повод, чтобы портить отношения между кузенами? А вот Дар-Вилла может угодить в опалу, поэтому будет идти до конца. Хотя как тут пойдёшь до конца, когда против тебя столь высокородный пран. Вон, когда называл её «сухопутным капитаном», аж губы скривились от презрения. Небось, у самого десяток разных кораблей в собственности — и торговых, и боевых. Пока что их обоих удерживала боязнь учинить побоище прямо во дворце, но страсти накалялись.

Гвардейцы в цветах Дома Белой Акулы не слишком-то рвались исполнять приказ Ак-Нарта. Наверное знали Дар-Виллу и понимали, что она может и взаправду выполнять щекотливые поручения короля.

Сам же он продолжал тянуть шпагу из ножен, обнажив клинок уже до половины. Дар-Вилла, опустив ладонь на его запястье, сдерживала пьяного прана, как могла.

— Я требую, чтобы Ланса альт Грегора арестовали! — Возмущался кузен короля.

По толпе пробежал заинтересованный шепоток: «Альт Грегор, Ланс альт Грегор, великий менестрель, Ланс альт Грегор…» Да, его и здесь знали. Пускай не в лицо, но ведь знали, тысяча болотных демонов! Впору загордиться.

— А я настаиваю, чтобы мне дали возможность исполнить королевский приказ! — Шпионка, напротив, голос не повышала, хотя чувствовалось, что она сдерживает себя.

— К его величеству эта мразь пойдёт в кандалах!

— Я не уверена, что его величество одобрит ваше самоуправство.

— Да мне плевать, сухопутный капитан, в чём вы уверены, а в чём нет.

— Позвольте всё-таки решать его величеству.

— Я — глава Высокого Дома Браккары!

— Но не король!

— Моё положение позволяет мне брать на себя исполнение правосудия!

— И подменять своей властью королевскую власть?

— Я — кузен его величества.

— Но всё же, я повторяю, вы не король, пран Ак-Нарт.

— Этот подонок убил моего сына!

— На дуэли, насколько я знаю.

— Убил предательским ударом!

— Это не нам с вами решать. Обратитесь за правосудием к его величеству.

— Я буду его судить по законам дворянской чести! — Бывший посланник со щелчком вогнал шпагу в ножны и потянул из-за пояса перчатку.

— Меня, кажется, собираются вызвать на поединок? — развёл руками Ланс. — Оружие хоть дадут? Или, как обычно принято в Доме Жемчужного Нарвала, постараются полностью использовать свои преимущества?

— Сейчас я собью с тебя спесь, щенок!

Ак-Нарт замахнулся перчаткой, но неожиданно между ним и Дар-Виллой втиснулся тощий пран, похожий на журавля. На строго, больного и заморенного голодом журавля. В отличие от всех придворных короля Ак-Орра, он одевался в тёмный дублет и с воротником из меха морской выдры. Невесомый пушок покрывал продолговатый череп, не скрывая шелушащуюся кожу и коричневые пятна. Из ушей торчали пучки жёстких седых волос. Но, судя по тому, как примолкли столпившиеся вокруг зеваки — костлявый старик обладал немалым весом в Браккарском королевтсве.

— Пран Ак-Нарт, — проговорил он, не повышая голоса, скорее даже прошелестел, слегка побулькивая горлом. — Вы вновь пьяны? До каких пор вы будете порочить часть браккарского дворянина? В конце концов, до каких пор вы будете порочить честь королевской семьи?

Бывший посланник побледнел и вскинул подбородок.

— Он лишил меня сына! Здесь затронута честь моего Дома!

— Сына лишили себя вы сами, не уделяя должного внимания воспитанию наследника. А так же его смерти способствовало ваше самомнение и уверенность, что вы легко обманите любого жителя материка. Сейчас же вы порочите не только честь своего Дома, но и Дома Белой Акулы, поскольку устроили безобразный скандал во дворце, привлекая совершенно излишнее внимание, да и честь королевства ставите под угрозу, так как пытаетесь поссориться с иноземцем, который прибыл по приглашению его величества. Надеюсь, вам всё понятно?

— Но пран Нор-Лисс…

— Я спросил, вам всё понятно?

Ланс едва сдержался, чтобы не расхохотаться, глядя, как самоуверенно-жестокое выражение покидало лицо Ак-Нарта. Одновременно сутулились плечи и он из горделивого прана превращался подавленного горем старика.

— Но мой сын… — Следовало отдать «жемчужному нарвалу» должное, он сопротивлялся до последнего, но уже без былого огонька. — Мой сын…

— Я в третий раз спрашиваю…

— Мне всё понятно, пран Нор-Лисс!

— Тогда идите.

— Уже иду!

Ак-Нарт развернулся на каблуках, пошатнулся, едва не упал и зашагал прочь, придерживая шпагу левой рукой. Даже спина его выражала протест.

Старик повернулся.

— Так вот он какой — Ланс альт Грегор, знаменитый менестрель. — Тонкие и сухие губы его почти не двигались, но пышные седые усы, обрамлявшие рот, шевелились, словно жили отдельной жизнью.

— Некоторые говорят — великий менестрель, — Ланс поклонился со всем изяществом, на какое был способен, но не слишком низко. — Я не обижаюсь. Позвольте поблагодарить вас, пран Нор-Лисс, за своевременное вмешательство.

— От скромности вы не умрёте, — старик пропустил мимо ушей благодарность, обшаривая менестреля цепким взглядом. Казалось, прожигал насквозь блеклыми серо-голубыми глазами. — Хотя, как мне видится, в вас гораздо больше напускной бравады, чем истинной спеси. Использование атаки для защиты — метод довольно избитый. Но, тем не менее, всё ещё помогает. Понимаю, что вам неловко и даже страшновато в незнакомом месте, в окружении людей, которых вы всегда считали врагами, но придётся потерпеть. Браккарцы беспощадны к врагам, но очень благожелательны к друзьям.

«Жаль, друзей у вас слишком мало, — подумал Ланс. — Не от того ли, что вы каждого норовите облапошить?»

Тем временем серо-голубые глаза вперились в шпионку:

— Вам же, прана Дар-Вилла, надлежало решительнее пресекать неразумные выпады прана Ак-Нарта. Он слишком много пьёт и это не идёт ему на пользу.

— Я отбыла из Бракки больше года тому назад, — она прижала ладонь к груди. — Не знала, что прана Ак-Нарта всё настолько запущено.

— Увы, даже главы Великих Домов иногда совершают ошибки. Но и вы тоже совершаете сегодня ошибку за ошибкой… — Краем глаза Ланс заметил, что довольно плотная толпа вокруг них рассосалась полностью. И даже самые любопытные отошли шагов на десять. — Прежде всего, гостя можно было ввести во дворец не с парадного входа.

— Да, пран Нор-Лисс.

— Во-вторых, если уж ввели, то должны были предусмотрительно озаботиться его безопасностью. Постараться разминуться с праном Ак-Нартом.

— Полностью согласна, пран Нор-Лисс. — Дар-Вилла соглашалась так поспешно и покорно, что Ланс не верил собственным ушам.

— Или попросили бы гвардейцев с входных ворот предоставить вам эскорт. Ведь у вас есть знак?

— Да, пран Нор-Лисс, конечно есть.

— Почему вы им не воспользовались?

— Я воспользовалась.

— Плохо воспользовались. Вы могли по глупой случайности потерять гостя его величества или допустить, чтобы ему был нанесен ущерб!

— Моя вина. Я приношу извинения.

— Но как так? Вы же опытный человек?

— Я не думала, что пран Ак-Нарт поведёт себя подобным образом. Напиваться допьяна и показываться так на людях.

— Он слишком долго пробыл вне Браккары. Похоже, вы тоже. — Старик покачал головой. — Ладно. Идите. Не смею больше задерживать.

Дар-Вилла согнулась в поклоне, а потом, схватив Ланса за рукав, поволокла его прочь от загадочного прана Нор-Лисса, которого, похоже, если не уважали, то уж точно боялись все во дворце.

— Я видел слугу, которого вы отправили к мажордому. — Булькал вслед негромкий голос. — Думаю, вам уже готовят встречу…

Шпионка кивнула и припустила ещё быстрее.

— Кто это такой? — спросил Ланс.

— Ещё узнаете…

— Почему его все боятся?

— Скоро и вы будете его бояться.

— Я? Вот уж нет. Не родился ещё тот браккарец, который способен меня напугать.

— Это вы так думаете, — Дар-Вилла отвечала на ходу, сосредоточенно глядя вперёд, чтобы ни в кого не врезаться на ходу. — Совсем скоро вы измените своё мнение.

— Да?

— Вот увидите.

Они свернули в неприметную дверь, оказавшись в полумраке. Здесь в узком коридоре светильников было гораздо меньше. Дар-Вилла повернулась к Лансу и, привстав на цыпочки, отчеканила.

— Вы слишком многого не знает о Браккаре и браккарцах. Но скоро вы научитесь определять, с кем можно играть словами, а с кем — нет. Это же касается и шпаг. От души не советую вам драться на дуэли с Ак-Нартом.

— Это почему же?

— Возможно, он и пьёт больше, чем пристало благородному прану. Но в игре клинков вы ему не соперник, несмотря на разницу в возрасте.

— Да неужели?

— Просто постарайтесь не поднимать его перчатку до тех пор, пока его величество не объявит, что вызывать вас запрещено.

— Но…

— Мне плевать на ваши возражения. Я не для того вытаскивала вас из Аркайла, чтобы хоронить здесь. И ни слова больше!

Они пошли дальше.

Шагов через двадцать Дар-Вилла забрала у матросов сумочку с бумагами и повесила себе на шею. После этого эскорт их покинул. Шпионка шла уверенно, но положила ладонь на один из кинжалов. Но Ланс не удивлялся. Во дворце любого правителя двенадцати держав сплетались в змеиный клубок интриги, заговоры, предательства. Кем бы ты ни был — герцогом или соглядатаем, прячущимся под дичиной слуги, — нужно держать ухо востро. Менестреля больше занимал пран Нор-Лисс. Ладно, Дар-Вилла… Она — сухопутный капитан, а значит, занимает в местной иерархии не слишком высокое положение. Может, и выполняет некоторые щекотливые поручении его величества, но когда это кого останавливало, если выскочку ставили на место? А вот Ак-Нарт — родственник короля. Но, тем не менее, он долго не продержался против холодной уверенности старика, напоминающего ощипанного журавля. Кто же он? Советник Ак-Орра? Глава тайной службы? Может, просто спас жизнь королю на охоте лет двадцать тому назад?

Дар-Вилла распахнула очередную дверь, и менестрель окунулся в облако пара.

— Ух, ты! — Восхитился он, оглядывая просторную, жарко натопленную комнату.

Прямо посередине стояла здоровенная деревянная лохань высотой до средины бедра человеку среднего роста. Двое суетившихся рядом слуг только что вылили в неё последние вёдра с горячей водой, которую зачёрпывали из большого котла, намертво вмурованного в дальнюю стену над очагом. Вылили, поклонились Дар-Вилле и исчезли через неприметную дверку.

— Одежду сложите здесь, — браккарка указала на деревянную лавку у стены. — Вам принесут новую.

— Мне моя нравится, — возразил Ланс, скорее, из чувства противоречия.

— Вы хотите предстать перед королём в штопаном рванье?

— Нет, не хочу, — подумав, согласился Ланс. — Но мне нужна одежда моей страны.

— Ладно, порошу слуг подобрать что-то похожее. Раздевайтесь и можете мыться. А я оставлю вас на время.

Шпионка, поглаживая сумочку с бумагами, вышла в ту же дверь, в которую они вошли.

Менестрель обошёл лохань, неторопливо расстёгивая «зербинки» камзола. Зачем столько воды тратить? Её же нужно натаскать, потом подогреть, потом перелить из котла в лохань. В Аркайле он обошёлся бы для мытья двумя-тремя вёдрами. Но почему бы не окунуться, если представилась такая возможность.

Глава 6, ч. 4

На низенькой скамейке, очевидно, предназначенной для того, чтобы залазить в лохань, лежала мочалка, но не из липового лыка, к каким привыкли на материке, и не из внутренностей «бешеного огурца», как на Айа-Багаане, а из какой-то морской твари — существо или растение напоминало пчелиные соты, только не из воска, а из чего-то вроде грубой ткани. И тут же свёрнутое полотенце и кусок мыла. Желтоватое, похожее на янтарь, с медовым запахом, как убедился тут же Ланс.

Три тысячи болотных демонов! Да только ради этого стоило явиться на Браккару!

Он быстро разделся, сложил вещи на лавке. Сапоги поставил в стороне — не забыть бы сказать, чтобы других не давали. Альт Грегор всегда трудно привыкал к новой обуви, даже самая хорошая и дорогая жала, натирала пятки и подушечки под пальцами. Не хотелось бы хромать перед лицом короля, пусть и нелюбимой от всей души Браккары. Развязал тесёмку, удерживающую волосы «хвостом». Помыть голову это отдельное удовольствие. Вот если бы мажордом или сама Дар-Вилла догадались бы ещё цирюльника и прислать. Отросшая в тюрьме и на борту «Лунного гонщика» борода придавала менестрелю вид лесоруба, а не благородного прана и, и знаменитого мага-музыканта.

Вздохнув, Ланс шагнул в горячую воду. Слишком горячую, по его ощущениям. Ноги будто огнём охватило, но после вынужденного мытья только в холодной воде больше месяца на это можно было и наплевать. Менестрель с наслаждением погрузился до самого подбородка. Намочил волосы и, схватив мыло, принялся тереть пряди душистым бруском. Как же хорошо, во имя Вседержителя! Вскоре пена вынудила его закрыть глаза, а Ланс всё скрёб и скрёб голову ногтями.

Послышались негромкие шаги. Шорох. Что-то стукнуло о лавку.

Наверняка, слуги принесли новую одежду взамен старой.

Сапоги!

Не забыть про сапоги. Ну, и о цирюльнике напомнить…

— Сапоги не забирай! — воскликнул Ланс, пытаясь промыть глаза.

— Да кому нужны ваши сапоги? — ответила Дар-Вилла.

От неожиданности альт Грегор даже позабыл, что мыльная пена ужасно щиплется.

Сквозь мутную пелену — то ли от мыльной воды, то ли от выступивших слёз — он увидел, как шпионка, полностью обнажённая, подходит к лохани, наступает одной ногой на скамеечку и…

— Что вы делаете? — воскликнул менестрель.

— Хочу выкупаться, пока вода не остыла, — совершенно спокойно отвечала она, даже не делая попыток прикрыться руками.

Следовало без лукавства признать, сложена она была отменно. То, что видел Ланс по вечерам в каюте «Лунного гонщика» в полумраке и сквозь ресницы, теперь предстало воочию. Ну, разве что слёзы слегка мешали. Ну, слегка широковата в бёдрах, если на его вкус, но грудь очень хороша. Живот плоский — явно не рожала ни разу.

— Это возмутительно! — воскликнул он. — Что вы себе позволяете?

— Да успокойтесь вы, — почти устало ответила она, опускаясь в воду и охнув от удовольствия. — Я не собираюсь посягать на вашу верность прелестной Реналле из Дома… Я уже запуталась, из какого она Дома. Луна или Кот? Жёлтый или Лазоревый?

— Какая вам разница? — Менестрель согнул ноги и даже пальцы поджал, чтобы не прикоснуться в мыльной воде к Дар-Вилле.

— Да никакой. Это я та, от скуки спрашиваю. О чём-то же надо говорить с отважным праном, если принимаешь ванну с ним вместе? Или не отважным? Где ваша бравада, пран Ланс?

— Идите вы к болотным демонам…

— У нас говорят, к каракатицам. Это на будущее. — Она протянула руку, снова выставив напоказ грудь, и взяла мыло с мочалкой. — Может, вы храните себя для вашей супруги, этой простолюдинки, чьё имя я не запомнила.

— Анне. Её зовут Анне, и она теперь не простолюдинка. Она знатная прана из Дома Багряной Розы, как бы там ни было.

— А у Дома Багряной Розы что-либо осталось, кроме имени и последнего главы — знаменитого менестреля? Вы не всё имущество заложили?

— А это уж не ваше дело. У Дома Багряной Розы остался герб, девиз, честь и я.

— Богатое наследство. Вы бы мыло с волос смыли…

— Спасибо за ценный совет.

— А что остаётся? Я вижу, вы настроились идти к его величеству с мыльной пеной вместо берета.

— До вашего появления я прекрасно справлялся с купанием без подсказок.

— А увидев меня, растерялись и начали забывать, что дальше делать? Благодарю за комплимент. Если это, кончено, комплимент.

Ланс молча нагнулся и зачерпнул воду горстями.

— Вот и правильно, — не успокаивалась Дар-Вилла. — У вас удивительное самомнение, пран Ланс. Впрочем, для жителя материка это и не удивительно. Вы, ничего не зная о моих соотечественниках, берётесь навешивать какие-то ярлыки, будто недоученный аптекарь на бутылочки с лекарствами, предназначение которых ему неведомо.

— С чего бы это? — Буркнул менестрель.

— Вам интересно? Пожалуйста! Вот, к примеру… Вы же не знали, что у нас на островах мужчины и женщины совершенно безбоязненно принимают ванну вместе?

— Что?

— Не знали. Но мысленно тут же записали меня в развратницы. И не надо возражать. Это прекрасно читалось по выражению вашего лица. Конечно! Раз в Кевинал и Аркайле нет такого обычая, то и быть его не может.

— Но…

— И не надо спорить. А я сделала это нарочно. Вы думаете, я не могла заказать ещё одну лохань? — Женщина прищурилась. — Просто вас нужна каждый раз тыкать носом в ваши ошибки. Так и только так можно излечить великого менестреля от избыточного самомнения. — Дар-Вилла яростно намылила мочалку. — Как говорят в Унсале, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Хочу предостеречь вас от опрометчивых поступков на будущее, которое может оказаться светлым и величественным, а может… Так себе.

— Знаете, куда можете засунуть своё будущее? — оскалился Ланс.

— Не своё, а ваше, — невозмутимо парировала шпионка. — И куда я его должна засунуть? Может, покажете?

— Три тысячи демонов… — только и смог прохрипеть альт Грегор.

Она засмеялась.

— Простите, пран Ланс. Иногда я не могу удержаться. Вас так легко вывести из равновесия. А настроение ваше меняется, как настроение женщины в нечистые дни… Ведь у вас не разрешается женщинам с кровотечением посещать церковь?

— Наверное… — Растерялся менестрель.

— То есть вы точно не знаете?

— Не интересовался.

— Зря. Потрёте мне спину?

— Это входит в понятия приличия, если по-браккарски?

— Даже не сомневайтесь!

— Тогда попробую. Не уверен, что получится правильно.

— Неужели вы никогда не тёрли спину княгине Зохре?

— А это браккарских шпионов волновать не должно.

— Вот, вы опять вспыхнули, как сухой порох. — Дар-Вилла сунула ему в руки мочалку, развернулась и выглянула из воды до «ямочек» по обе стороны от копчика. — А говорите, что не подвержены перепадом настроения. Трите, не отлынивайте.

Ланс вздохнул и принялся елозить вверх-вниз, стараясь не прикасаться к голой спине шпионки пальцами. При этом он отчаянно пытался разобраться в своих чувствах. Казалось бы, Реналла далеко, замужем за другим и, кроме всего прочего, он не давал ей клятвы верности. Только себе. А Дар-Вилла прекрасно сложена и, кажется, на Браккаре царят весьма свободные нравы, если уж то, что сейчас происходит, вполне общепринято. Хотя, с другой стороны, никто не может подтвердить, что его не обманывают. Мало что можно наговорить? Он ведь, правда, ничегошеньки не знает о браккарцах, никогда не был ан островах, встречался с ними только лишь в бою или время от времени сталкивался с торгашами. Да и тогда его меньше всего интересовало, что они носят, что едят, как ведут себя с местными пранами. Хотя… Если вспомнить поэта по прозвищу Злой Язык, нравы тут весьма свободные. Но завести интрижку с Дар-Виллой ему попросту не позволит совесть. Даже если никто и никогда об этом не узнает.

— Вы, пран Ланс, как мне кажется, выдумали себя.

— Что?

— Что слышали. Или вас выдумали ваши поклонники. А может, и то и другое, вместе взятое.

— Не понимаю.

— Вы — талантливый маг-музыкант. Может, не самый сильный, но один из самых виртуозных за последние пару веков, это уж точно. Вы обладаете выдумкой, способны не только повторять музыку за другими, но и творить.

— Я никогда не повторял за другими!

— Но когда учились, повторяли? Учебные композиции, гаммы или как там у вас, музыкантов, это называется?

— Повторял, но испытывал ужасное отвращение.

— Ну, это с каждым бывает. Кому-то отвратительны гаммы, а кто-то не может пить вина — здоровье не позволяет.

— И такое бывает?

— Сколько людей, столько и болезней, говорила моя нянька лет двадцать назад. Между лопатками посильнее, если вас не затруднит.

— Вы ещё и командуете?

— Ваша беда ещё и в том, что командовать привыкли вы. Первые же музыкальные опыты, которые вы явили благодарным зрителям, породили мнение, что в Аркайле появился лучший менестрель всех времён и народов. Так ведь было?

— Ну, не совсем так. Как по мне, так первое выступление окончилось провалом. Потом я долго приходил в себя. Зато втрое и третье…

— Значит, второе и третье. Вас начали хвалить. Вас начали убеждать в гениальности. У вас появилось множество поклонников, как следи представителей именитых Домов, так и среди городской бедноты. Ведь еще лет пятнадцать назад вы не гнушались играть на площадях?

— Не гнушался, но потом площадные выступление показались мне непростительной тратой драгоценного времени.

— Которое можно потратить на вино, женщин и дуэли?

— Нет, на создание новой музыки.

— А разве вы не импровизируете прямо на выступлении? До меня доходили слухи, что вы даже гордитесь своим умением импровизировать на ходу.

— Да, я импровизирую. Но музыка не возникает ниоткуда. — Ланс опустил мочалку в воду. — Довольно, а то я протру вас до кости.

— Спасибо. — Дар-Вилла, разворачиваясь, опустилась в воду. Опять мелькнула круглая грудь. «Интересно, а какая грудь у Реналлы?» — подумал менестрель и тут же отогнал крамольные мысли, напоминая себе, что переполнен чистым и возвышенным чувством, а вовсе не низменной страстью. — Хотите, потру спину вам?

— Нет, благодарю вас.

— Зря. — Женщина взяла у него из рук мочалку и снова начала намыливать её. — Так что вы там говорили об импровизации?

— Я говорил, что она лишь кажется таковой со стороны. Я не смог бы на ходу сочинять музыку… Вернее, смог бы, но никто и никогда не стал бы называть меня великим Лансом алт Грегором. Моя музыка зарождается не в тот миг, когда я подхожу к скрипке или ксилофону, а гораздо раньше. Возникает, как смутное ощущение, вызревает в душе, а во время выступления выплёскивается. Но создание музыки… Это как рождение ребёнка. Он же не рождается на следующий день после зачатия?

— Конечно, нет.

— Вот и моя музыка. Может, кто-то способен вторить на ходу, но я должен, прежде всего, пережить её в душе, в сердце.

— О, да!

— Для этого мне нужно хотя бы какое-то время быть наедине с собой. Именно тогда происходит подлинный акт творения, когда сокровенное…

— Успокойтесь, пран Ланс! — Дар-Вилла брызнула ему в лицо водой. — Можете распинаться перед молоденькими пранами из аркайлской провинции, которые будут, глядя на вас, хлопать огромными ресницами и выкатывать голубые глазищи размером с золотую «лошадку». А передо мной не надо. Лучше послушайте, что я вам скажу…

— И что же вы мне скажете?

— Вас создали те восторженные зрители, которым понравилось ваше второе и третье выступление. Именно они убедили вас, что вы — великий и неповторимый. На самом деле, в этом мире существует множество магов-музыкантов, которые талантливее вас, которые сильнее вас, наконец, скромнее вас. Взять того же Регнара. Просто у него нет той самоуверенности, которая ведёт вас по жизни. И не только в музыке. В фехтовании тоже. Я видела вашу манеру и способна оценить уровень мастерства — вы очень посредственный фехтовальщик. А молва сделал из вас знаменитого бретёра. Почему?

— Может быть, потому, что я до сих пор жив, несмотря на несколько десятков дуэлей? — ответил Ланс, чувствуя, что начинает закипать.

Сейчас лучше всего — встать и уйти, оставив шпионку наедине с её сарказмом. Но ведь под водой он голый, и менестрель не мог заставить себя показаться перед женщиной. Дурацкое воспитание! Но другого, к сожалению, у него не было. Теперь сиди, слушай тут…

— Да, вы побеждали на дуэлях, — с ядовитой улыбкой продолжала Дар-Вилла, не забывая тереть себя мочалкой. — Но задайте себе вопрос — вам когда-либо противостояли подлинные мастера клинка? Вы едва справились с юным Ак-Карром тер Веррон. А ведь мальчишка только учился фехтовать и дуэль с вами была для него первой…

— И последней.

— Почему вы так радуетесь, совершив убийство?

— Я дрался честно, в отличие от него.

— Если вам удобнее в это верить, верьте — что с вами поделаешь? Но от этого всё сказанное мной не перестаёт быть правдой. Вас убедили, что вы — великий музыкант, вас убедили, что вы — прекрасный дуэлянт… Скажу больше, вас убедили, что вы — непревзойдённый любовник!

— Что за чушь вы несёте?! Когда я такое заявлял?

— Вслух, возможно, и никогда, но вы ведёте себя соответствующим образом. Вы вернулись в Аркайл, полагая, что Реналла, сомлев, падёт к вашим ногам. Ну, ещё бы! Провинциальной девчушке уделили внимание сам альт Грегор! Но оказалось, что она вас мало празднует. Вышла замуж, не намерена изменять мужу с вами… И вообще — вы ей не интересны ни как музыкант, ни как бретёр, ни как любовник. И тогда вы начали чудить…

— Вовсе не поэтому.

— А почему? Погода вас в Аркайле не устроила? Или смерть герцога Лазаля подкосила?

— Да при чём тут это?

— Ваш гнев только усиливает мою уверенность в собственной правоте. — Браккарка подняла вверх указательный палец. В дверь постучали. — Войдите!

«Час от часу не легче!» — мысленно возмутился Ланс, наблюдая, как в наполненную паром комнату шагнули две служанки. Одна несла сложенные полотенца, вторая — одежду. Следом за ним появился коренастый и невысокий для уроженца островов мужчина со свёртком под мышкой.

— Сапоги оставьте! — Воскликнул менестрель, обращаясь к решительно настроенным служанкам.

Одна из них удивлённо покосилась на Ланса и, не сказав не слова, поменяла его старую одежду на лавке на новую. Потом проделал то же самое с нарядом Дар-Виллы. Вторая в это время подошла с полотенцами к лохани.

Без всякого стеснения шпионка выбралась из воды, позволив накинуть на себя мохнатую ткань.

— Оставляю вас наедине с цирюльником, пран Ланс, — проворковала она. — У вас борода, как у отшельника. Нельзя с такой на аудиенцию, его величество может не так понять.

В это время коренастый браккарец развернул тряпицу, явив целый набор бритв, ножниц, расчёсок и как-то совершенно непонятных инструментов.

— Вас проводят, — продолжала Дар-Вилла, одеваясь. — А я хочу сказать, пока не забыла. Ваша беда в том, пран Ланс, что вы привыкли к поклонению, считаете, что вами все должны восхищаться, а когда не находите привычного отклика в сердцах окружающих, начинаете злиться. А когда вы злитесь, то совершаете необдуманные поступки и можете наговорить глупостей, о которых потом пожалеете. Помните, что никто в этом мире вам ничего не должен. Не ждите, что все будут вокруг вас плясать, как крестьяне вокруг весеннего столба, разукрашенного ленточками. И тогда вам сразу станет легче переносить тяготы жизни на бренной земле. Запомните! Никто. Ничего. Не. Должен.

С этими словами, не давая менестрелю даже набрать воздуха в грудь для отповеди, шпионка удалилась.

— Как будем бороду подрезать, почтенный пран? — Поинтересовался цирюльник, набирая немного воды в плоскую тарелку и подбрасывая на ладони брусок мыла.

Глава 7, ч. 1

Рано утром, по всегдашней привычке, Ланс вскочил с кровати и потянулся до хруста суставов. А ведь вчерашний день удался, несмотря на дурные предчувствия! Ему даже захотелось запеть — благо, никто не услышит. Обычно, знаменитый менестрель не рисковал радовать окружающих вокалом — со слухом-то у него было всё в порядке, а вот голос подводил, поэтому попытка спеть могла стоить ему славы великого музыканта. Но, оставшись наедине с самим собою, частенько давал волю тайным желаниям, в частности, пел до одури. Особенно, когда народа поблизости не наблюдалось хотя бы в полулиге. К сожалению, он не мог быть уверенным, что во дворце браккарского короля настолько безлюдно. Даже если учесть, что ему выделили отдельную комнату и приказали прислуге ходить за ним, как за младшим братом его величества.

Отдельная комната!

После житья-бытья в палатках среди наёмников прана Жерона альт Деррена. После путешествия с ночёвками на постоялых дворах, где приходилось доплачивать не то, что за уединение, а за тюфяк, более-менее набитый соломой. После подземелья герцогского замка, которое он делил с разбойниками и убийцами. И наконец, после каюты «Лунного гонщика», где его соседкой была Дар-Вилла тер Нериза. Кстати, это последний месяц, пока скоростная каракка мчалась по волнам двух океанов и трёх морей, показался Лансу с одной стороны самым спокойным — ни забот, ни хлопот, ешь, спи, читай да гуляй по верхней палубе. Но ведь тоскливо — это раз, а во-вторых, как ни пытайся уединиться на корабле, ничего не получится. Ведь там даже нужду приходится справлять на гальюне, а матросы в это время могут драить палубу, карабкаться по вантам, просто слоняться без дела или забрасывать снасти в волны, надеясь выдернуть рыбку к ужину или завтраку.

Вчера вечером его величество Ак-Орр распорядился поселить менестреля в отдельной комнате. В комнате с окном, через которое врывались свежий ветер с гор и утреннее солнце. В комнате с кроватью, застеленной чистой простынёю и укрытой меховым одеялом — ночи на Браккаре даже летом не баловали жарой. В комнате с комодом и вешалкой, хотя из одежды у Ланса было лишь то, что на нём, а из прочих вещей — книга Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы по прозвищу Злой Язык. В комнате, где в углу на высоком табурете стояли медный таз и фаянсовый кувшин для умывания!

А ещё! На вбитом в стену колышке висела шпага в ножнах. Король Ак-Орр, кроме всего прочего, приказал дать Лансу оружие. Дворянин должен иметь возможность постоять за свою честь, сказал его величество.

Быстро натянув старые, почти родные, сапоги и брюки, новые, но подобранные точно по размеру, альт Грегор вытащил шпагу из ножен. В Аркайле праны привыкли пользоваться более узкими шпагами — с облегчённым оружием скорость движений растёт, а точность уколов повышается. А здешнее оружие оказалось более тяжёлыми — почти два с половиной пальца у гарды. Это даже неплохо. Ланс очень привык к своей старинной тяжёлой шпаге и, вольно или невольно, в бою всегда подстраивался под её вес. Кроме того, ширина клинка позволяла рубить почти как абордажным тесаком, а так же смело парировать рубящие удары. Выполнив несколько выпадов, батманов и защит, менестрель убедился, что браккарсоке оружие не уступает его привычному клинку, но, тем не менее, с новой шпагой стоило поупражняться десяток страж, а уж потом можно не бояться наглого поведения бывшего посланника — появилась возможность постоять за себя и свою честь, как и подобает благородному прану, а не ждать, когда за тебя вступится странный, похожий на престарелого журавля, Нор-Лисс.

Признаться по правде, альт Грегор никак не ожидал подобного отношения к себе, полагая, что, если он ненавидит Браккарское королевство, то и островитяне должны платить ему той же монетой. Да ещё Дар-Вилла подлила масла в огонь дурацкими разговорами. Кто её за язык тянул? Хотя, скорее всего, беседу эту шпионка задумала очень давно и только дожидалась удобного мгновения, чтобы застать менестреля врасплох. Человек, сидящий голышом в горячей воде, беззащитен не только перед вооружённым противником, но и перед всяким, кто вздумает вызвать его на откровенность.

Ну, и наговорили они, конечно, друг другу всякого.

Ланс жалел, что не удалось отшутиться или просто промолчать. Но, обдумывая слова шпионки, продолжал мысленно спорить с ней. Нет, это же надо придумать такое обвинение! Он, Ланс альт Грегор, считает, что все ему должны! Почему-то ему всю жизнь казалось, что дела обстоят с точностью до наоборот. Куда ни повернись, куда ни кинь взгляд, везде находятся люди, которые утверждают, что это он им обязан до гробовой доски. Пусть, конечно, они никогда не скажут это вслух, но ведут себя так, что пропадают последние сомнения. Всем он нужен, все рассчитывают на его помощь, всем нужна его протекция при дворе то великого герцога, то великого князя, а когда и короля. Праны, которые могли хотя бы мимолётно утверждать, что удостоены приятельских отношений со знаменитым менестрелем, тут же начинали его теребить, донимая приглашениями на пирушки. Складывалось впечатление, что они рисуются друг перед другом — ага, мне удалось пригласить альт Грегора, а тебе нет! И попробуй только отказаться, начинаются обиды, высотой затмевающие горы Карроса, а глубиной превосходящие Браккарские проливы. Как же тут не спиться? Одно время Ланс начал понимать, что не может жить без стакана вина с утра и сумел побороть дурное пристрастие лишь усилием воли и походом на очередную войну. Дворяне постарше обхаживали его, чтобы выведать какую-нибудь придворную интригу, которая позволила бы сделать вывод, какой Великий Дом сейчас ближе всех к власти и чего ожидать для Домов победнее. Их жёны едва ли не охотились за менестрелем, вбив себе в головы, что он — жених, завидный другим на удивление. И потом снова начинались обиды, стоило только выказать пренебрежение молоденькой простушкой из провинции. А оказать внимание — ещё хуже. Тут же тебя ославят охотником за юбками и злостным растлителем, если только не жениться. Но поскольку особого желания жениться у менестреля не было, то и ширилась молва во всех двенадцати державах о его необычайно развратном нраве. Откуда-то появлялись друзья детства и знакомцы по музыкальной академии, однополчане, участвовавшие с ним во множестве сражений и отпрыски Домов, которые в старину поддерживали Дом Багряной Розы. Как-то он задумался и посчитал, что мог составить несколько вполне боеспособных батальонов[1] из тех, кто набивался ему в друзья, или же основать средней руки городок, где были бы представлены все сословия.

«Ланс альт Грегор, мы ждём вас сегодня вечеров в особняке на улице Радости! Не забудьте прихватить скрипки и ксилофон!»

«Ланс аль Грегор, будем счастливы видеть вас на свадьбе нашей любимой дочери!»

«Ланс альт Грегор, идите сюда!»

«Ланс альт Грегор, идите туда!»

«Наплюйте на себя и свою жизнь и уделите время нам!»

«Нет, нам!»

Конечно, платили ему сторицей — восторгом, восхищением, любовью, толпами на выступлениях, бурными аплодисментами. Красотки и дурнушки выстраивались к нему в очередь исключительно для того, чтобы потом хвастать перед подругами. Безусые юнцы и седые праны предлагали выпить, старались показаться в обществе рядом с великим альт Грегором, доходило даже до того, что с ним заводили ссоры, а после показывали шрам — это отметина знаменитой шпаги Ланса альт Грегора!

Было время, когда менестрель наслаждался известностью, цедил её словно дорогое бурдильонское вино, упивался успехом у женщин. Но месяцы сменялись месяцами, а годы годами и пришло понимание, что редко кто ищет его общества ради него самого. Большинство видели лишь себя рядом с альт Грегором и упивались собственным величием. Ему рассказывали о своих успехах или, напротив, неудачах, взахлёб изливали душу, а его слов никто не слышал, а если слышал, то не запоминал. Ланс альт Грегор жалуется на жизнь? Какая чушь! Разве ему есть на что жаловаться?! Деньги, слава, победы, женщины, друзья… Всё достойно зависти. А если он пытается поведать о сомнениях, то просто притворяется, кокетничает, чтобы привлечь ещё больше внимания. Хотя куда уж больше?

Он устал быть человеком для всех, но не для себя. Всегда на виду, любой твой поступок обсуждается, сплетни ширятся и растут. В простонародье бытовало мнение — если ты икнул, то тебя кто-то вспомнил. Ланс недоумевал — если это правда, то почему он до сих пор не умер от икоты? Иной раз накатывала такая тоска, что хотелось послать всех и всё к болотным демонам и уехать доживать остаток дней в избушке посреди дремучих лесов у подножья Карроса. Или поселиться на необитаемом острове. Или прибиться к кочевникам Райхема и не брать с собой музыкальных инструментов. Просто чтобы отдохнуть от излишнего внимания и чтобы окружающие прекратили дёргать, распоряжаясь его жизнью, как своей. Но всякий раз здравый смысл пересиливал. Ведь на самом деле настоящий музыкант, привыкший купаться в славе, выступать перед большими скоплениями людей, принимать знаки внимания и всеобщее восхищение, зачахнет вдали от обжиты мест. Завянет, как цветок, вырванный с корнем из жирного чернозёма и поставленный в вазу. Да и привычка, если честно. Ну, и просто приятно быть в водовороте событий, если уж совсем честно. Пока усталость не накатит окончательно.

Но никогда он не навязывал людям своей воли, своих желаний, своего видения мира.

Никогда!

И гордился этим.

Просил тех, кто изводил его нравоучениями, отцепиться и уважать его личность, его порывы, его ошибки, в конце концов.

Разве не может человек жить, не подавляя и не подчиняя других? Зачем это вообще нужно — я люблю окорок с поджаристой корочкой, значит те, кто предпочитают мясо с кровью, глупцы, а то и враги. Почему нельзя пить и есть за одним столом, и при этом не цепляться к соседу — возьмите обязательно этот соус и если вы скажете, что это плохо… В худшем случае дуэль, а в лучшем — обида. Почему нельзя просто оставить в покое другого человека?

Лансу казалось, что он всю жизнь исповедовал принцип невмешательства в жизнь других людей. А вот по мнению Дар-Виллы выходило, что он навязывает окружающим своё видение мира, считает, что он чем-то ему обязаны и прожить не может ни дня, чтобы не поиздеваться над кем-то? Неужели так он выглядит со стороны? Странно всё это и удивительно? Или шпионка нарочно наврала с три короба, чтобы вывести менестреля из состояния душевного равновесия? Ну, перед аудиенцией у короля? Если так, то с какой целью, чего она хотела добиться? Или уже добилась всего, чего хотела?

Когда цирюльник укоротил бороду Лансу, десяток раз выставив перед носом менестреля запотевшее зеркало, подбрил щёки и шею, придав творению рук своих окончательный вид, подстриг торчащие в разные стороны волоски на бровях и удалился, альт Грегор наконец-то завладел мочалкой и с каким-то остервенением вымылся. Будто пытался снять с себя ту напраслину, что возвела на него Дар-Вилла. Потом он вытерся и переоделся в оставленную служанками одежду. Белая льняная сорочка с узкими манжетами была в самый раз, чёрные брюки — слегка свободноваты, но благодаря тиснёному на здешний манер ремню держались и не падали. А вот короткий чёрный камзол немного жал в плечах. Попробовав застегнуть «зербинки» и так и эдак, Ланс решил оставить три верхних расстёгнутыми. Получилось необычно, как и пристало знаменитому музыканту, который всегда старался выделиться из толпы. Ну, хоть самую малость.

Чистая одежда даровала вымытому телу давно забытые ощущения.

Ланс долго сушил полотенцем и расчёсывал волосы, но, в конце концов, отчаялся и завязал хвост как есть. Камзол и рубашка на спине тотчас промокли.

«Ну, и кто же поведёт меня к королю?» — подумал менестрель и на всякий случай громко откашлялся.

В тот же миг скрипнула дверь и на пороге появился браккарский гвардеец в ярко-синей сюркотте. На его рукаве красовался вышитый бронзовой нитью бант. Значит, чин ниже лейтенантского, но, всё-таки не рядовой, что было бы совсем уж унизительно для гостя такого ранга, как известный всему миру маг-музыкант.

— Прошу вас, пран, следовать за мной, — поклонился гвардеец.

Они двинулись по запутанным коридорам, к которых Ланс и не пытался разобраться. Похоже, замок короля Ак-Орра раза в два превосходил по площади обиталище герцогов из Дома Чёрного Единорога, но строился не сразу, а с промежутками в несколько десятков лет. Иначе как объяснить разную кладку на стенах и отличие архитектурных стилей дверных и оконных проёмов, ниш и пилястров? Тем не менее, поблуждав по узким ходам, они снова оказались в длинной анфиладе, кажется, той самой, по которой вела менестреля Дар-Вилла.

У каждой новой двери гвардеец почтительно пропускал Ланса вперёд. Слоняющиеся по коридорам праны расступались, увидев такие знаки внимания. Кстати, чем дальше, тем их становилось меньше, из чего альт Грегор сделал вывод, что его величество принимает сегодня не всех, а в коридорах гуляют придворные, которым больше нечем в этот вечер заняться. Ничего удивительного. Таких пранов и пран, если задуматься, и в замке герцога Лазаля всегда было пруд пруди, и у короля Ронжара, и у великого князя Пьюзо Третьего, и у великого герцога Валлио альт Фиеско из Дома Белого Орла. Ланс их презирал в глубине души, но не подавал вида — музыкант должен любить всех слушателей, и хороших и плохих. Иначе будет, как сказал трагерец-убийца Хоан на верхней припортовой дороге: «Ты понимаешь, что не будет слушателей, и ты никому нужен не будешь?»

Два скрещенных протазана перекрыли им путь у двери из тёмного дуба с плашками-вставками из красноватой ольхи и светлого ореха. Стража. Полдюжины. Вдобавок к ним четверо гвардейцев, чьи ладони ласкали рукояти шпаг. Вперёд шагнул лейтенант и лёгкой сединой на висках и свежим шрамом на щеке.

— Пран Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы. Менестрель, — доложил спутник музыканта.

Лейтенант заглянул в бумагу, вытащенную из-за обшлага. Кивнул.

— Его величество примет прана Ланса альт Грегора. — Придирчиво оглядел менестреля. Снова кивнул. — Прошу вас, пран!

Ланс вошёл в… Наверное, правильно это называть не тронным залом, а королевским кабинетом. Не слишком большой — десяток шагов в длину и около полудюжины в ширину. Без углов, скруглённый, вдобавок со сводчатым потолком, так что слегка по форме напоминал яйцо. Дальнюю стену украшал камин, выложенный цветастым «змеевиком», на тяжёлой полке возвышались два бронзовых канделябра и позолоченная клепсидра. Хотя для клепсидры эта штуковина выглядела мелковато, но стрелочки и циферблат, указывающий на стражи, имелись. Неподалеку от камина стояли этажерки с книгами, бумагами и письменными принадлежностями. На низком столике с гнутыми ножками горели три свечи из белого ароматного воска, напомнившие Лансу запах, наполнявший кабинет прана Гвена в подземельях Аркайлского замка. На стенах в великом множестве висели гобелены, картины, резные безделушки из чёрного дерева, произраставшие только в Голлоане, да и то в определённом, «укромном» лесу, голова клыкастого чудовища с маленькими злыми глазками из красного стекла, чешуйчатая лапа какой-то твари — вроде бы похоже на ящерку, но раз в сто больше. На подставках покоились несколько старинных зазубренных в сражениях мечей, двуручная секира, очень сильно выщербленная, щит с облупившимся рисунком белой акулы. На обитой чёрным бархатом с золотистой вышивкой оттоманке сидел круглолицый пран средних лет в бордовом камзоле. Пожалуй, моложе Ланса лет на пять. Усатый, как все браккарцы, но слишком темноволосый для уроженца островов. В длинных тонких пальцах он держал книгу в кожаном переплёте с бронзовыми уголками. Когда отворилась дверь, он поднял синие глаза на менестреля, захлопнул книгу и встал, засовывая за пояс большой палец правой руки.

— Ваше величество… — Поклонился альт Грегор, припоминая всё, что знал об этикете. Выучка у него, конечно, была что надо, но за последние пару лет он изрядно подрастерял навыки хорошего тона.

— Что вы! — Взмахнул книгой пран в бордовом камзоле. Улыбнулся, словно извиняясь, и бросил пухлый том на оттоманку. — Не стоит приписывать мне чужих титулов. Его величество немного задерживается, но прибудет вот-вот… А я всего лишь глава тайного сыска Браккары. Позвольте представиться — Дар-Пенн тер Кварр из Дома Красного Моржа.

— Кого? — удивился менестрель.

— Моржа. — Нор-Дарр указал на вышивку на груди, где менестрель с трудом разобрал морду какой-то пышноусой твари, с бивнями. — Впрочем, на моём гербе морж довольно мелкий. Вот… Можете глянуть на него в натуральную величину. — Браккарец повернулся к той самой голове, покрытой серой сморщенной шкурой.

