Русанов Владислав Адольфович

Надежда менестреля

Пролог. Ч. 1

Адмирал Жильон альт Рамирез из Дома Золотой Синицы недавно разменял шестой десяток и, сколько себя помнил, служил Трагере. Родился он слабым и болезненным и отец его, глава одного из Высоких Домов Трагеры, долгое время думал, что сын не выживет, хотя старая повитуха, принимавшая роды, напророчила головастому и молчаливому, в отличие от братьев и сестёр, младенцу великое будущее. «Кто рождается с шестью пальцами на ноге, тот ужас какой везучий потом бывает», — сказала она, пеленая будущего героя сражения в проливе Бригасир.

Когда родные поняли, что маленький Жильон не намерен отдавать душу Вседержителю, его записали правым загребным на галеру «Ласковая» флота его светлости Пьюзо Второго альт Ортега из Дома Пурпурного Меча — владыки Трагеры. Будущий адмирал рос, играл с детьми — сбивал коленки и дрался, учил грамоту и арифметику, постигал логику и риторику, осваивал основы фехтования и верховой езды, и в то же время рос по службе. Каждые три года он исправно получал новое звание, благо отец его пран Карлос командовал Северной эскадрой трагерского флота. Добросовестная служба — а ведь взысканий Жильон не получал, да и не мог получить — позволила ему в семнадцать лет взойти на борт той же «Ласковой», но первым помощником капитана.

В то время его светлость задумал искоренить пиратство в прибрежных водах, выковыряв охотников за удачей из их цитадели, ранее считавшейся неприступной на острове Святого Игга. Юный Жильон альт Рамирез в боях с пиратами показал отменную отвагу, смешанную с надлежащей мерой хладнокровия. Водил абордажную команду на штурм стены, не кланяясь пулям, и в числе первых ворвался на бастион Клык, продержавшийся дольше прочих. Таким образом, окончание компании он встретил капитаном «Ласковой», а вскоре перешёл на сорокавёсельную галеру «Бесстрашная».

К несчастью, исполнение замыслов великого князя привело к неожиданным последствиям. Лишившись местных соперников, в прибрежных водах Трагеры буйным цветом расцвели пираты браккарские. Ограбления торговых судов не стали реже, а, напротив, участились. При этом северяне не просто забирали весь товар, но и уводили с собой суда «на приз». Если корабль по каким-то причинам не устраивал островитян, они пускали его на дно. Смеха ради, могли посадить всю команду в один ялик и наблюдать, как перегруженная лодка медленно уходит под воду, а могли использовать все ялы, но у нескольких пробить днище.

Капитан галеры Жильон альт Рамирез и ещё несколько офицеров флота обратились к адмиралу с прошением. Они требовали разрешить им бескомпромиссную борьбу с браккарцами. Адмирал удостоился аудиенции у великого князя, где ему было отказано в просьбе. Политика — штука тонкая. Его светлости приходилось учитывать недовольство Кевинала и Вирулии, с которыми в то время дружила Браккара, а так же ослабление Аркайла, пережившего несколько неурожаев подряд, амбиции унсальского короля и интриги лоддеров. Тогда капитаны, возмущённые бесчинством северян, устроили заговор. Трудно даже предположить, чего им это стоило, но дерзкими рейдами, используя исключительно галеры, они смогли за пару месяцев, пока известия о их подвиге не дошли до Пьюзо Второго, потопить два десятка пиратских судов.

Как это ни удивительно, браккарцы не подали ноту протеста. Может быть потому, что у островного королества ухудшились отношения с Тер-Веризой и Краналом, а кроме того, Унсала заключила договор о дружбе и поддержке с Аркайлом и Трагерой, после приглашения в союз Лодда, создав самую сильную антибраккарскую коалицию за последние три века.

Великий князь приблизил к себе и обласкал своевольных капитанов, а душа заговора Жильон стал адмиралом северной эскадры Трагеры. Его батюшка, пран Карлос, не принял возвышение сына и отказал ему в наследстве, обозвав выскочкой и своенравным гордецом. При этом пран Карлос подал в отставку и с тех пор и до самой смерти с сыном не виделся.