— Ничего себе! — Не сдержал удивления менестрель. — Хищник?

— Нет, — улыбнулся главный сыщик Браккары. — Зубами дно роет, ракушки собирает и жрёт.

— Как вепрь, что ли?

— Вроде того. Только зверюга побольше, вот и бивни побольше.

— Насколько я понял, морж в море живёт? Почему же он не тонет, раз такой большой?

— В море. Охотники говорят, в нём жира много, потому и не тонет. Вы же знаете, что жир в воде не тонет.

— Жир-то не тонет, но клыки должны ко дну тянуть. Он плавает задними лапами вверх, будто поплавок на удочке?

Дар-Пенн запрокинул голову, рассмеялся.

— А вы как собеседник гораздо интереснее, чем я предполагал, пран Ланс. Подумать только! Морж, плывущий вниз головой! Такое мог только южанин придумать.

— А этот зверь водится на севере?

— О, да! Причём на крайних северных островах и ещё дальше — на плавучих льдах.

— Право, вы меня пугаете. Теперь я не смогу выйти в море, ожидая, что корабль столкнётся с плавучей льдиной.

— Это вы ещё не слышали о плавучих ледяных горах!

— Да-а? — Протянул менестрель и вдруг расхохотался.

Браккарец смотрел на него вначале с недоумением, потом с улыбкой, а вскоре и сам с трудом сдерживал рвущийся из горла смех. А Ланс уже едва стоял на ногах. Подумать только! За сотни лиг от дома, во враждебном государстве, в ожидании смертельного приговора болтать с главной тайного сыска не о способах казни и прочих наказаниях за убийство, а о северных клыкастых тварях и плавучих льдинах. Усилием воли он вернул на лицо серьёзное выражение и, поймав взгляд прана Дар-Пенна, спросил:

— Вы смеётесь потому же поводу, что и я?

— Полагаю, да. — Дёрнул себя за ус островитянин. Подмигнул.

— Может, с вашей стороны было бы правильнее обыскать меня перед встречей с его величеством. Ну, или что там обычно делает охрана коронованных особ?

— Помилуйте, пран Ланс! Зачем?

— Вы только что из ванны. Одежду вам сменили полностью, за исключением сапог. Не будете же вы меня убеждать, что задумали убийство его величества ещё полгода назад в Аркайле и припрятали на случай встречи клинок под подошвой?

— Да я и не сумел бы таким воспользоваться! — Развёл руками менестрель.

— Вот поэтому я и не собираюсь вас обыскивать.

— Так почему же…

— Его величество задерживается. А я решил воспользоваться случаем и познакомится с великим менестрелем, который очень не любит браккарцев.

— А мне не за что любить браккарцев! — Ощетинился Ланс. — Я от них добра не видел!

— А я и не собираюсь вас уговаривать и убеждать, — Дар-Пенн нахмурился, веселье вмиг слетело с него. Вполне возможно, оно было показным и наигранным. У тайной сыскной службы такое часто случается. А уж у её начальников, так и подавно. — Вы — взрослый человек, благородный пран из старинного Дома, известный маг-музыкант, разберётесь как-нибудь сами.

— Так зачем же…

— Я же сказал — мне было интересно на вас посмотреть. Человек, за голову которого объявили награду в трёх державах из двенадцати…

— Разве не в четырёх?

— Почему в четырёх? — Приподнял бровь сыщик. — Айа-Багаан… — Он загнул один палец. — Трагера… — Второй. — Аркайл…

— Пран Ланс полагает, что Браккарское королевство тоже имеет виды на него! — раздался низкий с хрипотцой голос.

[1] Батальон — тактическая единица пехоты на северном материке, состоящая из приблизительно равного числа пикинеров и аркебузиров. Может включать от 200 до 300 человек. Четыре батальона образуют баталию.

Глава 7, ч. 2

Менестрель повернул голову. У златотканой портьеры, собранной узкими фестонами, стоял усатый по-браккарски пран лет пятидесяти. Седые виски. Глубокие морщины, обрамлявшие рот. Косматые брови разделены вертикальной складкой. На щеке — круглый бугристый шрам, как от укуса. Короткий дублет обтягивал довольно объёмистое брюшко. Чувствовалось, что этот пран в последние годы привык к сытой и спокойной жизни и отошёл от дуэлей, стычек и сражений. Ланс обратил внимание и на тяжёлые тёмные «мешки» под глазами — признак нездоровья, а возможно, и злоупотребления вином. Но серые глаза цепко и внимательно обшарили лицо и фигуру менестреля, не упуская ни малейшего штриха.

— Ваше величество, — альт Грегор повторил поклон, которым не так давно пытался приветствовать сыщика, боковым зрением замечая, что Дар-Пенн повторил его движение с почтением, но без подобострастия.

— Позвольте представить вам знаменитого менестреля, Ланса альт Грегора из Дома Багряной Розы, — проговорил пран из Дома Красного Моржа. — А перед вами, пран Ланс, его величество Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы, король Браккарских островов, Гроза Морей, Погонщик Бури, Пастырь Кораблей.

— Поэтично… — Пробормотал музыкант в полголоса. — Счастлив видеть ваше величество. Неважно, чем закончится наша встреча.

— Да какая там поэтичность! — Махнул рукой король. — Старинная традиция. Какое счастье, что мои далёки предки не внесли в титул такие наименования, как Свежеватель Дельфинов иди Пожиратель Трески.

— А что, могли?

— От них можно ждать чего угодно…

Ак-Орр решительно прошагал через комнату и уселся на низкий, обитый синим бархатом карл у камина.

— Прошу вас, праны! — обвёл рукой оставшуюся мебель.

Ланс подумал и отодвинул ближе к середине комнаты ещё один карл, с такой же обивкой. Присел на него «верхом», опираясь локтем о колено. Дар-Пенн вернулся на оттоманку, закинул ногу за ногу, покачивая носком сапога.

— Так вот вы какой, величайший менестрель всех времён и держав… — Нарушил молчание король, продолжая буравить альт Грегора пристальным взглядом.

— Ваше величество?

— Признаться, я представлял вас моложе, более суровым, да и ростом повыше.

— Тогда приношу свои искренние извинения. Не оправдал надежд вашего величества, — притворно вздохнул Ланс.

— А где ваша шпага? — Не обращая внимания на его слова, продолжал Ак-Орр. — О ней ходя едва ли не легенды.

— Я её подарил одному юному прану. Полагаю, ему она пригодится больше чем мне.

— Вы решили бросить дуэли?

— Боюсь, теперь придётся. Но если вы спросите, ваше величество, жалею ли я о том поединке с сыном посланника… Как его? Запамятовал!

— Ак-Карр, — негромко подсказал сыщик.

— Да! Точно! Так вот. Если вы спросите меня, жалею ли я о том поединке с Ак-Карром, я отвечу — нет. Пусть он был бы хоть принцем, но за пощёчину должен был ответить. Оскорбления смывают кровью.

— Не могу не согласиться, — кивнул Ак-Орр. — Я рассуждал точно так же, пока не надел корону. А потом меня научили, что нужно сдерживаться. Иногда нужно подавить в себе вспышку гордости, чтобы отсроченная месть показалась вдвое слаще. Кстати, мой кузен рвал и метал, когда его отозвали из Аркайла.

— А почему вы его отозвали, давно хотел спросить? Ведь не из-за нашей дуэли с его сыном, правда?

— Хороший вопрос, — кивнул король. — Я обязательно отвечу на него, но для начала перекусим.

Он позвонил в серебряный колокольчик, тут же шевельнулась портьера и появился слуга с подносом, за ним второй — с кувшином и тремя серебряными кружками. Наверняка стояли наготове и только ждали команды.

— Прошу, вас подсаживаться поближе, — гостеприимно взмахнул рукой Ак-Орр, пока слуги убирали со столика канделябр и письменные принадлежности, заменив их на тарелки из тонкого фаянса, столовые приборы из серебра и льняные салфетки.

Ланс не заставил себя долго ждать. Приподнял карл и поставил его прямо напротив его величества. Дар-Пенн вытащил из-за оттоманки низкое кресло с гнутыми ножками и золотой бахромой вдоль подлокотников, установил его сбоку, со стороны камина. Уселся, с любопытством принюхиваясь.

— Яичница с крабами, ваше величество?

— Да, — ответил король. На взгляд Ланса излишне резко. Впрочем, коронованные особы не обязаны давать отчёт никому о смене настроения. — Люблю я её!

— Яичница с крабами, которую готовит ваш повар, восхитительна! — Прищёлкнул языком сыщик.

— Даже если бы она была отвратительна, я её люблю! — сказал, как отрезал король. — И мне плевать, нравится вам яичница или нет.

— Сказать по чести, — пожал плечами Ланс, — я никогда не был особым гурманом. Ем всё, что предложат, за исключением гнилья и цвелья. Тем более, на корабле нас не баловали разносолами. Поэтому буду счастлив поддержать ваше величество в вашем пристрастии к яичнице.

— Это правильный подход, — согласился король. — Зачем мучить себя рассуждениями — люблю или не люблю, если всё равно тебе придётся есть, что дадут.

— По-моему, вы меня не правильно поняли! — развёл руками Дар-Пенн. — Я очень люблю яичницу с крабами. Особенно с крабами, которые ловят в Браккарских проливах.

— А я и не сомневался ни мгновения. Кроме яичницы у нас будут кальмары, фаршированные орехами с тёртым яблоком, поджаренный хлеб… С отрубями, мне знахари советуют хлеб с отрубями. И паштет из морского зайца.

— Из морского зайца?! — удивился Ланс.

— В море много всякой дичи. Но не будем пока о море, иначе беседа наша затянется до утра. Предлагаю выпить браккарского пива. — Ак-Орр кивнвул слуге, который немедленно наполнил кружки густой жидкостью цвета тёмного янтаря с плотной, чуть желтоватой пеной. — На материке такого не варят! — Подмигнул он менестрелю.

— На материке предпочитают вино, — Ланс поднял кружку. Он не любил пива, но не отказывать же вот так без причины особе королевской крови? — Например, бурдильонское.

— Увы, виноград у нас не вызревает, — хмыкнул король. — Поэтому браккарцы варят пиво и делают напиток из забродившего ячменя. Кстати, я не советовал бы вам его пить, пран Ланс, коль вы привыкли к слабеньким винам бурдильонских виноградников. Но не будем тянуть! За встречу!

Они подняли кружки. Ланс пригубил горьковатый густой напиток, неожиданно оставляющий на языке чуть сладковатый привкус. Кивнул. Да, браккарское пиво пить можно. Это не мерзкое пойло, напоминающее цветом и запахом конскую мочу, которым наливалась босота в пригородах Унсалы или Лодда. Но всё равно менестрель предпочёл бы выпить кубок хорошего вина с вирулийских виноградников, не обязательно из долины Бурдильона. Белое «весенское» из западных, приморских провинций Трагеры было вовсе неплохим. Или розовое кевинальское. Местные вина Аркайла Ланс тоже не слишком жаловал — они казались ему слишком терпкими и слишком кислыми. Далеко не все сорта винограда вызревали, да и те не достигали истинной спелости, как на юге. Конечно, браккарцам нечего было и думать вырастить достойную лозу, не говоря уже об урожае.

Пока он размышлял, и Ак-Орр, и Дар-Пенн принялись за яичницу. Не долго думая, менестрель присоединился к ним. То ли он изголодался, добираясь в город с «Лунного гонщика», то ли вообще отвык от пищи благородного сословия, довольствуясь простой, без изысков едой на каракке, но яичница показалась удивительно вкусной. Хотя, вполне может быть, его величество ценитель яств и плохого не посоветует.

Альт Грегор и сам не заметил, как прикончил полную тарелку, прихлёбывая из кубка, в который молчаливый слуга не уставал подливать пиво. Принялся за кальмаров, фаршированных орехами и тёртой морковью. К нему полагался хлеб, нарезанный «столбиками», обжаренный и посыпанный крупной солью и тмином. Дальше маячило ещё что-то, пожалуй, тоже рыбное, но запечённое в тесте, а потому скрытое до поры до времени. Ланс выдохнул, поднёс кружку к губам и в это время король, как бы невзначай, заметил:

— Так вы хотели знать, за что я отозвал посланника Ак-Нарта?

Менестрель шумно выдохнул, поставил кружку, вытер пену с усов.

— Не то, что бы я изнывал от любопытства, ваше величество, но интересно.

— Тогда слушайте, раз интересно. Благодаря… Нет, слово «благодаря» плохое. Из-за дурацкого поведения посланника и его сына я потерял дружбу герцога Лазаля, которой исподволь добивался много лет.

— Но ведь, насколько я понимаю, Лазаль за меня не вступился. Напротив, я слышал, он приказал разыскать меня и казнить.

— Разыскать вас и казнить приказал наследник Гворр, а герцог Лазаль закусил удила и устроил разнос всем участникам дуэли, в том числе и прану Ак-Нарту.

— Но он выгнал со службы Регнара и Коэла…

— Кто это? — приподнял бровь король.

— Регнар альт Варда из Дома Огненной Саламандры, — пояснил Дар-Пенн, — был в то время придворным магом-музыкантом. Коэл альт Террил из Дома Радужной Рыбы — капитаном дворцовой стражи. Оба тем или иным образом оказались замешанными в дуэли…

— Почему тем или иным? — возмутился Ланс. — Коэл был секундантом.

— Герцог Лазаль устроил разнос всем. Включая собственного сына, который знал о вызове, но ничего не сделал, чтобы предотвратить его. Кстати, скорее всего, герцогу и не донесли о пощёчине в бальном зале только потому, что рядом с вами стоял пран Гворр. С Гворром у них был очень серьёзный разговор — наследник покинул покои отца в бешенстве. Герцог приказал разыскать менестреля, который повинен в смерти сына посланника, то есть вас, пран Ланс, но Ак-Нарт всё испортил. Я понимаю, что горе затмило ему разум, но врываться к правителю Аркайла и требовать у него отчёта, словно у какого-то сухопутного капитана… Это уже слишком.

— Прошу прощения, ваше величество, я не ослышался? Посланник Ак-Нарт ворвался к Лазалю?

— Да! — Глаза браккарского короля смотрели с хитринкой, а потому Ланс никак не мог взять ток — издевается над ним Ак-Орр или говорит серьёзно. Впрочем, могло быть и то и другое одновременно. Порой издеваются, храня самую постную мину на лице. — Он требовал, чтобы ему поручили ваши поиски. Кричал, что его светлость покрывает вас, что прогнать ваших друзей из дворца — не достаточно суровое наказание для них. Лазаль отправил его под домашний арест. Представляю, как радовался наследник Гворр, представляя себе разлад между Аркайлом и Браккарой. Ак-Нарт, если припомнить, всегда отличался рассудительностью, хитростью и умением выйти сухим из воды, но, полагаю, смерть сына подкосила его. Эту весть мне доставили через Трагеру — вначале с голубиной почтой, а потом на «Лунном гонщике». Самая быстрая каракка в королевстве, должен заметить. Пришлось передать срочный приказ — Ак-Нарта лишить права представлять меня перед герцогом Лазаля, а на его место назначить капитана Дар-Крона тер Бьярра из Дома Оливкового Сивуча.

— А как же Дар-Тан тер Везил?

— Он заглядывает в рот Ак-Нарту. Ставить его посланником?

— Вы правы, ваше величество.

— Иначе я не был бы королём, — улыбнулся Ак-Орр. — Ведь на Браккаре короля выбирают.

— Да?

— А вы не знали?

— Клянусь святым Кельвецием, не знал!

— Теперь будете знать. Кстати, попробуйте вот эти пирожки. Это минога в кляре. Изумительна на вкус. Особенно, если с голлоанскими специями.

— Минога?! — Ланс не сдержался и передёрнул плечами.

— Что вас удивляет?

— Да так, ничего… Странно есть рыбу, которая в скором времени может съесть тебя.

Король усмехнулся.

— Ну, что за выдумки?

— Помилуйте, ваше величество… Какие выдумки? О вашем садке с миногами рассказывают во всех двенадцати державах.

— Садок есть. Только он не про вашу честь, — Ак-Орр прищурился. — С чего бы мне казнить вас?

— Ну, как… — растерявшись, пробормотал менестрель. — Насколько я понимаю, покойный Ак-Кар был вашим родичем… Кузен или племянник?

— Троюродный племянник, если быть точным.

— Ну, вот об этом я и говорю.

Король вздохнул, забавным движением потёр курносый нос. Пригубил пива.

— Знаете, пран Ланс, — сказал он после недолгого молчания. — Я ведь вам благодарен, на самом деле. Понимаете ли, у меня три дочери. Ак-Нарт так хотел, чтобы одна из них обвенчалась с его сыном. И мальчишка имел надежду на успех. Могу сказать, он нравился всем троим.

— А зачем это Ак-Нарту?

— Я не вечен, хотя и рассчитываю ещё лет на двадцать.

— Но ведь короля в Браккаре выбирают!

— А вы поверили? — рассмеялся Ак-Орр. — Как же легко сыграть на вашей доверчивости, пран Ланс! Выбирали, да. Но лет двести назад. Теперь корона передаётся по наследству. Как же Ак-Нарту хотелось, чтобы его заносчивый, хотя и не бесталанный сынок, унаследовал престол Бракки.

Менестрель ощутил, как ярость сжала горло. Нет, этим браккарцам верить нельзя! Что за народ такой — сплошь лжецы и хитрецы. Мать родную продадут, если почуют выгоду, а уж человека вокруг пальца обвести и вовсе раз плюнуть. И король тоже хорош! Разливался соловьём, лез в душу, а потом взял и соврал. И как теперь узнать — в остальном Ак-Орр был честен или играл с ним, как кошка с мышкой? Сейчас бы запустить кружкой в лоб королю, перехватить рукоять кинжала, который висит на поясе у главного сыщика, и…

Ещё года два назад Ланс так бы и поступил, не раздумывая.

Тогда он бросался, очертя голову, в любую схватку, отвечал на каждый вызова, кто бы ни бросал его — человек или судьба. Не пускал в сердце страх и не отступал перед трудностями. И ведь побеждал! Одерживал верх благодаря стремительному натиску тогда, когда, казалось, нет ни малейшей надежды на успех. С тех пор он изменился. Нет, не стал трусом — смерти он не боялся. Ни когда хватался за шпагу, ни когда всходил на эшафот в Аркайле, ни сейчас. Просто в сердце поселилось равнодушие. Будто выгорело что-то изнутри. Желание ломать судьбу, играть с нею, побеждать и чувствовать радость от свершений сменилось безразличием. И хотя иной раз в душе вспыхивали порывы, подобные нынешнему, какой-то второй Ланс, уютно обосновавшийся рядом с первым, прежним — решительным и неукротимым, шептал: «Пусть всё идёт своим путём, как получится, так и получится…»

Он стиснул зубы до хруста. На щеках заиграли желваки, которые не мог не заметить Ак-Орр.

— Не зря говорят, что браккарцам верить нельзя, — глухо проговорил менестрель. — Что ж… Сегодня я убедился в этом лишний раз. — Он положил нож и вилку, отодвинул от себя тарелку. — Готов выслушать ваше величество. Наверняка у вас есть ко мне дело, коль прана Дар-Вилла везла меня через два моря и терпела мой несносный нрав больше месяца.

Король нахмурился.

— Не думал, что моя шутка так вас расстроит, пран Ланс. Я хотел, чтобы наша беседа и дальше шла в доброжелательном русле. — Он снова потёр нос. — Поскольку, следует заметить, в чём-то вы правы.

— И в чём же, ваше величество, если мне будет позволено спросить?

— В том, что вы мне нужны.

— Но не для мести за Ак-Карра тер Верона, насколько я понимаю?

— Вот дался вам этот мальчишка, пран Ланс! Я терпеть его не мог, если быть предельно честным. Художник неплохой. Завтра я покажу вам его картины… Или пран Дар-Пенн покажет. Но заносчивый, наглый, глуповатый. Я не мог отдать королевство в его руки, как бы Ак-Нарт этого не хотел. На самом деле, вы сослужили мне услугу. Я ваш должник. Поэтому приказал Дар-Вилле привезти вас в Бракку.

Ланс хотел возразить, мол, не слишком велика услуга, но… Во-первых, постоянно перебивать королей не только неприлично, но и чревато какой-нибудь изысканной казнью — тут уж усекновением головы или расстрелом из аркебуз не отделаешься. Во-вторых, он, в самом деле, ничего не потерял из-за того, что Дар-Вилла вытащила его из тюремной кареты и затащила на «Лунный гонщик». Ну, почти ничего, если не считать Коэла, который — вполне возможно — остался бы жить. Перевешивает ли это преимущества, полученные менестрелем от побега из Аркайла? Вряд ли… Может, потому и обрушились на него вселенская усталость вкупе с непреодолимым равнодушием? Да, вероятнее всего, именно потеря друга сыграла с ним злую шутку, а вовсе не тоска по утерянной родине или, скажем, страдания из-за разлуки с Реналлой.

Родина — это, конечно, здорово, хорошо бы увидеть поля, рощи, сады храмы, городские стены, порт Аркайла, но путь к нему не заказан. Пройдёт время и можно вернуться, прибыть инкогнито и, если не совершать необдуманных поступков, пожить какое-то время в знакомом с детства городе.

Любовь? Рано или поздно она пройдёт, зарубцуется сердце, оставив только воспоминания, по большей части светлые. Ведь, сколько ни копался Ланс в собственной душе, не смог там найти обиды по отношению к волшебной девушке с глазами цвета морской волны. Она ничем не виновата, что встретилась на его пути. Напротив, он должен быть только благодарен, за всколыхнувшиеся чувства, за мечтания, томление, даже за страдание.

Недалёкие люди вечно пытаются пересматривать жизнь со словами, а что было бы, если бы… Глупее занятие трудно придумать. Менять прошлое не дано никому. Святые не могут этого сделать и даже Вседержитель, а что уже говорить о людях, о простых смертных? Ошибки прошлого следует принимать, как наказание свыше за какие-то свои слабости, а достижения — как награду, за проявленные смелость, ум, доброту. Так полагал альт Грегор. Давно. Ну, не с детства конечно, но последние десять-пятнадцать лет точно. И не просто принимать, а стараться вести себя в настоящем так, чтобы промахи не повторялись, а успех всё чаще и чаще шёл рука об руку с тобой. Ну, может быть, здесь на Браккаре удастся начать новую жизнь? Или, по крайней мере, не опозориться, оставшись в памяти людей великим менестрелем, а не жалкой тряпкой и нытиком.

— Я благодарен за тёплые слова, ваше величество, — ответил Ланс, склонив голову. — Полагаю, никакого долга не существует. Он отдан с избытком. Во-первых, когда прана Дар-Вилла отвела от меня кинжал наёмника на «верхней дороге». Во-вторых, когда корабельный лекарь извёл на меня запас снадобий, которыми месяц напролёт мог пользовать целую флотилию.

— Ну, если так и вы считаете долг уплаченным, то мне хотелось бы попросить вас о маленьком одолжении, — прищурился Ак-Орр.

— Всё, что вам будет угодно, — кивнул Ланс. — Если это не затрагивает честь Дома Багряной Розы.

— Надеюсь, что не затрагивает. — Король многозначительно помолчал, отхлебнул пива, вытер пену с усов кружевной салфеткой. — Пран Ланс, я хочу, чтобы вы научили меня играть.

— Во что? — опешил менестрель.

— Не во что, а на чём! — улыбнулся владыка Браккары. — Скрипка. Виола. Цистра. Клавикорд. Ксилофон. Свирель. Флейта. Я могу предоставить любой инструмент. Разных мастеров. На ваше усмотрение.

— Погодите! — Ланс схватился за голову. — Вы хотите научиться играть? Зачем?

— Каприз монарха. Вы же не откажете мне в такой малости?

— Сказать по чести, ваше величество, я просто не понимаю, зачем это вам?

— С детства мечтал.

— Но почему вы не поехали в Трагерскую академию? Вы всего лишь чуть-чуть старше меня. В те годы там учил клавикорду сам великий Ливарелло!

— Принц, наследник престола Браккары и, вдруг, в Трагерскую академию? Как вы себе это представляете?

— Ну, тогда вам могли выписать лучших учителей прямо сюда в Бракку. Никогда не поверю, что ваш отец мог пожалеть денег на каприз наследника.

— Денег он не пожалел бы, но видеть сына, пиликающим на скрипке, отказался наотрез. — Ак-Орр потянулся к носу, но передумал, опустил обе ладони ан столешницу. — Вы почти ничего не знаете о Браккаре, пран Ланс. Надеюсь, в этом вас не надо переубеждать?

— Не надо, ваше величество, это действительно так. Я ничего не знаю о Браккаре. Надеюсь, пожив здесь какое-то время, устранить сей досадный пробел.

— Это весьма похвально. Вы позволите задать вам вопрос?

— Вы монарх и я у вас в гостях — спрашивайте, сколько вам заблагорассудится.

— Благодарю. Вы в своих странствиях по миру когда-нибудь встречали менестреля-браккарца? Ну, или хотя бы что-то слышали о таком?

— Нет, ничего и ни о ком… — Озадаченно протянул альт Грегор.

— Вот видите. На Браккаре не принято играть на музыкальных инструментах. Поэтому моим детским мечтам не суждено было воплотиться в жизнь.

Ланс потряс головой, стараясь осознать услышанное.

— В Браккаре нет музыкантов?

— Совсем. Мы приглашаем заезжих исполнителей, если хотим украсить бал.

— А как же у вас танцуют праны?

— Барабанщики задают ритм. Дуют в рожки и окарины.

— Дуют?

— Да. Ртом.

— Немыслимо… — Альт Грегор не верил своим ушам. В Аркайле даже самый последний простолюдин, который вздумал бы развлечь подружку игрой на пастушьем рожке, прибегнул бы к магии. Пусть к слабенькой, плохенькой, лишённой всяческого мастерства, но к магии. А как иначе? Пальцы слишком грубы для извлечения звуков из струн, губы и лёгкие невозможно заставить давать столько воздуха в ту же окарину, сколько надо. А магия — тонкое и чувствительное приспособление, позволяющее улавливать и с тонкостью воспроизводить все переливы чувств и изменения души музыканта, интерпретируя их в прихотливую мелодию. Как можно то же самое сделать пальцами, кулаками или губами? — Я и подумать не мог, что на островах столкнусь с таким… — Он вовремя замолчал, прикусив язык.

— С чем столкнётесь, пран Ланс? С варварством?

— Ну, скажем так, с отсталостью.

— Да? А я думал, вы уже возгордились, насколько просвещённый Аркайл с Трагерой превосходят дикую и тёмную Браккару.

Глава 7, ч. 3

— Ваше величество, — вздохнул менестрель. — Буду откровенен. Ваши слова стали для меня полной неожиданностью. Но я много попутешествовал по свету, видел разные державы и разные народы. Мой давний друг из Кранала ходит в юбке и гордится ею, как символом настоящего воина. Имею ли я право осуждать его привычки? Имею ли я право осуждать кого-то, чьи жизненные правила отличаются от моих собственных? Если вам докладывали обо мне, ваше величество, то вы должны знать — я никому не навязываю своих убеждений и жду того же от других людей. Пусть принимают меня таким, каков я есть.

— Само собой, пран Ланс, я знаю о ваших жизненных принципах, — улыбнулся король. — Именно потому обратился к вам.

— Но я никогда никого не учил.

— Ничего страшного. Вы — мастер своего дела. Признанный мастер. Вам по силам всё.

— Совсем недавно и я так думал. Но… Ваше величество, а вы уверены, что у вас есть способности к магии?

— Уверен. Не волнуйтесь на этот счёт.

— Да?

— Ну, конечно. Я же король. И, должен заметить, я придерживаюсь ваших принципов — я не лезу в чужую жизнь, рассчитывая, что и другие не будут лезть в мою.

— Понял, ваше величество. Выяснять, каким образом вы узнали о своих магических способностях, я не буду, памятуя о садке с миногами.

— Это очень правильно, — улыбнулся Ак-Орр тер Шейл и встал из-за стола, показывая, что аудиенция окончена. — До завтра, пран Ланс. Ведь мы начнём упражнения прямо завтра, не так ли?

— Конечно, ваше величество, — в свою очередь поднялся и отвесил поклон менестрель. — Ваша воля — закон на Браккаре, а я — всего лишь ваш гость.

Король невесело улыбнулся в усы и, покачав головой, вышел.

— Сейчас вам нужно отдохнуть, — сказал Дар-Пенн. — Для вас приготовлена комната. Вашему слуге уже отданы соответствующие распоряжения,

— Какому слуге? — удивился Ланс. С Бато и Бето, близнецами, которые помогали управляться многочисленными инструментами, он расстался довольно давно. С тех пор так постоянной прислугой и не обзавёлся. В Роте Стальных Котов обходился помощью ординарца лейтенанта Сергио.

— Ну, мальчишке этому с «Лунного гонщика».

— Ах, да! — Менестрель едва не стукнул себя по лбу. Шкипер Тер-Ган ведь выделил ему юнгу, чтобы благородный пран не выглядел совершеннейшим нищебродом в глазах придворных и челяди, которая в своих суждениях о приезжих зачастую бывает гораздо злее и острее на язык, чем гербовые праны. — Снарр!

— Не знаю, как его зовут, да и знать не хочу. Но он дожидается за дверью и приведёт вас…

— В мою спальню?

— Нет, вначале в оружейную.

— Зачем это?

— Подберёте себе шпагу. Мы не можем допустить сплетен, что учитель музыки его величества не дворянин.

— Вот как… — пробормотал Ланс. — Но, я надеюсь, вы понимаете, что если я обзаведусь шпагой, то рано или поздно придёт такое мгновение, когда я захочу ею воспользоваться?

— Понимаю. И много наслышан о вашем пристрастии к дуэлям.

— И что?

— Препятствовать прану из старинного Дома защищать свою честь я не могу. Но и просто так подставить грудь под чужой клинок не позволю. Вам придётся смириться с негласным надзором.

— Собственно, и не сомневался! — развёл руками менестрель.

— Или дать честное благородное слово ни с кем не ввязываться в стычки, — добавил глава сыска.

— Ну, как я могу дать такое слово, если не далее, как полстражи назад меня порывались заколоть? Или мне кротко терпеть оскорбления? Хорош же я буду в глазах всех местных пранов и пран.

— Я знал, что вы предпочтёте надзор.

— А выпустить кишки Ак-Нарту из Дома Жемчужного Нарвала никак нельзя? — Ланс скорчил невинную и слегка жалобную физиономию.

— Очень боюсь, что он вам не по зубам! — Отрезал Дар-Пенн. — Но зная несносный нрав кузена его величества, я готов установить надзор за ним. С вас же мне будет достаточно слова, что вы не станете ввязываться в ссоры со всеми остальными пранами, а уж за Ак-Нартом приглядят мои люди.

Альт Грегор задумался.

— Могу попытаться, конечно… А давайте так — я вам даю честное слово дворянина, что не буду первым затевать ссоры. Но уж если кто-то из ваших местных бретёров вздумает меня оскорбить, я не буду попеременно подставлять то правую, то левую щёки. Я что, конечно, заповеди Вседержителя, но не до такой степени, чтобы вытирать ноги о собственную гордость и честь.

— Ну, пожалуй, как компромисс, могу принять ваше предложение, — улыбнулся Дар-Пенн. — Но будьте осторожны. Наши праны шпагой владеют очень хорошо. На метерике их часто недооценивают.

«И этот туда же, — думал Ланс, покидая «яйцеобразный кабинет». — Уж лучше напрямую заявил мне, что я шпагу не умею в руках держать, а мои победы на дуэлях не больше — чем показуха подстроенная толпой поклонников. И вообще — я ничего не представляю из себя… Ну, так… Какой-то затрапезный маг-музыкант, который по прихоти монарха оказался на их островах».

Ведомый Снарром он посетил оружейную комнату стражи, где выбрал на удивление хорошую шпагу с новыми, почти не потёртыми, ножнами и добротной перевязью из бычьей кожи. Хотя ему пытались подсунуть из моржовой. Но при этом так хитро улыбались и переглядывались, что менестрель заподозрил подвох и, вежливо отказавшись, ограничился привычной. По пути в комнату он пытался выяснить у юнги, что же весёлого в амуниции из шкуры клыкастого морского зверя, но не преуспел. То ли Снарр не умел объяснять, то ли Ланс не понимал загадочный браккарский юмор.

Потом была широкая постель и сон, на удивление, без сновидений. Но, не исключено, менестрель просто не вспомнил о них, проснувшись поутру. Как ему объясняли ещё в детстве, так бывает.

Он очередной раз взмахнул шпагой. Принял третью позицию, изобразил выпад по несуществующему противнику, «защитился» квартой… Да, легковата.

— Умываться будете? — послышался от дверей голос Снарра.

Новоиспечённый слуга переминался с ноги на ногу на пороге.

— Буду! — Обрадовался Ланс. Ведь здорово, когда тебе прислуживают, можно рассчитывать, что твои сапоги всегда будут вычищены, «зербинки» на камзоле пришиты, а на штанах не найдётся ни капельки грязи.

— Я мигом! — воскликнул Снарр. — Сейчас тёплой принесу! — И убежал.

Пока менестрель, отвыкший за месяцы тюрьмы и скитаний от человеческих условий жизни, соображал, что же слуга имел в виду, юноша вернулся, прижимая к животу пузатый кувшин. Подогретая вода! Как же он сразу не догадался. Ведь благородным пранам свойственно умываться по турам тёплой водой, а не плескать в лицо две-три пригоршни ледяной из реки или ручья, и уж тем более не размазывать грязь из замшелой бадейки, в которой кишмя кишат карминно-красные личинки комаров или как там этих мерзких извивающихся червей положено называть?

Кусок мыла лежал на табурете рядом с медным тазом. Снарр сливал менестрель на руки, пока тот с наслаждением умывался, а потом почтительно передал полотенце. Помог опоясаться перевязью, расправил сзади складки камзола. Порывался даже расчесать Лансу волосы, но тут уж альт Грегор воспротивился. Не до такой уж степени он беспомощный, да и отдаёт чем-то непристойным, когда один человек мужского пола так ухаживает за другим. В глубине души маг-музыкант понимал, что большинство его знакомых пранов из Аркайла не увидели бы в поступке слуги ничего зазорного, но Ланс свято соблюдал собственные принципы, не желая отступать от них ни на волосок. Но завязать тесёмку, стягивающую хвост всё-таки позволил юнге. Сам он никогда не любил морочиться вслепую — или затянешь так, что вечером не развяжешь, или узел получится слабый и волосы растреплются посреди дня.

После утренних прихорашиваний менестреля ждала ещё одна приятная и давно позабытая неожиданность. Завтрак, принесенный прямо в комнату. На подносе, который, пыхтя не от усилий, а от боязни споткнуться и уронить, приволок слуга, стояли — глубокая тарелка с овсяной кашей, два сваренных всмятку яйца на подставках, блюдце с янтарно-жёлтым малом, тарелка с ломтиками ветчины, объёмистая чашка и фарфоровый чайник, покрытый голубоватой глазурью. И конечно, хлеб! Тёмный по сравнению с тем, который привыкли есть в Аркайле, да и вообще на материке, но вкусный, с хрустящей корочкой, и как оказалось, с примесью зёрен тмина, придававших ему необычный аромат.

Внезапно вспомнив, что голоден, как волк, Ланс набросился на еду.

Снарр с улыбкой наблюдал за ним, присев на край табурета в углу.

— Дар-Пенн… То есть, пран Дар-Пенн давал какие-нибудь распоряжения, куда идём с утра? — спросил альт Грегор с набитым ртом.

Юнга пожал плечами.

— Нет, ничего.

— Странно, они с его величеством столько всего понапридумывали для меня и, вдруг, молчлк. Или с браккарцы с утра не делают важных дел? — Прищурился Ланс.

— Делают, делают. Смею вас заверить, делают, — донёсся откуда-то из коридора шелестящий старческий голос. Через мгновение порог переступил похожий на журавля пран Нор-Лисс.

— Моё почтение, — слегка поклонился Ланс. Сгибать спину, выказывая подобострастие, он не собирался, как бы там ни плясали вокруг пожилого браккарца придворные, но всё же следовало оказать уважение к старости.

— Я вижу, вы вскакиваете ни свет, ни заря, молодой человек. Это похвально, — Нор-Лисс по-хозяйски огляделся. — Я полагал, благородные праны на материке более изнежены.

— В большинстве своём, да. — Кивнул менестрель. — В особенности те, кто привыкли жить в городских домах, окружённые толпой слуг. Но моё детство прошло в провинции, в весьма небогатом замке, отрочество в музыкальной академии, где юнцов держали в чёрном теле, словно новобранцев в казарме, а зрелые годы я провёл в странствиях и на войнах — там, знаете ли, всегда не хватает времени, чтобы понежиться в постели с утра.

— О! Я вас чудесно понимаю! — Блеклые старческие глаза остановились на музыканте. — детство, отрочество и раннюю зрелость я провёл точно так же. Думал, отосплюсь в старости, когда достигну власти и успеха. И что в ыдумаете?

— Уверен, что вы сейчас поведаете мне, как государственные хлопоты отнимают у вас время на сон и отдых, — прищурился Ланс. Сколько раз он это слышал от пранов старшего поколения? Не перечесть.

— С чего бы это? Напротив, я хотел похвастаться, что с годами я научился спать совсем мало, и это весьма помогает мне в хлопотах на благо королевства. Одна стража или полторы.

— Завидую!

— Не завидуйте. Это старость. Кроме бессонницы хватает бед, — Нор-Лисс склонил голову к плечу. — Боли в суставах, одышка, запоры, в конце концов.

Ланс развёл руками:

— Знаком с бессчётным множеством пранов моложе вас, которых терзают эти же недуги. А вдобавок к ним — слабоумие, которого вы лишены напрочь, несмотря на почтенный возраст.

— Вы так считаете? Эх, не приходилось вам беседовать с моими подчинёнными. Они бы вам растолковали, что мозги мои высохли ещё лет пятнадцать назад и сейчас перекатываются внутри черепа, словно сморщившееся ядрышко лещины в скорлупе. И не выкатывайте глаза. Я прекрасно знаю, о чём эти юнцы шепчутся у меня за спиной.

— И не выгоняете их?

— А зачем? Во-первых, под моим чутким руководством они приносят какую-никакую пользу королевству, а так начнут пьянствовать и волочиться за юбками. Во-вторых, мне придётся где-то искать других — кто может с уверенностью заявить, что они не будут такими же точно склочными бездельниками, думающими лишь о том, как набить монетами свои карманы?

— Вот как!? — Ланс невольно улыбнулся. — А прана Дар-Вилла все уши прожужжала мне, что на Браккаре каждый подданный его величества Ак-Орра готов жизнь отдать за державу.

— Дар-Вилла? Сухопутный капитан? Много она понимает в настроениях столичных щёголей… Впрочем, иного она и не могла говорить. Знаете ли, пран Ланс, у нас на Браккаре принято не ругать свою Родину перед иноплеменниками. Разве у вас не так обстоят дела? — Старик прищурился. Потом глянул на Снарра. — Поди прочь. Не видишь, благородные праны разговаривают?

Юнга кивнул и, пятясь, покинул комнату. Глаза его при этом оставались выпученными, как у болотного демона. Правда, менестрель никогда не встречал болотных демонов, да и горных тоже, но в Аркайле ходила такая поговорка — что ты вытаращил глаза, как болотный демон?

— Вы хотите мне поведать что-то тайное? — улыбнулся альт Грегор.

— И в мыслях не держал. Но ваш слуга подумает так.

— И что с того?

— Подумав, он обмолвится поварёнку, кухарке или слуге какого-нибудь гвардейца, с которым будет бездельничать на заднем дворе. К вечеру все обитатели дворца будут знать, что старый, дряхлый и больной Нор-Лисс говорил с заезжим менестрелем о чём-то важном. Это подогреет интерес пранов к вам, это отпугнёт некоторых задир, наподобие прана Ак-Нарта, это подтолкнёт кое-кого к беседе со мной…

— Мудро.

— Я играю в эти игры без малого сорок лет. Тут даже если не захочешь научиться. Жизнь заставит.

— А на самом деле — о чём мы будем говорить?

— О всяких пустяках. Например, я хотел бы отвести вас в ту галерею, где висят картины юного Ак-Карра, убитого вашей рукой. Вы же хотели на них взглянуть?

— Не так, чтобы горел желанием… Скорее, это Дар-Вилла настаивала, чтобы я их увидел. Она говорила, что юноша — небесталанный художник.

— Что ж, позволю вам судить об этом самостоятельно. Пройдёмте?

— Конечно! — кивнул Ланс, учтиво пропуская пожилого прана вперёд.

Они зашагали по коридорам. Сегодня они освещались не факелами, а ярким утренним солнцем через узкие окна, больше похожие на бойницы, которые располагались под потолком сводчатого прохода. К слову сказать, в Кевинале, Трагере и Аркайле пускать дневной свет в замки не догадались — они и ночью и днём освещались факелами. Разве что в комнатах знати делали витражные окна.

Менестрель задрал голову, пытаясь разглядеть как выполнены световые отверстия и не нарушают ли они крепость каменной кладки и каким образом их закрывают, когда начинаются дожди или снегопады, и вдруг заметил странный отблеск. Стекло?

Должно быть, его удивление отразилось на лице, как краска смущения на щеках юной праны, услышавший первый комплимент на балу от гвардейского офицера.

— Окна закрыты. Стёклами, — будто невзначай заметил пран Нор-Лисс.

— Такими прозрачными? — воскликнул Ланс.

— Не такими уж и прозрачными, если присмотреться. Вы когда-нибудь интересовались, каким образом стекловары на материке добиваются, чтобы стёкла в витражах были разного цвета?

— Зачем это мне?

— Чистого любопытства для.

— Я не настолько любопытен.

— То есть достижения науки вам безразличны.

— Можно сказать так. Но чтобы поддержать разговор, я поинтересуюсь у вас — как?

— Очень просто. Чтобы получить зелёный цвет добавляют железный купорос…

— Железное что?

— Соль такая. Но ею нельзя пользоваться, когда печёшь хлеб или варишь похлёбку.

— Почему нельзя?

— Похлёбка зелёная будет, — прищурился старик. — Право, вы как ребёнок, пран Ланс. Ядовитая соль. Неужели начала алхимии вас тоже никогда не интересовали?

— Сидел я в подземелье герцога Лазаля… Вернее, уже даже не Лазаля, а Гворра… Тоже нет, Гворра ведь к тому времени убили.

— Вы ведь его и убили?

— Как бы не так. Я хотел бы, возможно, но не в переулке. Если бы я хотел убить Гворра, я бы вызвал его на поединок… Так вот, когда я сидел в подземелье герцогского замка в Аркайле, со мной вместе тюремную похлёбку ел один алхимик. Прозеро. Но он ничего такого не рассказывал.

— В Аркайле алхимиков сажают в тюрьмы? Что за варварство! — Нор-Лисс с негодованием покачал головой.

— Он сидел за убийство, если мне не изменяет память.

— Как интересно! Обязательно расспрошу о нём подробнее. Но позже, когда у вас найдётся свободное время.

— Думаю, у меня его будет больше, чем мне хотелось бы, — пожал плечами Ланс. — Но вы не договорили о цветном стекле.

— Ах, да! Простите старика! Для того, чтобы стекло получилось зелёным, добавляют железный купорос. Чтобы синим или голубым — медный. Немного серебра сделает стекло ярко-рыжим, охряным, а малая толика золота — карминно-красным.

— Познавательно.

— И это ещё не всё. Настоящий мастер, поставляющий стёкла для витражей помнит десяток разных добавок. Но нам показалось интереснее всего добавлять свинец. В малых количествах он осветляет стекло, делает его прозрачным, как горный хрусталь, добываемый в Красных горах Тер-Веризы. Вот из него наши мастера научились делать пластины, которыми закрывают окна. Правда, пока дороговато. Праны из небогатых домов не в состоянии позволить себе такую роскошь. Поэтому пользуются по старинке витражными стёклами.

Ланс покачал головой. Браккарцы сговорились что ли, кичиться своими учёными перед всем остальным миром? Одно из двух — либо именно эта общая черта объединяет заносчивых островитян, а вовсе не умение обвести вокруг пальца кого угодно при торговых сделках, либо Дар-Вилла и Нор-Лисс целенаправленно пытаются заморочить ему голову, добиваясь какой-то своей выгоды. Ну, это каприччио у них не сыграется. С кем угодно, только не с ним, мастером импровиза.

— Какую должность вы занимаете при дворе, пран Нор-Лисс? — спросил менестрель в лоб. Он же не айа-багаанская фелука, чтобы лавировать, пытаясь идти против ветра? Против ветра нужно идти на вёслах, а не играть парусами.

— Я? Советник короля по науке, разве вы ещё не догадались? — улыбнулся браккарец, показывая кривые, но очень даже хорошо сохранившиеся зубы. — Так что без ложной скромности могу признать — во всех достижениях, которые вы увидите в Браккаре, есть и моя заслуга. Кстати, нам налево и мы пришли.

Они оказались в обычном для архитектуры королевского дворца расширении коридора. Ланс уже вчера отметил эту особенность. Каждые пятнадцать-двадцать шагов человек, вынужденный пробираться по обиталищу Ак-Орра тер Шейла, попадал в как бы часть анфилады, где свободно могли поместиться до десятка болтающих бездельников, при этом не толкаясь слишком сильно локтями. В углах стояли светильники, незажжённые, поскольку утреннее солнце достаточно освещало помещения. У стены мог быть карл или оттоманка. Рядом — изящный столки на одной ножке, очевидно предназначенный для того, чтобы придворные могли не держать всё время в руках кубки с вином или кружки с пивом — что там пьют в Браккаре. На стенах висели картины местных художников. Иногда зодчие оставляли в кладке ниши, где ставили статуэтки или букеты из сухих цветов и странных вычурных веточек. Непривычно для уроженца материка, но альт Грегору этот обычай не казался отвратительным. Напротив, картины и скульптуры удивляли мастерством исполнения, а букеты поражали необычностью и подталкивали к размышлениям о красоте мира или бренности жизни, в зависимости под каким углом зрения и в каком настроении ты на них смотришь.

Пран Нор-Лисс широким жестом указал на картины, висевшие рядом на неровной каменной кладке. Небольшие два на полтора локтя в резных, но без особой вычурности, не говоря уже о позолоте, рамах и прочих атрибутах роскоши, которыми так любили окружать произведения искусства в благородных Домах Трагеры и Кевинала.

Сперва Ланс скользнул взглядом вдоль картин, полагая, что увидит триптих, но тут же понял свою ошибку. Изображения никоим образом не сочетались между собой. Ну, разве что слегка напоминали друг дружку сильным мазком и смелой игрой света и тени.

На левом полотне буря несла корабль на прибрежные скалы. Трёхмачтовую фелуку. Судя по раскраске бортов и надстроек, айа-багаанскую. Ну, правильно, какой же уважающий себя браккарец изобразит гибель судна собственной державы? Только соперников по морской торговле с южных островов. Но вглядевшись в картину, менестрель устыдился первоначальных ехидных мыслей. Мастерство юного Ак-Карра просто поражало. Всё — фелука, сломанная фок-мачта, клочья парусов на косом рее грота, обрывки лееров и шкотов, искажённые ужасом и отчаяньем лица матросов, ошмётки пены, срываемые ветром с высоких волн — было выписано с предельной чёткостью и невообразимыми подробностями. В особенности лица влекомых на верную гибель людей. Шкипер, одной рукой вцепившийся в колдершток[1], а второй подносящий к губам бутылку с вином. Юнга, порывающийся выпрыгнуть за борт, и его старший товарищ, сграбаставший беднягу за шиворот. Лица остальных, застывших на палубе в разных позах: кто вцепился в релинг мёртвой хваткой, кто в ужасе заламывал руки, кто орал в клокочущее тучами небо то ли проклятия, то ли мольбы о помощи. Один из смуглых айа-багаанцев в разорванной рубахе хохотал, обняв, словно любимую женщину, остаток фок-мачты.

[1] Колдершток — рычаг, предназначенный для управления судном. Позднее был заменен штурвальным колесом.

Глава 7, ч. 4

На второй картине сияли ослепительной белизной остроконечные вершины Карросских гор. Почему именно этих? Трудно сказать… Ланс никогда не забирался так далеко на север, но зато слышал множество историй и от путешественников, и от местных жителей, выбравшихся в Аркайл на торги, и от откровенных лжецов. Из них он почерпнул много разных историй о Карроссских горах — от правдоподобных до откровенных выдумок. При этом многим из них он и верил и не верил. Звучали-то они вполне убедительно, но представить нечто подобное воображение отказывалось. Например, что снег на вершинах гор не тает никогда — ни летом, ни зимой. Или о зверях, которые обитают в горах — огромных чёрных медведях, клыкастом коте размером со взрослого волка, птицах, способных поднять в когтях взрослого мужчину… Ну, предположим, грифы и стервятники, гнездившиеся на скальных уступах южных гор, достигали в размахе крыльев пяти-шести локтей, но поднять человека они не смогли бы. Просто потому, что имели короткие и тупые когти, не то что у степного орла или ястреба.

Что из услышанного правда, а что — вымысел, Ланс не знал. Но с первого же взгляда на полотно понял — перед ним горы Карроса. Острые, устремлённые в пронзительно-синее небо пики, искрящийся снег на склонах, редкие проплешины бурых и серых скал там, где ветер не даёт снежинкам удержаться достаточно долго, иссиня-чёрный ельник у подножий. От опушки к перевалу тянулась цепочка следов — два человека шагали, проваливаясь по колено и с трудом высвобождая ноги, об этом с лёгкостью мог догадаться даже не следопыт. Их меленькие фигурки виднелись в отдалении. Одна повыше, другая пониже. Мужчина и женщина. Менестрелю показалось, что он видит на непокрытой голове мужчины стянутые в «хвост» волосы. Но, вполне возможно, он принял за них слегка неудачный мазок. А на переднем плане картины стоял, опустив лобастую голову, чёрный медведь. Он нюхал следы, оставленные парой путников. Маленькие глазки горели алчностью и злобной радостью. Становилось ясным, что люди забрели сюда на свою беду. О том, чтобы кто-то спасся от гигантского хищника, прозываемого ужасом Карросских гор, альт Грегор не слышал.

Тряхнув головой, Ланс перевёл взгляд на третью картину. На ней художник запечатлел с высоты птичьего полёта сражающийся с врагом форт. Враги атаковали со всех сторон. Аркебузиры в мундирах с полосатыми рукавами, пикинеры в шлемах-морионах[1], спешенный рейтары в блестящих кирасах и остроконечных налокотниках, просто толпа вооружённых кто во что горазд людей — по цветным платкам, повязанным на головы, менестрель сделал вывод, что это сошедшая на берег абордажная команда. Они карабкались на куртину[2] и подступали к стенам крепости. Форт огрызался из пушек и аркебуз. Равелины[3] и редюит[4] окутались дымом. Но, несмотря на сопротивление, враг наседал. В крепостном дворе разрывались ядра, начинённые порохом. Другие, били в стены, превращая каменную кладку в щебень. К своему удивлению, Ланс, как ни старался, не смог разглядеть защитников укрепления. Ну, хоть чем-то, кроме стрельбы обороняющиеся должны были выжать своё присутствие? Высунуть голову или руку из-за зубца, выглянуть в брешь или амбразуру… Но нет. Никого. Даже знамён и штандартов на стенах он не обнаружил. Загадка. Или защитники форта невидимы, или художник не успел их дорисовать, или что-то хотел этим сказать, натолкнуть того, что будет смотреть на полотно, на определённую мысль?

Ну, уж нет… Образ творца, старающегося подвигнуть людей на размышления, совершенно не вязался с наглым и самоуверенным юношей, к тому же нарушившим все мыслимые и немыслимые дуэльные кодексы двенадцати держав. Не философ он и не мыслитель. Просто-напросто задира и грубиян, испугавшийся впоследствии на свою никчёмную жизнь. Но картины… Глаза Ланса невольно возвратились к первой, с кораблекрушением…

— Ак-Карр написал совсем мало картин, — негромко проговорил пран Нор-Лисс. — Кроме этих трёх известны, по-моему, пять или шесть. Все они хранятся в родовом замке Дома Жемчужного Нарвала. Эти три он подарил дочерям его величества. Не могу казать, что король был в восторге от подарка.

— Почему?

— Его величество полагал и полагает, что принцессам не следует смотреть на подобного рода изображения.

— А что в них такого? И, в конце концов, почему вешать на стену во дворце можно, а показывать принцессам нельзя?

— На стену их повесили уже после того, как их высочества видели подарки. А почему нельзя было им показывать, спросите чего полегче, пран Ланс. У вас нет взрослой дочери?

— У меня вообще нет детей. Ну, по крайней мере, я не знаю, что кто-то выносил и родил ребёнка от меня.

— В этом мы похожи. И именно поэтому мы не можем знать, какие побуждения движут отцами, пытающимися укрыть своих дочерей от жестокости внешнего мира.

— Не вижу особой жестокости в этих картинах.

— Ну, как же, пран Ланс… Ведь все изображённые на них люди вот-вот умрут.

— Все люди когда-либо умрут.

— Согласен. Но это мы с вами понимаем — умудрённые не самым лучшим опытом и живущие под грузом далеко не радостных воспоминаний. А юные девицы хотят верить, что будут жить вечно.

— Что за чушь!

— Так считает его величество Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы.

— Тогда не могу не разделить эту замечательную и мудрую мысль. Его величество прав, как всегда.

Старик окинул менестреля хитрым взглядом.

— А ведь мы с вами сработаемся, пран Ланс. Вы схватываете мои мысли на лету.

— Сработаемся? Кажется, я был привезен на Браккару, чтобы учить музыке его королевское величество, а не раздвигать пределы науки островитян.

— Это вы так думаете. Ну, и его величество тоже. — Теперь голос Нор-Лисса звучал хрипловато, но твёрдо. Так скрежещет оселок, которым правят лезвие шпаги, придавая ему окончательную остроту. Куда только девался прежний мягкий и обволакивающий пран Нор-Лисс. — Но вас привезли на Браккару именно по моему приказу. И делать здесь вы будете то, что я вам скажу.

В груди менестреля вскипела тупая ярость. Кого он пугает, этот старикашка? Он вздумал манипулировать им, величайшим менестрелем мира? К тому же как он собирается управлять человеком, который за последние полгода трижды переживал собственную смерть? Или даже больше? Нет, пожалуй, в глаза неизбежной гибели он смотрел всего лишь три раза, остальное — не в счёт. Да и вообще, как, как можно им управлять? Труса можно запугать, сребролюбца подкупить, набожному погрозить наказанием Вседержителя, тщеславного поманить известностью, любителя женского пола поймать на крючок, используя чары какой-нибудь красотки, даже герой может поддаться на очарование славы. А на что ловить его?

— Не слишком ли много на себя берёте, пран Нор-Лисс? — менестрель засунул большие пальцы за пояс и расправил плечи.

— Я всегда беру ровно столько, сколько могу унести. Именно поэтому дожил до своих лет. Но я не буду вас ни к чему понуждать. Пройдёмте?

— Куда это?

— Ну, не стоять же нам всё время у этих картин? Пусть они и прекрасны… Кстати, особый состав красок, которым пользовался юный Ак-Карр, тоже изобрели мои учёные. — Как бы невзначай заметил пожилой пран. — Пройдёмте — в моём возрасте полезно неторопливо прогуливаться. — Он указал рукой на продолжение коридора.

Ланс пожал плечами и зашагал рядом с браккарцем, готовый при случае дать отпор хотя бы на словах. Хотя, шпага была при нём и вряд ли Нор-Лисс смог бы оказать достойное сопротивление… В этом-то и печаль. Во-первых, альт Грегору претило убийство старика. А во-вторых, он ведь на острове. Куда деваться? И зачем убивать учёного? Может быть, общение с ним скрасит скучные будни в Бракке — не каждый же день его величество намерен заниматься музыкой.

— Как вы думаете, — неожиданно заговорил Нор-Лисс, склоняя голову к плечу и заглядывая Лансу в лицо, — почему на Браккаре нет ни одного мага-менестреля. Скажу больше, нет ни одного уличного музыканта, никто не играет в харчевнях, не развлекает пранов в замках посредством магии? То есть магов-музыкантов нет вообще.

— Что ни народ, то какой-то свой обычай… — пожал плечами альт Грегор. — Кто-то есть сырое мясо, кто-то ходит в юбке. Почему бы браккарцам не обходиться без магии, когда речь заходит о музыке?

— Вы правы, — кивнул старик. — И одновременно неправы. Позволю себе ещё вопрос — а что вы знаете о магии?

— А почему я должен о ней что-то знать? Главное, я умею ею пользоваться.

— Вот ответ истинного человека искусства! Всё верно… Это ведь нам, учёным, нужно обязательно докопаться до истины, найти первопричину. Вы, наверное, не знаете, как выращивают хлеб?

— Представьте себе, знаю. — Обиделся Ланс. — Я провёл детство в родительском замке, где не чурались труда. Но, предвидя ваш новый вопрос, отвечу заранее — я не владею тонкостями выплавки стали и закалки клинка, но это не мешает мне довольно неплохо управляться со шпагой.

— Я уловил вашу мысль. Человек не может знать всё, поскольку, распыляясь, он перестаёт быть мастером своего дела. Ведь вы это хотели сказать?

— Вы удивительно прозорливы…

— Для браккарца?

— Нет, для царедворца.

— Я никогда не относил себя к придворным. Ведь я — советник по науке, а не третий подавальщик сапог его величества.

— А что, на Браккаре есть такая должность? — искренне удивился Ланс.

— Я был уверен, что в Аркайле есть.

— Ну, не знаю… У его светлости Лазаля не было подавальщиков сапог. Конечно, теперь братцы-бароны из Дома Охряного Змея вполне способны завести такого человека на государственном жаловании. С них станется.

— Вот видите, как мы мало знаем друг о друге.

— Ну, Аркайл о Браккаре, возможно, знает преступно мало, но уж ваше королевство… Никогда не поверю, чтобы с таким количеством шпионов…

— Я имею в виду людей, служащих науке, и людей, служащих музыке.

Они вышли из коридора в округлый зал, потолок которого сплошь состоял из прозрачного стекла. Опасаясь нарваться на очередной нудный рассказ о достижениях браккарской науки, Ланс не стал спрашивать, каким образом оно там держится и не падает на пол. Его больше заинтересовал водоём посредине. Бассейн окружённый парапетом из чёрного гранита.

Пран Нор-Лисс подпрыгивающей походкой подошёл к вытертой до блеска плите и, кряхтя, присел. Жестом пригласил менестреля присоединиться.

Ланс сел, закинул ногу за ногу, будто невзначай глянул в воду. Он помнил бассейны, выложенные мозаичной плиткой, на Айа-Багаане. Там всегда плавали разноцветные рыбки. То сбивались в стаи, то рассыпались. Забавно хватали ртами крошки, которые сыпали им скучающие придворные. Подспудно он ожидал увидеть нечто подобное. Но открывшееся зрелище заставило кишки сжаться в холодный комок, а волосы зашевелиться.

Стены и дно бассейна были облицованы плитами из того же гранита, но только кроваво-красного с малым количеством прожилок роговой обманки и кристаллов кварца. Поэтому вода казалась не просто тёмной, как в заброшенном пруду или в старице, а окрашенной в багровые тона. Будто кому-то перерезали горло прямо на том бортике, где устроился главный учёный Браккары. А в опасно-красной, но прозрачной толще извивались змееобразные тела. Блеклые, как трупы, пролежавшие под корягой несколько дней. Чуть темнее на спине, чуть светлее по брюху. С плавниками, вытянутыми к хвосту, со странной тупорылой мордой, которая оканчивалась розоватой, похожей на вывернутую ноздрю, присоской. Если бы у присосок когда-либо были зубы…

Менестрель открыл рот, но скованный ужасом, так и не сумел произнести страшное слово. В это мгновение он ненавидел себя, но ничего не мог поделать. Даже у самого отважного сердца есть предел. Только безумец не боится ничего. Одно время Лансу казалось, что его не испугать ничем, что смерть — сущие пустяки по сравнению с мучениями земной жизни. Но потом он понял, что не готов отправляться к Вседержителю. Слишком многое связывало его с бренным миром.

— Миноги, хотите вы сказать, пран Ланс? — пробулькал Нор-Лисс. — И вы совершенно правы. Это тот самый хвалёный садок короля Ак-Орра тер Шейла. Прошу обратить внимание. — Он указал узловатым старческим пальцем на вбитые в стенку ниже уровня воды крюки, которым крепились короткие цепи, напоминавшие лёгкие кандалы для арестантов.

Уловив тень от его руки, миноги рванулись к поверхности. Отвратительные, скользкие, извивающиеся, с шевелящимися присоскам вместо ртов. Ланс в ужасе отшатнулся, взмахнув ладонями, будто отталкивая от себя что-то. Миноги резко свернули и сбились в стайку в дальнем углу. Главный учёный Браккары торжествующе глянул на менестреля.

— Вы видите, как вас испугались наши рыбки?

— Хороши рыбки, — с трудом выдавил из себя альт Грегор.

— Ну, страшноватые, и что с того? Дело ведь не в рыбках. Дело в вас, пран Ланс.

— Что вы хотите сказать?

— Вы последние несколько лет боялись угодить в садок с миногами.

— Я? Боялся? — вскинул Ланс подбородок. — Скажете тоже!

— Возможно, вы не отдавали себе отчёта, — мягко и терпеливо, словно разговаривал с глуповатым учеником, пояснил Нор-Лисс. — Но, по словам сухопутного капитана Дар-Виллы, вы так часто бравировали своей встречей с садком, что догадаться о скрытом страхе, рвущемся наружу, совсем не сложно.

Ланс нахмурился, но не нашёл хлёсткого и меткого ответа. Ведь, в сущности, старик был прав.

— Итак, — продолжал Нор-Лисс. — Ваш страх собрал в кулак душевные силы даже без вашего желания. Таким образом, он пробудил магию. Магия отпугнула рыб. Вы обратили внимание, как они испугались? Забились в угол и дрожат. — Усы его слегка встопорщились от улыбки. — Таким образом, ваша музыкальная магия была вами использована совсем для других целей.

Менестрель озадаченно кивнул.

— И что с того?

— А с того следует то, что вы способны на большее, чем управление скрипочками и клавесинчиками.

— Я?

— Какой вы нескромный, пран Ланс. Все вы. Маги-музыканты от Унсалы до Райхема. Смотрите… — Нор-Лисс поманил рыб пальцами — миноги немедленно поднялись к поверхности воды и выставили отвратительные морды, шевеля присосками. Сжал кулак — они сплелись в плотный клубок, похожий на кишки, вывалившиеся из вспоротого живота. — Вы способны повелевать ими точно так же, как и я. Достаточно немного подучиться.

— Староват я для учёбы.

— Король Браккары не староват, чтобы учиться музыке, а Ланс альт Грегор — староват. И при этом младше его величества на два года.

— Давайте начистоту, пран Нор-Лисс? — В который раз рассердился менестрель, но постарался не подать виду. — Зачем я вам нужен?

Старик, кряхтя, поднялся. Лишённые его присмотра миноги тут же рассыпались по бассейну. Нор-Лисс задумчиво прошёлся вдоль парапета. Три шага туда. Разворот на тощих ногах. Три шага обратно.

— В незапамятные времена люди отказались от использования магии. Это произошло так давно, что не вошло ни в один письменный источник. А уж поверьте, я перерыл их превеликое множество, пытаясь по крупицам собирать сведения. Устные легенды тоже не особо проливают свет на дела давно минувших дней. Я нашёл отголоски упоминаний о большой войне, которая, скорее всего, вошла в Священное Писание, как сражение между светлой армией Вседержителя и тёмной армией Отца Лжи. Возможно, её вели маги древности. В этом случае, я вижу развитие событий следующим образом — самые сильные волшебники уничтожили друг друга в братоубийственной войне, а выжившие наложили запрет на использование магии в повседневной жизни. Через некоторое время магические навыки были окончательно утрачены человечеством, учителя рано или поздно умерли, не оставив учеников. Но дар волшебства не исчез. Магия свойственна ряду людей, как и умение рисовать, сочинять музыку, создавать ювелирные украшения… Рано или поздно этот дар себя проявил. По какой-то причине первыми магию в себе обнаружили музыканты. Я даже догадываюсь по какой. Их души чувствительнее и тоньше, чем у других людей, музыкальные инструменты отзываются на их прикосновения и, даже играя без какого бы то ни было волшебства, можно показаться перед окружающими истинным чародеем. Гораздо труднее проявить магические наклонности, занимаясь резьбой по дереву или ковкой серпов. По прошествии сотни или двух лет люди успели позабыть, что музыкальными инструментами можно пользоваться и без помощи магии. А за последующие века из магов-музыкантов создали культ. И никто не догадался, что волшебство можно использовать каким-то иным образом.

Нор-Лисс остановился, сверля менестреля взглядом.

— Никто, кроме браккарцев, надо понимать, — сказал Ланс.

— Мне хочется так думать. Хотя я не поручусь, что где-то в дебрях Голлоана монахи-отшельники не додумались до того же. Уж очень любопытны рассказы некоторых путешественниках о чудесах, творимых ими. У нас лет триста тому назад один из магов-музыкантов, его имя вам ничего не скажет, задумался — а нельзя ли использовать магию для других целей, отличных от фуг, ораторий и сонат? Он попытался. Получилось, хотя и не с первого раза. Но его порыв так и канул бы впустую, если бы не тогдашний монарх — его величество Ак-Дренн тер Верд из Дома Огненного Спрута. К сожалению, Дом Огненного Спрута зачах из-за смерти наследника, почти полтора века назад. Но его величество Ак-Дренн, да благословенно будет его имя между небом и морем, заложил основы Ордена Учёных Магов Браккары.

— Я так и не понял, почему на Браккаре нет магов-музыкантов? Музыка и наука как-то противоречат друг другу? — Альт Грегор с трудом раскладывал «по полочкам головы» свежеполученные сведения и, признаться честно, слегка тянул время.

— Всё гораздо проще, — вздохнул Нор-Лисс. Задумался на мгновение. — Вот скажите, пран Ланс, из ста человек в Аркайле, сколько обладает музыкальными способностями?

— Из ста? Ну, один-два. Но из сотни, владеющих музыкальной магией, девяносто семь с грехом пополам выдувают жалкий писк из окарины или пиликают на фидуле[5]. А моей силы или Регнара… Трое, а то и меньше.

— Вот видите. То есть на город, величиной с Аркайл или Эр-Трагер, самое большее десяток человек. Это с приезжими. Таким образом, получается нехватка людей, обладающих должным уровнем магии, или способных к обучению. То же самое и в Бракке или Тер-Порте с учёными. Мы не имеем право разбрасываться теми, кто способен овладеть магией.

— Так вы поэтому вытащили меня? Рассчитываете сделать сильного учёного?

— Увы, буду с вами предельно честен…

— Насколько это возможно для браккарца?

— Пусть так. Но я играю с вами в открытую. Вы не представляете для обучения ни малейшего интереса.

— Почему это? — Возмутился Ланс, чьё самолюбие уязвил этот нескладный старик с покрытым коричневыми пятнами черепом.

— Вы стары. Увы, это правда. Обучение следует начинать лет в девять-десять, самое большее в двенадцать.

— Тогда зачем?

— Мы просто хотим беседовать с вами, узнать подробности обучения, выяснить отличия в применении магии… Ну, и так далее.

— По-моему, это унизительно. Я — дворянин, который может перечислить благородных предков до…

— Я тоже могу. И я предвидел вашу щепетильность, пран Ланс.

— И, тем не менее, сделали мне предложение?

— У меня есть нечто, что может сделать вас более сговорчивым. Ну, по крайней мере, мне так кажется.

— Что?! — фыркнул менестрель. — Чем вы можете меня шантажировать?

— Почему сразу шантажировать? Я хочу сделать вам небольшой подарок.

— А взамен?

— Взамен вы согласитесь помогать нам и дадите честное слово дворянина, что не попытаетесь сбежать.

— Сбежать? Да как я могу сбежать с острова?

— Вот видите, как всё просто. Вам не придётся даже прилагать особых усилий, чтобы сдержать слово. Ну? Решайтесь. Неторопливые беседы раз в два-три дня. Разве вам трудно?

— Не трудно. Просто мне кажется, что меня обводят вокруг пальца, как простофилю на рыночной площади. Браккарские учёные превзошли множество наук и выдать кусочек стекла за самоцвет им не составит ни малейшего труда.

Ланса, в самом деле не отпускало ощущение, что его водят за нос. Но в чём именно, он не мог догадаться. И ещё… Менестрель всегда бесился, когда им пытались манипулировать. Даже для его собственного блага, но чего-чего, а уж такой заботы он от браккарцев не ждал. Уж этот народ шагу не ступит без того, чтобы получить выгоду.

— Иной кусочек стекла дороже иного самоцвета, — ворчливо заметил Нор-Лисс. — Иной набросок углём на жёлтой бумаге дороже написанной маслом картины.

— Красиво сказано. Образно, — кивнул Ланс. — Только я…

— Взгляните для начала на набросок. — Бесцеремонно перебил его старик, засовывая ладонь за пазуху. — Вот. Полюбуйтесь. Уголь. Бумага. Работа покойного Ак-Карра тер Верона из Дома Жемчужного Нарвала. — Он вынул сложенный вчетверо лист. Протянул альт Грегору. — Разверните.

Удивившись — чем таким рассчитывает увлечь его браккарец? — менестрель принял бумагу из его рук, попутно отметив, что она плотнее, крепче и белее, чем та, которую делали в Унсале, не говоря уже о шероховатых, рыхлых листках, привозимых из Лодда, которые часто разваливались раньше, чем ты успевал сложить письмо и запечатать конверт.

Развернул. И позабыл обо всём на свете.

Всё-таки сумел его поймать на крючок старый пран Нор-Лисс, поторопился менестрель, заявляя, что не струнах его души сыграть никому не под силу. Не зря же, не зря говорят, что у каждого человека есть больное место, в которое, при случае, умелый интриган всегда может ткнуть кривым ногтем.

С бумажного листа на него глядела Реналла.

Чёрные росчерки уголька, которым пользовался художник, не могли передать цвет волос, глаз и губ, но скупость линий лишь подчёркивала красоту девушки. Только лицо, причёска с упавшим на глаза локоном и кисти рук, подпиравшие подбородок.

Когда Ак-Карр успел её нарисовать? В ночь перед дуэлью или они были знакомы раньше?

— Нет, он не был в Аркайле до того злополучного осеннего бала. — Словно подслушал его мысли Нор-Лисс. — Так же как и прана Реналла из Дома Жёлтой Луны никогда не покидала материк. Скажу больше, она не покидала даже родового замка отца до той осени.

— Тогда как же… — Ланс потряс головой. Неужели, ему привиделся рисунок?

— Ак-Карр обладал магическим даром, но его отец отказался отдавать его в учёбу. Даже влияния его величества не хватило, чтобы убедить главу Дома Жемчужного Нарвала. Я полагаю, что Ак-Карра мог предвидеть будущее. Все его картины — какие-то кусочки будущего. Но вряд ли кому-то дано их увидеть.

— Почему?

— Я не совсем точно выразился. Вряд ли тот, кто видел картины, узнает изображённое на них будущее, а тот, кто не видел, тот и не догадается.

— Трудно возразить.

— Мне вообще трудно возражать. — В голосе Нор-Лисса зазвенел металл. — Итак, пран Ланс, вы согласны помогать нам?

Менестрель ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе звучала дрожь, как у пропойцы, которому налили стакан вина.

— А я могу оставить рисунок себе?

— А вы будете нам помогать?

— Отвечать вопросом на вопрос это так…

— По-браккарски?

— Да.

— А что остаётся делать. Я всю жизнь прожил в Бракке.

— Это чувствуется. Вы отлично торгуетесь. Как лучший купец.

— Так вы согласны?

— Согласен, — кивнул Ланс, кляня себя в глубине души за глупую доверчивость. Ведь браккарцам доверять нельзя. Они всегда получат от тебя больше, чем просили, а дадут меньше, чем обещали.

— Тогда рисунок можете оставить себе. — Старик наконец-то позволил себе улыбнуться уголками губ. Впервые за весь разговор. Кончики усов дрогнули, как у принюхивающегося кота. — Очень красивая девушка, пран Ланс. Я вас понимаю. И сочувствую.

— Благодарю, — дурашливо поклонился альт Грегор. — Но предпочёл бы обойтись без сочувствия.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Нор-Лисс. — На этом вынужден вас покинуть. Оставляю вас наедине с праной Реналлой. Полагаю, вы найдёте дорогу обратно. Если нет, то готов прислать вам слугу-проводника.

— Найду. Не такой уж запутанный у вас дворец.

— Как сказать. Недавно посланник с Айа-Багаана заблудился, угодил в подвал и очень испугался.

— Смею вас заверить, во мне нет ничего айа-багаанского.

— Тогда откланиваюсь.

— Всего наилучшего, — снова поклонился Ланс, а когда старик отошёл на добрый десяток шагов, спросил. — А как вы догадались, пран Нор-Лисс, что мне нужно предложить именно рисунок, а не, скажем, деньги?

Главный учёный Браккары обернулся, смерил менестреля цепким взглядом и ответил:

— А как думаете вы?

[1] Морион — шлем с высоким гребнем и сильно загнутыми спереди и сзади полями. Распространён в Трагере и Кевинале.

[2] Куртина — крепостной вал.

[3] Равелин — фортификационное сооружение треугольной формы, расположенное впереди основных укреплений.

[4] Редюит — центральное крепостное сооружение, аналог цитадели.

[5] Фидула — народный (трёх- или четырёхструнный) музыкальный инструмент, имеющий деревянный выдолбленный кузов, как правило овальной или грушевидной формы, а также плоскую деку с резонаторными отверстиями.

Глава 8, ч. 1

Рота Стальных Котов под командованием славного капитана Жерона альт Деррена из Дома Черного Медведя миновала Эрьельский перевал в горах Монжера ближе к полдню. Быки, запряжённые в телеги с амуницией, провиантом и порохом, кряхтели и отказывались преодолевать последние полторы лиги. Людям пришлось упираться наравне с ними, облепляя повозки, как муравьи дохлого жука. Окованные железом колёса грохотали на камнях и грозили отвалиться. Всадники спешились и вели коней в поводу, по возможности облегчая работу животным.

В весеннем небе ослепительно сияло солнце. И ни единого облачка.

Лейтенант Сергио альт Табаска смахнул с бровей пот и поправил перевязь.

— Ещё чуть-чуть! Поднажмём, парни! — прикрикнул он на «младших сыновей», командовать которыми на марше выпало ему. — Осталось немного!

Ближайшие к нему дворяне, отчаянно сражавшиеся с телегой, в которой возвышались бочки с водой, запасённой на предыдущем привале, захохотали. И тут же груз качнулся, хрустнуло ярмо, надетое на шею правого быка.

— Держи! — отчаянно выкрикнул пран Дрога альт Рисс, уроженец Трагеры, стрелявший из аркебузы с непревзойдённой меткостью. И первым подставил спину под тележный борт.

— Кто бочки увязывал? — сверкнул белозубой улыбкой Анзьело альт Кабани, пришедший в Роту из самой южной вирулийской фрегезии, пристраиваясь с ним рядом. — Узнаю — задницу надеру!

К ним на подмогу кинулся ещё добрый десяток молодых, решительных и сильных вояк. Отрядом «младших сыновей» кондотьер гордился. И по праву. Ни один из командиров Рот не догадался дать свободу юным и не очень пранам, которые приходили к ним. Далеко не все дворяне горят желанием ходить строем с пиками или аркебузами на плечах, а в конницу много ли наберёшь? Конница в современных войнах не главная сила на поле боя, хотя преследовать бегущего противника лучше, чем рейтары, пока никто не научился. Но Жерон альт Деррен заимел сотню бойцов, умевших всё. Ну, или почти всё. Фехтовали на шпагах, абордажных тесках и кавалерийских палашах. Стреляли из арбалетов и луков. Умели прорыть ров под крепостную стену и заложить пороховой заряд. Могли бесшумно пробраться в тыл врага и уничтожить пушки. Держались в седле не хуже райхемских дикарей-кочевников. Тот же пран альт Кабани, не встретивший ещё восемнадцатую весну, на полном скаку поднимал с земли платок и всаживал арбалетный болт в перстень с двадцати шагов, не покидая седла. Они отличались отвагой и хитроумностью, не выполняли приказы «в лоб», а всегда придумывали способ, как сделать это с наименьшими потерями и, желательно, побыстрее, чтобы оставалось время на красоток и вино.

Попасть в «младшие сыновья» стало престижным в Кевинале и Вирулии ещё лет десять назад. Уроженцев Трагеры и Аркайла туда отбирали с великим тщанием и лишь в том случае, если претендент отличался каким-либо умением, выгодно отличавшим его от других. Лоддеров и унсальцев не брали вовсе. Первых пран Жерон просто не любил, считая беспросветными святошами и скучными ханжами, а от вторых отказывались из-за медлительности и тугодумства. Из «младших сыновей» не уходили. Точнее, уходили лишь по очень веской причине — например, лейтенантами в другие Роты. Даже у прана Жерона двое из трёх лейтенантов начинали путь в младших сыновьях. Пьетро альт Макос из Дома Зеленого Пса и Сергио альт Табаска из Дома Чёрной Мыши, так те вообще настолько понравились капитану, что остались среди «стальных котов», заключив договоры на немалое жалование и вдобавок — доля с добычи, если таковая предвидится.

Сейчас Пьетро командовал арьергардом, а Сергио поручили вести центр — ударную силу. Голову колонны вёли лейтенант Марцель альт Родер из Дома Бронзового Сокола и юный знаменщик Толбо альт Кузанн из младшей ветви Дома Рубинового Журавля, о котором злые языки врали, будто он — бастард суперинтенданта Кевинала прана Бьянче альт Форреско, самого богатого в державе человека после великого герцога Валлио, семнадцатого по счёту главы Дома Белого Орла с таким именем. Та кили нет, но мальчишка зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, снискав уважение и солдат, и командиров. На него можно было положиться и на марше, и на биваке. Марцель ежевечернее упражнялся с юным Толбо на шпагах и отмечал значительные успехи молодого человека. А на отдыхе альт Кузанн всегда источал бодрость и задор, неизменно радуя старших товарищей то весёлой историей, то стихотворением одного из кевинальских поэтов, расплодившихся в последнее время в великом множестве.

Знаменщик и сегодня порадовал лейтенанта Сергио, проскакав вдоль колонны… Ну, если быть честным, то прорысив, ведь по такому спуску даже самый отчаянный наездник не рискнул бы гнать коня вскачь. На лице юноши сверкала белозубая улыбка, что называется, до ушей, а над головой реяло знамя роты. Багровое полотнище, разделённое косой лазоревой полосой на две равные части — в одной чёрный медведь, вставший на дыбы, а в другой — кот в пластинчатых доспехах и шлеме-морионе. Герб кондотьера и символ Роты сошлись вместе, чтобы вести наёмников к новым победам и новому богатству.

Вороной жеребец обдал лейтенанта горячим дыханием, забрызгав всё лицо.

— Перевал наш! — выкрикнул Толбо, сияя как начищенный «орёл»[1].

— А крепость? — спросил Сергио, памятуя, что, согласно картам, Эрьельский перевал прикрывал форт северных соседей.

— Захвачен без единого выстрела, — ответил знаменщик уже через плечо, поскольку конь пронёс его ниже по тропе.

Лейтенант подивился успеху давнего приятеля Марцеля и, как оказалось зря. Это он понял уже миновав форт, на стенах которого солдаты в блестящих кирасах размахивали знамёнами с изображением Бирюзовой Черепахи.

На биваке, откупорив бутылочку вирулийского белого, лейтенанты услышали рассказ прана Жерона о том, как их наниматель пран Клеан альт Баррас подкупил коменданта пограничной крепостицы. Для одного из самых богатых пранов южных провинций Аркайла это не составило ни малейшего труда. Две сотни «лошадок» и вместо знамени с чёрным единорогом над главной башней взвился стяг Дома Бирюзовой Черепахи. Солдаты, дававшие клятву верности герцогу, радостно присягнули возжелавшему отделения прану Клеану. Конечно, он не стал им всецело доверять — кто предал раз, то изменит снова и снова. Оставил лишь канониров и прочую орудийную обслугу, а пехоту привёл свою. Таким образом, в форте оказалось шесть лёгких пушек, способных обстреливать картечью единственную доступную дорогу, при них две дюжины артиллеристов и полсотни аркебузиров из Дома Бирюзовой Черепахи.

Гонец от прана Клеона рассказал, что ровно за неделю до предполагаемого появления Роты Стальных Котов, гвардия Дома Бирюзовой Черепахи разоружила все возможные гарнизоны герцога, находящиеся на территории, подвластной Дому.

Глашатаи на всех городских и деревенских площадях объявили герцогом малолетнего сына баронессы Кларины из Дома Сапфирного Солнца, а её саму — герцогиней-регентшей, поскольку по малолетству Эрар не только мог править державой, но и ещё не научился пользоваться по назначению ночной вазой. Главным казначеем назначили прана Клеона, а главнокомандующим — Этуана альт Рутена из Дома Сапфирного Солнца, племянника Кларины. Как объяснил гонец — суровый и немногословный пран в потёртом кожаном дублете, потерявший два пальца на правой руке в сражении с трагерцами лет пятнадцать назад, — назначение главнокомандующего было призвано успокоить амбиции младших ветвей Дома Сапфирного Солнца. На самом деле командовать военной компанией, если таковая начнётся, предстояло прану Жерону.

Айдена из Дома Чёрного Единорога первым высочайшим указом герцогини-регентши признали узурпатором короны. Всех пранов, кто хранил светлую память его светлости Лазаля, призвали под знамёна нового герцога. Пока что таких нашлось немного, за исключением Домов, возглавляемых Клеаном и Клариной, которые до единого пошли за сюзеренами. Соседи, мелкопоместные и разорившиеся дворяне, обитавшие на юге Аркайла, пока что не спешили, очевидно, выжидая, к кому повернётся удача, включая и воинскую тоже.

Командиры нескольких гарнизонов, расположенных за пределами владений Дома Сапфирного Солнца, попытались угрожать оружием. Но большинство из них не пошло дальше громких заявлений и жалоб на бунтовщиков, которых конными нарочными отправили в столицу. На стенах укреплений круглые сутки стояли часовые, готовые подать сигнал тревоги, солдаты спали, не снимая кирас и не выпуская из рук аркебузы с арбалетами.

Лишь один из них, комендант малой крепости Аледе, что стояла в трёх днях пути от Вожерона, городка в полторы тысячи жителей, считавшегося столицей южной провинции с таким же наименованием, куда входили ленные владения обоих Домов, решил покарать бунтовщиков. Он собрал вверенные ему силы — двадцать аркебузиров, пятьдесят пикинеров и десяток рейтар — и скорым маршем двинулся к замку Дома Сапфирного Солнца. На полдороги через лес колонна упёрлась в груду поваленных стволов, комендант, страдающий от избыточной любви к законному герцогу, получил в глаз стрелу из лёгкого охотничьего арбалета и скончался на месте. Принявшему на себя командование сержанту, прошедшему за долгую службу добрых два десятка пограничных стычек с кевинальцами, громкий голос, доносившийся из шиповника, стоящего колючей и непреодолимой стеной на обочине, предложил почётную капитуляцию. Солдат позвали на службу новым правителям.

Аркебузиру, вскинувшему к плечу приклад, сержант посулил засунуть ствол в задницу, не спиливая мушки, а всем, кто не затушит фитили прямо сейчас, выбить зубы. После посовещался с ближайшими соратниками — такими же ветеранами — и выбросил белый флаг. Таким образом, и укрепление Аледе, формально не подчинявшееся Дому Сапфирного Солнца, стало форпостом баронессы Кларины на севере.

Дальше жизнь в мятежной провинции пошла своим чередом. Крестьяне выходили на покос, поселянки собирали землянику на полянах, лесорубы валили деревья, а углежоги готовили уголь на продажу. Ну, разве что на всех дорогах появились сколоченные из прочных жердей «рогатки», преграждавшие путь и купеческим телегам и кавалькадам благородных пранов, а возле них — суровые и сосредоточенные солдаты с нашивками в виде «сапфирного солнца» или «бирюзовой черепахи», проверявшие и людей и грузы.

Злые языки поговаривали, что всех тропок не перекрыть и, если регентша Леаха захочет подослать наёмного убийцу, то он легко найдёт дорогу к замку Кларины. Да и отряд хорошо обученных воинов сумел бы пробраться окольными тропами и уничтожить заговорщиков в их, как говорится, логове. Но, верные герцогу Айдену отряды не получали никаких распоряжений. Аркайл молчал. То ли гонцы не добрались ещё до столицы, то ли правители никак не могли определиться — какие же меры принимать?

Истории были известны разные случаи подавления мятежей. Ну, например, восстание в Лодде, которое переросло в жестокую войну «всех против всех» и закончилось сменой государственного строя и всех жизненных ценностей в державе. Но можно вспомнить и мятеж в Унсале в позапрошлом веке. Северное воеводство, славившееся на весь мир поставками строевого леса для корабелов, заявило, что недовольно податями, которыми их обложил король. Прапрадедушка нынешнего Ронжара любил, как говорили в простонародье, «закладывать за воротник». Когда в столицу пришли первые известия о недовольствах, он был в запое. Первый министр по унсальским законам не мог принимать решение об отправке войск, поэтому придворные долго ждали — когда же его величество просветлеет разумом настолько, что сможет отдать чёткий и недвусмысленный приказ. За это время праны, возглавившие восстание, переругались меду собой. Одного закололи на дуэли, второй плюнул на всё и уехал, прихватив общую казну в Вирулию, а оставшимся двоим ничего не оставалось, как явиться ко двору и просить прощения. Таким образом, бунт улёгся сам собой. Любой человек, знакомый с историей двенадцати держав мог припомнить целый ворох подобных случаев.

Но правители Аркайла пока молчали. Не давали команды верным войскам начинать боевые действия. Солдаты только проверяли путешественников и купцов с особым пристрастием, зачастую вымогая немалую мзду с каждой телеги.

С появлением Роты Стальных Котов дела у баронессы Кларины и её отца пошли веселее. Кондотьер Жерон альт Деррен пользовался заслуженной славой и его имя привлекло под знамёна мятежников не меньше дюжины мелкопоместных пранов только в первую неделю.

В ратуше Вожерона дали бал, на который, кроме местного дворянства пригласили офицеров из Роты. В сводчатой танцевальной зале царило приподнятой настроение. Старики, выстроившись по-над стенкой, в сотый раз перемывали кости Дому Охряного Змея и братьям альт Кайнам. Молодёжь рвалась в драку. Обсуждали свою удаль и отвагу, хвастались друг перед другом и, самое главное, перед юными и хорошеньким пранами. Каждый рассказывал, скольких врагов он намерен наколоть на шпагу, если они только сунутся сюда.

Лейтенант Сергио ходил с кубком вина и хмурым лицом, что позволяло ему избежать излишне фамильярных излияний дружбы со стороны местных вояк, большинство из которых не нюхали пороха, а сражались только на дуэлях до первой крови и потом выставляли напоказ лёгкий шрам на предплечье. Война казалась молодым и горячим пранам увлекательной игрой, дающей возможность прославиться и завоевать любовь представительниц прекрасного пола. Кто-то видел в грядущих сражениях своё продвижение по службе. Умудрился ведь не самый умный и не самый отважный юнец Этуан альт Рутена стать главнокомандующим. Правда, он из баронского рода. Но война часто стирает сословные разграничения и поднимает до вершин успеха не самых знатных, зато напористых и верных своему делу.

Лейтенант с грустью смотрел на молодых пранов из Вожерона. Ему даже не приходилось заставлять себя хмуриться. Брови сползались к переносице сами собой. Сколько из них погибнет, когда начнётся настоящая война? Погибнет по глупости, пренебрегая укрытием или неистово ввязываясь в схватку с превосходящими силами противника, попив гнилой водички и съев несвежего мяса. Погибнет вынужденно, ведь, если начнётся настоящая война, щадить не будут никого. А сколько останется калеками, лишившись руки, ноги или глаза? Уж лучше бы сразу головы… Сколько простолюдинов расстанется с жизнью? Этих уж точно никто никогда не считал. И совершенно напрасно, как полагал Сергио, ведь на любой войне успех сражения зависит от стойкости пикинеров и меткости аркебузиров, чем от отваги командиров. И умрут крестьяне. По глупой случайности, всё больше. Или из-за куража кого-то из солдат. Или из-за болезни, голода, пожара… Главное, что они не вспашут поле и не засеют его пшеницей, некому будет ухаживать за виноградниками, никто не уберёт урожай яблок или слив. Опустеют сёла. Тогда уж и выжившим благородным дворянам придётся не сладко.

Странное дело, но кроме лейтенанта Сергио альт Табаска об этом никто, похоже, не задумывался.

Капитан Жерон с головой погрузился в беседу с Клеаном альт Баррасом — они недолюбливали друг друга, но вынужденно мирились с необходимостью решать сообща задачи военного и державного свойства. Без Роты Стальных Котов надежды отца Кларины на успех затеянной им авантюры растаяли бы, словно выброшенная прибоем на красноватый песок медуза. А он, в свою очередь, обеспечивал кондотьеру солидный заработок и сытую жизнь почти без забот, если, конечно, братья альт Кайны не вторгнутся всей силой в южную провинцию. Но и сражений наёмники не боялись. Не любили, это да… Но не боялись. Да, сражения — лишний расход сил и средств, которого лучше избежать. Зато доля выживших наёмников возрастает. Чем больше погибло, тем лучше.