Сделавшись самым молодым адмиралом в многовековой истории Трагеры, Жильон альт Рамирез не почил на лаврах, а все свои силы бросил на усовершенствование галерного флота. Он предложил установить пушки не только на носу, но и на корме, увеличил количество гребцов на одно весло с трёх до пяти, причём, два добавленных человека входили ещё и в абордажную команду, резко её усиливая во время тесной схватки. В то время, как в других державах, имевших галерный флот, каждый из моряков сам себе приготавливал пищу, адмирал Жильон обязал каждого капитана иметь на корабле камбуз, а у моряков просто вычитали из жалования за съеденное.

Лет через пятнадцать Браккара воспряла духом и, несмотря на военно-морскую мощь Трагеры, вновь принялась щипать купцов в её прибрежных водах и, в особенности у острова Калвос — обширного, почти плоского и почти безлесного. Для приближающихся к береговой кромке с моря, он казался поднимающейся из волн плешивой головой великана. Собственно в переводе со старотрагерского «калвос» и означало — лысая голова или по-попросту плешь. Волею судеб, этот кусок суши весь зарос прекрасной травой, которая как нельзя лучше подходила для овец. Ещё в незапамятные времен остров разделили между Высокими Домами Трагеры и его население составили пастухи, стригали, мойщики шерсти, чесальщики, валяльщики, красильщики и тому подобное. То есть все, кто принимал участие в создании лучшего в мире сукна — калвосского, которое, наряду с трагерской сталью, прославило великое княжество среди двенадцати держав. Тончайшее, но крепкое сукно шло на любых торжищах, если не на вес золота, то около. Короли, герцоги и князья заказывали платья из него. Пять небольших городков, окружённые пустошами, по которым пастухи с известной только им, но очень строгой закономерностью гоняли стада тонкорунных овец, давали мотки ткани в несколько лиг длиной каждый год.

Известно, что для браккарца процветание любой соседней державы — острый нож в сердце. И островитяне предприняли попытку захватить Калвос. К берегам Трагеры двинулся флот из двадцати пяти тяжёлых каракк, которые несли от двенадцати до двадцати пушек на борту. Очень большая сила. Но в калвосских шхерах[1] их поджидали галеры адмирала Жильона альт Рамиреза. Узкие проходы между округлыми каменными «лбами» позволяли двигаться маневренным гребным судам, но громоздкие каракки заходить туда не рисковали. Опустив мачты, трагерцы полностью скрылись из глаз неприятеля, в то время как сами не на миг не упускали его из виду и вовремя от времени теребили фланговыми наскоками.

Против браккарцев сыграла и погода. Когда они вошли в пролив Бригасир, отделяющий Калвос от северного материка, море заштилело. Паруса на многопушечных каракках обвисли. Северяне пытались маневрировать, буксируя тяжёлые суда при помощи шлюпок, умудрились выстроить какое-то подобие боевого порядка. И тут из шхер ударили галеры трагерцев.

Приземистые, вытянутые корабли мчались, словно водомерки по водной глади. Гнулись вёсла, летели ядра из погонных пушек. Над морем стелился дым, ухудшая видимость и защищая галеры от ответного огня.

Никто никогда не смог бы обвинить браккарцев в трусости и слабости. Они мужественно встретили атаку превосходящих сил великого княжества. Прицельной стрельбе более мощных браккарских пушек мешала хитрость трагерцев, которые приближались таким образом, чтобы каракки мешали друг другу. И всё же ядра северян повредили полдюжины галер, две из которых сразу пошли на дно. Зато остальные, ценою неимоверных усилий гребцов, прорвались поближе и вошли в «мёртвую зону» — пространство у борта корабля, куда не могут попадать его собственные пушки.

Последовал злой абордажный бой. Флагманская галера адмирала Жильона «Верная» таранила флагманскую каракку — двадцатипушечное чудовище с раскрашенными в алый и голубой цвет надстройками и надписью старинной вязью на квартердеке «Заступница Бракки». Прочие капитаны не отставали от любимого командира.