Баронесса Кларина собрала вокруг себя стайку молодых и не очень пранов, которые наперебой упражнялись в остроумии, выступая важно, будто голуби-сизари. Каждый надел лучшие одежды. Васильковые, пурпурные, алые, шафранные камзолы сверкали гербами Домов, выполненными самоцветной пылью, золотой, серебряной и бронзовой — самой модной в этом году — нитью. Слуги расстарались вовсю, начистив до блеска высокие голенища и пряжки, украшавшие сапоги. Сергио прикрыл ладонью усы, пряча улыбку. Именитые вирулийские праны любили держать в загородных особняках павлинов — крупных птиц, привозимых с южного материка. Самцы павлины щеголяли разноцветными перьями и при виде самок распускали веером огромные хвосты, переливающиеся всеми цветами радуги. Когда одновременно начинали красоваться пять шесть павлинов, даже самые толстокожие зрители приходили в восторги начинали хлопать в ладоши, как дети. Здесь же хотелось не аплодировать а в голос хохотать над глупостью и напыщенностью аркайлских пранов.

Но уж кому-кому, а баронессе окружавшая её толпа не мешала. Она наслаждалась вниманием пранов, слушала комплименты, шутила, замирая в ожидании подобострастного смеха, играла веером, то раскрывая его и пряча лицо, то складывая и ударяя по руке кого-либо из поклонников, кто особо отличился метким словом или своевременной ужимкой. Признаться честно, ею трудно было не залюбоваться. Высокая и стройная, с тонкой талией, не испорченной недавней беременностью и родами. Высокие скулы, алые губи и синие, словно самые дорогие сапфиры, глаза. Сегодня она надела тёмно-зелёное платье из тонкого сукна с длинными разрезами на подоле, сквозь которые проглядывала лимонно-жёлтая нижняя юбка. Маленький вырез у горла едва-едва открывал ключицы, накрахмаленный кружевной воротник, поднимался лучами, слегка извивающимися, как на гербе её Дома. Из чёрных, как вороново крыло, волос служанки соорудили высокую причёску, представлявшую собой сложное переплетение прядей, скреплённых серебряными заколками и обручем с одним единственным сапфиром над бровями. Неотразима, как сказали бы большинство пранов от Карросских гор до Айа-Багаана, а их жёны, улыбаясь в глаза, наговорили бы за спиной баронессы много нелестного, причём отчасти не погрешили бы против истины, но лишь отчасти.

[1] «Орёл» — золотая кевинальская монета, по номиналу чуть меньше аркайлской «лошадки».

Глава 8, ч. 2

Лейтенант Сергио намеревался пройти мимо — он уже пожелал её милости доброго дня, а смешиваться с толпой не имел ни малейшего желания, — но ему помахал рукой Пьетро, стоявший чуть в стороне, но всё же неподалёку. Ну, как не поболтать с приятелем? Оба лейтенанта служили в Роте Стальных Котов больше семи лет, пару раз спасали друг другу жизнь, ещё будучи «младшими сыновьями» и часто держались рядом не только в бою, но и развлекаясь. В отличие от Марцеля, который всегда был, по меткому определению прана Жерона, себе на уме. Он и сейчас блуждал в отдалении, задумавшись о чём-то своём и теребя в пальцах образок святой Маркитты, которую считал покровительницей.

— Давай я тебе бурдильонского плесну, — подмигнул Пьетро товарищу, когда тот протолкался к небольшому столику с полудюжиной серебряных кубков и кувшином, покрытым паутиной.

— Не откажусь! — Сергио схватил первый попавшийся ему кубок, пригубил. — Чудо как хорошо. — Добавил, понизив голос до полушёпота. — Баронесса не скупится на угощение, так ведь?

— Скорее, её папаша, — в тон ему негромко ответил Пьетро, подкрутил рыжеватый ус. Для кевинальца он был удивительно светлокож и светловолос, напоминая, скорее, уроженца Аркайла или Трагеры. — Я не знаю, кто у них главный, но мне почему-то кажется, что Клеан альт Баррас шёл к успеху давно, а вот его доченька только пару лет назад сообразила, как именно лучше пробиваться к власти и богатству…

— Ты отказываешь красивым женщинам в уме? — Сергио вновь отпил из кубка, наслаждаясь самым дорогим вином не только на северном метрике, но и во всём мире.

— Я? Отказываю? Спаси и сохрани меня Вседержитель! Когда я отказывал хорошеньким женщинам? — Пран Пьетро приосанился, положил ладонь на рукоять шпаги.

В отличие от коренастого и ширококостного Сергио, которого часто принимали за выбившегося в верха благодаря безупречной службе простолюдина, он выглядел истинным дворянином. Тонкая кость, гордая посадка головы, осанка, которой позавидовал бы и великий князь. Он пользовался немалым успехом среди прекрасных пран, но, благодаря исключительной переборчивости, мог похвастать значительно меньшим числом интрижек, чем любой другой наёмник из Роты. Все знали — чтобы увлечь лейтенанта Пьетро, женщина должна не уступать героиням с картин кисти самого Заминелли, который писал святых и великомучениц так, что люди проникались пониманием, почему же злодеи и гонители Веры прошлого так часто насиловали несчастных.

— Да ладно, брось, — подмигнул Сергио. — Все знают, что увлечь тебя на конюшню гораздо проще, чем в бордель.

— Только давай без намёков, — с каменным лицом ответил Пьетро.

— Да какие намёки. Копыта и бабки гнедого ты вспоминаешь чаще, чем Ланс — глаза и улыбку своей недоступной праны.

— Вот если бы Ланс не пропал вместе с моим гнедым! — Пьетро сверкнул глазами. — Хочешь ещё бурдильонского?

— Когда я от бурдильонского отказывался? Только лей незаметно, пока капитан отвернулся.

— Неужели капитан откажет нам в глоточке сладкого вина?

— А ты забыл разве? Он приказывал соблюдать осторожность, не напиваться.

— Да что тут пить? — Пьетро встряхнул кувшин, на дне которого слабо всплеснулись остатки вина. — Ух, ты! Неужели это я сам?

— Я же тебе говорю, не переусердствуй.

— Я меру знаю.

— Да я и не сомневался, но всё-таки… — Сергио вдруг схватил приятеля за рукав. — Гляди!

Пьетро обернулся и выпучил глаза.

В толпу поклонников, окружавших баронессу, бесцеремонно втиснулся Толбо альт Кузанн, знаменщик Роты. Отвесил Кларине изысканный, но слегка неуверенный, поклон.

— Ты ему наливал? — сердито прошипел Сергио.

— Ты что? — Звенящим шёпотом возмутился Пьетро. — Всего один кубок.

Толбо что-то сказал хозяйке здешних земель. Подкрутил ус. Вернее, сделал вид, что подкрутил, поскольку два десятка волосков, росших у него под носом, усами можно было назвать с большой натяжкой.

Сергио ясно видел, как нахмурился и закусил губу Этуан альт Рутена, кузен баронессы.

Знаменщик продолжал говорить, размахивая левой рукой. Кларина улыбалась и играла сложенным веером.

— Что он делает? — удивился Сергио.

— Думаю, читает стихи, — вздохнул Пьетро. — Надеюсь, что не собственного сочинения, иначе нам откажут в оплате за месяц, самое малое.

Альт Кузанн, как истинный кевинальский придворный, полагал, что умеет сочинять стихи. Ну, модно это было последние пятьдесят лет, что поделать? Вот только молодой человек не подозревал, что выходят у него строки очень уж нескладные. То рифму сикось-накось подберёт, то слог «потеряет» да так что ритм сбивается и летит кувырком, как споткнувшийся на галопе жеребец. Но на шутливые замечания товарищей по Роте он только отворачивался и делал вид, что не расслышал их. А однажды высокомерно бросил, что не собирается обращать внимание на выпады завистников. Лейтенанты даже повздорили слегка между собой. Сергио доказывал, что мальчишку следует отшлёпать ножнами пониже спины, а Марцель и Пьетро убеждали не ущемлять самолюбие юного дворянина. Таким образом, большинством голосов знаменщику позволили терзать соседей по палатке и дальше. Но благородные праны Вожерона могли не знать об этом голосовании и не проявить снисходительность к настырному поэту.

— Пойдём, заберём его, — решительно шепнул Сергио, поглаживая ножны. Может всё-таки пришла пора пустить их в ход?

— Непременно. Я даже допивать не буду.

Лейтенанты стояли в десятке шагов от стайки поклонников баронессы, поэтому, когда они поравнялись с ближайшими пранами, голос знаменщика ещё звучал.

— Когда б я мог упасть пред вами,

Желаньем дерзостным томим,

И к следу вашему губами

Припасть, несчастный…

— Тамбурин, — прошипел в ухо Толбо лейтенант Сергио, крепко сжимая локоть. — Нам пора. Приказ капитана.

— Прекрасная баронесса, прошу простить нас! — Тем временем Пьетро отвесил самый изысканный поклон, на какой был способен, учитывая количество выпитого бурдильонского. — Мы были счастливы лицезреть вас весь этот незабываемый вечер, но… увы… служба призывает военных людей даже тогда, когда сердца их жаждут общества прекрасных пран. Служба не щадит ничьих чувств. Такова жизнь военного…

Он ещё раз поклонился.

— Мне тоже было радостно видеть вас, лейтенанты, — улыбнулась Кларина, раскрыв веер, и слегка кивнула.

«Случайность или она знает «язык веера?»[1], — подумал Пьетро. — Никогда не слышал, чтобы им пользовались в Аркайле, но, с другой стороны, от Вожерона рукой подать до границы с Кевиналом».

— Надеюсь, что вижу вас не в последний раз. — Кларина медленно сложила веер в ладонь левой руки.

«Этого мне только не хватало, — забеспокоился лейтенант. — Потом хлопот не оберёшься. Скольких же задир придётся заколоть? Где их хоронить-то будут всех?»

— Буду счастлив вновь увидеть вашу милость. — Пьетро попятился, прижимая к груди шляпу. Позади Сергио боролся со знаменщиком. — Как только дела службы позволят…

— Как вам будет угодно. — Баронесса опустила руку с веером, похлопав себя по колену. — Любой офицер из Роты прана Жерона — желанный гость в моём замке.

«Час от часу не легче…»

Чего-чего, а столь прямых намёков Пьетро не ожидал. Он уже пожалел, что решил помешать декламации знаменщика, но в это мгновение молодой главнокомандующий Этуан альт Рутена надменно произнёс, глядя в сторону.

— Если, конечно, офицеры не будут терзать слух присутствующих жалкой подделкой под стихи знаменитого Вальдоне.

Позади охнул Сергио.

Расплывчатой тенью вперёд прянул юный Толбо, вывернувшись из цепких пальцев лейтенанта. Пьетро попытался придержать мальчишку, но тот поднырнул под его рукой, согнувшись и вытаскивая перчатку из-за пояса. Мгновением позже она шлёпнула Этуана по губам.

— Вы подлец! — звучно выкрикнул Толбо.

— Да я тебя проткну, как цыплёнка! — срываясь на фальцет, воскликнул главнокомандующий.

— Попробуй!

Пьетро решительно взял знаменщика за плечо.

— На время боевых действий дуэли запрещены! — Повернулся к баронессе. — Ваша милость, прошу простить нас за испорченный вечер.

Краем глаза он видел, что Этуан потянул шпагу из ножен, но к нему сбоку подскочил рыжеватый пран с обширной плешью, которую не скрывали, а скорее подчёркивали реденькие, зачёсанные сбоку волосы, что-то зашептал на ухо.

Лейтенант Сергио, крепко сжав плечи Толбо, настойчиво повлёк его из толпы.

— Куда же вы? — Насмешливо протянул Этуан. — Мы только начали разговор. — Но губа его подрагивала, несмотря на внешнюю бесстрастность.

Прежде чем Пьетро нашёлся с ответом, заговорила Кларина.

— Вынуждена вас оставить, благородные праны. — Она улыбнулась, но глаза оставались холодными, словно льдинки. — Надеюсь, в моё отсутствие ничего плохого не случится.

Развернулась и пошла прочь. Часть поклонников сразу потянулась за ней. Остались лишь самые любопытные. Ну, или те, кто хотел оказать поддержку молодому главнокомандующему, рассчитывая на будущие выгоды.

— Так что, кевинальцы? Будет ли угодно вашему… знаменщику, — с презрением выплюнул Этуан. — Будет ли ему угодно смыть кровью нанесённое мне оскорбление?

— Я уже повторено привлекаю ваше внимание, к уставу Роты Стальных Котов, который запрещает дуэли во время боевых действий. — С нажимом произнёс лейтенант.

— А не прячете ли вы за громкими словами собственную трусость? — Нагло заявил Этуан. Похоже, он заранее знал об этом пункте устава и теперь вовсю бравировал отчаянной отвагой, не опасаясь ни захлебнуться кровь, поскольку кинжал так и просился в ладонь Пьетро, ни проглотить зубы, ибо Сергио обычно меньше церемонился с юными выскочками — хороший удар и бретёр забывает о шпаге, размазывая по лицу розовые сопли. — Я готов назвать своих секундантов прямо сейчас.

Пьетро сжал кулаки, стараясь из последних сил сохранять беспристрастность. Краем глаза он наблюдал, как трепыхается Толбо в стальных объятиях лейтенанта Сергио.

— Достопочтенный пран Этуан, — процедил он, почти не размыкая губ. — Едва закончится война, знаменщик Толбо альт Кузанн из Дома Рубинового Журавля даст вам удовлетворение. Но предупреждаю, что после дуэли с ним, вы получите вызов и от меня…

— Я тоже буду участвовать! — донёсся негромкий голос Сергио.

— Юного Толбо мы, так и быть, пропустим вперёд. Иначе, боюсь, ему так и не удастся скрестить с вами шпаги.

— Значит, вы отказываетесь от дуэли прямо сейчас и готовы вытереть ноги о дворянскую честь? — выпятил грудь главнокомандующий.

— Они отказываются! — Отчеканил незаметно приблизившийся пран Жеррон.

Услыхав голос капитана, лейтенанты и знаменщик вытянулись в струнку. Даже главнокомандующий отшатнулся и невольно расправил плечи, убирая ладонь с эфеса.

Кондотьер медленно переводил взгляд с одного участника ссоры на другого. Его единственный глаз сверкал холодной яростью.

— До конца войны дуэлей не будет. Это мой приказ. Если у кого-то чешутся руки, то рапорт на стол и после увольнения без выходного пособия — милости прошу. Хоть на алебардах рубитесь.

Этуан открыл было рот, но подумал и захлопнул его так, что клацнули зубы.

— Прошу простить меня, доблестные праны, за поведение командующего войсками Дома Сапфирного Солнца, — проговорил подошедший к ним пран Клеан альт Баррас. Отец Кларины тоже хмурился туча тучей. — Я не одобряю его поведения. Идите прочь, пран Этуан.

Кузен Кларины дёрнул щекой, развернулся на каблуках и, не говоря ни слова, удалился, чётко печатая шаги по каменным плитам. Конечно же, он прекрасно осознавал, кто поставил его главнокомандующим и кто может сбросить его с пьедестала столь же быстро, как и вознёс.

— Благодарю, пран Клеан, — пран Жерон коротко поклонился главе Дома Бирюзовой Черепахи.

— Не стоит благодарности.

— Ещё как стоит. Мои офицеры, виновные в конфликте, будут немедленно высланы на границу командовать заставами. Думаю, это научит их вести себя сдержаннее. Пран Толбо альт Кузанн!

— Да, мой капитан!

— Пран Пьетро альт Макос!

— За что, капитан?

— Разговоры!

— Да, мой капитан!

— Вы отправляетесь на северо-западную границу. Немедленно… Нет. Завтра утром. Назначаю лейтенанта альт Макоса комендантом Аледе. Полная боевая готовность. Ежедневные отчёты с конным гонцом. Узнаю, что пьянствуете или за юбками волочитесь, уволю без выходного пособия. Вопросы есть?

— Нет, капитан, — скрипнул зубами Пьетро.

— Выполнять.

Глядя в спины уходящим офицерам, пран Клеан покачал головой.

— Вы очень суровы.

— Иначе не сохранить дисциплину.

— Признаться честно, у меня было несколько иное мнение о наёмниках до знакомства с вами, пран Жерон.

— Именно поэтому, пран Клеан, я могу позволить себе не принимать в Роту Стальных Котов первого попавшегося на глаза. Служба у меня не только достойный заработок, но и немалая честь. А сейчас вынужден вас оставить. Я ненадолго. — Кондотьер поклонился и стремительно прошагал к выходу из залы.

Поманил пальцем ближайшего из «младших сыновей», охранявшего вход наряду со стражей Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи.

— Лейтенанта Сергио альт Табаска ко мне. Живо!

Пока наёмник бегал и разыскивал поименованного офицера, кондотьер шагал по крыльцу, заложив руки за спину и улыбаясь в усы.

Сергио появился очень быстро. Слегка запыхавшийся и настороженный, он явно ждал нагоняя и на свою голову от командира — ведь были они втроем, а наказали только двоих.

— Слушаю, мой капитан!

Пран Жерон прищурил единственный глаз.

— Вечером отзови тихонько Пьетро, — сказал он, поглядывая по сторонам. — Скажи ему, что так надо. Этого юного дурачка Толбо надо отсылать подальше от Кларины. Ты видел, как у него глаза горят?

— Да не приглядывался…

— Вот потому и не быть тебе капитаном. Всю жизнь в лейтенантах проходишь.

— Мне в лейтенантах спокойнее.

— Я заметил. Ленивые вы, молодые…

Сергио молча пожал плечами и пран Жерон продолжал:

— Отпускать мальца без присмотра я не хотел. Уж очень меня просил за него пран Бьянче альт Форреско. Поэтому Пьетро выпала честь — стать наставником юного Толбо. Вы же и без того с ним сдружились?

— Он неплохой малый. Лет через пять запросто может стать толковым офицером. Если не напорется на чужой клинок.

— Вот поэтому я его подальше от Этуана и отослал. А пока Толбо будет в Аледе, Пьетро присмотрит за ним. Объясни ему, что делаю это не со зла, а заботясь о будущем мальчика. Только Толбо говорить не надо. В его Доме все гордецы.

— Понял, мой капитан, — кивнул Сергио. — Посоветовать Пьетро, чтобы поднатаскал малыша со шпагой?

— Не помешает. Нам надо сохранить добрые отношения с суперинтендантом. И не смотри на меня так. Всем нам надо. Если эта война пойдёт не так, как задумали Клеан и Кларина, и Аркайл пошлёт в Кевинал ноту протеста, то успокоить великого герцога сможет только Бьянче альт Форреско.

— А она может?

— Пока что нас спасает нерешительность братьев альт Кайнов из Дома Охряного Змея. Или лень оных… Ты же не думаешь, что если по нашей Роте ударит вся армия Аркайла, мы долго продержимся? На ополчение здешних Домов надежды никакой.

— И что тогда?

— Тогда мы не получим оплаты. За исключением задатка. Потому что будем отступать.

— И бросим местных?

— Рота мне дороже. Конечно, отступать будем с боем. Стальные Коты никогда не сдавались без боя. Но я хочу сохранить личный состав. Тебе не нравится?

— Мне сразу не нравилось воевать против аркайлцев. Даже если мы поддерживаем одних против других. Я почему-то всё время думаю о Лансе альт Грегоре. Это его держава.

— Его хотели казнить в этой державе.

— Ну и что? Мне кажется, когда начнётся настоящая война, он вернётся. Его не удержит ничего. Даже на Браккаре.

— И кого он поддержит, как ты полагаешь?

— Ланс — романтик. Поэтому он может прийти на помощь баронессе Кларине. Но он — человек долга. Поэтому, я не удивлюсь, если увижу его на службе короне Аркайла.

— И тогда он будет сражаться против нас.

— Меня это не пугает, мой капитан. Я столько раз сражался против давних друзей, что сбился со счёту. Буду стараться не убить менестреля раньше времени. Было бы жалко — он прекрасный музыкант, да и собутыльник, каких поискать.

— Знал, что ты всё сведёшь именно к пьянке, — улыбнулся пран Жерон. — Хорошо, что напомнил. Передай Пьетро дюжину бурдильонского из моих запасов. Это немного скрасит его печаль. Но не напиваться, я приказываю!

— Будет исполнено, мой капитан! — Лейтенант приложил ладонь к груди, поклонился и ушёл походкой человека, у которого гора свалилась с плеч.

Пран Жерон альт Деррен постоял немного и, вздохнув, вернулся в залу. Веселье продолжалось и нужно было изображать радость и удовольствие.

[1] Язык веера — принятый на северном материке (в Трагере, Кевинале, Аркайле и Вирулии) условный код для общения между благородными пранами, не желающими быть подслушанными. В данном случае движения баронессы означают: 1. «Полностью раскрытый веер» — вы мне нравитесь. 2. «Сложить веер в ладонь» — приходите, я буду ждать. 3. «Похлопать сложенным веером по колену» — готова следовать за вами. (Прим. автора.)

Глава 9, ч. 1

Пран Гвен альт Раст редко ночевал в своём городском особняке. Да, собственно, какой особняк? Небольшой двухэтажный домик с палисадником и красной черепичной крышей. Там проживали двое слуг, привезенных давным-давно из родового замка. Муж и жена жили в Аркайле уже двадцать лет, исправно ухаживая за хозяином, который всё это время продвигался по служебной лестнице, пока не стал начальником тайного сыска. Старик совмещал работу лакея, привратника, истопника и садовника, а старуха — кухарки, прачки и горничной. Хотя, по большей части, они жили в своё удовольствие. Служба в тайном сыске требовала полной отдачи, и пран Гвен очень часто оставался на ночь во дворце, для чего обустроил рядом с кабинетом маленькую комнату с узкой кушеткой, а еду ему приносили подчинённые из ближайшей харчевни. Но иногда очень хотелось поспать под домашним кровом. Пусть даже за двадцать пять лет он не стал домом по-настоящему. Холостяцкое жилище, ведь пран Гвен так и не удосужился жениться. То некогда было, то выбрать не мог подходящую прану — хотелось, чтобы приданое было хоть мало-мальски существенным, но и чувства имели значение.

Какой же уважающий себя дворянин женится без любви? Только правители могут позволить себе подобное головотяпство. Но они-то как раз не женятся, а заключают брак на благо державы, руководствуясь совсем иными побуждениями, чем обычные люди. Уподобляться им глава Дома Ониксовой Змеи не хотел, несмотря на ограниченность в денежных средствах.

Жалованием его не баловали, а брать большие взятки он так и не научился. Ну, иногда брал небольшую мзду от уголовников, попавших в его поле зрения, но не желавших отправляться в подземелье. Или оказывал иные услуги, не мешающие честно исполнять долг. Ну, как в случае с Коло Щёголем и Чёрным Джа… Два наёмных убийцы, много лет оспаривавшие друг у друга верховенство в гильдии не поделили любовницу. Джа оказался подлее и хитрее, он первым «настучал» на Коло. Якобы готовится убийство посланника Трагеры. Глупости… Кому нужен этот напыщенный болван с козлиной бородкой и неимоверно длинным носом? Кроме славного имени Дома и непомерной гордости у него за душой не было ничего — ни ума, ни выдумки. Но за сотню «лошадок» пран Гвен с радостью арестовал полукровку тер-веризца и отправил за решётку. Правда, потом пришлось выпустить, но ничего не поделаешь — приказ герцога.

Однако политических преступников Гвен альт Раст не жаловал и пощады не давал. Благодаря его безупречной двадцатилетней службе были раскрыты заговоры Домов Красного Льва и Лиловой Куропатки, интриги Браккары, Трагеры и Кевинала всегда получали огласку и должную оценку его светлости герцога Лазаля, с треском провалилась попытка короля Унсалы отобрать земли между реками Кварт и Лонсана, а по мелочам так и не вспомнить.

Служба забирала у прана Гвена всё свободное время. А львиную долю, как жалования, так и полученной от уголовников невеликой мзды, он отправлял в родовой замок на содержание старшей сестры — праны Нателлы. Она окружила себя людьми, так же хорошо разбиравшимися в ведении хозяйства, как браккарец в верховой езде. Они не могли заставить селян заготовить на зиму в достаточном количестве пшеницу, капусту, репу, земляные яблоки. А так же сена и проса, чтобы скотину кормить, в особенности коней. Поэтому глава тайного сыска отправлял с верным Бардоком кошелёк за кошельком, в котором звенели золотые «лошадки» и серебряные «башенки».

Для себя денег почти не оставалось. Поэтому пран Гвен вёл непривычный для большинства аркайлских дворян образ жизни. Был скромен в пище и нарядах, обходился малым числом слуг, не участвовал в пышных выездах на охоту. Вернее, участвовал, но лишь для того, чтобы присматривать за спиной его светлости. Поэтому невесту он выбирал такую, чтобы разделяла его жизненную позицию, да где таких сыскать? Молодых провинциальных дурочек вывозили в столицу, чтобы подыскать либо богатого, либо знатного жениха. Впрочем, строгие родители могли согласиться на не богатого и не именитого, но с перспективой продвижения по службе. К примеру, гвардейского офицера. Но не пожилого сыскаря, едва ли не живущего на службе.

Так и остался пран Гвен холостяком, но встретив ту единственную, с которой захотел бы связать свою судьбу. С годами мысли о юной красавице уступили надеждам связать судьбу с добросердечной вдовой — заодно можно и наследником обзавестись. Почему бы и нет? Своих детей заводить поздновато, но к чужим он отвращения не испытывал. Но и вдовушки не спешили падать в объятия начальника тайного сыска. А может, это он излишне привередничал? Да нет. Просто, в самом деле, хотелось жить с умной, красивой, доброй, хозяйственной женой. И, желательно, чтобы дурой не была, как его сестрёнка Нателла.

В один прекрасный миг ему показалось, что нашёл такую. Реналла из Дома Жёлтой Луны или, если по покойному мужу, из Дома Лазоревого Кота, овдовела совсем недавно. Недолгое общение с ней показала, что, несмотря на юный возраст, она умна, скромна, мягкосердечна, но может быть решительной и твёрдой, не устраивая истерику в мгновения опасности. Она успела родить сына — очаровательного малыша. И, в конце концов, если она умудрилась при мимолётном знакомстве вскружить голову такому известному человеку, как Ланс альт Грегор — величайшему менестрелю, которого только рождала земля двенадцати держав, — то она уж точно выделяется в длинном ряду провинциальных простушек.

Пран Гвен испытывал к Реналле смешанные чувства, ни одно из которых нельзя было отнести к пылкой страсти, как у того же Ланса.

При первом знакомстве на похоронах Деррика альт Горрана — до того глава тайного сыска видел Реналлу лишь издали в Соборе Святого Кельвеция — его охватило сочувствие. Уставшая и осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, но не утратившая очарования. Измученная хлопотами и неопределенностью положения, связанными со смертью мужа, но не сломленная горем. Она держалась гораздо лучше, чем многие праны из более именитых и богатых домов, которых пран Гвен повидал в подобном положении немало. Вместе с тем, несмотря на кажущуюся твёрдость, было видно, что держится она из последних сил. Пожалуй, любому благородному прану захотелось бы поддержать её, подставить плечо, предложить опеку.

Заведя разговор, пран Гвен с удивлением обнаружил, что Реналла обладает ещё и живым острым умом и добросердечием. Первое свойство не так часто встречается у молоденьких провинциалок, вывезенных в столицу после замужества. Она не гналась за деньгами. Хотела, по всей видимости лишь одного — чтобы её оставили в покое.

Но окончательно Реналла покорила сердце пожилого сыскаря в ту ночь, когда покидала Аркайл. Ни слёз, ни суеты, ни обмороков. Быстро приняла решение и начала его исполнять. Не высказывала сожалений о брошенных нарядах и безделушках, которыми наверняка одаривал её молодой муж. Собрала небольшой запас вещей и маленькую шкатулку с украшениями. Скорее всего с теми, в которых выходила замуж. И всё. Уехала в ночь, в неопределённость, держа на коленях старинную шпагу и под рукой — взведённый арбалет.

Отправив Реналлу с сыном и служанкой в свой родовой замок, пран Гвен долго размышлял по вечерам. Ну, само собой, когда служба, поглощавшая большую часть дня и ночи, давала такую возможность. Менестрель определённо не завладел её сердцем. Она упоминала его имя с долей сочувствия, но без любви. А поскольку Ланс альт Грегор теперь на Браккаре, то вряд ли у него остаётся надежда завоевать Реналлу. Хорошо бы сохранилась надежда самому выжить. А если так, то его облик, его слова, его музыка вскоре навечно изгладятся из её памяти. Ведь девичья память коротка… И тогда появляется надежда у самого прана Гвена. Конечно, он не пообещает бросить к её ногам луну и звёзды, но спокойная жизнь в небольшом, но уютном замке или городском особняке, небольшое, но постоянное жалование мужа, отсутствие сварливых и своенравных свёкров, много значат. Уж о последнем пран Гвен позаботился. Выбив из герцогини-регентши приказ на арест, он взял под стражу прана Оррэла и прану Вельму из Дома Лазоревого Кота. Состоялся стремительный суд, их обвинили в заговоре против правящего Дома и приговорили к каторжным работам в каменоломнях. Дальнейшая судьба альт Горранов сыск Аркайла не интересовала. Напротив, посылать своих людей, чтобы арестовать прана Вельза альт Тарда из Дома Жёлтой Луны, равно как и его домочадцев, он не торопился, справедливо полагая, что мягкое отношение к родителям Реналлы послужит лишним доводом в его пользу, когда придёт пора объяснений. А пока она не настала, пран Гвен, в кои то веки, решил переночевать дома, заодно сменить камзол для предстоящего похода к правителям.

Он наконец-то решился открыть глаза пране Леахе на поползновения её дочери и зятя. С каждым днём во дворце становилось всё больше сторонников Дома Серебряного Барса и всё меньше — Охряного Змея и Чёрного Единорога. Взвешивая все «за» и «против», он слегка сомневался — не будет ли для герцогства лучше, если править там начнёт Мариза под чутким руководством свёкра, прана Родда альт Ставоса, но в конце концов чувство долга взяло верх на разумом. Он решился доложить братьям альт Кайнам и их заплывшей жиром сестре о назревающем заговоре. Но перед важным докладом сыщику захотелось отдохнуть. Возможно подумать хорошенько напоследок.

Альт Раст немного удивил слуг, явившись без предупреждения, поскольку делал это очень нечасто. Но его здесь ждали всегда. Пожалуй, более преданной своему прану челяди не сыскалось бы не только в Аркайле, но и на всём материке.

Поужинав печёными земляными яблоками и тушёной репой, пран Гвен поднялся в спальню. Он вообще никогда не ел мяса на ночь, придерживаясь здорового образа жизни. Кстати, свинины он тоже никогда не ел, даже на завтрак, предпочитая не слишком сильно прожаренную говядину или птицу. Наверху Гвен зажёг ароматические свечи, уселся в глубокое кресло, укрыв ноги пледом, несмотря на то, что ночи в Аркайле установились уже тёплые, и взял книгу.

Последний месяц главный сыщик пристрастился к чтению новомодных романов. Их привозил ему в подарок трагерский купец, заглядывавший в Аркайл не реже раза в месяц, в благодарность за то, что пран Гвен закрыл глаза на один весьма неблаговидный случай с пьяной дракой в припортовом кабаке, которая закончилась поножовщиной.

Прошло совсем немного времени и пран Гвен альт Раст с головой погрузился в приключения рыцаря, отправившегося на описки дракона в отдалённую провинцию Унсалы, если судить по названиям, у самых отрогов Карросских гор. На пути ему попадались жадные бароны и глуповатые трактирщики, благородные разбойники и, конечно же, прекрасные праны, нуждающиеся в помощи и поддержке. Найдёт ли рыцарь дракона или нет, пран гвен не знал, но зато совершенно точно мог предугадать, что в награду за долгий и тернистый путь он обретёт любовь самой прекрасной девушки, которую только рождали земли двенадцати держав.

Невольно альт Раст задумался о Реналле, забыв перевернуть очередную страницу. И вдруг прислушался.

На лестнице, ведущей к верхним, «хозяйским» комнатам скрипнула ступенька. Слуга? Вряд ли… Обычно Ажан и его супруга в это время видели третьи сны. А если бы какая-то нужда вытащила бы его из постели и погнала к хозяину с неотложным делом, поднимался бы куда решительнее. Этот гость крался. Об этом пран Гвен мог удить по промежуткам между скрипами — уж что-что, а порядок «поющих» ступенек он помнил наизусть. Поздним вечером, крадучись ходят не с добром.

Пран Гвен отложил книгу. Поднялся, задул две свечи из трёх и, приблизившись на цыпочках к двери, застыл у косяка. К шпаге, стоявшей в углу, он даже не прикоснулся. Фехтовал главный сыщик на среднем уровне — каждый второй пран в Аркайле превосходил его в искусстве игры клинков. А вот мастерство рукопашного боя, которому обучил его нарочно для этой цели выписанных из Голлоана мастер единоборств, доставили немало неприятных мгновений перступникам.

Дверь без скрипа отворилась. В узкую щель протиснулось могучее плечо. Ростом человек превосходил прана Гвена почти на голову. В опущенной руке блеснул короткий клинок.

Наёмный убийца?

Интересно, это Чёрный Джа затаил обиду или сыщик перебежал дорогу кому-либо другому?

Но время для рассуждений не оставалось. Схватив незнакомца за запястье, пран Гвен нажал ладонью на локоть и, используя силу рванувшегося от неожиданности противника, закрутил его вокруг себя и впечатал головой в стену. Дом, казалось, содрогнулся от крыши до фундамента. Обычный человек потерял бы сознание, но ночной гость только зарычал сквозь сжатые зубы и оттолкнулся от стены, вырывая руку, несмотря на захрустевший сустав. Сыщик усилил давление. Кинжал выпал из онемевших пальцев нападающего.

Неожиданно отпустив руку противника, пран Гвен резко ткнул его выпрямленными и сжатыми пальцами в правое подреберье. Ночной гость охнул, скособочился, а пран альт Раст нанёс удар указательным пальцем за ухо. Почти нежно придержал обмякшее тело под затылок, позволяя ему сползти по стене, но и не расшибить голову.

Несколько раз глубоко вдохнул — с годами становилось всё сложнее двигаться быстро, одолевая молодых. Спокойно развернулся спиной к неопасному теперь врагу, зажёг потушенные свечи, поднял с пола кинжал. Повертел его в пальцах. Самое обычное, ничем не примечательное оружие. Осветил лицо незваного гостя.

— Пран Бриан альт Нарт из Дома Золотой Улитки? — Озадаченно проговорил сыщик. — Неожиданно…

Обрамлённое нечёсаной бородой лицо поверженного злоумышленника сохраняло бесстрастность, го не от душевного спокойствия, а вследствие парализующего удара, нанесённого безошибочно и расчётливо.

— Признаться, я полагал, что вас доедают крабы в заливе. Или крысы где-нибудь в выгребной яме… Что, в сущности, одно и то же.

Пран Гвен вздохнул, развернул кресло таким образом, чтобы смотреть на парализованного, и уселся. Да, Бриан альт Нарт сильно изменился. Прибавилось седины в волосах, заострился нос, ввалились глаза, резче очертились скулы. Да и не мудрено. Глава тайного сыска знал, что всех заговорщиков, которые вздумали поддержать Дом Сапфирного Солнца, перебили, за исключением альт Террила и альт Горрана, погибших позднее. Значит, Бриан выжил во время резни. Наверняка был ранен…

В дверной косяк осторожно постучали.

— Ажан?

— Вы целы, пран Гвен? — В проёме показался нос и нахмуренные брови слуги.

— Я цел. — Хозяин кивком головы пригласил его войти, но Ажан лишь просунул голову, разглядывая лежащего у стены мужчину. — Как он попал в дом?

— Через окно кухни.

— Ты забыл закрыть ставни на ночь?

— Не забыл, пран Гвен. Он откинул щеколду кинжалом.

— Воры так часто и делают. Надо было давно уже завести пса.

— Простите, пран Гвен. Завтра же утром я обращусь к заводчикам. Пса какой породы…

— Не стоит торопиться, Ажан. Ступай вниз и подготовь погреб. Убери всё, что можно было бы использовать как оружие. Настели на полу старых мешков.

— Слушаюсь, пран Гвен.

— И жди меня внизу, я позову.

— Как прикажете.

Слуга ушёл. Сыщик дождался, когда стихнет скрип ступенек на лестнице и заговорил. Он знал, что Бриан альт Нарт его слышит, но не может ни ответить, ни даже пошевелиться. Умения, полученные от голлоанского наставника позволяли прану Гвену в доли мгновения обездвижить самого сильного противника. Ударив в другую точку, отстоящую от угла нижней челюсти не на пол-ладони, а на ладонь, он мог бы и убить его.

— Послушайте меня, пран Бриан. Я догадываюсь, зачем вы проникли в моё жилище ночью и прихватили с собой остро заточенную железку. Вы полагаете, что заговор баронессы Кларины раскрыл я? Увы, вынужден вас разочаровать… Я догадывался о заговоре, но не считал его вредным. Я полагал, что у вас не получится протолкнуть её сына на престол Аркайла, не важно — бастард он Лазаля или нет. Не вращайте глазами, пран Бриан. Вы же знаете, что я всегда говорю правду. Даже преступникам. Правда — моё оружие. Признаюсь, иногда я не говорю всей правды. Но не лгу никогда. Вас предал Деррик альт Горран. Выдал не тайному сыску — меня он никогда не любил. Пошёл прямиком к братьям альт Кайнам, которые, недолго думая, распорядились всех перебить. Так что не тому вы собрались отомстить. Кстати, я до сих пор считаю, что глупые и несвоевременные действия Дома Охряного Змея повлекли за собой те беспорядки, которые Аркайлу ещё предстоит расхлёбывать. Полгода назад бунт Кларины погас бы сам собой — кто-то из её сторонников погиб бы на дуэлях, кому-то надоело бы. А теперь остановить его можно только войной, на которую регентша и её братья никак не могут решиться. В итоге Аркайл заплатит за глупость Льюка и Шэна либо потерей двух провинций, либо тысячами людских жизней.

Праг Гвен вздохнул, помолчал и добавил.

— Очень хотелось бы отпустить вас, пран Бриан. Но боюсь, что вы способны на необдуманные поступки. Чего стоит ваша попытка зарезать меня… Поэтому поживёте пока в моём погребе. А там как знать — вдруг, удастся вывести вас из города? Передадите от меня поклон пране Кларине.

Зрачки альт Нарта расширились. То ли от возмущения, то ли от одобрения. Гвен не собирался размышлять об этом. Он уже принял решение. Конечно, он отпустит Бриана в земли Дома Сапфирного Солнца, но обязательно потребует заехать и в замок Дома Ониксовой Змеи. Пусть передаст письмо, а то когда ещё Бардок вернётся.

Он выглянул в коридор и позвал Ажана. Предстояла нелёгкая работа — перетащить высокого и широкоплечего прана в подвал. Ведь ходить он сможет лишь через стражу, не раньше. Так долго мириться с присутствием постороннего в собственной спальне пран Гвен не собирался.

Глава 9, ч. 2

Пран Эйлия задумчиво почесал кончиком пера напомаженную бородку, поднял глаза к потолку. Левая ладонь гладила холку огромного боевого пса трагерской породы. Западные соседи Аркайла вывели их лет шестьсот назад — самая древняя порода, не считая райхемских овчарок, возникновение которых терялось в седых глубинах веков и не могло быть отслежено ни одним, даже самым любопытным и дотошным историком. Зверь не уступающий весом взрослому мужчине, высоконогий и поджарый, с глубокой грудью и мощными лапами, сидел, насторожив остроконечные уши. Чёрная, как вороново крыло, шерсть лоснилась в свете доброго десятка свечей. Именно за эту масть пёс заслужил кличку — Мрак. Ведь большинство его сородичей были палевыми или рыжими. Брыластая морда находилась на одной высоте с плечом наследника Дома Серебряного Барса и капитана гвардии. Из-под полуприкрытых век выглядывали белки глаз, покрытые красной сеточкой. Казалось, охранник спит сидя. Но пран Эйлия прекрасно знал — Мрак всегда настороже и наготове. Горе тому, кто неосмотрительно замахнуться на хозяина или хотя бы резко дёрнуть рукой. Челюсти пса легко дробили бедренную кость человека, не говоря уже о предплечье.

— Итак… — размышлял вслух капитан гвардии. — На верность присягаю вам, смиренно преклонив колена… Неплохая строчка, клянусь святым Мальком! А что же дальше? Вы мне, прекрасная Маглена…

Мрак напрягся за мгновение до того, как распахнулась дверь. В горле пса зародилось низкое рычание… И тут же стихло.

Подобрав юбки, через порог стремительно шагнула Мариза — супруга прана Эйлии и сестра нынешнего герцога Айдена Первого, уже прозванного в народе «дурачком». В этот вечер она облачилась в наряд для верховой езды из багрового бархата с отложным воротничком из лоддского кружева. Талию охватывала серебряная цепочка с пряжкой в виде головы барса. На гладко зачёсанных волосах поблескивала сеточка из того же металла с несколькими вишнёво-красными пиропами.

— Мариза, радость моя… — кивнул пран Эйлия, взмахивая пером, с которого сорвалась крупная капля чернил, оставив безобразную отметину на жемчужно-сером обшлаге белого атласного камзола. — Чем обязан в столь позднее… — И вдруг спохватился, глядя, как брови жены сходятся у переносицы. — Ах, да! Совсем забыл! Увлёкся новым мадригалом… А я тебе читал предыдущий? По-моему, получилось очень неплохо.

— Может, мы будем читать стихи после того, как устраним все препятствия на пути к короне? — Холодно осведомилась Мариза.

— Я быстро! Вот послушай! — Поэт схватил со стола один лист, глянул на него, отбросил. Поднял другой. — Вот!

Я не прошу у вас руки —

Такого счастья я не стою.

И всё ж, безудержной тоски

Я не скрываю. И не скрою…

— Хочу напомнить тебе, — Мариза как бы невзначай провела пальцем по ножнам маленького, больше похожего на игрушечный, кинжала, висевшего на поясе. — Хочу напомнить тебе, мой дорогой супруг, что однажды ты уже попросил руки. Моей!

— Но радость моя! Это же художественный вымысел!

— Вот и вымышляй что-нибудь более похожее на жизнь. Например, напиши оду о том, как некий капитан гвардии обливается чернилами и сочиняет поэмы в то время, как его жена пытается пробиться к трону.

Эйлия отложил лист и перо. Поднялся, с сожалением рассматривая испачканный обшлаг.

— Я готов. Хотя, конечно, нужно было бы переодеться. Гардеробщик…

— Бери шпагу! У тебя есть возможность скрыть чернильные пятна под кровавыми.

— Что-то мне подсказывает, — капитан гвардии покачал головой, просовывая руку и голову в перевязь, расшитую золотом, — что сражаться нам не придётся. Когда за дело берётся моя любимая супруга, то всё проходит идеально.

Мариза хмыкнула. Но морщинки между её бровями слегка разгладились.

— Я всё же напишу оду сегодняшней ночи, — сказал Эйлия, шагая к выходу. Обернулся и строго приказал псу. — Сидеть. Место!

Мрак заворчал, но послушно сел, пару раз стукнул по полу обрубком хвоста, а потмо улёгся.

В коридоре их ждали лейтенант Ремен альт Стросс из Дома Жёлтого Горностая и с ним два гвардейца — Клар и Вест альт Беллы из Дома Медной Медведки.

— Пора, — кивнул им альт Ставос. — Начинайте.

Погодки с юношеским задором побежали в разные стороны — отдать распоряжения капитана ожидавшим во всеоружии верным пранам из вассалов Дома Серебряного Барса, которые были готовы поддержать Эйлию альт Ставоса на пути к власти.

Носатый пран Ремен альт Стросс расправил плечи и гордо зашагал перед Маризой и её супругом в покои вдовствующей герцогини.

Где-то в глубине замка гулко громыхнул выстрел.

Неужели стражники решили сопротивляться?

Гвардия Аркайла всегда испытывала определённую долю презрения к страже. Собственно, они исполняли одни и те же обязанности — охраняли замок и всех, кто там обитал. Только в стражники мог попасть любой простолюдин, имеющий должную выучку и подчиняющийся жёсткой дисциплине, а гвардейцев набирали исключительно из дворян. Какой-нибудь небогатый пран мог оказаться среди стражников — сержантом или лейтенантом, но никогда выходец из черни не становился гвардейцем. Однако, пран Эйлия отдавал должное твёрдости духа и преданности стражи. Он даже не пытался поговорить с ей нынешним капитаном праном Огью альт Ремизом, который сменил погибшего Коэла альт Террила. Правда, это не помешало ему за пару сотен «лошадок» приобрести в розницу верность двоих из четвёрки лейтенантов. Благодаря их стараниям стражники, чьё вооружение состояло из протазанов, аркебуз и тесаков, должны были выйти в этот вечер без запасов огненного зелья. Но, как оказалось, кто-то не послушался распоряжений своих командиров.

Переглянувшись с Маризой, Эйлия зашагал дальше.

Два поворота, до покоев вдовствующей герцогини оставалось всего ничего, но тут дорогу им заступил пошатывающийся человек в жёлтой сюркотте с чёрным единорогом. На плече — лейтенантский бант. В правой руке он держал шпагу, а левой зажимал рану на боку. Сквозь пальцы сочилась алая кровь.

Капитан гвардии узнал его. Один из тех лейтенантов стражи, которые оказались неподкупными. Пран Бирт альт Сарен из Дома Жёлтого Медведя. Дом не богатый, но и не разорившийся, как Дом Багряной Розы, с западной границы герцогства. Жаль его. Честные дворяне всегда ценятся дороже золота.

Сообразив, кто перед ним, альт Сарен поднял шпагу в сексту.

Эйлия взялся за рукоять, но не успел обнажить клинок и на пол-ладони, как Ремен альт Стросс сделал выпад. Шпага вонзилась лейтенанту стражи в грудь, чуть-чуть пониже ключицы. Он рухнул навзничь, заскрёб шпорами по каменному полу и затих.

— Прошу, ваши светлости, — поклонился носатый, высвобождая оружие.

Альт Ставос скривился недовольно. Но делать нечего. Коль собрался в герцоги, пусть даже и в герцоги-консорты, надо привыкать, что тебя будут беречь как зеницу ока. О дуэлях, пожалуй, стоит забыть. А пран Эйлия любил позвенеть клинками. И этого развлечения Мариза пытается его лишить. Тут он понял, что не очень-то и хотел захватывать власть в Аркайле. Без короны спокойнее, живётся свободнее. Хочешь — фехтуешь, хочешь — стихи сочиняешь. Опять же, смазливые троюродные кузины и дальние племянницы… А теперь навалятся государственной важности дела, и прощайте, развлечения.

Вот так, хмурясь и кусая губы, он и вошёл в малый зал совета. Двери услужливо распахнули два гвардейца — они изначально несли караул здесь, так что и сменять никого не пришлось. Один из Дома Белого Пса, второй — Гранатовой Кошки. Имён их пран Эйлия не помнил. Слишком уж невысокого полёта птицы. Вдобавок, младшие сыновья.

Малый зал казался слишком тесным привыкшему к прогулкам в саду прану Эйлии. расшитые золотом чёрные портьеры. Богатая драпировка мебели. Шпалеры, которые в глубине души пран-поэт считал вредыми — только пыль накапливают. Посреди комнаты стоял столик, который ломился от яств. Вдовствующая герцогиня и её братья перекусывали. Холодная оленина, «косички» райхемского сыра, розовая ветчина, булочки с сушёным виноградом, какие-то маленькие пирожки, судочки с заливным из осетрины, малосольная форель тонкими ломтиками, первая клубника со сливками и много-много сладостей. Запивали всё это многообразие янтарно-жёлтым тягучим вином с побережья Вирулии и охлаждённым, если судить по запотевшему графину из тонкого стекла, узваром из сушёных яблок и груш.

Двое слуг, застывших за спинами альт Кайнов, разбежались по углам, увидев сжатые губы Маризы.

Барон Шэн замычал и попытался что-то сказать, выронил на дублет кусок непрожёванной ветчины и поперхнулся. Братец его Льюк с удвоенной силой задвигал челюстями и потянулся за кубком. Но всех опередила Леаха, воскликнувшая с набитым ртом:

— Да как ты смеешь врываться…

— Можем подождать окончания вашего ужина, дорогие родственнички, — бесцеремонно прервала её Мариза. — Но это ничего не изменит.

— Выйди вон! — Леаха побагровела и выпучила глаза.

— Может, попробуешь вытолкать меня взашей, дорогая матушка? — в голосе Маризы зазвенел металл.

— Сошлю! В башне сгною! — Леаху, казалось, сейчас хватит удар.

— Заткнись, дура! — наконец-то справился с едой Шэн.

А Льюк, стараясь выказывать презрительную холодность, осведомился:

— Я так понимаю, совершается государственный переворот?

— Именно так, любезный дядюшка! А ты как его себе представлял? Толпы на площади перед дворцом? Летящие в окна булыжники? Тонкая цепь стражников, которых сминает и топчет разъярённая чернь? А в это время вы уносите свои жирные задницы, куда глаза глядят…

— Фи, дорогая супруга, — поморщился Эйлия. — Что за слова? Всё же благородная прана из Высокого Дома…

Но жена не обратила на него ни малейшего внимания.

— Ну, например, в Кевинал, — продолжала она. — А оттуда начинаете призывать дворянство бороться с узурпаторами? Вынуждена вас разочаровать — праздника не будет. И отъехать за границу у вас не получится.

— Дворянство вас не поддержит, — вмешался Шэн.

— Дворянство нас уже поддержало. Вы не слышали звона клинков и выстрелов?

Братья-толстяки переглянулись. Шэн пожал плечами, а Льюк покачал головой.

— И вы не догадываетесь, почему мы пришли сюда совершенно беспрепятственно? — невозмутимо продолжала Мариза.

— Не может этого быть! — возмутилась Леаха.

— Съели бы вы ещё пару пирожных — рот занять. — Сталь в голосе Маризы звенела, как отточенный клинок. — Сейчас сюда приведут Айдена…

Барон Шэн насупился и потянул шпагу из ножен.

— Тебя, племянница, я попросту отшлёпаю ножнами. Но прежде заколю одного из этих напомаженных хлыщей. Льюк, что смотришь? Обнажай клинок!

Носатый пран Ремен из Дома Жёлтого Горностая шагнул вперёд, поднимая шпагу, которую до того держал в свободно опущенной руке, но Эйлия властным движением остановил вассала.

— Позволь-ка мне!

Он изящно выхватил оружие, отбросил в угол перевязь и ножны.

— Но ваша милость…

— Не вмешивайся. — Сказал, как отрезал, наследник Дома Серебряного Барса. — Но будь наготове, чтобы не вздумали шельмовать. А вы, почтенные праны, готовьтесь! В позицию, пран Льюк! Помогите брату!

Второй из братьев альт Кайнов заворчал, но тоже обнажил клинок.

Эйлия встал в третью позицию, поднимая клинок в сексту.

— Начнём?

Выпад Шэна он легко парировал, сдвинулся влево таким образом, что противники столкнулись, мешая друг другу. С улыбкой легонько уколол одного в толстую ляжку, потом второго в плечо.

— Ещё?

Альт Кайны медлили с ответом.

Пран Эйлия, словно играючи, чертил острием клинка вензеля. Огонь доброго десятка свечей играл на аркайлской стали, серой с голубым отливом, подёрнутой лёгким муаровым узором.

— Ну?

Выпад в лицо Шэна, который едва успел отшатнуться.

— Я жду!

Укол в плечо Льюка. Рукав-буф расшитого золотом — как немодно! — камзола окрасился кровью.

Шпага барона со звоном упала на пол.

Пран Ремен с трудом сдержал рвущийся из груди смех. Задёргал плечами, прижал ладонь к усам.

— Итак? — Эйлия шагнул вперёд, прикоснулся остриём к щеке Шэна.

— Мы сдаёмся! — отвечал старший из альт Кайном, бросая оружие.

Попятился, пока не упёрся в кресло и тяжело плюхнулся на несчастную мебель. Льюк повёл себя более достойно. Скрестил руки поверх необъятного пуза и, неторопливо вернувшись к оттоманке, уселся.

— Любезная матушка, — снова заговорила Мариза. — Прикажите вашим слугам привести Айдена.

— Сама приказывай! — буркнула Леаха.

— Нет уж, потрудитесь напоследок.

Герцогиня-регентша побагровела так, что Эйлия испугался — не хватит ли тёщу удар прямо на месте, но кивнула слугам, мол, идите.

Выглянувший на мгновение пран Ремен приказал гвардейцам проследить.

— Ты никогда не любила старшего брата! — всплеснула ладонями прана Леаха.

— А за что мне его любить? Мычащий, слюнявый, гадящий под себя до шестнадцати лет… И он — наследник престола!

— Ну, и что? Таков закон!

— А как же здравый смысл? — Подняла бровь Мариза. — Хотя, о чём это я, драгоценная матушка. Вы и здравый смысл — это как лёд и пламя. Может, лучше пару пирожных пожуёте?

— Иногда лучше жевать, чем говорить, — усмехнулся Эйлия, не сводя глаз с братьев альт Кайнов, сопящих и зыркающих исподлобья.

Леаха фыркнула, но, поразмыслив, последовала совету дочери. Как знать, может, потом в застенках даже лизнуть ничего подобного не представится возможности.

Мариза недобро усмехнулась и вытащила из рукава заготовленный загодя листок со словами отречения. Наследник Дома Серебряного Барса с трудом сдержал зевок и отвернулся. Какое же скучное занятие эти перевороты. Негде развернуться творческой личности. Ну, совершенно негде… Даже пофехтовать не пришлось толком. Может, и правда, надо было собрать толпу на площади перед дворцом? Это не так трудно: чернь пошла бы за горсть медяков, купцы — за несколько «башенок», а благородные праны — либо за несколько «лошадок», либо по убеждениям.

Было бы очень весело.

Можно жечь костры, выкрикивать, что Вседержитель на душу положит. Выступали бы менестрели, состязаясь между собой, кто быстрее примет нужную сторону. Народ веселили бы акробаты и жонглёры. Если не скупиться, то можно было даже пригласить глотателей огня из Тер-Веризы и пару-тройку фокусников из Голлоана. Если бы соорудить ещё и помост, то поэты могли бы читать стихи, гневно обличающие слабоумного герцога и его жирных регентов. Тогда и пран Эйлия мог бы похвалиться недавно написанной одой или прочитать венок сонетов, посвященный пране… Впрочем, неважно которой из юных красоток, отирающихся при дворе, посвятил стихи капитан гвардии. И совершенно необязательно произносить их вслух. Не ровён час, супруга прознает. Но замысел с кострами очень хорош. Было бы очень красиво. Ночь, рвущиеся к звёздному небу языки пламени, длинные тени на брусчатке, горланящая толпа. Не хуже, чем трагерские маскарады или вирулийские ночные гуляния на День Всех Святых.

Но Мариза решила всё сама, не дав разгуляться воображению своего утончённого супруга, любителя изящной словесности и тонких искусств.

Скрипнула дверь.

Пран Ремен круто развернулся на каблуках.

Вошёл Айден. Как всегда растрёпанный, на щеках липко блестели остатки чего-то сладкого, из уголка рта стекала слюна. Камзол герцога — дорогой лимонно-жёлтый атлас с гербом Дома — был запятнан то ли соусом, то ли вином. Скорее всего, соусом, поскольку вряд ли кто-то позволил бы безумцу, пусть и совершеннолетнему, пить вино. Сопровождавшие его слуги, остались у двери, а сам Айден, улыбаясь до ушей, кинулся к столу, схватил пирожное с кремом…

— Не торопись, братец! — Хлестнул голос Маризы.

Герцог замер, сжав от неожиданности кулак. Белый крем пополз между пальцами.

— Сейчас ты подпишешь… О, Вседержитель, что я говорю? Сейчас ты макнёшь палец в чернила и поставишь подпись на этой бумаге. — Она протянула листок.

— Зачем? — неожиданно разумным голосом — Эйлия даже напрягся — спрсоил вну Лазаля.

— Чтобы скорее уйти к себе.

— Зачем к себе? Не хочу к себе.

— А чего ты хочешь?

— Вот это! — Айден поднял ладонь с размазанным по ней пирожным. Лизнул. Лицо его воссияло неземным блаженством. — Нямка!

— Облизывай пальцы поскорее! — Приказала Мариза. — У тебя будет столько нямки, сколько захочешь!

— Правда?

— Правда!

— Не слушай… — попыталась вмешаться Леаха.

Короткий, но многообещающий взгляд дочери заставил её захлопнуть рот и отвернуться.

— Айден, — почти ласково сказала Мариза. — Поставь отпечаток пальца на этой бумаге и у тебя будут пирожные, леденцы, пастила и сладкие-сладки нямки с Айа-Багаана. Знаешь такой остров?

Слабоумный герцог покачал головой.

— Ничего. Узнаешь. Тебе будут рассказывать сказки, с тобой будут играть в «солдатики» и тебе ничему не придётся учиться.

Айден захлопал в ладоши, разбрызгивая остатки крема. Пран Эйлия даже шагнул в сторону, чтобы не испортить камзол, который надевал всего два или три раза. Но внук Лазаля уже вовсю слизывал сладкий взбитый белок с пальцев. Особенно тщательно, можно сказать, с рвением неофита, с указательного. Регентша и её братья усиленно отводили глаза и отворачивались.

Сдерживая брезгливость, Мариза вытащила кружевной платок, и протёрла насухо палец брата. Обмакнула его в чернильницу, позволила стечь лишней жидкости и почти нежно прижала к бумаге, немного ниже написанных витиеватым почерком секретаря строк.

— Поздравляю, моя герцогиня, — отвесил изысканный поклон пран Эйлия, опуская лицо вниз, чтобы скрыть скривившиеся губы. Быть герцогом-консортом, конечно, почётно, но насколько же усложнится его жизнь… Нетрудно представить.

Глава 9, ч. 3

Покидая малый зал совета, пран Гвен альт Раст хмурился и кусал губы.

Вот как бывает в жизни! Больше двадцати лет безупречной службы и так споткнуться!

Стоило один раз за месяц переночевать дома, а не во дворце, как «серебряные барсы» умудрились устроить государственный переворот. Хотя, дело к тому и шло. Но всё равно обидно. Можно сказать, задета честь главного сыщика державы.

Новость о смене власти в Аркайле ему сообщил улыбающийся во все тридцать два зуба гвардеец. Кажется, из Дома Белого Пса, младший сын прана Лотара альт Шатаен, с которым пран Гвен был некогда близко знаком и даже приятельствовал. Лет пятнадцать назад пран Лотар служил в гвардии, пока не получил увечье на дуэли — шпага противника перерзала сухожилие на правой руке, после чего пальцы перестали сгибаться и альт Шатаен был вынужден оставить службу при дворе и удалился в родовой замок.

Пран Гвен насторожился, но протазаны стражников стремительно убрались с его пути. Значит, пока что ему были рады во дворце. Шагая по коридорам, он размышлял, что произошедшее, по всей видимости, не было случайностью. Заговор Маризы тайный сыск раскрыл давно, но по настоянию начальника все держали язык за зубами. Знали, что ослушание на этой службе карается очень жестоко. А сам альт Раст размышлял, размышлял и размышлял, закрывая до поры до времени глаза на злоумышление против короны… Наконец, когда гон убедил себя доложить регентше и её братьям, переворот случился. Как же так? Утечка сведений исключена, ведь глава тайного сыска ни с кем замыслами не делился. Значит, совпадение? Или не совпадение? Тогда получается, прана Мариза и её свёкор (в том, что Эйлия — не более чем гость на представлении, которое было поставлено минувшей ночью, пран Гвен не сомневался) подгадали действо к его отсутствию? Но почему? Боялись противодействия или умышленно исключали тайный сыск из числа своих врагов? Узнать это можно было лишь одним способом — встретиться с новой герцогиней и поговорить с ней.

Ещё через несколько шагов в голову пришла совсем уж крамольная мысль. Может, правильно, что он не успел ничего рассказать? Он ведь жил не в каменной башне, высотой в сотню брасе[1], как принцесса из старинной сказки. Находясь среди людей, трудно не заметить, что жизнь в Аркайле после смерти его светлости Лазаля ухудшилась очень и очень. Поставки продовольствия, как по суше, так и по морю уменьшились не только из-за непонятной позиции, которую Леаха заняла в отношениях с правителями соседних держав, но и совершенно загадочные поборы, которыми обложили как своих, так и приезжих торговцев. Как следствие, столица, ещё толком не оправившаяся от затяжной зимы с замёрзшим морем, снова испытывала затруднения со всем необходимым. Цены росли, ремесленникам стало труднее сбывать свои изделия, многие из купцов пошли по миру, а простолюдины те вообще сидели впроголодь. Стоит ли упоминать, что тут же возросла преступность. Раньше в портовом квартале могли зарезать за пару серебряных монет, а сейчас — за десяток медяков. Увеличилось число нищих на паперти — увечных, больных, а то и попросту лицемерно притворяющихся таковыми. Ушли из Аркайла акробаты и жонглёры, фигляры и маги-музыканты послабее, из тех, что развлекали людей на улицах и площадях. Правители уже несколько раз задерживали жалование городской страже.

Пран Гвен догадывался, а вернее, был совершенно уверен, что если в державе кто-то беднеет, то кто-то обязательно богатеет. И кто мог богатеть нынче в Аркайле? Только семейка альт Кайнов и приближенные к ним Дома. Среди остальных дворян зрели возмущения, которые пока что братьям-толстякам удавалось пресекать в зародыше, объясняя, что жизнь в герцогстве никак не может наладиться из-за того, что Дома Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи вздумали злоумышлять и пустили слух о новом наследнике престола. Мол, торговые обозы идущие из Кевинала там задерживаются и служат усиленью местных домов. Так же регенты обвиняли Трагеру и Унсалу, что они играют на руку бунтовщикам, используя раскол в Аркайле для усиления собственного влияния и обогащения за счёт несчастных подданных Айдена. Но ничего, вещали попеременно, то Шэн, то Льюк, скоро наладим дружбу и торговлю с Браккарой, заживём лучше прежнего. От том, что в Аркайле всякий знает — где браккарец поп олю прошёл, там ни одна ворона не найдёт и зёрнышка, — бароны умалчивали. Должно быть, самая обычная забывчивость, вполне простительная при таком количестве дел, которые они взвалили на себя во благо герцогства.

В сравнении с ним прижимистый и суровый пран Родд альт Ставос, глава Дома Серебряного Барса, выглядел правителем, о котором стоило мечтать. Прану Гвену он даже слегка напоминал герцога Лазаля. И не только ростом, худобой и подагрическими суставами. Альт Ставос оставался одним из немногих глав Великих Домов, которые помнили о чести, награждали за преданность, а не за предательство, чтили воинскую доблесть и отвагу, понимали, что купцам и ремесленникам нужно оставлять хоть немного заработанного, чтобы они развивали своё дело. Конечно, он тоже хитрил и искал выгоду, как и все остальные праны на обоих материках и островах, но делал это изысканно, легко и виртуозно, как ведёт поединок опытный фехтовальщик. Не только победы ради, но и красоты для.

Конечно, Дом Серебряного Барса не имел никаких прав на престол и, если бы они в открытую высказали свои претензии, в Аркайле началась бы междоусобица. В старину подобные войны происходили и не раз. Они уносили сотни жизней благородных пранов и тысячи — простолюдинов. Это только тех, кто уходил в аркебузиры, пикинеры, арбалетчики и прочие войска. А сколько умирало черни из-за голода, ведь в войну не разгонишься пахать, сеять, жать, сколько сгорало в домах при штурмах городов, погибало в деревнях, которые зачастую стирались с лица земли, не смог бы подсчитать даже самый именитый учёный-арифметик, живший триста лет назад на островах Айа-Багаан, по имени Мухтум алла Белькази, по имени которого даже науку о числах и действиях с ними назвали «мухтуматика». Поэтому открытую битву за герцогскую корону пран Гвен не приветствовал однозначно. Но точно так же не стремился к ней и пран Родд альт Ставос. Но у него, выражаясь языком картёжников, был в рукаве козырный туз. Невестка, то бишь законная супруга его сына Эйлии.

Мариза — старшая дочь Леахи и Гворра — приходилась младшей сестрой безумцу Айдену. Законы Аркайла, да и большинства из двенадцати держав, не возбраняли наследование короны по женской линии. Хотя и не приветствовали. Ещё в седой древности так повелось, что после смерти отца во владение имуществом вступает старший сын. Младшие сыновья должны искать военную или церковную службу. Мудрое решение предков привело к тому, что имущество пранов дробилось не так стремительно, как могло, обладай на него правом все наследники. Именно поэтому, как полагал пран Гвен, дочерейсовсем отстранили от участия в наследовании. Хотя никто не возражал, когда родовой замок переходил в собственность дочери какого-либо прана, если он вдруг пережил сыновей. Разводили руками — ну, так получилось. В истории сопредельных государств были случаи, когда дочь правителя наследовала корону. Почему бы это не провернуть в Аркайле?

Конечно, перед Вседержителем и людьми законный герцог — Айден. Но Айден — безумец, за спиной которого стоят жадные и забывшие совесть и честь братья альт Кайны. А за плечом Маризы встанет расчётливый, но не лишённый достоинства и гордости за державу Родд альт Ставос. Каким образом они провернут смену власти, пран Гвен мог только предполагать. Обратиться, например, к Совету архиепископов — глупо, ибо рассмотрение вопроса затянется на годы, а за это время Дом Охряного Змея найдёт способ ослабить противников. Значит, переворот — единственный приемлемый выход. Каким-то образом — по доброй воле или по принуждению — Айден должен подписать отречение. Тогда архиепископ Гурвик поворчит для порядка, но благословит коронацию внучки Лазаля. И Главное, никого не убивать. Кровь может вызвать желание отомстить, а это снова междоусобица. Пран Родд на это не пойдёт, понимая, что война ослабит государство.

Поэтому, пран Гвен, входя в зал малого совета, уже приблизительно представлял, что услышит и даже внутренне согласился с любым заявлением новых правителей.

Обстановка в небольшом зале разительно отличалась от виденной несколькими днями раньше. Скорее всего, понадобилось согнать половину дворцовой прислуги, чтобы вытащить обшитую бархатом, тяжёлую мебель, сорвать мрачные, но с претензией на кричащую роскошь шпалеры и портьеры с оборками, бахромой и рюшами, собрать наросшую по углам паутину и вымести неизбежную пыль. Вместо этого стены украшали искусно вышитые гобелены с изображениями чёрных единорогов и серебряных барсов. Прямо напротив входа висел портрет покойного Лазаля в кирасе и герцогской короне. Гвен хорошо помнил, как для этой работы выписали знаменитого художника из Вирулии — маэстро Джинаверде альт Рикатти. Лет двадцать тому назад Лазаль ещё не был сед, не сутулился, не страдал от болей в коленях и печеночных колик. Изображённый в «три четверти» он соперничал суровым взглядом и благородством черт с великими правителями прошлого. Вместо пуфиков, оттоманок и карлов в зал совета занесли простое кресло из светлого дерева с высокой спинкой и подлокотниками в виде согнувших гордые шеи единорогов. Именно на нём сейчас восседала Мариза.

По левую руку от новой герцогини стоял пран Эйлия альт Ставос, а по правую — его отец, пран Родд. Отступив на приличествующие по этикету два шага сбились в кучку придворные, сложившие ещё дедушке Маризы. Испуганными они не выглядели, скорее озадаченными. Здесь же присутствовали все лейтенанты гвардии и пара офицеров в сюркоттах стражи. Ближе к выходу выстроились полукругом праны из аркайлских Домов. Альт Раст уткнулся им в спину, но даже из такой невыгодной позиции узнал главу Дома Красного Льва, барона Брего альт Нурда, двух сыновей прана Дирана альт Ланне из Дома Белого Оленя — Юджина и Фьерро, полтора десятка пранов из Домов пониже и победнее — вассалы «серебряных барсов» и другие. Пран Гвен заметил Дома Жёлтого Горностая, Лазоревого Ежа, Чёрного Выверна, Червлёного Коня, Пёстрого Полоза, Золотой Серны… Ну, и конечно, Огненной Саламандры. Придворный маг-музыкант Регнар альт Варда стоял здесь же, кусая губы и старательно отводя глаза. Хотя зачем Маризе нужно было вызывать музыканта?

Стараясь не задумываться о хитросплетениях интриг, пран Гвен поклонился. Увидит его герцогиня или нет, а этикет соблюдать положено.

Мариза увидела. Коротко кивнула в ответ и даже улыбнулась уголками губ.

«Удивительно, — подумал сыщик. — За что такая честь?»

Насколько он помнил, дворцовые перевороты всегда заканчивались тем, что военачальников, командование стражи и гвардии, тайным сыском и сыском уголовным меняли. Оставались на своих местах лишь те, кто тем или иным способом поддерживал смену власти. Может быть, его бездействие расценено именно таким образом?

Мариза говорила. Причём, судя по всему, говорила уже давно. Главный сыщик начал слушать первую тронную речь герцогини с середины и мог только догадываться, что она наверняка объяснила всем присутствующим, что правление безумца, задержавшегося в детстве, медленно, но неотвратимо ввергает державу в пучину нищеты, хаоса и упадка. А уж жадные праны из Дома Охряного Змея вполне способны ускорить пришествие горя и безвременья. Дочь Гворра и Леахи как раз заканчивала рассказ о том, сколько ущерба удалось предотвратить благодаря столь своевременному отречению Айдена. В частнсоти, упомянула заговор баронессы Кларины и самопровозглашение нового наследника, якобы внука Лазаля.

— Кстати, пран Гвен, что вы можете пояснить по поводу заявлений Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи об отделении от Аркайла? — задала она неожиданный вопрос.

Чуть менее опытного придворного её слов, возможно, застали бы врасплох, но не альт Раста.

— Готов пояснить, — заявил он, делая три шага вперёд через расступившуюся толпу гостей. — Мои осведомители доносят ежедневно о положении дел в мятежной провинции. Малолетний Эрар коронован ими в местом соборе, как герцог. Конечно, с нарушением всех обычаев и правил. Кларина альт Рутена, урождённая альт Баррас признана герцогиней-регентшей. Главным казначеем назначили Клеана альт Баррас, а главнокомандующим — Этуана альт Рутена. — По залу пробежал ропот. Все знали, что новоявленный главнокомандующий не так давно начал бриться. — На самом деле всё, что касается наступления либо обороны, определяет капитан Жерон альт Деррен из Дома Черного Медведя — кондотьер, предводитель Роты Стальных Котов из Кевинала.

— Вот видите? — Мариза с едва ли не торжествующим видом обвела взглядом собравшихся. — Значит, отрицать кевинальский след мятежа никто не сможет.

— Мы это сразу предполагали, — глубокомысленно кивнул Брего альт Нурд, поведя плечами под чёрным камзолом в алой вышивкой, изображающей красного льва.

— Теперь этому есть прямые доказательства! Продолжайте, пран Гвен.

— За относительно короткий срок мятежникам удалось разоружить или переманить на свою сторону все войска, ранее напрямую подчиняющиеся Аркайлу. Перевалы полностью в их руках. На северных и северно-восточных рубежах заняты форты. Если ваша светлость желает, я могу представить подробный отчёт по количеству пушек, аркебуз и личного состава гарнизонов.

— Почему вы не сделали этого раньше?

— Я делал. — Пран Гвен с трудом сдерживал смех. — Ежедневно я докладывал пране Леахе, но мне не удалось выяснить, отдавала ли она какие-либо распоряжения военным.

— Боюсь, у неё не оставалось времени между полдниками и обедами, — зло прищурилась герцогиня.

Пран Родд поморщился, будто услыхал площадную брань и глянул Гвену прямо в глаза.

— А как насчёт дорог, связывающих взбунтовавшиеся провинции и остальной Аркайл?

— Все более-менее проходимые для подвод и артиллерии охраняются двойными засеками. Севернее — наша, южнее — их. Торговцев пока ещё пропускают в обе стороны, но участились ограбления на дорогах и поборы с купцов. Большого потока беженцев не наблюдается. Лесные тропки свободны — по ним может пройти любой, как в одну, так и в другую сторону.

— Что говорят беженцы и купцы?

— Говорят, что в их жизни ничего не поменялось. Чернь, пран Родд, что с них взять?

— Неужели у вас нет осведомителей среди благородного сословия?

— Есть. Даже в армии Этуана альт Рутена. Они рассказывают, что никто на мятежных землях не выступает против Аркайла. Никто не заявляет о присоединении к Кевиналу. Они славят его светлость Лазаля, как величайшего правителя за всю историю герцогства. Ругают бездарных и жадных братьев альт Кайнов, и ждут не дождутся, когда же в столице прозреют и сбросят Айдена, которого иначе как узурпатором не зовут. — Пран Гвен слегка поклонился, чтобы спрятать улыбку.

Но Мариза нахмурилась.

— Полагаю, они не собираются сдаваться и принести вассальную присягу мне — законной наследнице герцога Лазаля?

— Законным они считают малолетнего Эрара альт Рутена, — холодно бросил Эйлия, до того безучастно рассматривавший гобелен. — Дать им ещё одну попытку одуматься или…

— Или! — Звонко выкрикнула Мариза, выпрямляясь на кресле. — Я — законная правительница Аркайла, и не собираюсь вступать в переговоры с какими-то бастардами!

«Да он и не сможет вступить с тобой в переговоры, — подумал пран Гвен. — Разве что «поагукаете» вместе».

— Никаких переговоров с бунтовщиками! — продолжала гневно обличать герцогиня. — Либо они сдаются на милость победителя, либо они умирают. Мне нужно раскаянье и подчинение. Тогда, возможно, я позволю им жить! — Её ноздри раздувались, в глазах появился лихорадочный блеск.

«Не поменял ли Аркайл одноглазого коня на слепого?» — подумал глава тайного сыска.

— Я приказываю! — Мариза поднялась, шагнула ближе к внимавшим её словам пранам. — Немедленно перекрыть все дороги, по которым бунтовщики получают товары из Аркайла. Лесные тропы в том числе. Для этого перебросить к их границам все гарнизоны, которые размещены поблизости. Ни единой ковриги хлеба, ни одной бочки вина! Ничего из того, что можно использовать как оружие! В то же время стягиваем войска с северной границы. Барон Брего, сколько баталий мы можем высвободить от границы с Унсалой?

— Самое большее пять баталий, — покачал головой «красный лев». — Я не уверен в дружелюбии короля Ронжара. Последние годы…

— Перебросьте их немедленно на юг! А что у нас на границе с Трагерой?

— Четыре баталии и три роты наёмников я смог бы безбоязненно высвободить. Аркебузиры, пикинеры, рейтары…

— Прекрасно! Мы заставим их раскаяться.

— А если не раскаются? — улыбнулся Эйлия.

— Тогда мы их уничтожим! Загоним в подземелья, заставим покинуть замки прятаться в лесах. Те, кто будет противиться с оружием в руках, умрут. Те, кому провидение и Вседержитель помогут выжить, будут завидовать мёртвым. И приготовьте гвардию, герцог-консорт! По-моему, ваши дворяне засиделись в столице. Не лучше ли им размяться на настоящей войне?

— Опрометчивое решение, ваша светлость, — возразил Родд альт Ставос. — Аркайл нельзя оставлять без защиты. Не исключено, что сторонники Дома Охряного Змея попытаются вернуть власть.

— Не попытаются. Для этого у нас есть пран Гвен альт Раст и тайный сыск.

— Ваша светлость? — непонимающе вскинул голову пран Гвен.

— Братья альт Кайны должны умереть. В ваших подземельях.

— Помилосердствуйте, как же…

— Не нужно рассказывать мне, что у вас нет способов.

Не найдя, что ответить, пран Гвен поклонился. На этот раз, чтобы скрыть перекошенное отвращением лицо.

— Сразу после этого вы должны арестовать всю верхушку Дома Охряного Змея и всех глав вассальных Домов.

— Будет исполнено, ваша светлость. — Очередной поклон.

— Таким образом, бунтовать у нас будет некому.

— Позвольте поинтересоваться, ваша светлость, — невинно проговорил главный сыщик. — Где сейчас находятся праны Шэн и Льюк?

— В надёжном месте под охраной гвардии, — ответил Эйлия альт Ставос.

— Благодарю вас, — поклонился Гвен, думая про себя: «Что вы их прямо там не хотите кончить? Или гвардия должна оставаться чистенькой?»

— Как обстоят дела с изысканиями нового алхимика? — внезапно спросил пран Родд.

Признаться по чести, альт Раста его слова застали врасплох. Всё-таки «серебряным барсам» удалось вывести его из равновесия. Он думал, что «безумный алхимик» Прозеро содержится в подземелье тайно и о нём знают только Леаха с братьями, сам Гвен альт Раст и пара сыщиков, сопровождавших его в каменоломни и обратно с помилованным каторжанином.

— Он на пути к разрешению поставленной задачи. Не удаётся пока сублимировать медный купорос достаточного качества.

— Не кажется ли вам, что он зря есть хлеб?

— Всё может быть, пран Родд. Мои научные познания весьма посредственны. Особенно в области алхимии. Барон Шэн его не подгонял…

— А я подгоняю! Мне крайне необходимо к началу войны с Домами Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи иметь его «гремучую ртуть» в батальонах и ротах.

— Мы сметём с лица земли Вожерон! — добавила Мариза.

Одобрительные возгласы раскатились по зале. Пран Гвен украдкой огляделся, но на каждом лице читался лишь восторг и согласие с мнением правительницы.

— Постараюсь ускорить научные изыскания алхимика настолько, насколько это возможно, — поклонился он. — Позвольте начать выполнять распоряжение вашей светлости немедленно?

Мариза величественно кивнула, взмахнула рукой, отпуская главу тайного сыска.

Пран Гвен, пятясь, отступил к двери. Подумать только — никогда при герцоге Лазале он не допустил бы подобного. Раньше в Аркайле никогда не приветствовалось подобострастие. Но сейчас, три тысячи болотных демонов, откуда он мог знать, что творится в голове у Маризы. Надежда на мудрое и справедливое правление рассыпалась и уступила место щемящему разочарованию. Если подумать, то в жизни так происходит довольно часто. Люди склонны обманываться. Даже когда тебе плохо, жизнь стала похожа на преддверие Преисподней, теплится крохотная мысль — а вдруг, всё ещё образуется? Вдруг, раскается тот, кто несправедливо обижал тебя, образумится глупец, изводящий дурацкими распоряжениями и мелочными придирками, женщина, без которой ты не мыслишь существование, вдруг улыбнётся и скажет, что такого как ты она ждала всю жизнь… Любая смена власти в державе вызывает тревогу. Как говорят простолюдины, новая метла по новому метёт. Но почему люди всегда убеждают себя, что перемены будут только к лучшему? Ведь как история всех двенадцати государств, так и жизнь каждого человека подсказывают, прямо кричат во весь голос, что всё не так! Всё не так, ребята! Всегда становится только хуже… Может, стоило арестовать верхушку Дома Серебряного Барса? Пусть уж лучше жадные и туповатые альт Кайны, чем неуравновешенные и безжалостные альт Ставосы.

К тому времени, как Гвен альт Раст вышел из дворца через «чёрное» крыльцо и, миновав засыпанные гравием дорожки внутреннего двора, подошёл к левому крылу, его замысел, промелькнувший первоначально подобно мимолётному ощущению, сформировался окончательно. У заросшего плющом крылечка скучал один из подчинённых прана Гвена, играя в «ножичек» сам с собой. Подойдя ближе главный сыщик понял, что заросший тёмно-русой щетиной до самых глаз малый в просторном дублете, не ищет лёгких путей даже в развлечениях, кидая в мягкий дёрн тяжёлый охотничий нож попеременно то правой, то левой рукой. Судя по исчёрканному глубокими «порезами» кругу, побеждала пока правая, но левая не думала сдаваться. Отпустив вскочившего служаку небрежным кивком, альт Раст толкнул дверь от себя. В полутёмной прихожей ощутимо смердело жжёной серой и дерьмом. Очевидно Прозеро опять пытался добывать селитру одним из наиболее проверенных и уважаемых в среде учёных-алхимиков способом.

Пран Гвен решительно постучал кулаком в дверь, ведущую в лабораторию, откуда доносились звуки, с которыми снадобья разминают пестиком в ступке, и откашлялся. Лишь бы алхимик не толок своё новое изобретение — «гремучую ртуть». С учёного станется позабыть о его убийственных свойствах и разнести взрывом половину дворца. Именно поэтому главный сыщик настоял, чтобы помещение для работы алхимика находилось как можно дальше от его собственного кабинета.

За дверью послышалось ворчание, словно заворочался разбуженный от спячки медведь с отрогов Карросских гор, а потом вместе с клубами дыма появилась всклочённая борода и торчащие во все стороны вихры Прозеро. Вонь стала ощутимо сильнее. Горбатый алхимик улыбнулся слегка растерянно, как большой ребёнок. Позади него потрескивали угли в атаноре[2].

— Собирайтесь! — тоном, не терпящим возражений, приказал пран Гвен. — Ничего с собой не брать!

— А как же мои сублимации? — всплеснул ладонями Прозеро. На указательном пальце правой руки вздувался новый пузырь от ожога, а два старых на большом уже подсохли и покрылись корочкой.

— Никаких сублимаций! А так же никаких кальцинаций и коагуляций! — отрезал альт Раст. — Вам нравится быть убийцей?

— Как это может нравиться? — засопел алхимик.

— Вам хочется, чтобы от вашего изобретения погибли сотни людей?

— Пран Гвен… — Горбун стукнул себя в грудь, обтянутую рубакой с желтоватыми пятнами от кислоты и зелёными от медного купороса.

— Тогда собирайте все свои записи и в атанор! Уходим немедленно!

— Мы бежим из Аркайла?

— По крайней мере, мы попробуем это сделать и пусть меня сожрёт болотный демон, если я не обведу вокруг пальца любую погоню. Хотя это будет нелегко сделать…

— Ну, да… — закивал Прозеро. Он не хуже других понимал, что горбуна слишком легко опознать в дороге. Он вообще отличался отменной сообразительностью, что пран Гвен уяснил для себя за время путешествия от каменоломен. Если бы не эта рассеянность, учёный мог бы оказаться недюжинным интриганом. беда лишь в том, что предложив «навскидку» очередную хитрость, он через пару мгновений увлекался составлением нового рецепта и забывал обо всём.

— Я, кажется, придумал, как нам провести всех, — улыбнулся альт Раст. — Есть у меня для вас любопытный спутник. И даже двойник.

— А он… А этот человек согласится?

— Когда я растолкую ему своё предложение, он не просто согласится, а будет умолять меня принять от него услугу. Собирайтесь!

Через полторы дневные стражи южные ворота Аркайла миновала телега с холщовым тентом, на котором свежей краской была грубо намалёвана надпись «Силовые жонглёры братья Веттурино». Под ним на охапке соломы лежал ничком и крепко спал широкоплечий горбун огромного роста с наголо бритой головой, а над ним сидел, грызя соломину его двойник — плечистый и высоченный — в цветастом платке на голове. Так принято одеваться у кевинальского и Вирулийского простонародья. Седобородый возница, время от времени поглядывал на них и одобрительно кивал. Хотя Бриан альт Нарт наотрез отказался брить голову, во всём остальном роль фигляра давалась ему безупречно.

[1] Брасе — мера длины на Северном материке, равная приблизительно 1,82 м.

[2] Атанор — компактная алхимическая печь.

Глава 10, ч. 1

Всякий раз, проходя мимо садка с миногами, Ланс ненадолго останавливался, наблюдая стремительное движение хищных червеобразных рыбин. Иногда пытался сосчитать, но, так или иначе, получалось по-разному, но никогда — меньше восьми, и никогда — больше одиннадцати. Странные, едва ли не магические числа. Так всё же — сколько их? Восемь или одиннадцать? Твари то свивались в клубок, то разбегались по углам, мелькая в кроваво-красной из-за гранитного дна и стенок воде, как белесые молнии. Гонялись друг за другом, затевали хороводы. Но они ни единого мгновения не оставались на месте.

Как всякий образованный пран (а ведь менестрелей в Трагерской академии обучали прославленные преподаватели и, кроме музыкальной грамоты и основ игры на добром десятке инструментов, распространенных на северном материке, им давали необходимый набор знаний по логике, риторике, праву, дополняя их началами философии, астрологии и стихосложения), Ланс знал, что в основе человеческого разума лежит понятие «мысль». Воспринимая внешний мир через чувства — зрение, обоняние, слух, человек постигает его закономерности через разум, основываясь на силах ума, где окружающая каждую личность среда или «натура», как писал знаменитый лоддский философ, окончивший свои дни на костре по обвинению в ереси, фра Бокко дан Чиго из Лотрана, в виде мыслей. К несчастью своему, фра Бокко полагал, что мыслить способен не только человек, но и любая тварь, включая виноградных слизней и навозных мух, вступив в неразрешимое противоречие с «Догматами Веры», за что и был отлучён от Церкви буллой Унсальского Собора, а в последствии и сожжён.

В юности Ланс альт Грегор не придавал особого значения вопросам философии, полагая занятие это скучным и бесполезным, но хорошая память и вынужденное бездействие на лекциях, где молодым повесам запрещалось шалить и отвлекаться под угрозой сурового наказания, позволили части знаний зацепиться за краешек памяти и всплыть впоследствии, когда ещё не величайший в двенадцати державах, но уже достаточно известный менестрель получил удар шпаги в бок и почти месяц валялся с тугой повязкой поперёк груди, то сочиняя музыку, то размышляя о бренности бытия. Вот там ему впервые показалось, что лоддский мудрец был очень и очень прав, но не проработал идею до логического завершения. Приняв окружающую натуру в виде ощущений, осознав и осмыслив её посредством разума, человек отдаёт долг природе, обращая свои мысли в изделия труда ремесленников, творения художников и скульпторов, стихи и музыку. С тех пор его занимал один вопрос — подобны ли мысли в голове человека нотам и звукам? Ну, если проще… Имеется ли определённый набор мыслей, которые дополняя друг друга или сочетаясь различными способами, от единичного звука до сложного аккорда, по-разному влияют на чувства и состояние духа, на творения людей искусства, в конце концов. Получив разрешение от лекарей встать на ноги и вернуться к привычному образу жизни, менестрель ещё какое-то время пытался строить умозаключения, но не стал основоположником новой философской теории, ибо музыка, дуэли и женщины по-прежнему занимали его куда более, чем тихая уединённая жизнь пытливого исследователя.

А вот сейчас, на Браккаре, он вернулся к рассуждениям и умозаключениям. Слишком уж располагала к ним размеренная жизнь — вроде бы и беззаботная, и сытая, но скучная и пресная до невозможности. Завтраки, обеды и ужины, во время которых ему не позволяли надираться вином до беспамятства, хотя очень хотелось. Прогулки по внутреннему двору королевского дворца под скрытыми, но внимательными взглядами одного-двух гвардейцев. Упражнения в фехтовальной зале — чаще в одиночку, но иногда с кем-то из местных пранов, довольно охотно вызывавшихся скрестить шпаги с известным менестрелем, к тому же, аркайлцем. В утренние стражи Ланс учил его величество Ак-Орра тер Шейла музыке, вечером вёл продолжительные беседы с праном Нор-Лиссом о науке Браккарского королевства. А ночью наступала страшная пора, когда альт Грегор оставался наедине со своими мыслями. Пара кубков крепкого красного вина — и чем крепче, тем лучше! — могла бы смягчить его страдания, но увы… Браккарцы оставались непреклонны. И даже попытка подкупить слуг ни к чему не привела.

Именно здесь Ланс осознал, что надежды, будто его чувства к Реналле остывали по мере удаления от берегов материка и, наконец-то, охладели окончательно, разбились в мелкие осколки. Зелёные очи плыли перед ним в темноте комнаты — хоть зажмуривайся до вспышек под веками, хоть нет. Улыбка, каштановая прядь, выбившаяся из причёски и упавшая на висок. Лёгкий наклон головы, изящное запястье…

И тогда альт Грегор зажигал свечу, доставал бережно хранимый под подушкой рисунок. Чёрные росчерку уголка на плотной бумаге. Осторожно разворачивал, чтобы — не приведи Вседержитель! — на надорвать краешек, повредить сам набросок, начинавший бледнеть на сгибах.

Он глядел на её лицо, оставшееся далеко-далеко, за двумя морями, на северном материке, и не мог наглядеться. Вспоминал и ощущал, что воспоминания порабощают его душу, овладевают ею, как морозная зима лесами и полями Аркайла.

Шаг за шагом, мгновение за мгновеньем менестрель разбирал всю историю их знакомства, с одной стороны неудачного, но с другой — подарившего ему счастье любить, любить искренне и от всего сердца.

В чём он сделал ошибку? Почему удача вдруг развернулась спиной? Рассорился с друзьями. Нажил кучу врагов. Потерял шпагу и перстень — реликвии Дома Багряной Розы. Угодил за решётку и едва не расстался с головой. Оказался на далёкой враждебной Браккаре и вынужден жить, окружённый ненавистными ему островитянами.

Ведь мог же он, знаменитый менестрель, пользующийся благосклонностью его светлости Лазаля, уладить дело миром с Ак-Нартами и уже на следующее утро просить руки Реналлы у её отца? Наверняка, тот согласился бы. Награды, полученной от герцога, вполне хватило бы на покупку небольшого домика, и даже не на окраине, а неподалеку от Соборной площади.

А что потом?

Имя Ланса альт Грегора звучало — как, впрочем, и его мелодии — далеко за пределами Аркайла, но заработки менестреля случайны и непредсказуемы, как погода на берегу Эр-Трагерского залива. Ланс и помыслить не мог, что по его вине самая прекрасная девушка в двенадцати державах может оказаться без средств к существованию. Опять же, разница в возрасте. Сколько ему ещё отмерил Вседержитель? Пятнадцать-двадцать лет, если не напорешься на чей-то клинок в подворотне, будь то честная дуэль или ограбление? С чем тогда она останется?

Таким образом, Ланс не мог не признать, что поступил правильно, начав безнадёжную борьбу с любовью, которая вспыхнула в его сердце. Ведь он думал не о своём счастье и своей радости, которые останутся навек для него недоступными, а о счастье и радости любимой девушки. Но следовало признать, что борьбу он проиграл. Мысли о Реналле преследовали его неустанно. Метались в голове, то разбегаясь по самым отдалённым закоулкам сознания, то свиваясь в клубок, при этом жалкие попытки выстроиться в тройные ряды неизменно проваливались с громким треском. Ну, прямо как миноги. Не потому ли Ланс так любил останавливаться и подолгу стоять у садка с этими рыбами?

В этот день, достаточно жаркий и солнечный по меркам северян, но напоминавший самую лютую зиму для ощущений айа-багаанца, менестрелю не дали насладиться одиночеством. Краем уха уловив лёгкие шаги, он повернул голову и увидел одну из дочерей Ак-Орра — принцессу Иреллу. Конечно же, полностью её следовало величать — её высочество Ак-Ирелла тер Шейл из Дома Белой Акулы, но Ланс предпочитал использовать в уме сокращённые наименования.

Следует пояснить, что с тремя принцессами Ланс альт Грегор познакомился в тот первый день, когда явился давать урок музыки его величеству Ак-Орру. Местом для занятий назначили зимний сад — просторный овальный зал, потолок которого состоял из застеклённых оконных рам. Не виражами! Прозрачным стеклом! Очень прозрачным! Очень большими кусками — полтора на полтора локтя! Как браккарцы умудрились так превзойти мастеров его родной державы? Трагерцев, считавших себя несравненными мастерами, когда речь заходила о клинках? Унсальцев, знавших толк в пушках и пушечном зелье? Хвастунов и задир вирулийцев, делавших самые тонкие ткани? Уму непостижимо.

Чуть позже ему объяснили, что в рамы вставлены по два стекла, в отличие от виражей. Именно прослойка воздуха между ними не позволяла морозу суровыми браккарскими зимами проникнуть внутрь зимнего сада. И снова удар по самолюбию. Ланс не считал себя болваном, но утеплял бы стены и потолок не воздухом, а соломой или пористым кирпичом из красной аркайлской глины. Но воздух? Воздух, три тысячи зелёных и пупырчатых болотных демонов!!! А к ним вдобавок мохнатая кикимора и три черноногие гыргалицы из унсальских лесов! Каким образом, будь они хоть учёные, хоть разученные, браккарцы догадались что воздух не пропускает холод?!

Пран Нор-Лисс взялся что-то объяснять, ссылаясь, что в пористом кирпиче важнее всего как раз не обожжённая глина и именно мелкие пузырьки воздуха, оставшиеся в ней при затвердевании. Но Ланс всё равно ничего не понял, после чего тощий старик добил его, поведав, что пол в зале, отведённом под зимний сад, просверлили, подвели трубу от горячего источника, которых немало в горах, окружавших Бракку. Потом в полу наделали бороздок… В гранитных плитах! Главный учёный Браккары утверждал, что мастера использовали для этой работы алмазные резцы, но разум Ланса уже отказывался воспринимать это «натуру» в каких бы то ни было ощущениях. Алмазы? Чтобы ковырять гранит? Можно подумать, нельзя их использовать более достойно… Ну, ладно, положим, прорезали. Так браккарцы пустили в канавки горячую воду из источника, и это дало им возможность круглый год выращивать в дубовых кадках самые разнообразные южные растения. Диковинные цветы и пальмы с Айа-Багаана, колючие лианы и фикусы с Голлоана, магнолии и кедры из Вирулии и ещё множество других, названий которых менестрель не знал и о существовании которых ранее не догадывался. У одной из стен журчал маленький фонтанчик, сложенный из неотёсанных камней. Он очень напоминал родник в горах. Только вода горячая. Ну, вполне возможно, для браккарцев ничего удивительного, хотя Ланс в походах привык, чтобы из родников била ледяная вода — такая, чтобы зубы ломило.

Среди кадок и длинных ящиков, расставленных, казалось бы, без какого бы то ни было порядка, оставались дорожки и одна центральная полянка. Там стояли резные скамейки со спинками и на подставках возвышались цимбалы и виола да гамба — в отличие от виолы да браччио во время игры её держали стоймя.

Ланс едва-едва успел оглядеться, приходя в себя после головокружительных объяснений прана Нор-Лисса, как в зимний сад вошёл король в сопровождении трёх юных миловидных девушек. Главный учёный Браккары немедленно изобразил поклон. Менестрель последовал его примеру. Конечно, глубже, чем хотелось бы, но всё-таки не достаточно для приветствия особы королевской крови. Его величество кивнул и широким жестом указал на спутниц:

— Пран Ланс, мои дочери сгорали от нетерпения, желая познакомиться с прославленным менестрелем, самым известным исполнителем во всех двенадцати державах.

Альт Грегор окинул принцесс быстрым взглядом. Хорошенькие. С первого взгляда видно, что сёстры. Скорее всего, погодки. Ну, может быть разница в возрасте и больше, но тогда удивительно, почему старшая до сих пор не замужем? Неужели Высокие Дома Браккары так обнищали на благородных отпрысков, желающих породниться с королевским семейством? Ещё два-три года назад они заинтересовали бы его. Улыбка, шутка, комплимент, а там можно пройтись прогуляться «под ручку» на террасу. Конечно, Ланс никогда не позволял себе серьёзных отношений с дочерьми правителей. Тут надо держать ухо востро, чтобы не угодить на кол или на плаху. Так, невинный флирт, лёгкий поцелуй, сонатина, посвящённая красотке со стороны менестреля, цветок или ленточка, как ответный дар. Он и с правительницами старался вести себя сдержанно. За исключением, пожалуй, княгини Зохры с южных островов. Но там, скорее, она увлеклась прославленным магом-музыкантом и потащила его в постель, а тут уж благородный пран не имеет морального права оттолкнуть женщину, особенно если она знатна и хороша собой.

Менестрель изящно поклонился, почувствовал, что не утратил сноровки и мысленно похвалил самого себя.

— Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы, что в Аркайле, — произнёс он, прижимая ладонь к сердцу. — Счастлив видеть ваших светлостей.

— А теперь я вам представлю моих девочек, — король усмехнулся в густые усы. — Нинелла, Ирелла, Анелла.

Поименованные принцессы кивали, слегка приседая и приподнимая юбки кончиками пальцев.

Нинелла оказалась улыбчивой девушкой с ямочками на пухлых щеках. Она одевалась в платье с довольно низким, как по меркам Аркайла, вырезом на груди. Серый шёлк прекрасно оттенял её светло-русые, почти пепельные волосы, чей цвет на материке называли платиновым.

Ирелла носила полностью закрытое платье с маленьким кружевным воротничком. Чёрное платье, строгость и траурный вид которого нарушала крошечная брошь с гербом её Дома, сделанная белой эмалью. Судя по внешнему виду принцессы, она искренне и всеобъемлюще скорбела по ком-то. Лицом она больше, чем сёстры, походила на отца. Излишне густые, на взгляд Ланса, брови, нос с горбинкой. Глядела она зло и подозрительно, будто всё время ожидала подвоха со стороны менестреля.

Зато Анелла была на диво хороша. Наверное, уродилась в мать, с которой альт Грегора не торопились знакомить. Тёмно-русые волосы — большая редкость для островитян — заплетала в косу. Губки «бантиком». На щеке, в уголке рта небольшая родинка, напоминающая прилипшее зёрнышко чечевицы. Хотя её слегка портил отцовский нос. Но самую малость. Почти незаметно, если не присматриваться. Ланс в душе поблагодарил Вседержителя. Как он сам недавно понял, чувства к Реналле напрочь отбили у него желание заглядываться на других женщин и девушек, пусть даже и писанных красавиц. Умом осознавал — вот эта близка к идеалу, как он понимал его ещё совсем недавно, а сердце не принимало, вынуждая равнодушно скользить вором.

Вот и прелести браккарских принцесс не тронули его ничуть. А если бы и тронули? Весьма опрометчиво для человека, похищенного из-под стражи тайной службой чужой державы и привезённого за тридевять земель, флиртовать с дочерью или дочерьми правителя. Особенно, когда совсем недавно тебя подводили к садку с миногами, способными сожрать человека менее, чем за половину дневной стражи.

С милостивого разрешения его величества менестрель недолго поболтал с юными особами. Ни о чём.

— Вам не кажется это лет слишком жарким, пран Ланс?

— Что вы предпочитаете — виолу или цистру, пран Ланс?

— Как вы переносите морские путешествия, пран Ланс?

— Правда ли, что вы играете, не прикасаясь к музыкальному инструменту, пран Ланс?

— Правда, что вы воевали против нас, пран Ланс?

— У кого вы учились скрипичной игре, пран Ланс?

— Сколько раз вы были ранены, пран Ланс?

Если судить по стрелочке на маленькой клепсидре, стоявшей на резной подставке, то менестрель отвечал на вопросы почти четверть стражи. Кстати, как пояснил пран Нор-Лисс, клепсидра эта, которую называли «часами», работала без воды — исключительно механические части, которые приводились в движение свисающей на цепочке гирькой. Собственно гирька эта, стремясь опуститься ниже и ниже, играла роль капель воды, которые, размеренно падая из сосуда, двигали механизм клепсидры. Главный учёный Браккары с гордостью заметил, что сейчас мастера придумывают новый способ привода часов. Какой именно, не признался, но намекнул, что, если замысел воплотится в жизнь, их можно будет носить с собой или, хотя бы, возить в карете. Но, в конце концов, Ак-Орр ласково попросил девушек удалиться. Вместе с принцессами покинул зимний сад и Нор-Лисс.

Учитель-изгнанник и коронованный ученик приступили к занятиям.

Ланс плохо представлял себе, каким образом следует передавать свои знания по музыкальной магии. Он даже в кошмарном сне не мог представить себя в роли наставника. К тому же плохо помнил, каково быт учеником. В Трагерской академии будущий великий менестрель не изнурял себя науками, «выезжая» исключительно за счёт природного дара, который позволил ему к третьему году обучения выделиться из толпы прочих учеников-музыкантов. Да, он помнил гаммы — такое не забывается, а к кое-кому, должно быть, приходит в страшных снах. Но какие из них разучивались раньше, а какие позже? Какие музыкальные пьески стоит давать начинающему, чтобы постепенно развивать его способности? Откуда ему это знать? Ему, который был бичом учителей на протяжении всех семи лет, проведенных в академии?

Но деваться некуда — взялся за гуж, как говорят в народе, не отпускай, а тяни.

Первым делом Ланс решил убедиться в наличии магических способностей у браккарского короля. Попросил его для начала попробовать извлечь звук из цимбал. Хотя бы и без молоточков, просто ударяя по струнам. Но его величество хмыкнул, нахмурился, закусил губу и подхватил магией ореховые палочки, которыми на Браккаре били по струнам цимбал. И у него получилось! Пусть с огрехами, пусть неровно и неуверенно, но Ак-Орр сыграл «Жаворонок поёт на заре…», а следом «Стояла берёза на меже».

Его величество с гордостью приосанился и даже улыбнулся. Только в этот миг, Ланс осознал, что король сильнейшего островного государства до того был похож на лавочника, которого вызвали к городскому судье, намекнув о недоимках за прошлый год. Боязнь упасть лицом в грязь перед человеком, чьё имя заслуженно гремит в том деле, какому ты лишь робко мечтаешь тебя посвятить, порой вытворяет страшные вещи даже с сильными мира сего. Должно быть, Ак-Орр и в самом деле много лет вынашивал в душе мечту — стать музыкантом. И не зря ему везли самого Ланса альт Грегора, выждав удобное время, когда прославленный исполнитель угодил в опалу. А вполне возможно, браккарские шпионы эту опалу и подстроили. С островитян станется.

Глава 10, ч. 2

Осознав, что, несмотря на напускное равнодушие монарха, он в его глазах — недостижимый идеал, менестрель решил этим воспользоваться. Грешно не пользоваться преимуществом, который тебе случай подсовывает прямо в руки. И, в конце концов, хоть какой-то козырь у него должен быть, иначе жизнь на Браккаре превратится в Преисподнюю.

Ланс предложил королю воспроизвести те же мелодии, но уже на виоле, с помощью смычка, прекрасно зная, что выполнить эту задачу гораздо труднее. Для ученика, само собой, будь он даже самородком с младых ногтей. Как и следовало ожидать, смычок его величеству не подчинился. Нет, он поднялся в воздух и даже прикоснулся к струнам. Но вместо протяжных звуков извлёк мяуканье, напоминающее кошачьи вопли. Ак-Орр от неожиданности дёрнулся, отпустил магию и выронил смычок.

— Если бы у вас получилось с первого раза, ваше величество, — сохраняя серьёзность, проговорил менестрель, — вы бы не нуждались в моих услугах.

Он подхватил с гранитных плит смычок, приблизил его к струнам…

Помедлил пару мгновений, размышляя, что же сыграть. Обычно, музыкальные произведения, создаваемые Лансом альт Грегором, предназначались для нескольких инструментов. В последнее время он возил с собой цистру, ксилофон, свирель и две скрипки — приму и секунду. Иначе сложную композицию не исполнить… К тому же, как всем известно, Ланс альт Грегор не повторяет своих мелодий дважды. Пусть «Браккарские проливы» или «Золотые поля Унсалы» тщатся сыграть подражатели.

Конечно, можно и на виоле с цимбалами изобразить что-то пристойное, но вопрос в сочетаемости инструментов, в музыкальном темпе и выбранном размере. Как правило, альт Грегор не задумывался о таких мелочах, он творил под воздействием настроения. Музыка подчинялась прихоти души менестреля, а не холодному разуму.

Ну, значит, так тому и быть.

Ланс зажмурился. Ему не нужно было видеть инструменты, чтобы творить музыку. Он чувствовал их.

Смычок осторожно прикоснулся к струне. Нежно, словно губы к губам, будто ресницы к ресницам. Полилась протяжная нота. За ней вторая, третья… Виола запела, заплакала, резонируя полированным деками.

Менестрель ещё не знал, куда заведёт его мелодия, какова будет кульминация и сколь ударной станет развязка музыкальной пьесы, но чувствовал, что в неё выплеснутся тоска и неразделённая любовь.

Четырьмя тактами позднее вступили цимбалы. Повели ритм, придавая мелодии прихотливость, изыск и живость. Ланс полностью отдался музыке, не замечая вокруг себя никого и ничего. Даже если бы король сейчас приказал остановиться, он бы не услышал его. Пришлось бы успокаивать силой.

Мелодия звенела и пела, звуки взлетали к застеклённому потолку, пробираясь между ветвей и листьев южных, вечнозелёных растений. Здесь, в уголке бесконечной весны в самом сердце северного королевства, Лансу пришла на ум далёкая зима. И несбыточные мечты.

Внезапно сами собой начали складываться рифмованные строки.

Хотел бы с тобой проснуться, носом уткнувшись в макушку.

Ветер — проказник грустный — воет в печную вьюшку.

Зеленоглазое чудо. Вино с имбирём и корицей.

Хотел бы туманным утром рядом с тобой родиться.

Скрещение шпаг над камином, пепел подёрнул угли.

Рассвет бесконечен синий, белые свечи потухли…

Ланс чувствовал, что снова полностью выкладывается. При помощи каких-то цимбал и виолы рождался шедевр. Инструменты, кстати, хорошие, но не великолепные. Ак-Орр то ли пожадничал, то ли приобрёл такие, не разбираясь в тонкостях звучания.

Давай, не пойду на службу, пусть вьюга заносит тропки.

Мой голос опять простужен, я буду, как в юности, робким.

Я буду предельно честен, я не играю болью,

Я буду петь тебе песни о мире, забывшем войны.

Где бродят единороги, где ветер колышет травы,

Где старцы мудры и строги, где реки текут величаво.

Он снова видел Реналлу, изящно сменяющую фигуру танца за фигурой на балу у герцога Лазаля. Реналлу, прижавшуюся спиной к дверному косяку, и мокрые дорожки на её щеках. Реналлу, испуганно вскакивающую и роняющую на пол пяльцы…

Где на околицу смело выходят олени и лани,

Где губы мои неумелы, где неуместно прощанье.

Где враг не поднимет перчатки… Да нет там врагов и в помине,

Как нет тоски и печали, а шпаги висят над камином.

Где я по росе медвяной хромаю тебе навстречу,

Любовью и счастьем пьяный сжимаю хрупкие плечи…

Как всё же хорошо, что он не пошёл на поводу у своей страсти, не испортил девушке жизнь. В Аркайле сейчас тихо и спокойно. Братья альт Кайны, конечно, жирные свиньи, если подумать, зато нет войны. Заговор баронессы раскрыт, все заговорщики разбежались, как мыши по норам, а кто не спрятался, убит. Возможно, процветания герцогство не ждёт, но и никаких переворотов в ближайшее время не намечается. Даже Браккара старается соблюдать условия мирного договора, меняет посланников, если те проявляют излишнюю надменность. Пран Гвен передаст сыну Реналлы и Деррика шпагу Дома Багряной Розы, когда придёт время. Может быть, мальчику когда-то расскажут легенду о Лансе альт Грегоре — лучшем менестреле всех времён и народов, который убил наследника престола Аркайла, был похищен браккарцами и никогда больше не возвращался на северный материк.

А ветер в печную вьюшку, по-прежнему завывает.

Неправда, не верь… Послушай! Такой земли не бывает.

Здесь выверном рыцарь загрызен, кровью хрипят менестрели,

Принцесса прощается с жизнью под завыванье метели.

Но стрелки «часов» замедлив, так показушно беспечен,

Глупо, ненужно, бесцельно я буду врать тебе вечно.

Возвращаться на родину Ланс, и вправду, не хотел. Он утратил ощущения связи с теми краями, где родился и вырос. Наследный замок? Так от него, пожалуй, одни развалины сейчас остались. Сколько лет он там не был? Десять? Пятнадцать? А может, и все двадцать. Близких родственников не осталось. Друзья? Друзей тоже не осталось. Коэл мёртв, а Регнар вряд ли захочет с ним общаться после того, как… О, Вседержитель! У него же ещё жена в Аркайле! Правда, он почти успел о ней забыть. И не вспомнил бы, если бы не…

— Пран Ланс! — Донёсся словно издалека голос короля. — Пран Ланс, вы слышите меня?

Менестрель открыл глаза. Зимний сад, полный яркой зелени и солнечного света закружился, будто хоровод снежинок в буранный день. Пришлось схватиться за край здоровенной бадьи, откуда тянулся ввысь коричневый и кривой ствол фикуса с широкими глянцевитыми листьями. Колени подкашивались. Сердце билось о рёбра, будто хотело вырваться из грудной клетки на свободу.

— Это была прекрасная мелодия! Величественная и печальная… — Ак-Орр смотрел без тени насмешки.

— Я назову её — «Зеленоглазое чудо», — отвечал альт Грегор, поражаясь, насколько слабо и жалобно звучит его голос.

— И я даже догадываюсь в чью честь. Но по рассказам Дар-Виллы я знаю, что у вас неполадки с сердцем. Вы побледнели, губы начали синеть. Мне показалось, что вы сейчас упадёте там, где стояли.

— Ничего, — Ланс тряхнул головой. Предательская слабость отступала по мере того, как выравнивалось дыхание. — Я ещё не собираюсь умирать. Просто показал вам, как вы сможете играть, если будете следовать моим указаниям.

— Увы, пран Ланс, я не льщу себе. Так я не смогу играть никогда. Во-первых, мне не хватит таланта… И не надо возражать! Во-вторых, надо начинать учиться не в пятьдесят с «хвостиком» лет, а гораздо раньше, в отрочестве. Тут точно так же, как и с фехтованием, я полагаю.

— Трудно возразить, — кивнул менестрель. — Вы проницательны, ваше величество, как и все монархи.

— А вы, кажется, научились льстить?

— Нет, я как говорил правду в глаза, так и продолжаю.

— Говорить правду легко и приятно, — согласился король. Ланс где-то раньше слышал эту фразу, но не мог вспомнить, где именно. — Скажу и я. До сих пор я только слышал вашем мастерстве, полагая, что молва слегка преувеличивает ваш талант и вашу славу. Но теперь я понимаю, что ошибался. Людская молва преуменьшала ваши достоинства. Вы — опасный человек?

— Почему?

— Благодаря своей власти над музыкой, вы способны управлять людьми. За вами пойдут.

— Возможно, — пожал плечами альт Грегор. — Однако беда в том, что мне некуда вести людей.

— И меня, как монарха, это радует. Но, как мне кажется, мы заболтались. Не приступить ли нам к занятиям?

И они приступили. Ни в бытность свою слушателем Трагерской академии, ни позже, путешествуя из замка в замок, из города в город, Ланс не встречал столь усердного ученика, как его величество Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы. Король был готов десятки раз повторять движение смычка, пока не выйдет идеально. Брался с радостью за самые сложные и скучные гаммы. До седьмого пота отрабатывал движения палочек на цимбалах. Если бы не появление пухлого лысеющего прана в дублете с гербом, который изображал странную тварь, похожую на гриб, только со щупальцами вместо шляпки. Кланяясь и извиняясь, он призвал его величество отвлечься от музыки и вернуться к государственным делам.

Ак-Орр вытер трудовой пот со лба и согласился с доводами придворного. Ланс получил желанную свободу, а вместе с ней и обед, ибо оказалось, что музыкой они занимались без малого две стражи.

Так потянулись дни за днями.

Днём музыка с его величеством. После обеда — беседы с Нор-Лиссом.

К концу второй недели Ланс понял, что оба занятия увлекли его. Да, ему понравилось учить. Неизвестно, как обстояло бы дело, когда бы подопечный его воспринимал бы уроки с неохотой. Регнар рассказывал, что преподавал основы музыкальной грамоте дворянским и мещанским отпрыскам, ненавидевшим музыку больше, чем альт Грегор браккарцев. Крови они из него выпили преизрядно. Здесь же ученик сам порой подгонял учителя, которому приходилось слегка сдерживать коронованного непоседу. Не всегда в занятиях музыкой следует опережать события. Магия — инструмент сам по себе тонкий. Возьмёт, да и откажет от перенапряжения. Такие случаи были известны ещё лет сто пятьдесят назад и отнюдь не единичные. В то время менестрели частенько устраивали между собой состязания и музыкальные дуэли, пыжась, словно петухи, чтобы доказать своё превосходство. С тех пор честной магической схватке, осуждённой, прежде всего, Церковью, пришёл на смену достаточно меркантильный способ оценивать уровень мастерства — кому платят больше денег, тот лучший маг-музыкант.

Нор-Лисс, хитрый старик из Дома Чёрной Мурены, действовал не так напористо, как король, но исподволь завладел вниманием менестреля. Ланс и помыслить не мог, что магию можно использовать не только для создания мелодий. На самом деле, учёные Браккары и музыканты остального мира пользовались одними подходами, очень близкими магическими посылами и лишь немного отличающимися ухватками. Например, для осветления витражного и оконного стекла требовалось выгнать из расплава воздушные пузырьки. Во всём мире это делали так — давали стеклу остыть, потом разбивали кусок, выбирали самые светлые осколки снова плавили. Браккарцы же силой магии, похожей приложением на ту, с помощью которой играли на флейте, просто поднимали пузырьки из расплавленного стекла вверх. В итоге выходило, что чище и прозрачнее стекла не делал никто. Это же касалось и многого другого — закалки стали, обжига кирпичей, осветления полотна. Ланс всё ломал себе голову — зачем он нужен прану Нор-Лиссу, какую выгоду главный учёный или маг, это уж как кому нравится называть, хочет получить от общения с ним, менестрелем?

До сих пор головоломка не желала складываться, хоть ежедневно открывалось всё больше и больше её кусочков. Но альт Грегор не торопился. Зачем торопиться, если в своём времени ты всё равно не волен. Уплыть с Браккары по собственному желанию не получится, как ни старайся. Уж лучше ходить, любоваться миногами. Ну или беседовать с местными принцессами. Чего от него хочет Ирелла? До сегодняшнего дня она не удостоила его ни единым словом.

— Ваше высочество? — Ланс поклонился и изобразил на лице заинтересованность, смешанную спочтительностью. — Чем могу служить?

— Служить? — Принцесса скривила губы. — Зачем мне служба пьяницы, гуляки и убийцы?

— Ваше высочество… — Растерялся менестрель, не ожидавший подобной отповеди от дочери браккарского короля. — Кто вам наплёл про меня? Что за клевета?!

— Я с трудом удержалась, чтобы не толкнуть вас в спину! — не замечая его возражения, продолжала Ирелла. — Пусть бы миноги избавили мир от такого ничтожества, как вы, Ланс альт Грегор!

— Ваше высочество! — Ланс слегка возвысил голос, понимая, что речь рассерженной девушки может быть бесконечной. — Чем я прогневил вас? Если я и пьянствовал, то далеко-далеко, за много миль от Браккары! Если гулял, волочился за юбками, то это было очень давно! А убивать… Да, я убивал. Но все благородные праны убивают на войне или на дуэлях. Кто не способен убить, тот очень быстро сам лишается жизни.

— А вам доводилось терять человека, которого любишь? — Ирелла едва сдерживала рыдания.

«Этого ещё только не хватало, — подумал альт Грегор. — Сейчас закатит истерику, и попробуй потом докажи, что это не ты довёл до слёз дочь короля…»

— Не так давно погиб мой друг, которого я знал почти тридцать лет. Поверьте, мне было очень тяжело перенести эту утрату.

— Друг? — Она непонимающе округлила глаза. — Вы хотите сказать, что…

Тут уж настал черёд пугаться Лансу.

— Нет-нет… — Он взмахнул руками. — Просто друг! Он погиб из-за меня.

— А умирал ли кто-то, кого вы любили? Понимаете, любили!

Менестрель ненадолго задумался — а вдруг, и правда, было? Но нет, ни одна интрижка не заканчивалась смертью хорошенькой праны. Осталось лишь поблагодарить за это Вседержителя.

— К счастью, нет, ваше высочество.

— Но вы убивали тех, кто дорог другим!

— Вполне возможно, что убивал. Меня оправдывает лишь то, что и они пытались убить меня… — Попытался оправдаться Ланс.

Но Ирелла его не слушала:

— Вы убили Ак-Карра тер Веррона!

— Убил, но и что с… — И тут до менестреля дошло. Кстати он припомнил слова короля о желании Ак-Нарта обвенчать сына с одной из принцесс. И на что намекала Дар-Вилла, а именно — молодой забияка-художник пользовался благосклонностью у дочерей Ак-Орра. — Скажите, ваше высочество, вы любили его?

— Какое ваше дело, Ланс альт Грегор! — Она вскинула подбородок, но тут же кивнула. — Больше жизни. А вы убили его.

Ну, что тут возразишь? Как оправдаешься? Это для менестреля Ак-Карр — наглый мальчишка, оскорбивший его на глазах у Реналлы, а потом жульничавший во время дуэли до первой крови. А для неё он талантливый художник, интересный собеседник, прекрасный фехтовальщик… И вообще — человек, с которым не страшно связать судьбу. Было не страшно. До тех пор, пока старинная шпага Ланса альт Грегора не пробила ему горла во внутреннем дворике герцогского замка. Таким он и останется в её памяти. Навсегда. Весёлым, добрым, честным. А если бы Ак-Карр выжил в той дуэли, а потомм бывший посланник «додавил» бы короля и породнил Дом Жемчужного Нарвала и Дом Белой Акулы, то, прожив долгую жизнь в счастливом браке со своим избранником, она узнала бы заодно, что благородные праны бывают склочными и жадными, частенько напиваются, проигрываются в пух и в прах в кости или карты, волочатся за чужими жёнами, даже когда своя не утратила привлекательности, попадают в опалу за пустяковые проступки, уходят на войну и там гибнут или, того хуже, остаются калеками, за которыми нужно ухаживать до самой смерти, выполняя мелкие прихоти и капризы.

— Я весьма сожалею, ваше высочество. Если бы жизнь можно было прожить заново, я попробовал бы как-то избежать ссоры с праном Ак-Карром. Пусть даже и ценой потери собственной чести. Я, правда, сожалею…

— Что мне ваши сожаления? Жизнь невозможно повернуть вспять, как не повернуть вспять реку. — Ирелла на миг отвернулась, вздохнула. — Впрочем, зачем я всё это вам говорю? Вам же всё равно. Вы будете жить. Пить вино, смеяться, играть на скрипке и виоле… А его больше нет. — Не слушая возражения, принцесса продолжала. — Я так любила его, что хотела покончить с жизнью. Хотя и понимаю, что это страшный грех! Вот! — Она поддёрнула кружевной рукав — на белой коже выделялись три грубых неровных шрама поперёк запястья. — Спасли! И долго держали привязанной к кровати, а наш духовник с утра до вечера читал мне Священное Писание и толковал его, борясь за мою душу, которую мне было тогда не жаль… Я согласна была угодить в Преисподнюю с единственным условием — чтобы встретиться там с Ак-Карром.

— Я понимаю вас, ваше высочество, — тихо проговорил менестрель. Его сердце щемило он осознания непоправимости некоторых поступков, которые ему довелось совершить. Да, ты убиваешь врага — в бою или на дуэли, но ты не задумываешься, оставляешь ли ты вдовой его молодую жену, сиротами детей, обездолишь ли родителей, лишаешь ли надежды на счастье любящую его девушку? Может, те из пранов, кто принимает постриг в зрелом возрасте, приходит самостоятельно к таким же выводам? Им становится нестерпимо тяжело жить в миру, который устроен просто и жестоко — если ты не причиняешь вред окружающим, то окружающие радостно возьмутся за тебя. Лишь в монастыре, в тишине и прохладе кельи можно достичь истинно умиротворения и согласия с окружающей «натурой», если пользоваться философскими постулатами фра Бокко дан Чиго из Лотрана.

— Да что вы можете понимать? — С горечью возразила дочь короля. — Разве вы любили когда-либо по-настоящему?!

Настал черёд менестреля возмутиться. Он невольно сжал кулаки.

— Любил ли я? Да, ваше высочество! Я и сейчас люблю! И не на миг не забываю её облик!

— Почему же вы здесь, а не с той, кого любите?

— Потому что так распорядилась судьба и Вседержитель. Я знаю, что нам никогда не быть вместе. Но это не значит, что моё чувство делается слабее!

— Не быть вместе?

— Да. Она замужем и счастлива в браке. У неё чудесный сын. Почему я должен в угоду своему счастью разрушать её мир?

— Вы осознаёте, что вам никогда не быть вместе, и так спокойно об этом рассуждаете?

— А что мне остаётся?

Ирелла покачала головой. Ланс вдруг подумал, что эта маленькая принцесса, которой вряд ли исполнилось больше восемнадцати лет, гораздо умнее и сильнее, чем кажется на первый взгляд. Пожалуй, из трёх дочерей его величества Ак-Орра тер Шейла именно она больше других достойна принять бразды правления королевством из рук отца. Если, конечно, на Браккаре принято передавать престол по женской линии. Да, возможно, она слишком порывиста, но она милосердна и склонна понимать горе других людей. Ведь зачем-то же решила подойти и поговорить с ним, хотя могла просто подстроить гибель или увечье заезжего гостя. Ну, положим, о том, чтобы столкнуть его в садок с миногами, она просто так сболтнула, сгоряча. Не маленькая, должна понимать, что это не акулы, сразу не проглотят и взрослый сильный мужчина вполне способен выбраться на сушу, отделавшись лёгкими укусами. А вот приказать слуге подсыпать какой-нибудь отравы ему в яичницу, это запросто. Или даже не просить, подсыпать собственноручно, чтобы месть показалась более сладкой. Могла? Могла. Однако не сделала. Стоит, слушает, пытается разобраться в мотивах его поступков, хотя и продолжает его ненавидеть. Это заметно по брезгливо опущенным уголкам рта, прищуру серых глаз и подёргиванию пальцев, теребящих кружевной манжет.

— Разве после того, как вы осознали, что никогда не соединитесь с предметом своей страсти, вы не ощутили, что жизнь проходит зря? — Продолжала принцесса.

— Ощутил. Вы будете смеяться, но одной из первых моих мыслей была: «Почему я не встретил её в двадцать пять?» Но потом я осознал, что тогда она ещё не родилась. Второй мыслью было — для чего я жил все эти годы? Может, они были лишь подготовкой к встрече… — Ланс вздохнул.

— А третьей?

— А третьей была мысль о том, что юной и очаровательной девушке не стоит связывать свою жизнь с таким стариком, как я.

— И что вы сделали? — Ирелла подобрала юбки и присела на край парапета, окружающего садок с миногами. Менестрель отметил про себя, что ему принцесса сесть не предложила.

— Уехал, ваше высочество. В Кевинал.

Ирелла задумчиво покачала ступнёй, одетой в расшитую бронзовой нитью туфельку.

— Похоже, вы не любили по-настоящему…

— На основании чего вы делаете подобные выводы? — нахмурился альт Грегор.

— Во-первых, вы так легко расстались с праной своего сердца. И довольно легко с этим живёте. Если бы вы любили по-настоящему, то стремились бы к ней…

— Я стремился!

— Не перебивайте! Я, всё-таки, дочь короля!

— Простите, ваше высочество, — поклонился Ланс, скрывая искривившиеся от ярости губы.

— Во-вторых, когда любовь сильна и завладевает вами полностью, то разлука с предметом страсти порождает желание умереть. Это общеизвестно. Вам когда-либо хотелось умереть от несчастной любви?

— Вынужден вас разочаровать, ваше высочество, нет, — покачал головою менестрель.

— Вот видите! Значит, вы не любили по-настоящему.

— Смею вас заверить, — Ланс дёрнул себя за ус. — Любовь моя искренняя и столь сильна, что вряд ли кто-то мог бы сравниться со мной. Но умирать я не хочу. Конечно, ели Вседержитель заберёт мою жизнь, то я не смогу ничего поделать, но, по крайней мере, сам я гибели искать не намерен.

— Значит, о всепоглощающем чувстве речи не идёт?

— А всепоглощающее чувство это что? Утратил сон и покой, потерял тягу к еде и напиткам? Увы, ваше высочество, всё это разговоры для юнцов. А мне давно перевалило за сорок. Было время, когда я беспробудно пил, полагая, что вино затуманит разум и поможет расправиться с воспоминаниями. Не помогло. Вино лишь осложняет жизнь. Поэтому я решил ничего не менять. Ну, за исключением того, что теперь путь в Аркайл мне, похоже, заказан. Но есть же Кевинал, Трагера, Унсала… Браккарские острова, в конце концов.

— А зачем вы живёте? Для себя? — Прищурилась Ирелла. — Для своего удовольствия?

—Я живу, чтобы жить. Я вот всё думал, зачем Вседержитель направил моего коня в Аркайл этой зимой? Не для того ли, чтобы воспрепятствовать ночным похождениям одного престарелого мерзавца? Вполне возможно, что от меня будет ещё какая-то польза. Вдруг я ещё пригожусь Реналле?

— Её зовут Реналла?

— Да, её зовут Реналла. Сейчас мы далеко друг от друга. Между нами океан и северный материк. Но, кто знает, где мы будем через несколько лет? Я, может быть, живу только ради этого?

— Ради сомнительной возможности оказаться полезным?

— Не такой уж и сомнительной… — Ланс не договорил, шум многих голосов, донесшийся из анфилады, ведущей к главному залу дворца, отвлёк его. — Что бы это могло быть?

Ирелла молча улыбалась.

Глава 10, ч. 3

Первым на глаза Лансу попался капитан Дар-Тан тер Везил из Дома Серебряного Дельфина. За прошедшие со времени их последней встречи годы он постарел — седины на висках прибавилось, глубже стали морщины на лбу. Держался он настороженно, словно пёс идущий по следу, но оленьему, а медведя или вепря. Вроде бы и рвался вперёд, но с опаской — не выпустят ли кишки? Увидев Ланса, он встрепенулся, усы встопорщила злая улыбка.

Менестрель, несмотря на удивление, опустил ладонь на эфес шпаги. Не самый хороший клинок, что касается заточки и баланса, но когда под рукой нет ничего лучше, то и он сгодится. В конце концов, кто-то из прославленных мастеров фехтования говорил — клинок не только продолжение руки, но продолжение сердца, побеждает тот, кто твёрже духом и уверен в правоте.

Дар-Тан замер, как вкопанный, бросил косой взгляд на принцессу, нетерпеливо глянулся через плечо. Кого он поджидает?

Мгновение спустя Ланс разгадал тайну странного поведения браккарского капитана.

Припадая на больную ногу, из анфилады вышел бывший посланник Ак-Нарт тер Веррон. Чёрный кожаный дублет нараспашку, белая льняная сорочка на груди закапана тёмно-красным вином. Но седые брови грозно сошлись на переносице, а взгляд серых глаз буравил менестреля.

Следом за королевским кузеном вывалила целая толпа пранов — десятка полтора не меньше. Зеваки, догадался Ланс. Из тех, кому без разницы, за чем следить — за пожаром или за дуэлью. Ловко же его обвели вокруг пальца. Наверняка Ирелла договорилась обо всём заранее со своим дядей. Её разговор, странные вопросы, выпады и обвинения потребовались для того, чтобы задержать альт Грегора, пока не подойдёт его давний враг. Прописная истина — браккарцам верить нельзя! Даже если этот браккарец — хорошенькая девушка. Интересно, каким образом они намереваются объясняться с королём, а главное, с праном Нор-Лиссом, который не скрывал своего отрицательного отношения к попытками Ак-Нарт завязать ссору с менестрелем.

— Ваше высочество, — бывший посланник поклонился Ирелле. — Позвольте мне поговорить с нашим гостем.

Слегка заплетающийся язык яснее ясного давал понять, что Ак-Нарт с утра пораньше усугубил вином либо крепким пивом.

— Само собой, пран тер Веррон, — принцесса улыбнулась, сверкнув белыми зубами. — Мы довольно мило беседовали о жизни и смерти, но речи прана Ланса альт Грегора меня порядком утомили. Если будет на то воля Вседержителя, мы ещё побеседуем, пран Ланс. Вдруг, окажется, что пользы от вас больше, нежели вы сами предполагаете. До свидания, почтенные праны. — Ирелла поднялась с парапета, взмахнула на прощание кружевным рукавом и ушла.

Ак-Нарт вперил тяжёлый взгляд в менестреля.

Ланс пожалел, что за голенищем его сапога не спрятан стилет. Ну, конечно, было бы замечательно надеть под камзол кольчугу. Если шавки, заявившиеся следом за бывшим посланником, вздумают навалиться на него скопом, хорошо бы в левой руке держать что-то что позволит парировать рубящие удары. И кинжалом в давке отбиваться легче, чем шпагой. Смерти он не боялся. Злила её бессмысленность. Одно дело погибнуть в бою, выполняя приказы командира или сражаясь плечом к плечу со своими подчинёнными… На дуэли, защищая честь — свою или прекрасной праны — тоже не позорно умереть. Ланс был готов отдать жизнь, чтобы спасти кого-то, но не так же, словно в пьяной драке, бессмысленно и беспощадно.

Молчание затягивалось.

Прихвостни Ак-Нарта разошлись полукругом и стояли, переглядываясь.

— Итак? — хрипло проговорил Ланс. Откашлялся. — Долго будем в гляделки играть?

— А что так? — оскалился браккарец. — Страшно?

— Нет. Скучно.

— Развеселить?

— Попробуйте.

Ак-Нарт задумчиво поиграл пальцами на рукояти шпаги.

— Здесь тебе кишки выпустить или во двор вывести? — задумчиво поинтересовался он.

— Вы здесь хозяин, вам решать, — пожал плечами Ланс. — Напоминаю — кольчугу не забудьте, для вашей семейки это дело привычное.

Бывший посланник огляделся по сторонам:

— Тут какой-то странный человек с женской причёской рассуждает о Доме жемчужного нарвала?

Альт Грегор ухмыльнулся, дёрнул головой, чтобы его «хвост» свесился на грудь.

— Не слишком ли часто ваши мужественные бойцы терпят поражение от мужчин с женскими причёсками?

— Кто это сказал? Уроженец Аркайла? А он не забыл, как его герцогство выплачивало контрибуцию Браккаре?

— Он помнит многое. Помнит, как армия Лойса альт Кратта размазала браккарский десант по юной косе. А уж скольким вашим молодчикам он пустил кровь в проливе Бригасир…

Ак-Нарт побледнел, подался вперёд.

— Не слишком ли ты говорливым стал?

— Да я всегда таким был. Хотя и предпочитаю с врагами разбираться при помощи шпаги, а не языка. Это, видно, на Браккаре принято болтать вместо доброй драки?

— В Браккаре! — взвизгнул худощавый юноша, чью грудь украшала бирюзовая рыбина, изогнувшая хвост.

— Да какая мне разница! — стремительно отозвался менестрель.

— Ты думаешь, снова вмешается Нор-Лисс и остановит нашу дуэль? — поинтересовался бывший посланник.

— А у нас будет дуэль? Я-то думал, вы привели сюда эту толпу из страха не справиться со мной в одиночку!

— Нет, я привёл свидетелей, чтобы убедиться в твоей трусости!

— И это говорит человек, который посоветовал сыну надеть кольчугу на дуэль до первой крови?

— Не трожь память о моём сыне? — побелел Ак-Нарт.

— И напомните, пожалуйста, когда мы успели с вами пасти гусей вместе?

— Что?

— Разговаривать со мной на «ты» даёт право только искренняя и давняя дружба.

— Да плевать я хотел на твои убеждения! — браккарец потянул перчатку из-за пояса.

— Вообще-то, я на ваши тоже плюю, но до поры до времени старался не произносить этого вслух.

— Не тяни время — ни король, ни Нор-Лисс тебе не помогут. Они срочно ушли в Тер-Порт на гоночной каракке. А это дней на пять. Тебя ничего не спасёт!

— Я привык спасать себя сам, при помощи шпаги, — пожал плечами Ланс.

— Ах, так? Ну, получай!

Перчатка летела менестрелю прямиком в лоб, но он успел наклонить голову и поднять раскрытую ладонь.

— Поймал! — Улыбаясь, показал он добычу Ак-Нарту. — Осталось оговорить условия дуэли. К несчастью, вряд ли я найду в Бракке дворянина, пожелавшего бы стать моим секундантом…

— Есть такой дворянин! — послышался негромкий голос с отчётливым южным выговором.

Из толпы мягко вывернулся среднего роста пран в алом камзоле с вышитым на груди смарагдовой пылью яблоком. Чёрные усы и борода, всего лишь с несколькими седыми волосками, смуглая кожа и чёрные глаза слегка на выкате. Даже не глядя на серьгу в ухе — толстое кольцо с каплевидным рубином, — можно с уверенностью опознать уроженца Айа-Багаана. «И снова островитянин, — тоскливо подумал Ланс. — Хотя, чего ещё следует ожидать в Бракке?»

— Махтун алла Авгыз из Дома Изумрудного Яблока, — поклонился айа-багаанец. — Капитан корабля, на котором посланник, высокородный и высокоучёный Абдан алла Гоззар из Дома Алого Аргавана, прибыл для исполнения своих обязанностей при дворе его величества Ак-Орра тер Шейла. Скучаю в ожидании приказов на суше.

— Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы, если вы ещё не догадались, — ответил учтивым поклоном менестрель. — Как обстоят дела на Айа-Багаане? Всё так ли княгиня Зохра, да прольётся её имя под ноги всем подданным благословенным дождём, затмевает красотой всех женщин княжества?

— Дела на Айа-Багаане обстоят неплохо. Ожидается замечательный урожай фиников, а уж персиками и инжиром мы завалим все рынка северного материка. Её светлость, да святится её имя на земле и на Небесах и да пребудет с нею благословение Вседержителя отныне и навеки, по-прежнему затмевает красой всех, не имея при этом равных мудростью, как среди женщин княжества, так и среди мужчин.

— Счастлив видеть уроженца островов. Немало памятных мгновений моей жизни связаны с Айа-Багааном.

— Поверьте, пран Ланс, и вас там помнят.

— Почему-то не сомневался, — усмехнулся Ланс, припоминая перекошенное от ярости лицо Зохры, горящий взгляд, сверливший его спину, когда он убегал, в спешке натянув лишь штаны. Наверняка, на островах его ждёт острый крюк, вбитый в стену. Согласно айа-багаанской традиции так казнили преступников, оскорбивших княжеский Дом или злоумышлявших против него. Скорее всего, и указ соответствующий подготовлен. Бессрочный, ибо, насколько он успел узнать «кроткий» нрав Зохры, прощать княгиня не умела. — У вашей правительницы долгая память.

— Вынужден вас разочаровать… — начал было айа-багаанец, но хриплый голос бывшего посланника прервал его.

— Вы долго будете болтать? Как торговки рыбой на рынке!!!

— О, прошу простить меня, высокородный пран Ак-Нарт, украшение и гордость достойнейшего Лома Жемчужного Нарвала, — изогнулся в изысканном поклоне Махтун алла Авгыз. — Не соблаговолит ли почтенный пран назвать имя своего секунданта, дабы мы могли привести ручьи нашего красноречия к единому озеру взаимопонимания и согласия…

Ланс прикрыл губы ладонью, чтобы спрятать улыбку. Когда-то давно он получал изысканное удовольствие, слушая, как излагают самые обыденные мысли уроженцы южных островов. Но в последнее время, благодаря недостатку в общении, который был вызван той самой ссорой с её светлостью Зохрой, да святится имя её во веки веков, отвык. На браккарцев, по всей видимости, цветистой многословие действовало хуже, чем молоко с огурцами на неокрепший желудок. Ак-Нарт позеленел, открыл рот, с сипением втянул воздух, закрыл рот, зарычал… Обернувшись, поискал кого-то глазами. Кого же? Ну, конечно, Дар-Тана тер Везила. Без «серебряного дельфина» просто никуда не деться. Хотя Ланс был уверен, что после неудачной дуэли Ак-Карра, глава Дома Жемчужного Нарвала придушит капитана собственной рукой или сбросит его за борт где-нибудь в самом глубоком месте Браккарских проливов, привязав к ногам пушечное ядро. Но, коль, если Дар-Тан ещё жив, значит, он зачем-то нужен. Возможно, его как раз и приберегали, чтобы назначить секундантом на дуэли бывшего посланника с менестрелем.

Капитан вышел вперёд, приоскнился.

— Я готов обсудить условия дуэли, пран Махтун.

— С вашего позволения, должен заметить, что выбор оружия за тем, кого вызвали.

— Не смею возражать. Это соответствует дуэльному кодексу.

— Пран Ланс? — Повернулся к альт Грегору айа-багаанец. — Ваше слово.

— Шпага и кинжал.

— Шпага и кинжал! — Громко объявил Махтун.

— Шпага и кинжал? — переспросил Дар-Тан.

— Нет, алебарды, три тысячи болотных демонов! — Не выдержал Ланс, подпуская в голос волчий рык. — По-моему, ясно сказано! Или для вас это оружие недостаточно благородно, о наисиятельнейший капитан наидырявейшего корыта во всей благословенной личным распоряжением Вседержителя Браккаре?

Дар-Тан побледнел.

— Я вам пощёчину…

— Не раньше, чем я убью твоего хозяина, посеребрённая селёдка! — Нагло улыбаясь, менестрель скрестил руки на груди.

Браккарский капитан дёрнулся, но сдержал себя, хотя голос его клокотал от ярости.

— Пран Махтун, мы продолжим?

— Если вы согласны со шпагой и кинжалом…

— Тогда, возможно, начало первой дневной стражи?

— Нет! Немедленно!

— Но, пран Дар-Тан, традиции и дуэльный кодекс…

— Хватит тыкать мне в нос дуэльным кодексом! Что мы нарушаем? Вызванный выбирает оружие, вызывающий — время и место!

— Да, это так, — через силу кивнул айа-багаанец.

— Тогда слушайте меня внимательно! Время — прямо сейчас. Столько, сколько потребуется, чтобы дойти до выгона за королевскими конюшнями!

Южанин посмотрел на Ланса, который пожал плечами — мне-то какое дело.

— Какие дополнительные условия поединка? — Продолжал Махтун.

— Бой до смерти.

— До смерти?

— Что вы переспрашиваете, каракатица мне в глотку?! Сказано до смерти, значит, до смерти!

— Я просто хотел уточнить — если один из противников получит столь тяжёлое ранение, что не сможет продолжать бой, но ещё не умрёт, второй должен его добить?

— Да!

— Вы на этом настаиваете?

— Послушайте, пран Махтун, вам что, недостаточно, когда говорят один раз?

— Вполне достаточно. Просто я хочу, чтобы все услышали и убедились — ваше мнение неизменно.

— Оно неизменно, клянусь мощами святого Йона!

— Хорошо. Значит, позволю себе повторить условия. Шпага и кинжал. Поединок немедленно. На выгоне около конюшен. До смерти одного из дуэлянтов.

— Рукава закатаны, рубашки расстёгнуты, — во всеуслышание заявил Ланс.

— Это ещё за… — начал Дар-Тан.

— Чтобы я видел — нет ли кольчуги у сиятельного «жемчужного нарвала».

Лицо Ак-Нарта перекосилось так, будто он набил полный рот гнилой корюшки. Хотя кто их знает, этих браккарцев? Вдруг для островитян гнилая рыба — изысканное лакомство?

— Принимается! — рявкнул бывший посланник и, развернувшись, зашагал, не оглядываясь.

Зеваки и приспешники потянулись следом за ним.

— Я не заметил у вас кинжала, — негромко проговорил айа-багаанец, поравнявшись с Лансом.

— Это верно. Надо у кого-то попросить… — Вздохнул менестрель. — Понятия не имею, у кого бы…

— А зачем тогда требовали дуэль на шпагах и кинжалах?

— Мне говорили, что Ак-Нарт — очень сильный фехтовальщик. И у сына его явно были очень хорошие учителя. Поэтому я решил, что кинжал поможет мне с ним драться. Кинжал — мой конёк. Трагерская школа.

— У вас трагерская школа? Но вы же уроженец Аркайла.

— Никогда на скрывал. Началам фехтования меня учили на родине, но между двадцатью и тридцатью годами я немало повоевал в Трагере. Служил даже в гвардейской роте.

— У Пьюзо альт Ортега?

— Да. Только не у Пьюзо Третьего, который княжит в Эр-Трагере сейчас, а второго — его отца.

— Понятно… — Пран Махтун задумался. — Попробуйте мой кинжал.

— Я знаю оружие Айа-Багаана. Ваши кинжалы слишком тяжелы, а шпаги слишком коротки для мой руки.

— Тогда как же быть?

— Если не найдём, буду драться вашим. В любом случае, благодарю за предложение.

— Всегда рад помочь именитому менестрелю.

Они шагали в хвосте толпы, растянувшейся на несколько комнат анфилады. Задние браккарцы нет-нет да оглядывались — не вздумает ли хитрец менестрель сбежать от неминуемой расправы. Судя по весёлому, хотя и приглушённому, гомону, ни один и них не сомневался в победе главы Дома Жемчужного Нарвала.

На «чёрном» крыльце альт Грегор расстегнул камзол. Свежий ветерок, набегающий с моря ворвался за пазуху. Что Бракка, что Аркайл — города портовые, безветренная погода в них бывает очень редко, но Ланс никак не мог привыкнуть, что даже в разгар лета от проливов веет холодом. По мере того, как они шагали через внутренний двор, мимо пристроек, амбаров, складов, толпа росла. Просто удивительно, с какой скоростью распространяются слухи во дворцах. Ведь не бегали глашатаи по светлым коридорам, не выкрикивали призывы явиться и быть свидетелем поединка между заезжим менестрелем и высокородным праном, родственником короля по материнской линии. А ведь прибывали, бежали со всех ног, опасаясь не успеть. И благородные, и простолюдины. Мелькали сюркотты гвардейцев и стражников с белой акулой на груди. Интересно, они не попытаются воспрепятствовать дуэли? оставил ли его величество какие-то распоряжения на этот счёт или он даже не предполагал, что Ак-Нарт посмеет нарушить королевское распоряжение, пусть даже и негласное.

Судя по двум вытоптанным кругам, дворцовые конюхи использовали выгон, чтобы разминать на корде застоявшихся коней. Раньше, Ланс не мог подумать, что бывают державы, в которых дворяне не слишком хорошо держатся верхом. Потом познакомился с островитянами. И с южными, и с северными. Понял, что есть люди, для которых палуба привычнее, чем седло. Но, пожив какое-то время в Бракке, убедился, что и здесь находятся праны, которые любят лошадей и знают в них толк. Король Ак-Орр тер Шейл как раз и разрушал сложившееся против его народа предубеждение.

Зрители остались за высоким забором. К счастью для них, сквозь щедрые просветы между жердями они могли видеть всё происходившее на разбитой копытами в мелкую пыль, смешанную с навозом и соломой, площадке.

Ланс вышел на середину, топнул несколько раз, привыкая к грунту, снял камзол и отбросил его подальше. В десятке шагов от него то же самое проделал Ак-Нарт.

— Почтенные праны! — воскликнул секундант альт Грегора, обращаясь, к толпе. — Не найдётся ли у кого-то кинжал на время? По условиям дуэли прану Лансу нужен кинжал!

Среди браккарцев прокатился ропот, прерываемый смешками и улюлюканьем.

Лицо бывшего посланника перекосило от нескрываемого презрения. Он отвернулся, позволяя Дар-Тану закатить рукава дорогой сорочки из тонкого полотна..

— Неужели никто не даст нам на время кинжал? — не унимался Махтун. — Понятия о чести и дуэльный кодекс предполагают, что противники должны биться равным оружием!

— А где его оружие? — выкрикнул кто-то. Кажется, юноша с бирюзовой рыбой на груди. — Пропил?

Зеваки захохотали.

Ак-Нарт хранил невозмутимое молчание, хотя мог бы одним словом успокоить своих лизоблюдов или проявить неслыханное благородство, отказавшись от кинжала. Он же не знал, что Ланса мало устраивала дуэль на одних лишь шпагах.

Наконец айа-багаанский капитан устал выпрашивать оружие и вернулся к менестрелю, вытаскивая из ножен кинжал.

— Вот, возьмите. Полагаю, вам потребуется немного времени, чтобы привыкнуть к весу и балансу. — Протянул оружие рукоятью вперёд.

Ланс принял кинжал. Слишком короткий и широкий, слишком тяжёлый. Ну, куда это годится?! Он же не рыбу потрошить собрался! Впрочем, выбирать не из чего. Браккарцы твёрдо вознамерились увидеть победу знатного прана из своих над приблудным чужаком, которого непонятно по какой причине обласкал король. Так всегда бывает. Общественное мнение отторгает то, что не может понять, а отторгнув, ополчается против. Наилучший способ нажить врагов — выделиться из толпы. Альт Грегор крутанул рукоять в пальцах, сменил хват, едва не выронив кинжал. Скривился. Южанин вздохнул.

— Может, начнём? — раздался скрипучий голос Дар-Тана. — Мы теряем драгоценное время!

«Делать нечего, — подумал менестрель. — Нужно пользоваться тем, что под рукою. Хотя, конечно, глупо проигрывать из-за таких мелочей».

— Спасибо, лучше всё равно не найду, — пробормотал он.

Вдруг из-за ограды послышался знакомый голос:

— Пран Ланс, не желаете ли один из моих кинжалов?

В толпе браккарцев стояла хмурая Дар-Вилла, опираясь ладонями на среднюю жердь — верхняя приходилось ей на уровне лба.

Менестрель, вернув айа-багаанцу его «брюхорез» зашагал к изгороди.

— Как вас угораздило так вляпаться? — сквозь стиснутые зубы прошипела шпионка. — Вас что и на четверть стражи нельзя оставить? Как маленький, право слово….

— Разве вы забыли — бывший посланник искал ссоры со мной с самого начала. — Ланс пожал плечами. — Вот и подгадал.

— Его величество сошлёт его на самый северный остров пасти моржей!

— Пусть лучше соскребает птичий помёт с тех скал, что на входе в бухту.

— Это слишком ответственное занятие для старого пьянчуги. Хотите, я попытаюсь волей главы тайного сыска Браккары остановить дуэль.

— А Дар-Пенн тер Кварр наделил вас такими полномочиями?

— Нет, но они же об этом не знают. А когда он вернётся, то подтвердит несуществующие полномочия. Для него это будет проще, чем объясняться с его величеством, почему он не отдал такое распоряжение заранее.

— Неплохо задумано, но я, пожалуй, откажусь от столь заманчивого предложения.

— Почему?

— Вы мало меня узнали за это время?

— Более чем достаточно. Поэтому и предложила, чтобы отказ от дуэли исходил не от вас. Может даже повозмущаться для виду.

— Спасибо за заботу. И за уважение. Я буду драться. Давайте кинжал!

— Ну, как знаете… — Дар-Вилла прищурилась. — Держите! — Протянула ему кинжал.

Менестрель подхватил оружие. Закрутил в пальцах. Вот это то, что надо! Если держать обратным хватом, прикрывает всё предплечье. Крестовина широкая и загнута «рожками» вверх. Клинок сероватый с лёгкими разводами.

— Сталь таргерская?

— Обижаете, барккарская.

— Правда?

— Самая что ни на есть правдивая.

— Ладно, поверю на слово, хотя…

— Что «хотя»?

— Верить браккарцу…

— Это я уже слышала сотню раз. Придумайте шутку посвежее. А сейчас идите. Вас ждёт глава Дома Жемчужного Нарвала, и помните…

Последних слов Дар-Виллы Ланс уже не расслышал за гомоном толпы, поскольку круто развернулся на каблуках и зашагал к середине выгона.

Ак-Нарт ждал его с высокомерной миной на лице.

Не доходя четырёх шагов, альт Грегор обнажил шпагу и поднял её остриём кверху, держа эфес на уровне подбородка. На удивление, бывший посланник повторил его движение. Ну, хоть в этом он оказался благороднее сына. Клинки одновременно наклонились и вновь взлетели к затянутому облаками небу.

Глава 10, ч. 4

Ланс принял третью позицию, заложив руку с кинжалом за спину.

Ак-Нарт держал кинжал прямым хватом, выставив руку с ним вперёд. Менестрель заставил себя сосредоточиться и перестал замечать шум и движение вокруг выгона. Любой незнакомый враг — всегда нелёгкий враг, а уж с таким опытом войны и дуэлей, как у прана тер Веррона, вдвойне.

Ладно, поглядим, как ему понравится трагерская школа фехтования.

Шпага Ланса вполне подходила для манеры боя западных соседей Аркайла. Широкая, баланс ладони на полторы выше гарды. При попытке фехтовать по правилам, принятым в Кевинале, Аркайле и Вирулии, у менестреля быстро уставала кисть. Но рубить такой — одно удовольствие.

Тем временем Ак-Нарт пошёл в атаку. Длинным выпадом попытался уколоть мага-музыканта в грудь. Ланс отвёл клинок в сторону кинжалом и ответил уколом в живот. Браккарец защитился секундой и повторил выпад.

«Скучновато», — подумал менестрель.

Без всякого труда защитившись терцией с шагом назад, альт Грегор косо рубанул противника в голову. Трагерская школа предполагала большое количество рубящих ударов, будучи, пожалуй, самой старой и косной школой в двенадцати державах. Движения трагерских фехтовальщиков восходили в работе с полутораручным мечом. Ак-Нарт парировал кинжалом в сексту и ответил таким же ударом.

Они обменялись ещё дюжиной ударов и уколов, не сходя с места, скорее прощупывая защиту, пытаясь определить сильные и слабые стороны друг друга. Ланс осознал, что, несмотря на хромоту, возраст и полуприкрытые сонные глаза, браккарец безошибочно угадывает направление новой атаки. Складывалось впечатление, что менестрель ещё только собирается зацепить врага хоть за плечо, а тот уже заранее подставляет клинок. Он попытался прорвать защиту Ак-Нарта на нижнем уровне, обозначив укол в колено

Несмотря на хромоту, браккарец резво отступил, закрываясь примой. Вывернув кисть, ударил рубящим Ланса по рёбрам. Менестрель подставил кинжал, в свою очередь нанёс косой удар в левый бок, который бывший посланник ну никак не успевал отбить.

Но он успел.

Непонятно каким чудом, но на пути шпаги Ланса оказался кинжал, а сам менестрель с трудом успел защититься от падающего сверху клинка. Он поймал оружие браккарца на скрещенные кинжал и шпагу, оттолкнул изо всех сил, справедливо полагая, что десять или сколько там лет разницы в возрасте — преимущество, которым грех не воспользоваться. Ак-Нарт отступил, припадая на левую ногу, атаковал колющим в голову. И тут же провёл ремиз[1]. Ланс закрылся шпагой в квннту, но слишком медленно и едва успел уклониться. Клинок браккарца скользнул на волосок от его щеки.

Размашистые рубящие удары Ак-Нарта Ланс отбил секундами — кинжалом и шпагой. И тут же понял, что бывший посланник тоже дерётся с ним в трагерской манере. И шпага у него для этого вполне подходящая — шириной, пожалуй, превосходит фамильную шпагу Дома Багряной Розы, с которой менестрель распростился навеки. Не об это ли хотела предупредить его Дар-Вилла? Впрочем, сейчас какая уже разница?

Ланс пошёл в сторону, нанося удар сверху. У трагерцев он назывался «фанденте». Ак-Нарт закрылся квинтой, обрушил шпагу с верхнего уровня на левое плечо менестреля, который отразил его высокой квинтой и, сокращая дистанцию, ткнул противника кинжалом.

Не достал.

Они снова обменялись десятком быстрых ударов и уколов. При этом менестрель кружил вокруг «жемчужного нарвала», как голодный волк вокруг матёрого оленя-рогача. Ак-Нарт просто поворачивался на одном месте. Лицо его напоминало неподвижную маску, похожую на личины из навощённой раскрашенной бумаги, которые вирулийцы и кевинальцы надевают на ночные гуляния по большим праздникам. Сжатые в тонкую полоску губы, чуть прищуренные глаза и сведенные к переносице брови. Несмотря на то, что менестерль до предела возможного увеличил скорость порхающих в руках клинков, браккарец успешно парировал и даже улучал мгновение для рипостов.

Защищаясь терцией, Ланс перевёл кинжал в обратный хват и ударил сверху, но ощутил боль в правом плече. Отпрыгнул. Скосив взгляд, увидел, как по рубашке расплывается кровавое пятно.

Не давая ему опомниться, Ак-Нарт перешёл в наступление. Ударил шпагой, целясь в висок и почти сразу же, с выпадом, снизу кинжалом. От шпаги Ланс защитился высокой секстой, а вот кинжал прочертил борозду вдоль рёбер менестреля.

Не раздумывая, Ланс двинул крестовиной кинжала браккарцу в зубы. Не слишком благородно, но зато надёжно. Бывший посланник невнятно выругался, отбежал на несколько шагов, вытирая разбитые в кровь губы о плечо.

Ланс мог бы развивать успех. Он так и поступил бы лет двадцать назад. Но жизнь отучила его бросаться очертя голову на врага. Пока Ак-Нарт шипел, как лесной кот и плевался, маг-музыкант осмотрел порезы. На плече — сущая ерунда, даже кровь остановилась, когда к ране прилипло полотно. А вот на боку хуже. Глубже и длиннее, почти две ладони. К счастью, и эта рана не слишком кровоточила. Но боль сковывала движения, не позволяя в полную силу использовать как раз рубящие удары, на которые он делал ставку перед началом боя.

Ладно, посмотрим ещё, кто кого.

Менестрель скользящим шагом двинулся вперёд и, когда до противника оставалось три шага, сделал глубокий выпад, целясь остриём в грудь. Ак-Нарт встретил его шпагу кинжалом, связал клинки и, отводя оружие в сторону, уколол. Ланс отбил кинжалом и контратаковал, высвободив свою шпагу. Браккарец, закрываясь секстой, шагнул назад, но тут же изобразил рубящий удар в голову, а сам направил клинок менестрелю в сердце. Его финт Ланс разгадал, но немного отстал и успел смертельный выпад превратить в неприятный, но не опасный для жизни. Так на его рёбрах появился второй порез, не менее болезненный, чем предыдущий.

Теперь белая сорочка менестреля пропиталась кровью и липла к телу.

Несмотря на старания отрешиться от внешнего мира, в сознание прорывались одобрительные возгласы сторонников главы Дома Жемчужного Нарвала. Стоит ли упоминать, что это не прибавляло душевного равновесия?

Они снова сошлись.

Выпад.

Высокая октава.

Рубящий в голову.

Квинта.

Батман и укол.

Мимо!

Сколько времени длилась схватка? Ланс даже приблизительно не представлял. Но, судя по накатывающейся усталости, долго. Свинцом наливались руки, шпага и кинжал тянули их книзу. Он чувствовал, что начинает задыхаться, сердце билось в груди, словно напуганная птица о прутья клетки.

Ак-Нарт выглядел не лучше. Лицо его побагровело, на висках выступили бисеринки пота. Но движения не замедлились. Разве что теперь браккарец на взмахе подхватывал руку со шпагой левой.

Удар справа.

Удар слева.

Запястье ноет, и отдаются болью порезы на рёбрах.

Бывший посланник рычит, закусив ус, и давит сверху на поднятое над головой оружие Ланса.

Толчок!

Отшагивая, менестрель оступился и упал на одно колено, но ярость придавала сил и он вытянулся вперёд в длинном выпаде, рискуя порвать связки в паху. Остриё его шпаги коснулось ноги Ак-Нарта на пядь выше колена. Браккарец «связал» его шпагу и толкнул её в пыль, а сам попытался ударить противника кинжалом в висок. Сталь наткнулась на сталь. Выкрутив кисть, Ак-Нарт полоснул Ланс по предплечью, к которому прижималось лезвие его кинжала. Музыкант зашипел. Взмахнул шпагой по-над землёй, пытаясь подрубить «жемчужному нарвалу» колени.

Браккарец, несмотря на хромоту, резво отпрыгнул, отбросил кинжал и, схватив шпагу двумя руками, принялся рубить ею Ланса сверху вниз, как простолюдин колол бы дрова, хрипло выдыхая при этом.

Менестрель, подняв над головой шпагу в сексте и подперев запястье правой руки кулаком с зажатым кинжалом, только жмурился всякий раз и молился святому Брунне, покровителю кузнецов, чтобы оружие выдержало. Звенела сталь. Несмотря на немалый возраст, бывший посланник не выказывал признаков усталости, только бисеринки пота проступили на лбу и висках. Ланс даже не пытался подняться и контратаковать, все силы сосредоточив на обороне. Ну, разве что пытался принимать удары на «сильную» часть клинка. Только бы шпага не сломалась…

Истинно верующие и богобоязненные люди знают, что если достаточно долго посвящать искренние молитвы Вседержителю и святым, то рано или поздно желание исполнится. Поэтому многие злоупотребляют обращением к покровителям, беспокоя их по пустякам. Взять, к примеру, лейтенанта Марцеля альт Родера из Роты Стальных Котов. Играя в кости, он постоянно просил о помощи святую Маркитту, рассчитывая, что сочетание точек на кубиках позволят ему совершить выигрышный ход. Подданные короны Аркайла могли обращать сердца то к святому Кельвецию, который считался покровителем их державы, или к святой Пергитте Великомученице. Лоддеры прежде всех прочих почитали святого Малька, трагерцы — святого Ягена, а браккарцы — святого Йону. Моряки молили о помощи святого Лорена, земледельцы — святого Бердана, а купцы и лавочники — святого Микала.

Народная молва разносит немало примеров того, как святители, мученики и праведники частенько являли чудо, помогая своим верным почитателям в, казалось бы, самых невероятных случаях, давая им помощь в самых безвыходных положениях и укрепляя в Святой Вере. Однако церковники частенько разъясняли в проповедях, что лишь слова праведника могут достичь слуха святых покровителей. Услышаны будут лишь те, кто молился ежедневно и бескорыстно, соблюдал все заветы Вседержителя и не грешил. Ну, а если и согрешил вольно или невольно, но тут же, по горячим следам исповедался, покаялся и получил отпущение. А вот те, кто вспоминают святых от случая к случаю, обращаются к ним только когда невмоготу или, как говорят в аркайлских припортовых кварталах, жаренный петух в задницу клюнет, рассчитывать на милость могут далеко не всегда.

Ланс никогда не числил себя в святошах. И даже просто в богобоязненных прихожанах. Не богохульствовал конечно по поводу и без повода, как многие его знакомые наёмники, но и в церковь ходил от случая к случаю. Последний раз исповедовался, пожалуй, вообще, перед неудавшейся казнью. Поэтому он даже не удивился, когда его шпага после очередного удара Ак-Нарта переломилась на полторы пяди от эфеса. Должно быть, в клинке изначально была слабина по причине лености или недостаточно мастерства оружейника. Конечно, у бывшего посланника наверняка была шпага, сработанная исключительно для него — под рост и длину руки, а менестрелю досталась первая попавшаяся с оружейной стойки.

Сталь со звоном лопнула. Ланс успел лишь чуть-чуть повернуть голову, чтобы череп не раскололся, подобно лесному ореху.

Лезвие браккарской шпаги скользнуло по голове. Вспышкой боли обожгло ухо. Потемнело в глазах. Ярость затуманила разум.

Ланс прыгнул с места вперёд и, обхватив бывшего посланника, словно лучшего друга, сжал в объятиях, сковывая движения рук. Ак-Нарт успел ударить его коленом, целясь в пах, но попал в бедро, а потом кинжал менестреля вонзился ему в спину, скрежеща сталью по рёбрам. Браккарец зарычал, потом захрипел, когда Ланс выдернул клинок и вонзил его снова. И снова. И снова…

На каком ударе глава Дома Жемчужного Нарвала обмяк и навалился всей тяжестью на менестреля? На десятом? На двадцатом? Ланс не считал. Покрытая кровью рукоять скользила в ладони, а он втыкал и втыкал кинжал в уже бездыханное тело. Потом они упали в пыль, которая превращалась в чёрную грязь, впитывая алую влагу, струящуюся из ран бойцов.

Чьи-то пальцы разжимали его ладонь, мёртвой хваткой вцепившуюся в рукоять кинжала. Чьи-то руки размыкали смертельное объятие. Куда-то тащили менестреля. Голоса сливались в один трудноразличимый гул. Перед глазами проплыло лицо Дар-Виллы. Она что-то кричала и размахивала руками. Потом на её месте возник айа-багаанский капитан, который низко склонился над Лансом, закрывая с собой всё небо. Пран Махтун беззвучно открывал рот.

Альт Грегор не ощущал боли. Не ощущал злости, но и жалости или угрызений совести тоже не ощущал. Только безмерную усталость. Хотелось спать. Веки налились свинцом. А Махтун продолжал шевелить губами, закатывая глаза. Его чёрная бородка смешно топорщилась, а усы вели себя будто два червячка, выглянувшие из яблока. Если бы Ланс не хотел так сильно спать, но рассмеялся бы. А так его сил хватило лишь на лёгкую улыбку, не замеченную никем из окруживших его дворян.

А потом он решил не бороться со своими желаниями и закрыл глаза.

Из блаженного забытья его выдернула боль.

Огнём горело левое ухо.

Саднили рёбра справа и слева.

Ныли правое плечо и левое предплечье.

За грудиной тоже отдавало болью. С каждым толчком измученного сердца менестреля.

Ланс открыл глаза. В комнате царил полумрак, разгоняемы лишь пламенем свечи, которая стояла на маленьком столике, придвинутом вплотную к кровати. Там же менестрель разглядел стройные ряды пузырьков из тёмного стекла, горшочки из глазурованной глины, мисочки и плошки.

— Наш больной пришёл в себя, — послышался знакомый голос.

В круге света появился носатый профиль лекаря Тер-Реуса. Густые брови, как обычно, нахмурены и придавали ему скорбный и озабоченный вид.

— Вот нам снова выпало свидание, пран Ланс, — проговорил врачеватель. — Не скрою, мне хотелось бы как можно реже встречаться с каждым из пранов, которые нуждаются в моих услугах.

Менестрель хотел ответить, но только захрипел. Горло пересохло и решительно отказывалось издавать хотя бы один внятный звук.

— Пришлось вас основательно заштопать, — продолжал Тер-Реус. — Пять ран. на порез на рёбрах слева у меня пошло девять стежков.

— И красоту вам Ак-Нарт подпортил изрядно. Об изрядном куске уха придётся забыть, — проговорила Дар-Вилла, покидая тёмный угол, где сидела так тихо и неподвижно, что Ланс не заметил её при первом взгляде. — Мастер, Тер-Реус, по-моему, прану Лансу нужно промочить горло.

— Вы совершенно правы, — кивнул бровастый. Взял со стола чашку. — Ложка мёда, разведённая в воде, не только утолит жажду, но и придаст силы. — Привычным движением он подсунул ладонь альт Грегору под затылок, приподнял голову и поднёс чашку к губам. — Пейте, пран.

Ланс сделал несколько глотков. Он не любил мёд, даже малейший привкус был способен испортить, по мнению менестреля, любое блюдо. Но тут уж деваться некуда. Когда за дело взялись Тер-Реус и Дар-Вилла, лучше не сопротивляться. Иначе с них станется напоить его какой-нибудь гадостью, наподобие пустырника, тысячелистника или «кошачьих лапок», которыми лекарь щедро потчевал его на борту «Лунного гонщика».

— Сильно ухо повредили? — спросил он, когда понял, что сухость из горла ушла.

— Почти половину отрезали. У Ак-Нарта острая шпага. — Ответила шпионка. — Кроме того вам сняли кожу на голове вместе с волосами…

— Всю?

— Не смешите меня. Не всю, конечно. Но кусок хороший. В половину моей ладони.

— Святой Кельвеций!

— Ничего страшного, заживёт, — сказал лекарь. — Будете зачёсывать волосы, чтобы прикрыть проплешину, только и всего.

— Тер-Реус — мастер своего дела. Я испугалась, что у вас может снова случиться сердечный приступ, а потому отправила Снарра на «Лунный гонщик. К счастью, капитан Бра-Донн тер Арр третьего дня привёл судно в гавань. И вот Тер-Реус здесь…

— И штопает порезы и уколы на теле самого известного менестреля двенадцати держав, — добавил бровастый.

— Вы же не любите складывать кости и зашивать раны, — улыбнулся Ланс.

— Чего не сделаешь из любви к искусству? — вздохнул Тер-Реус.

— К лекарству?

— К музыке. Шить я по-прежнему не люблю. Но, смею вас заверить, я старался. Шрамы будут маленькими.

— И на голове?

— Смею вас заверить, раза в два меньше, чем должен был бы.

— Спасибо. Я надеюсь… Я надеюсь, мне позволено вставать с кровати?

— Позволено, — кивнула Дар-Вилла.

— Но советую вам воздержаться нагрузок и не искушать судьбу, — добавил Тер-Реус. — Сердечный ритм у вас не самый лучший.

— Я думаю, вам лучше попробовать пройтись завтра, — добавила шпионка. — Тем более, пран Махтун высказывал желание навестить вас. Говорил, что вам есть о чём поговорить.

— Вполне возможно. Я провёл на Айа-Багаане не самые худшие месяцы своей жизни.

— Я знаю. Собирала сведения о ваших похождениях.

— Такая честь!

— Должна заметить, что большая часть историй мне не пригодилась.

— Может, потому, что они оказались выдуманными?

— Нет. Потому, их главный герой выступает безвольной личностью, склонной потакать самым низменным желаниям.

— По-моему, для шпионов — самое то. Вы же всегда стараетесь ловить людей на их слабости, разве нет?

— О, вы столь осведомлены в методах, которыми действуют шпионы…

— Долгое общение с яркими представителями, знаете ли… — Ланс попытался покачать головой и не сдержал стон. — Тысяча болотных демонов…

— Вам вредно шевелиться, того и гляди швы разойдутся! — Немедленно вмешался Тер-Реус. — Сейчас я дам вам настой трав, который уменьшит боль. Полчашки сейчас и полчашки по глотку можете пить ночью, если станет совсем невмоготу.

— Да как-то раньше я обходился без отваров и настоев. Мне бы вина.

— Вина нельзя. Если бы сердце было совсем здоровым, я бы поду мал ещё, а так…

— Ладно, давай свою отраву. То есть свои отвары.

Лекарь безошибочно выбрал одну из чашек. Когда жидкость едва не коснулась усов, менестрель насторожился. Уж очень знакомый запах.

— Что там?

— Мелисса, девясил, душица…

— А ещё?

— Первоцвет, пустырник…

— Я так и знал!

— Что же я могу поделать, если пустырник незаменим при лечении болезней сердца?

— Лечить разбитое сердце позволительно только бурдильонским!

— Так! — Возмутилась Дар-Вилла. — Прекратили оба! Мастер Тер-Реус, поите уже скорее больного своим настоем. И уходите. А вы, пран Ланс, выпивайте лекарство и постарайтесь уснуть.

Альт Грегор вздохнул и осушил чашку до дна. Лекарь заботливо промокнул ему усы и бороду льняным полотенцем. Поклонился и ушёл.

Дар-Вилла осталась. Поправила одеяло, которым был укрыт менестрель, проявляя совершенно несвойственную ей заботливость.

— Вы получите выговор от прана Дар-Пенна за то, что не уберегли меня? — улыбнулся Ланс.

— От Дар-Пенна? Берите выше.

— От Нор-Лисса?

— Да. Он возлагает на вас большие надежды.

— До сих пор не могу понять, что его заинтересовало во мне?

— Пран Нор-Лисс не из тех людей, что распространяется направо и налево о своих замыслах. Единственное, что я могу сказать вам — его потряс рассказ капитана Бра-Донна о том, как вы подчинили себе «Лунный гонщик». Пусть на несколько мгновений, но всё же…

— Я подчинил «Лунный гонщик»?

— Ещё бы! А вы не заметили? Это произошло, когда вы чуть не отправились к праотцам во второй раз.

— А… Когда я почувствовал каракку, как музыкальный инструмент.

— Наверное. Не знаю, каким образом вам это удалось, пран Ланс. Но корабль начал вам подчиняться. Первым это заметил шкипер Тер-Ган. Потом и другие моряки. Наши маги умеют многое. Но подобное никому не под силу. Если бы только…

— Я не уверен, что смогу повторить. А ещё больше не уверен, что захочу.

— Никто вас не собирается заставлять насильно.

— Не сомневаюсь. Просто пран Нор-Лисс придумает очередную наживку для менестреля, излишне подверженного мирским страстям.

— Ну, как оказалось, вы тоже не из тех, кто легко даёт себя в обиду.

— Это вы о дуэли с Ак-Нартом?

— Именно.

— Вы что, думали — я проглочу оскорбление?

— Ну… — Дар-Вилла неопределённо взмахнула рукой. — Не то чтобы…

— Продолжайте, продолжайте!

— Я думала, вы будете настаивать на соблюдении каких-то условностей, тонкостей дуэльного кодекса.

— Плохо же вы собирали сведения о моих похождениях! — Менестрель рассмеялся, но тут же сморщился — вспоротая кожа на рёбрах не слишком располагала к веселью.

— Зато теперь получила возможность убедиться воочию. Вы — опасный противник, пран Ланс.

— Почему?

— Вы не умеете сдаваться. Даже израненный, поверженный на землю, вы нашли силы контратаковать и убить противника.

— А я его убил?

— А вы как думали? Восемнадцать колотых ран. От печени и почек прана Ак-Нарта почти ничего не осталось. Хозяйки так укроп крошат для жаркого.

— Покрошил «жемчужного нарвала», как укроп… — задумчиво протянул альт Грегор. — У него остались наследники?

— Боитесь мести?

— Ну, не то чтобы… Понимаю, Браккара — не Райхем. И я убил его честно. Переживаю — не зачахнет ли Дом Жемчужного Нарвала?

— Не зачахнет. Кроме Ак-Карра у него остались ещё двое сыновей. Правда, совсем ещё детвора — шесть и девять лет. Но над ним, я полагаю, с великой радостью возьмёт опеку младший брат прана Ак-Нарта.

— А его дружки? Например, Дар-Тан тер Везил?

— Боюсь, они будут обходить вас десятой дорогой. Будучи в здравом уме и трезвой памяти ни один не рискнёт скрестить с вами клинки.

— Клянусь святым Кельвецием, вы предлагаете мне ужасно скучную жизнь.

— Ваша жизнь, пран Ланс, скучной не бывает. — Шпионка поднялась, поправила перевязь с кинжалами. — Залечите ухо для начала. Вас ждёт много интересного в Браккаре. А сейчас отдыхайте. Кстати, вы знаете почему Ак-Нарт хромал?

— Нет. И почему же?

— Он получил пулю в колено в сражении в проливе Бригасир. Долго думали, что ногу отрезать придётся, но, хвала Вседержителю, кости срослись. Кривовато. Ладно, больше не отвлекаю. Спите, пран Ланс.

Дар-Вилла задула свечу и растворилась в темноте.

Менестрель остался наедине с собой и со своими мыслями. Правда, через какое-то время появился Снарр. Ступая по возможности тише, мальчишка устроился на тюфячке около двери, где он ночевал всегда.

Ланс принялся размышлять о превратностях судьбы. Они могли запросто сойтись с Ак-Нартом в одной из абордажных схваток, но получилось так, что столкнулись через много лет. Не на войне, не исполняя волю правителя, а на дуэли. И что в итоге? Той осенью в Аркайле отец потерял сына, а теперь — двое сыновей остались без отца. Жалел ли менестрель о том, что убил главу Дома Жемчужного Нарвала? Скорее, нет, чем да. Ведь тот сам вызвал его на дуэль, отказаться от поединка означало лишиться чести. А честь для последнего мужчины из Дома Багряной Розы — превыше всего. Но почему же так мерзко на душе? Может, это старость подкралась? Никогда раньше после дуэли он не задумывался о родных и близких побеждённого. И был уверен, что, напорись он на чей-то клинок, о нём тоже не будут переживать…

С этими мыслями менестрель уснул.

[1] Ремиз — повторный укол в фехтовании.

Эпилог, ч. 1

Реналла и сама не ожидала, что так быстро привыкнет к жизни в родовом замке Дома Ониксовой Змеи. Но прошло каких-то две недели, а она уже чувствовала себя здесь как дома. Возможно, сказалось то, что первые шестнадцать лет своей жизни она безвыездно провела в отцовском замке и жизнь вдали от шумных городов и человеческого столпотворения была ей не в диковинку. А здесь же всё казалось родным и привычным, несмотря на то, что её родная провинция располагалась на севере Аркайла, а горы Монжера — на юге, на расстоянии нескольких дней пути от мятежного ныне Вожерона. Ранние пробуждения — с первыми петухами, как говорят в народе. Простая деревенская пища. Прогулки по окрестностям замка. Неторопливые и тихие вечера. Чинные беседы за столом.

Даже безумие хозяйки замка не доставляло неудобств.

Как пояснил Бардок, задержавшийся на несколько дней в усадьбе, разум покинул её ещё в подростковом возрасте.

Вначале молодая прана Нателла альт Раст ничем не отличалась от своих сверстниц. Лет в шесть-семь играла в куклы, в прятки и догонялки с детьми домочадцев. С десяти-двенадцати — начала выбирать себе наряды. С двенадцати-четырнадцати — мечтать о женихах и читать рыцарские романы, которых десятка два привезла их матушка из Аркайла. То есть, росла прана Нателла, как самая обычная дочь небогатого дворянина. Веселушка и хохотушка, в меру глупенькая, в меру расчетливая, как все женщины, подыскивающие себе мужа получше.

Но лет в шестнадцать, когда, по обыкновению, принятому в Домах Аркайла, девушек готовят в выезду на Осенний Бал в столицу, с нравом сетсры прана Гвена произошли странные перемены. Она начала грубить, злиться и впадать попеременно то в беспричинную радость, то в бесконечную грусть. Плакала, сутками не выходила из своей комнаты. Ссорилась с родителями. Колола булавками служанок. Изводила младшего брата так, что он попросился уехать куда-нибудь на учёбу, хоть в школу при монастыре или в Эр-Трагер постигать музыку. Но магического дара у мальчика не обнаружили, а в священники отец, покойный ныне пран Элвер, отдавать наследника не захотел. Зато пригласил лекаря, который долго потчевал прану Нателлу горькими настойками и порошками. За ним были другие, и каждый предлагал своё лечение, доказывая, что он и только он способен вернуть девице спокойное расположение духа.

Никто так никогда не узнал причины, по которой случилось расстройство разума у юной дворянки. Болезнь ли, случайное ли падение со ступенек, не замеченное никем? Может быть сглаз или наговор? На это не ответил ни первый лекарь, ни последний. Высказывали своё мнение деревенский знахарь-травник и духовник. Даже приглашённый из ближайшего монастыря чернец, известный тем, что исцелял гнойные язвы простым наложением рук. Но докопаться до истины не смог никто. Но совместными усилиями болезнь остановили. Нателла снова вела себя как обычная девушка, но жила в этом мире лишь частично. Большей частью она находилась в мире рыцарских романов.

Это не мешало ей скрупулёзно присматривать за хозяйством, принимать десятину у жителей деревни, которая стояла на землях Дома Ониксовой Змеи, отправлять на рынок сено, которым славились здешние края, закладывать запасы на зиму, выигрывать тяжбы у жадных соседей, не прекращавшиеся до тех пор, пока пран Гвен не занял такое положение при дворе герцога Лазаля, что одно упоминание его имени отбивало охоту искать ссоры.

Но, живя одной ногой в вымышленном мире, прана Нателла и тратила немало. Она привечала всяких странных личностей, которые назывались странствующими рыцарями. Кормила, лечила, оплачивала снаряжение, которое кузнецы из соседних городков научились очень быстро делать.

Уже больше двух веков дворяне Аркайла не носили шлемов с забралами, пластинчатых доспехов с наколенниками и оплечьями, не пользовались щитами и тяжёлыми мечами. Ну, разве что кто-то из полководцев мог перед боем надеть кирасу. И тяжёлая конница — рейтары — носила стальные нагрудники в обязательном порядке. Искусство изготовления старинного оружия и доспехов было почти утрачено. Но как только кузнецы поняли, что за работу им будут платить полновесными «башенками», а то и «лошадками», то очень быстро нашли стариков, которые ещё не до конца забыли прадедовские ухватки, раскопали на чердаках и в чуланах инструменты, позволяющие делать шарнирные сочленения доспехов и гравировку на латах. Вспомнили и как делать доспехи для лошади из дублёной кожи ли войлока, ведь рыцарям нужно защищать коня, обидно будет, если благородное животное погибнет от клыков или когтей чудовища, которыми, по мнению праны Нателлы, кишели окрестные леса.

Реналла столько раз выслушивала рассказы хозяйки замка о том, сколько драконов, великанов, демонов, ламий, брухов, прыганцов, червезубов, выверн, клацинов и грайверов извели странствующие рыцари за последние сорок лет, что легко могла представить орды чудовищ, выползающие из лесной чащи и штурмующие изрядно обветшавшую в последнее время стену. Кстати, о некоторых из них она и не знала — на севере детей пугают другими и герои сказок побеждают других страшилищ. Например, ламии и брухи. По описанию — ночные существа. Только первые похищали младенцев у нерадивых матерей и пожирали их, а потому имели уродливую клыкастую пасть и пальцы с длинными когтями, а вторые представали в образе красавиц и преследовали юношей, да и вообще мужчин, склоняя к разврату, а потом выпивали кровь, перекусывая горло. Многих, известных ей, не знали здесь. Ну, по крайней мере, не упоминала прана Нателла.

Кроме уничтожения чудовищ, благородные рыцари и блуждающие маги (ведь в стародавние времена магия творила не только музыку, но и многие другие вещи, иногда весьма страшные) охотились на некромантов, симпатиков[1], наузников[2], ясновидящих и яснослышащих. Два последних вида магов отличались между собой лишь тем, что строили пафосные утверждения не на событиях и логике, а на увиденных картинках или слышанных голосах. Находили, брали в плен и сдавали властям. По мнению Бардока, прана Нателла излишне привечала шарлатанов. Все, кто её окружал, это видели и старались по мере сил смягчить влияние охочих до бесплатной еды и выпивки шарлатанов на хозяйку. Говорить с ней даже не пытались, понимая, что это бесполезно — прана Нателла надёжно поселилась в вымышленном мире, где из лесу может выйти единорог и взять губами с ладони девственницы краюху густо посоленного хлеба, где среди бела дня, раскинув кожистые крылья, падает на череду коров тёмно-зелёный дракон или аспидно-серая выверна. Пран Гвен очень снисходительно относился к болезни сестры, что впрочем давалось ему без большого труда — последний раз они виделись с Нателлой четверть века назад. Глава тайного сыска Аркайла присылал деньги с Бардоком, который заодно привозил письма и новости из столицы, отдыхал несколько дней, а потом отбывал обратно. А хозяйка замка оставалась транжирить привезенное золото и серебро по собственному усмотрению.

Всё изменилось, когда в замке появился новый гофмейстер — пран Уилл альт Фрост из Дома Синей Выдры. Он особо не распространялся о своей прежней жизни. Сказал лишь, что происходит из давно обедневшего Дома с запада Аркайла, с детства привык рассчитывать только на себя и на свою шпагу. Служил в армии, участвовал в войнах с Унсалой, был ранен в грудь, с тех пор не мог долго и быстро ходить. Прибился он в замок Дома Ониксовой Змеи с труппой странствующих комедиантов, которые пытались перезимовать на бесплатных харчах, пользуясь болезнью праны Нателлы. Они разыграли целую историю о похищенной злым некромантом принцессе и её братьях, отправившихся спасать девушку. Прану Уиллу в этом представлении отвели роль начальника стражи, сурового вояки, пришедшего на помощь юношам. Какое-то время он терпел наглых, спящих до полудня, отъедающихся за троих, напивающихся хозяйским вином фигляров. Кстати, самому младшему из комедиантов, изображавших безутешных братьев, исполнилось в тот год пятьдесят лет. Но, в конце концов, сердце вояки не выдержало, но вышвырнул мошенников взашей, а пране Нателле рассказал, что свершилось чудо и некромант одумался, попросил прощения у принцессы, дал ей денег на обратную дорогу и даже выделил охрану. А сам он остался в замке, возглавив стражу, и постепенно в его руках сосредоточилось управление не только замком, но и окрестными землями.

Бардок сделал особый нажим на то, что за все эти годы — а гофмейстер жил в замке уже более двенадцати лет — пран Уилл не сделал ни одной попытки запрыгнуть к пране Нателле в постель или каким-либо иным образом закрепить своё довольно неустойчивое положение. Просто служил, как в прошлом рыцари служили прекрасным пранам. Кстати, он заказал себе у одного из кузнецов полный доспех, называемый «трагерским». С нагрудником и наспинником, подбородником с защитой шеи, наплечниками и наручами, набедренниками и наголенниками, шарнирными латными рукавицами. А к нему — «собачий» шлем, в котором вытянутое забрало напоминало звериную морду. Во всей этой амуниции он не реже, чем раз месяц взбирался на коня, тоже защищённого «бардом»[3], и уезжал, провожаемый всей дворней и взмахами платочка праны Нателлы. Каждый раз он отсутствовал около седмицы, а потом возвращался и радовал хозяйку замка новой историей о победе над чудовищем или злым колдуном. Если бы кто-то догадался нанять писаря, который успевал бы переносить его рассказы на бумагу, то собралась бы вполне приличной толщины книга. Чем занимался пран Уилл в отъезде? Скорее всего пил вино где-то в трактире или навещал старинного приятеля, живущего неподалеку, или проведывал любовницу, а то и не одну. Но Бардок не видел в этом ничего дурного. В конце концов, любой здравомыслящий человек имеет право слегка отдохнуть от общества сумасшедшей старушки.

Зато с тех пор, как пран Уилл альт Фрост стал гофмейстером, сюда захаживало гораздо меньше мошенников, чем раньше, обитатели замка, включая челядь, стали жить спокойнее и богаче, немногочисленная стража обзавелась, вдобавок к арбалетам, ещё и десятком аркебуз и даже выучилась из них стрелять. Кстати, и стражников он набрал помоложе взамен дряхлых стариков, защищавших родовое гнездо Дома Ониксовой Змеи гораздо хуже, чем имя прана Гвена альт Раста.

События последних двух-трёх месяцев не обошли вотчину прана Гвена стороной. Юг герцогства охватил мятеж, который возглавили Кларина и её отец пран Клеан, чьи земли вплотную примыкали к землям альт Растов. Вначале приходили лишь слухи о том, что баронесса заявила о претензиях на престол для своего сына. Потом торговцы-офени рассказали о появлении Роты Стальных Котов — наёмниках из Кевинала. Прана Нателла, кажется, вообще не поняла о чём идёт речь, да ей и не пытались растолковать. И без того хозяйка замка называла Реналлу не иначе как «ваше высочество» и видела в восьмимесячном Брине принца, скрывающегося от узурпатора. Зачем ей знать о ещё одном принце? И без того ненадежный разум может не выдержать. Но пран Уилл воспринял новые сведения как толчок к действию. Замковую стену обновили и укрепили, не считаясь с расходами. Стражники охраняли ворота усиленным караулом, в кирасах и шлемах-морионах, фитили в их аркебузах горели всегда, а за игру в кости или сон они могли получить не только нагоняй от гофмейстера, но и несколько суток отсидки в подвале.

Вскоре купцов стало меньше. Давали себя знать перекрытые войсками, которые подчинялись столице, все дороги, ведущие в южную провинцию. Меньше торговцев, меньше товара, меньше странствующих комедиантов и просто путешествующих от скуки аркайлцев. Через какое-то время поползли слухи, что мятежники заняли крепость Аледе. Собственно, не крепость, а так — небольшой форт, державший под надзором одну из северных дорог. Выгнав оттуда гарнизон, верный Дому Чёрного Единорога, в укреплении обосновались солдаты Дома Сапфирного Солнца и два десятка наёмников из Роты Стальных Котов. То есть, за дорогой продолжали следить, но уже повстанцы. А где-то через седмицу в замок прибыли офицеры из Аледе — лейтенант Пьетро альт Макос и знаменщик Толбо альт Кузанн.

Светловолосый красавец-лейтенант держался подчёркнуто холодно, хотя все обитательницы замка прямо сомлели, когда он спешился во дворе. А вот молодой — лет шестнадцати-семнадцати — знаменщик так и стрелял глазами по сторонам. Ни у кого не повернулся бы язык назвать его уродом. Черноволосый, с бледной кожей, выдающей весьма благородное происхождение, с тоненькими чёрными, подкрученными на концах усиками. На пальце правой руки — дорогой перстень с сапфиром. Но рядом с праном Пьетро он мерк, как меркнет деревенская кляча рядом со скакуном трагерских кровей.

Представители мятежников долго беседовали с праной Нателлой и праном Уиллом, отказавшись от вина, которое предложили гостеприимные хозяева. Потом уехали. Не потребовали изъявления покорности, не оставили солдат, чтобы следить за замком. Гофмейстер ничего не объяснял дворне и всем прочим, живущим от щедрот праны Нателлы. Скорее всего, сделала для себя выводы Реналла, довольно ветхий замок, к тому же стоящий в стороне от наезженных дорог никого и не интересовал. Посетив его, наёмники баронессы Кларины выполнили простую формальность, убедившись, что здесь нет ни явных друзей, ни скрытых врагов.

Дом Ониксовой Змеи не был вассалом ни Дома Сапфирного Солнца, ни Дома Бирюзовой Черепахи. В последнее столетие в Аркайле уже начали подзабывать строгие правила вассалитета, хотя с давних времён сюзереном «ониксовых змей» был Дом Белого Оленя, который очень сильно подкосила междоусобная борьба. Несмотря на то, что Дом Белого Оленя входил в число Высоких Домов Аркайла, его глава, Диран альт Ланне, ничего не решал, полностью погрузившись во врачевание собственных старых ран и управление десятком деревень, плативших оброк непосредственно ему. Своих сыновей — Юджина и Фьерро — он отослал ко двору герцога Лазаля ещё лет двадцать назад, вместе с семьями и прислугой. Среди дворян такую участь частенько называли «скрытые заложники». Но младшие «белые олени» излишне не переживали из-за своего положения. Они прочно обосновались в столице, каждый обзавёлся особняком, благо состояние Дома позволяло это сделать без особого труда. Их сыновья отправились служить в армию и гвардию, их дочери выгодно вышли замуж за наследников младших ветвей Высоких Домов, включая «серебряных барсов» и «чёрных единорогов». Но ни первые, ни вторые, не говоря уже об «охряных змеях», не имели право приказывать что-либо Дому Ониксовой Змеи, поскольку дворянство северного материка свято придерживалось старинной формулы: «Вассал моего вассала — не мой вассал».

Таким образом прана Нателла со своей немногочисленной стражей осталась вне войны. А война не то, чтобы разворачивалась, он несмело приближалась к границам провинции, как пловец приближается к реке. Трогала ледяную воду босой ступнёй и отскакивала, всё никак не решаясь обрушиться в полной мере. Не раз и не два тихой летней ночью слух обитателей замка пугали выстрелы из аркебуз. Нечастые, не такой звук доносится, когда идёт сражение. Так, лёгкая перестрелка на границе. Пару раз приходили торговцы, чудом проникшие через плотно перекрывающие дороги заставы. От них обитатели замка узнали о произошедшем в Аркайле перевороте, о том, что Айден отрёкся от престола и выслан вместе с герцогиней-регентшей Леахой в дальний заброшенный замок на севере, почти что в предгорьях Карросских гор. Само собой разумеется, под надёжной охраной, чтобы даже в мысли оставили о попытках вернуть корону. Братья альт Кайны угодили в подземелье под Северной Башней. Там и более крепкие духом, закалённые в походах и невзгодах долго не выдерживали, а что говорить об изнеженных толстяках, проводивших большую часть жизни в неге и обжорстве? Надевшая корону Мариза не собиралась решать дело миром. Какие уступки могут быть, если разговор идёт с мятежниками, посягающими на трон её любимого деда?

Купцы рассказывали о колоннах солдат, которые сейчас стягивались к границам восставших Домов. Пикинеры в стёганных набитых ватой камзолах с разноцветными полосатыми рукавами — у каждой роты своё сочетание цветов. Аркебузиры в кирасах и шлемах-морионах. Эти солдаты считались более ценными. Арбалетчики, которых в армии Аркайла осталось не так много, но зато способные повлиять на исход боя благодаря меткости и более высокой по сравнению с огнестрельным оружием скорости заряжания. Шли рейтарские сотни — конница, которая пришла на смену рыцарскому ополчении. Одетые в неполный доспех всадники, вооружённые длинными палашами, дающими возможность как рубить, так и колоть, и укороченными аркебузами с длиной ствола меньше локтя. Их называли «прилучниками», поскольку конники перевозили это оружие в кобурах, прикреплённых к передней луке седла. Рейтары сталкивались с большими сложностями, разжигая фитили «прилучников» — не легко пользоваться огнивом и кресалом на скаку, и большинство из них предпочитали в сражении верхом использовать палаши, а уж спешившись в обороне, брались за огнестрельное.

Везли пушки и бомбарды. Различие между ними понимали не многие дворяне, а большинство простолюдинов до сих пор считало артиллерийскую науку чем-то подобным чародейству. Но отец Реналлы когда-то, в далёкой юности, успел повоевать с Унсалой и Трагерой и любил рассказывать о походах и боях с врагами. По его словам пушка отличалась прежде всего тем, что имела собственные колёса, как правило одну пару, соединённую с лафетом, за который на марше волокли орудие от четырёх до шести коней. Пушки часто применяли в полевых сражениях — размещённые на возвышении, при условии хорошей выучки расчётов, они могли нанести врагу жестокий урон. Стволы бомбард же перевозили отдельно, сваливая их в повозки, как дрова, если такое сравнение уместно, ведь вес бронзы не сравнить с весом древесины. На позициях для бомбард оборудовали лафет без колёс, с которого они могли вести обстрел городов. Таким образом, дула бомбард отливали толще, иной раз взрослый мужчина мог в неё спрятаться. И вся эта мощь Аркайла двигалась на юг, стремясь раздавить мятежников, как гриб-дождевик. Придавил каблуком и только облачко пыли взвилось.

[1] Симпатики — маги, которые строят колдовство на теории, что люди связывают себя с окружающими предметами, накладывая на них определённый отпечаток при контакте, но и сами подвергаются воздействию ауры различных вещей.

[2] Наузники — маги, колдующие посредством создания различного рода амулетов (наузов).

[3] Бард — название полного конного доспеха в рыцарскую эпоху. Обычно он состоял из пяти элементов — шанфрона (защита морды), критнета (защита шеи), пейтрали (защита груди), круппера (защита крупа) и фланшарда (защита боков).

Эпилог, ч. 2

Из-за присутствия Роты Стальных Котов в столице говорили о кевинальском вторжении, хотя великий герцог отрицал обвинения наотрез. Правда, перекрыть границы, чтобы отрезать повстанцев от снабжения, тоже не спешил. Кевинал, хоть и оставался на протяжении многих лет союзником Аркайла, никогда не терял возможности заработать на беде северного соседа. И сейчас купцы из-за горного кряжа просто хлынули в Вожерон, взвинчивая цены на простейшие товары вдвое и втрое. Но люди покупали. А что поделать, если свои же торговать отказываются, обзываясь бунтовщиками и смутьянами. Жизнь в провинции стала дороже, но от голода пока не умирали.

В воздухе висело предчувствие войны. Большинство людей не осознавало, каким ужасом она может обернуться. Надейлись, что затронет кого угодно, только не его. Но пран Уилла никто не мог назвать беззаботным. Он усилил муштру стражников и надолго покинул замок, а вернулся в сопровождении подводы с тремя бочонками пороха.

Прана Нателла пребывала в уверенности, что на материк высадились варвары с Браккарских островов и грабят побережье. Но войска семи королей уже идут им навстречу и, конечно же, разгромят наглых захватчиков, как это бывало не раз. И, тем не менее, на всякий случай, он требовала наточить мечи, проверить состояние баллист и требушетов и пригласить в замок пару-тройку боевых магов.

Это последнее требование веселило Реналлу больше всего, хоть она уже привыкла к чудачествам хозяйки замка. Боевая магия? Это такая сказка, что даже представить невозможно, как она оживает и воплощается в действительность. Маги, вооружившись свирелями, лютнями и тамбуринами, идут на войну. Нет, правда, смешно. Битва клавесинов. Стычка скрипок. Перестрелка гобоев. Чтобы не смеяться в глаза Нателле, приходилось придумывать себе какие-то занятия. Например, оставив Брина с доброй старушкой Фьетой, которая нянчила когда-то ещё прана Гвена с сестрой, убежать собирать ягоды в лес с Анне и дворовыми девками. Черника, голубика, малина, земляника… В лесах, окружавших родной замок Реналлы они созревали позже, и были мельче, да и кислее. Оно и понятно. Юг, почти Кевинал.

Конечно, с гостьи госпожи никто не требовал стараться и собирать полную корзинку. Поэтому Реналла могла рвать ягоды, а наколов пальцы или просто устав, садилась отдохнуть не шелковистую траву под огромным дубом в полулиге от замка и болтала с Анне. Просто говорила о чём угодно — вспоминала детство, делилась мечтами юности, жаловалась на свёкров. Служанка больше молчала, но когда открывала рот, проявляла живость ума и высказывала трезвые суждения об очень многих областях жизни. Что и немудрено — Анне была лет на пять-шесть старше Реналлы, выросла в деревне, после ушла на заработки в Аркайл и с отрочества рассчитывала только на себя и свои силы. Она по-прежнему не особо делилась подробностями свой прежней жизни. Так, самую малость. Но зато с интересом обсуждала события последнего года в Аркайле. В том числе и окутанную тайной смерть герцога Гворра, обвинения в убийстве знаменитого менестреля, его чудесное спасение едва ли не с плахи. От неё Реналла узнала многие подробности, о которых даже не слышала, погружённая в собственные заботы.

Вечером они возвращались в замок. Как обычно выслушивали нудноватые нравоучения праны Нателлы, рассуждения о том, что «для вашего высочества слишком опасно бродить по лесу без охраны», «здесь такие чащи, что шишига или выверна могут выскочить из-под каждой коряги», «селяне снова говорят, что видели дракона». Как правило, её удавалось отвлечь рассказом о том, что они видели единорога — близко-близко, в полусотне шагов, не больше, — или о мелькнувшей над верхушками деревьев тени дракона. Ведь всем известно — драконы изначально не злобны, а напротив, мудры и могут поделиться с понравившимся человеком множеством тайн мироздания. Ведь известны случаи, когда похищенные принцессы отказывались от спасения и оставались жить в пещерах с крылатыми ящерами, набираясь у них сокровенных знаний. После этих слов прана Нателла надолго погружалась в воспоминания из собственной молодости и воспроизводила по памяти куски из прочитанных романов, зато уже не пыталась никого воспитывать.

Утром накануне дня святого Йоахаана, после которого старики советуют отгребать землю от луковиц на грядках, чтобы они наливались и росли больше и ядрёнее, Реналла и Анне тоже выбрались из замка на утреннюю прогулку. Собирать ягоды им не очень хотелось, поэтому они отпустили далеко вперёд селянок с корзинками, а сами набрали по горсти земляники и сели на излюбленное место — под дуб. Конечно, никаких единорогов или драконов отсюда видно не было, да и быть не могло — откуда они возьмутся, даже если говорить каждый вечер или писать в толстых книгах? Зато очень хорошо просматривался поворот дороги, излучина речушки, перелесок, откуда иногда выглядывали лани — осторожные и грациозные. Сидели, тихонько болтали о том, о сём. Вспомнили, что вчера Бринн попытался седлать первые шаги. До того малыш только ползал или ходил, придерживаясь руками за стены или мебель. А вчера, откликаясь на зов Реналлы, шагнул к ней, отпустив опору. Шагнул раз, другой, испугался, расплакался и уселся на пол. Фьета расхохоталась беззубым ртом и пообещала, что сегодня они вернутся, а мальчик будет уже бегать. Скоро и шпагу в руки возьмёт, как и подобает маленькому прану из знатного Дома.

Вдруг Анне схватила Реналлу за рукав.

— Тише!

На противоположном, обрывистом берегу шевельнулись кусты орешника. Сильно затряслись. Не лесные звери точно. Те умеют двигаться в чаще так, что ни единый прутик, ни единый листик не шевельнётся. И верно… Через несколько мгновений из подлеска появился человек. В чёрном камзоле и высоких — в самый раз для верховой езды — сапогах. На поясе — шпага и кинжал. Бордовый берет, из-под которого выбивались светлые, слегка вьющиеся локоны, надвинут низко на глаза. Издалека цвет глаз не рассмотреть, но угадывались едва заметные усики. Молодой, не старше двадцати лет. Его можно было счесть хорошеньким, если бы не перекошенные губы — то ли от брезгливости, то шли от презрения. Какое-то время он постоял, озираясь по сторонам, а потом бросил через плечо пару неслышимых слов. Тут же к нему присоединились ещё двое. В тёмной одежде, без каких-либо отметок, которые могли бы указывать на Дом, которому они служат. Зато при шпагах. Один нёс аркебузу, второй — сошку.

Чужие люди. Вооружённые. В землях Дома Ониксовой Змеи. Кто бы это мог быть? Мысли Реналлы заметались, как испуганные птички в клетке. Сыщики, отправленные герцогиней-регентшей? Наёмники праны Вельмы? Или просто грабители, решившие в преддверии войны половить рыбку в мутной воде? Из Роты Стальных Котов или из армии праны Кларины решили разжиться добром в землях Дома, не связанного вассальной присягой? А может, это разведчики той армии, которую столичная власть выдвигает к границам Вожерона?

— Замрите… — одними губами прошептала Анне.

Очевидно, ей в голову пришли те же мысли.

Не шевелясь и даже стараясь не моргать, они сидели под деревом.

Реналла молилась Светой Пергитте, чтобы их не заметили. Наверное, хорошо молилась. Искренне, от чистого сердца. Чужаки походили вдоль обрыва, переговариваясь и пальцами показывая на дорогу, протянувшуюся вдоль пологого берега. Двое с аркебузой подчинялись юноше, выказывая определённое подобострастие. Он же кричал на них, топал ногами, один раз даже замахнулся кулаком. Чувствовалось, кто здесь пран, а кто — прислуга.

Наконец-то, они выбрали место в густом подлеске. Установили сошку. Юноша в бордовом берете взял аркебузу — ему услужливо зажгли фитиль и насыпали пороха на полку — и скрылся в зарослях. Только чёрный зрачок дула глядел на дорогу. Спрятались и помощники.

— Святая Пергитта, на коленях заклинаю тебя, — беззвучно шептала Реналла. — Укрой меня плащом своим, защити от несчастий и зла, безумия и нищеты… Сохрани мои дни и ночи. Укрой меня, Пергитта Святая…

Страх завладел всем её существом. Кто эти люди? Грабители? Наёмные убийцы? Кого они ждут? Вдруг, человека благородного и достойного? И что тогда остаётся делать, если предупредить его нет ни малейшей возможности?

Тянулись бесконечные мгновения, растягивались каждое в стражу. Рядом хрипло дышала Анне. Наверное, от волнения. Реналла медленно отыскала руку подруги и накрыла её запястье ладонью. Ей самой мучительно хотелось почесать кончик носа. И это доставляло больше страданий, чем страх и затёкшие ноги. Ещё чуть-чуть и смерть покажется избавлением…

С юга послышался стук копыт об плотную землю.

Так и есть — приближается всадник. Его ещё не видно. Но топот становится всё громче и громче. Слышно, что конь бежит рысью.

Но вскоре он показался. Прекрасный караковый жеребец — шкура лоснится, шерстинка к шерстинке. Грива подстрижена и торчит «гребнем». Сбруя дорогая, с серебряными заклёпками.

Некстати всплыло воспоминание — прана Нателла рассказывает, что серебро отпугивает брух и ламий. Или только брух, а на ламий действует добрая сталь? Какие глупые мысли, когда нужно во что бы то ни стало предупредить всадника о готовящемся нападении…

А через несколько мгновений она его узнала. Тот самый юный знаменщик, который посещал их замок вместе с лейтенантом Пьетро альт Макосом из Роты Стальных Котов. Юноша из благородного кевинальского рода. И весьма богатого к тому же.

Как же его имя?

Ах, да! Толбо! Толбо альт Кузанн.

В прошлый приезд он не казался таким щёголем, хотя, несомненно, все представительницы слабого пола и тогда и сейчас назвали бы его красавчиком. Не сговариваясь. Просто такие мужчины всегда нравятся женщинам — утончённый, слегка загадочный и, несмотря на молодость, решительный и привычный к оружию. Это было хорошо заметно даже во время краткого знакомства. А то что юн ещё, так дело поправимое. Юность — единственный порок, который исчезает с годами, хотя люди этого или не хотят. Знаменщик Толбо альт Кузанн повзрослеет, возмужает и все красавицы Кевинала будут падать к его ногам…

Грохнул выстрел!

Над зарослями орешника взвилось облако белого дыма.

Всадник вскрикнул и повалился из седла, хватаясь слабеющими пальцами за гриву коня. Тяжело плюхнулся в пыль. К счастью, ноги кевинальца не застряли в стременах. Караковый взбрыкнул, но потом успокоился и порысил дальше.

На обрыве показались все трое.

Светловолосый юноша швырнул аркебузу в руки помощнику и, сорвав с головы берет, взмахнул им над головой. Даже через реку Реналла услыхала его радостный крик:

— Убил!

Проверять, так ли это на самом деле, они не стали. Скрылись в зарослях, будто и не было никого.

Реналла и Анне переглянулись. Осторожно поднялись на ноги.

— Посмотрим? — несмело предложила служанка.

— Сама посмотрю! Беги в замок за подмогой.

— Там кровь, — покачал головой Анне.

— Справлюсь, — упрямо сжала губы Реналла. — Расскажешь прану Уиллу всё. Он поймёт.

Анне чуть-чуть помедлила, но потом кинулась в сторону замка, только пятки засверкали. Может, она и не боялась вида крови, но Реналла знала, что падать в обморок точно не собирается. Дом Жёлтой Луны воевал всегда, во все века при всех герцогах. Конечно, воевали мужчины, а женщины помогали выхаживать раненых. Девушка меняла повязки на ранах отца, когда он вернулся после пограничного конфликта с Унсалой. Нога разрублена палашом рейтара почти до кости, а плечо насквозь пробито пикой пехотинца. С тех пор пран Вельз уже не вернулся на воинскую службу, зато девятилетняя дочь его получила необходимые навыки ухода за ранеными.

Она попыталась бежать, но ноги затекли и девушка упала, измазав зелёной травой домотканую юбку — выбираясь за ягодами, она одевалась не как прана, а как самая обычная крестьянка из южного Аркайла. Поднялась постояла немного, пока «иголочки» из икр ушли, а после пошла шагом, внимательно поглядывая по сторонам. Может, и правда, спешить не надо? Вдруг, убийцы ещё не ушли далеко? Но с другой стороны, если думать о них и только о них, то впору не к раненому бежать, а в другую сторону, прятаться в малиннике.

Знаменщик лежал на спине. Почему-то в Аркайле говорили, что если упал ничком, что не убит, а если навзничь, то всё — можно хоронить. Васильковый камзол почернел от крови, пропитался ею почти весь, за исключением рукавов. Чуть ниже правой ключицы зияла дыра с обожжёнными краями. Реналла могла бы запросто засунуть туда три пальца. Раньше она никогда не видела ран от аркебузных пуль, только от холодного оружия. Увечья, нанесённые свинцовым шариком показались ей ужаснее. Хотя, если подумать, получи Толбо удар палашом поперёк груди, выглядела бы рана лучше?

Кровь уже не хлестала, а выходила слабыми толчками, тут же впитываясь в тонкое сукно трагерское. Умер, наверное, как можно жить, если потерял столько крови?

И вдруг у юноши дрогнуло веко.

— Кто здесь? — едва слышно проговорил он и застонал от боли.

Не думая о том, что может измараться в крови и грязи, Реналла присела на корточки.

—Пран Толбо, вы живы?

Знаменщик не ответил. Видимо сил на хватало вести долгие разговоры, но веки его поднялись, опустились, снова поднялись.

— Сейчас я остановлю кровь, — торопливо пообещала Реналла. — Сейчас, сейчас…

Но сказать всегда проще, чем сделать. Перевязать рану всё равно нечем. Оставался один выход — затолкать под камзол скомканную ткань. Хорошо бы платок. Но где его взять? Разве что чепец из батиста… Жалко, конечно, там и кружева и ленточки, но ведь человеческая жизнь дороже пары «лошадок»? Распутав «бантик» под горлом, она сорвала чепец с головы, сложила его так, что получилась плотная «подушечка», и потянулась расстегнуть «зербинки» на камзоле. Пряди каштановых волос упали на глаза, Реналла смахнула их предплечьем.

— Я умираю… — прошелестел голос Толбо, словно с того света. — Но умираю счастливым…

Наконец-то три верхние застёжки поддались. Но едва только девушка попыталась плотно прижать батист к ране, как юноша вздрогнул, выдохнул и застыл неподвижно.

Умер, догадалась Реналла.

Не успела, не спасла.

Такой молодой, именитый, красивый, и умер у её ног, пробитый пулей неизвестного аркебузира. Никогда пран Толбо альт Кузанн не поведёт под венец столь же юную и прекрасную невесту. И у него теперь никогда не будет детей, его род прервётся навсегда. Родители его постареют, не видя сына, и упокоятся с миром, отправившись в Горние Сады к Вседержителю.

Слёзы хлынули из глаз Реналлы. Она уселась прямо в дорожную пыль, перемешанную с кровью, и плакала, пока не прибежали четверо стражников, отправленные праном Уиллом, Анне и Бардок. Стражники тащили с собой носилки.

Увидев рыдающую Реналлу, Анне кинулась к ней, обняла, оттащила в сторону, выхватив из рук сложенный чепец, принялась вытирать слёзы, но только размазала кровь и глину по щекам. Почему-то батист оказался пропитанным кровью и покрытым пятнами грязи.

Тем временем тело альт Кузанна переложили на носилки, подняли и понесли. Бардок посетовал на нехватку времени, которая не позволяет ему осмотреть место, где была засада, но поплёлся следом, оглядываясь и не снимая ладони со взведенного арбалета.

Всхлипывающая по-прежнему Реналла и Анне шли, отстав на десяток шагов.

— Он сказал… Он сказал, что умирает счастливым… Почему? — спрашивала Реналла, опираясь на руку служанки.

— Ну, кто его знает, почему? Может, помолиться успел? — рассудительно отвечала Анне. — Или рад, что не умер в одиночестве, хоть кто-то рядом оказался.

— Нет, — покачала головой Реналла. — Это я приношу людям смерть. Мне так уже говорили. Давно, почти два года назад.

— Что говорили? Что вы смерть приносите? Глупости какие!

— Нет. Он сказал: «Если мне суждено умереть, то я умру счастливым». Менестрель…

— Какой такой менестрель?

— Ланс альт Грегор. Его музыка сводит людей с ума.

— Ланс альт Грегор? — Локоть Анне напрягся. — Знаю такого…

— Откуда ты можешь его знать? — удивилась Реналла. — Ланс альт Грегор десятка полтора лет не играл для черни… То есть, для простых людей. Он выступал только в замках и дворцах.

— Я слушала его раньше. Маленькая совсем была. Помню, меня отец на плечи посадил, чтобы видно было.

— Его музыка сводит с ума, — вздохнула Реналла. — Завораживает.

— Это верно…

— Я слушала его на осеннем балу и, казалось, готова была пойти за ним на край света.

— А пошли бы, если бы позвал? — после недолгого молчания спросила Анне.

— Не знаю. Наверное, пошла бы. Но он не позвал. А потом наваждение исчезло. Знаешь, Анне… Вблизи великий менестрель — усталый немолодой мужчина. И волосы не вымыты, как следует. Рукав надорван. Щёки плохо выбриты. И вином разит изрядно.

— Вы видели его так близко? — удивилась служанка.

— Позапрошлой осенью я танцевала с ним на балу во дворце герцога Лазаля.

— Не понравился?

От прямого вопроса Реналла смутилась. Она так и не разобралась до конца в чувствах к Лансу альт Грегору. С одной стороны девушке льстило внимание знаменитого мага-музыканта, а с другой — все родные и знакомые в один голос утверждали, что он не пара для неё, поскольку старый, увлекается вином и не пропускает ни одной юбки. А тут ещё Деррик повстречался… Но этой зимой Ланс показал себя гораздо благороднее и честнее, чем наследник престола Аркайла. И оба раза, когда он говорил с нею, в голосе менестреля звучала неподдельна искренность. Но он ни разу не предложил ей помощь и поддержку. Говорить о чувствах может всякий, а подставить плечо в трудное мгновение способны далеко не все.

— Он замечательный музыкант, — ответила она, наконец. — Но мы слишком разные люди. Тебе не понять. Для этого нужно близко посмотреть на прана Ланса.

— А я видела его близко, — неожиданным ответом огорошила её Анне.

— Где? — У Реналлы даже слёзы высохли. — Из толпы на плечах отца это не близко.

— Что вы, прана. Не из толпы. Видела и даже говорила.

— Но где?

— В гостинице «Три метлы», где я служила, жил его друг — пран Регнар…

— Придворный маг-музыкант!

— Тогда он был в опале. Жил уроками музыки для купеческих детей и перебивался на хлебе и воде, да и то не каждый день.

— Это после той дуэли его прогнали из дворца.

— Не знаю, прана Реналла, после той или после не той. Только пран Ланс бежал, потом вернулся — грязный, борода, как у лесоруба отросла, одежда потрёпанная…

— Да, я… — Реналла хотела сказать «я помню», но осеклась. Никто не знал, что альт Грегор являлся в особняк с башенками, да и не надо никому знать, даже спустя полгода. Слишком неприятные чувства вызвали воспоминания о том зимнем вечере, слишком много пересудов они повлекли бы, стань достоянием гласности. Поэтому она исправилась. — Да, я догадываюсь…

— Вот он и приходил к прану Регнару. В гости заглядывал. Вот там я его близко и видела.

— Значит, ты меня понимаешь.

— Как мне простой девчонке понять благородную прану? Я привыкла столы протирать да пригоревший жир с тарелок соскребать.

Лёгкая грусть, проскользнувшая в словах Анне, слегка насторожила Реналлу, но она отмахнулась от беспокоящих мыслей. И без того забот вполне хватало. Конечно, девушке из народа может быть обидно слушать о балах, о дуэлях, об изысканных беседах между благородными пранами. Ведь что она, и правда, видела в жизни, кроме грязной воды в лохани, мокрых тряпок и жирных тарелок? Ничего… Поэтому лучше не заводить подобные разговоры.

Добравшись до замка, тело Толбо положили в погреб на ледник. Выбежавшая прана Нателла долго хранила скорбное молчание, а потом торжественно заявила, что кровь юного рыцаря, павшего в неравной битве с великанами, взывает к отмщению и призвала прана Уилла готовить поход против чудовищ. Гофмейстер важно покивал, заверил хозяйку, что немедленно займётся подготовкой к вылазке, хотя это и нелегко в условиях участившихся налётов рогатых выверн, а сам отправил гонца с запиской в Аледе, к коменданту форта Пьетро альт Макосу.

Всю ночь Реналла спала вполглаза. Ей то и дело являлись — умирающий знаменщик, выдувающий розовые пузыри с последними словами «умираю счастливым», великий менестрель с перекошенным лицом, выплёвывающий сквозь презрительно сжатые губы: «Прошу прощения, звезда моя, что явился столь не вовремя. Нарушил ваши и вашего любовника планы. Извините, я не нарочно…», светловолосый юноша с аркебузой, командующий толпой великанов с дубинами, которые неслышно скользили сквозь ночную тьму, окружая замок. Она просыпалась, прислушивалась к мирно сопящему Брину, похрапывающей Анне и опять засыпала, чтобы увидеть новый кошмар. В нём Ланс альт Грегор лежал в луже крови, которой пропиталась его бывшая до того белой сорочка. Серые глаза менестреля неподвижно смотрели в небо — низкое и холодное, по которому бежали облака, похожие на перья со шляп щёголей.

Реналла села на постели, тяжело дыша.

За окном закричал петух. Рассвет.

Замок просыпался. Хлопнула калитка, ведущая в курятник. Кухарка визгливым голосом выговаривала поварёнку, чтобы выбирал пеструшку с кривым клювом, которая уже отощала и плохо несётся, а не из тех белых с чёрными пёрышками на хвостах, что дают два десятка яиц за седмицу, как прошлый раз. Мальчишка вяло отпирался. В хлеву замычали коровы. Залаяли собаки, что-то выкрикнул часовой, не спавший всю ночь на надвратной башне.

— Впусти! — рявкнул пран Уилл, который вставал задолго до рассвета и всегда следил за дворней, стоя на крыльце и похлопывая ладонью по рукояти шпаги.

Загромыхал тяжёлый дубовый засов. Заскрипели петли окованных как встарь, бронзой, дверных створок. Двор наполнился конским ржанием, мужскими голосами, звяканьем оружия и топотом копыт.

— Приветствую вас, лейтенант Пьетро в замке Дома Ониксовой Змеи, — провозгласил гофмейстер.

— Благодарю за своевременную весть, пран Уилл, — ответил звучный голос офицера-кевинальца. — Мы поговорим наедине?

— Да, пран Пьетро. Ваши люди могут отдохнуть с дороги отшагать коней.

Осторожно выглянув в окно, Реналла увидела полдюжины всадников на разномастных, но породистых конях. Наёмники спешивались, отпускали подпруги, протирали шеи животных пучками сена, не забывая перешучиваться между собой. Как будто не их товарищ лежал сейчас в леднике с дырой в груди и посиневшими губами, холодный и безмолвный. Впрочем, таковы мужчины, особенно военные. Они испытывают мало почтения перед смертью, поскольку привыкли всё время видеть её радом с собой.

Лейтенант, бросив повод на руки ординарцу, шагал через двор к парадному входу, на ходу подкручивая ус.

— Мы скакали всю ночь, — говорил он прану Уиллу. — Смерть нашего товарища — серьёзный вызов. Нужно обязательно найти виновных и покарать… — Он поднял взгляд, встретился глазами с Реналлой и, приподняв кевинальскую шляпу с узкими полями и фазаньим пером, поклонился ей.

Зардевшись — ведь посторонний пран увидел её в ночной рубашке, Реналла отшатнулась. Но нельзя не признать, что лейтенант очень хорош собой. Похож, скорее на унсальца или уроженца северного Аркайла, но никак не на кевинальца. Красота совсем не такая, как у погибшего Толбо — пран Пьетро старше, мужественнее, опытнее, наверняка, знает цену слову, цену жизни и смерти. Ланс альт Грегор производил такое же впечатление на первый взгляд. Это мужчины, способные подставить плечо в трудное время, заслонить собой от опасности и если бы кто-то из них… От последней мысли ей захотелось надавать себе пощёчин. Года не прошло со смерти мужа, а у неё все мысли о чужих мужчинах. Может, Деррик был прав, постоянно ревнуя?

Реналла подошла к кроватке, где посапывал Брин. Вот единственный мужчина, о котором она должна думать! Малыш очень похож на отца. Русые волосы, прямой нос, одна бровь чуть выше другой. Только усов нет.

Вбежала Анна с кувшином тёплой воды. Она всегда просыпалась до рассвета и ходила на кухню и набирала воду из котла. О такой заботливой служанке любая прана могла только мечтать. Она ухаживала за Реналлой с радостью и усердием, как не ухаживал никто даже в родном замке Дома Жёлтой Луны. Разве что пылинки не сдувала.

Быстро умывшись, Реналла оделась в старомодное платье, подаренное праной Нателлой. Таких в Аркайле не носили уже лет пятьдесят, так что, вполне возможно, когда-то оно принадлежало матушке нынешней хозяйки замка. Тёмно-зелёный бархат с белыми вставками на юбке. Плотные, слегка желтоватые кружева на отложном воротнике, золотое шитьё на лифе в виде играющих змеек, кружевные манжеты, скрывающие пальцы. Сзвди оно затягивалось на талии при помощи шнуров и тут без помощи Анне Реналла точно не справилась бы. Платье нравилось ей строгостью и скрытой роскошью. Конечно, по ягоды в нём не пойдёшь, и даже просто прогуляться по окрестностям замка, но выйти к завтраку, когда в замке гости очень даже запросто. По распоряжению прана Гвена её представляли гостям, как племянницу из младшей ветви Дома, хотя откуда у обедневшего Дома Ониксовой Змеи младшие ветви? Прана Нателла неизменно обращалась к Реналле «ваше высочество», и она порой начинала чувствовать себя принцессой в изгнании. Особенно в этом платье.

После Анне расчесала ей волосы и заплела две косы, которые скрутила «улиткой» на затылке, где закрепила позолоченной заколкой. Пока они прихорашивались, пришла Фьета с миской горячей молочной каши для Брина. В столице для наследника Дома Лазоревого Кота нанимали кормилицу, но у Реналлы не было возможности взять её с собой в изгнание в виду скоропалительных сборов, а среди челяди праны Нателлы не нашлось подходящей женщины. Зато мальчишка, в отличие от своих сверстников, привык к «взрослой» еде и даже порывался хвататься за ложку самостоятельно. Даже когда капризничал, у Фьеты отлично получалось уговаривать маленьких пранов. Богатый опыт.

Едва лишь начали будить Брина, почтительно постучав в дверь, явился Бардок, принеся просьбу прана Уилла спуститься вниз и поговорить с приезжим лейтенантом. Телохранитель, как всегда сохранял непроницаемое выражение, но на лестнице шепнул, что дельце очень непростое — покойный юноша приходился то ли четвероюродным племянником, то ли бастардом кевинальскому суперинтенданту Бьянче альт Форреско из Дома Рубинового Журавля. Реналла тут же припомнила вышитую алую птичку, раскинувшую крылья на камзоле знаменщика, на левой стороне груди, а не там, куда попала пуля. Сказать, что старик будет недоволен, это ничего не сказать. Если в кратчайшие сроки не будут найдены и примерно покараны виновные, Роте Стальных Котов лучше не возвращаться в Кевинал. Ну, по крайней мере офицерам. Пран Бьянче умел придумывать такие наказания, что вызвавшие его недовольство праны завидовали мёртвым. Поэтому любопытство лейтенанта Пьетро нужно удовлетворить. Он не из тех людей, кто забывает оказанную помощь.

Пран Уилл и пран Пьетро поднялись, когда Реналла вошла в каминный зал. За огромным столом, напоминавшим литеру «Т» без труда могли разместиться полсотни людей. Наверное, так раньше и было, если верить старым книгам. Но сидели всего лишь трое. Кроме галантных пранов, лишь хозяйка замка. Теперь к ним присоединились Бардок и Реналла.

На тарелке лежал нарезанный тонкими ломтиками жёлтый сыр, в кувшине из необожженной глины — вино. Так оно могло долго оставаться прохладным. Но к расставленным на столешнице тяжёлым кубкам из серебра — пожалуй, единственная фамильная ценность альт Растов — никто не прикасался.

— Прана Реналла, — без обиняков заговорил лейтенант. — Мне сказали, вы видели убийц нашего знаменщика, да примет Вседержитель его душу.

— Да, пран Пьетро, — кивнула она. — Волею случая я стала свидетельницей убийства. Я и моя служанка Анне.

— Что может рассказать какая-то служанка? — Нетерпеливо отмахнулся наёмник. — Я хочу выслушать вас.

— Не знаю, запомнила ли я стрелка… Я очень сильно испугалась.

— А вы попробуйте, — мягко проговорил Пьетро. — Я буду задавать вопросы, которые помогут вам припомнить подробности.

Разговор тянулся едва ли не полстражи. Путавшаяся и запинавшаяся поначалу Реналла вдруг поняла, что вспомнила всё, в том числе и то, что, как она думала, не заметила вообще. Длину шпор на сапогах, например, или была ли позолота на резном ложе аркебузы. Чем дольше она говорила, тем сильнее сжимались кулаки лейтенанта и каменели скулы. В конце концов, он произнёс, тяжело роняя слова:

— Прана Реналла, прошу покорнейше меня простить, но вам просто необходимо появиться в Вожероне. Вы хорошо держитесь в седле?

Реналла похолодела. Зачем ей ехать в столицу провинции? Вдруг, там найдётся кто-то с кем она встречалась в Аркайле?

— Я плохо езжу на лошади. И у меня нет наряда для верховой езды, — покачала она головой.

— Неужели у вашей тётушки не найдётся подходящего наряда?

— Я против, — неожиданно встрял пран Уилл. — Неподобает молодой пране ехать куда-либо в сопровождении наёмников-кевинальцев.

— Вы что-то имеете против наёмников? — повернулся к нему лейтенант. — Или против кевинальцев?

Гофмейстер на миг смутился, но тут же выпрямился на стуле, расправив плечи.

— Прошу понять меня правильно — к нам поступают самые разные слухи. Я не могу отпустить с вами племянницу моей хозяйки. Это вопрос чести.

— Знаете, мне в детстве рассказывали сказки, что аркайлцы все поголовно с хвостами и едят младенцев. С тех пор я подрос и предпочитаю не выслушивать небылицы, в видеть своими глазами, с кем я имею дело. Если безоговорочно верить каждому слуху, то можно очень сильно испортить себе жизнь. Я даю вам честное слово кевинальского дворянина в двенадцатом поколении, что с праной Реналлой ничего дурного не случится. Н, и если вы столь недоверчивы, то можете выделить ей сопровождение.

— У меня нет лишних коней для стражников.

— А почему вы считаете, что это должно меня заботить? Езжайте вы сами, лично. Возьмите с собой вашего слугу… — Он кивнул на Бардока. — Я не собираюсь похищать прану Реналлу. Мне нужно обличить преступника. Без её помощи мне это не удастся сделать. Вы это понимаете? — Он приподнялся, упираясь в столешницу. Голос едва не срывался на крик. — Погиб наш друг и соратник!

Пран Уилл схватил себя за ус и потянул вниз, от чего его рот смешно перекосился. Но гофмейстер всегда так делал, когда предстояли принять непростое решение.

Бардок откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. На его губах блуждала лёгкая, загадочная улыбка, от которой Реналле стало почему-то страшно. Она вспомнила, как телохранитель в одиночку не побоялся выйти против целой шайки разбойников и обратил её в бегство, не проливая крови.

— Если у праны Нателлы найдётся одежда для верховой езды, — нерешительно проговорила она, не узнавая своего голоса. — Я готова ехать. Нет более благородной цели, чем наказание виновного в подлом убийстве из засады. Если Бардок будет сопровождать меня, то я буду чувствовать себя в безопасности. Полагаюсь так же на покровительство благородного прана Пьетро альт Макоса.

Лейтенант повернулся к прану Уиллу. Его лицо сияло торжеством, словно говоря без слов — ну, видите, а вы что-то придумывали!

— Я по-прежнему против, — стоял на своём Уилл. — Прана Реналла ещё юна. Ею движут благородные порывы, но дороги сейчас слишком опасны.

— И будут опасны, если мы будем прятаться по замкам и фортам, когда требуется вершить правосудие. Кстати, я рассчитываю, что нам предоставят повозку, чтобы доставить тело альт Кузанна в Вожерон. Если прана Реналла не желает ехать, то может воспользоваться повозкой.

— Нет! Только не с трупом! — воскликнула Реналла, отшатываясь, будто её уже усадил рядом с застывшим окровавленным телом знаменщика.

— Как прикажете, милая прана, — поклонился Пьетро. — Итак, пран Уилл? Ваше последнее слово? Учтите, как комендант Аледе и командир самого большого гарнизона на удалении в два десятка лиг от вашего замка, я могу решить вопрос силой, но предпочитаю договариваться и взывать к рассудку.

— Хорошо, — кивнул гофмейстер с таким кислым видом, будто проиграл в кости две сотни «лошадок» и любимую шпагу. — Я поговорю с праной Нателлой альт Раст. Когда вы намерены выдвигаться в дорогу.

— Не позже полудня.

— Полагаю, у меня не так много времени, чтобы собраться, — поднялась из-за стола Реналла.

Праны так же встали. Лейтенант отодвинул стул, помогая молодой женщине.

— Я очень благодарен вам за помощь. Клянусь и в дороге, и в Вожероне, защищать и оберегать вас. Я скорее погибну, чем позволю хотя бы волосу упасть с вашей головы. — говорил он, сопровождая её к порогу. И уже предупредительно распахнув дверь, прошептал. — Вам кто-нибудь говорил, сколь вы восхитительны?

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/176893

Content

Русанов Владислав Адольфович Магия менестреля

Пролог. Ч. 1

Пролог. Ч. 2

Пролог. Ч. 3

Глава 1

Глава 2, ч. 1

Глава 2, ч. 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6, ч. 1

Глава 6, ч. 2

Глава 6, ч. 3

Глава 6, ч. 4

Глава 7, ч. 1

Глава 7, ч. 2

Глава 7, ч. 3

Глава 7, ч. 4

Глава 8, ч. 1

Глава 8, ч. 2

Глава 9, ч. 1

Глава 9, ч. 2

Глава 9, ч. 3

Глава 10, ч. 1

Глава 10, ч. 2

Глава 10, ч. 3

Глава 10, ч. 4

Эпилог, ч. 1

Эпилог, ч. 2

Nota bene