Разгром был полным. Из двадцати пяти каракк десять получили пробоины различной степени тяжести и до рассвета следующего дня пошли на дно. Одиннадцать захватили вместе с пушками и изрядно прореженными экипажами, и лишь четырём удалось спастись, воспользовавшись сумерками.

Но трагерцы рано праздновали победу.

Через четыре дня они получили сведения, что вторая эскадра, возглавляемая лично королём Браккары, проходит южнее Калвоса прямиком на Эр-Трагер. Флотилия Жильона поспешила на защиту столицы. Обычно галеры идут не так, как каракки, а вдоль побережья, в пределах видимости суши. Поэтому трагерцы поспели едва-едва. Южная флотилия вообще опоздала, иначе неизвестно, чем бы закончилось сражение. Хотя, нет… Известно.

О битве на рейде Эр-Трагера пран Жильон не любил вспоминать, считая его величайшим позором как родной державы, так и своим лично. После подписания мира он даже хотел подать в отставку и удалиться от дел, но офицеры уговорили остаться.

Совокупная огневая мощь выстроившихся в линию каракк, поразительная дальность стрельбы и завидная меткость браккарских комендоров свели на нет напор и отвагу трагерских моряков. Потеряв половину галер, Жильон альт Рамирез отступил под защиту портовых укреплений. Потом была огненная преисподняя бомбардировок жилых кварталов Эр-Трагера, бессилие, когда хочется наложить на себя руки и, наконец, капитуляция.

Великий князь Пьюзо подписал мир на крайне невыгодных для себя условиях. Браккаре вернули все ранее захваченные суда, выплатили безумную сумму серебром и золотом, а так же разрешили купцам-островитянам беспошлинную торговлю на неопределённый срок.

С тех пор пятнадцать лет пран Жильон работал на то, чтобы восстановить былое военное могущество Трагеры. При всём при том, что заниматься этим ему приходилось вопреки договору между Браккароей и его родиной, а следовательно, скрываясь от великого князя Пьюзо Третьего, сына того самого Пьюзо, который не смог защитить столицу. Больше всего альт Рамиреза бесила безнаказанность северян в прибрежных водах. Беспошлинной торговли браккарцам оказалось мало, они грабили все проходящие суда — и тер-веризские, и унсальские, и кевинальские с аркайлскими, но с особенным наслаждением охотились за местными, таргерскими. Вмешиваться не позволял великий князь. По договору десятилетней давности, Трагере не позволялось иметь сильный флот. Но дружба с пранами, владевшими островом Калвос, позволила Жильону устроить тайные верфи и восстановить количество галер. Пусть, не так быстро, как хотелось бы, но, как говорится, терпенье и труд всё перетрут.

Адмирал продал драгоценности и столовое серебро, полученные им, как часть наследства, заложил замок и особняк в Эр-Трагере. К счастью, он так и не женился, а потому некому было пилить его за траты, которые никогда не вернутся доходом. На полученные деньги он тайно закупал пушки и порох, тесаки и аркебузы для абордажных команд. Жалование командам обеспечивали капитаны, по большей части набранные из выживших в том сражении или из родственников погибших. Им немало помогали купеческие гильдии, терпевшие убытки от Браккары и жаждавшие вернуть былые времена.

В столице никто не знал о количестве галер и численности моряков в подчинении у прана Жильона. Он по-прежнему ездил с отчётами к его светлости, выслушивал наставления. Как и раньше, вверенные ему суда патрулировали прибрежные воды вокруг Калвоса и вдоль северной чести трагерского побережья вплоть до границы с Унсалой. Просто никто не знал, что вместо десятка галер в распоряжении адмирала альт Рамиреза — три дюжины.

Штаб его высокопревосходительство разместил в городке под названием Эр-Паторо, что переводилось со старотрагерского, как Приют Овчара. Глава цеха сукновалялщиков Мурье Хотава предоставил в полное распоряжение флотских офицеров свой дом. Адмирал проснулся по своему обыкновению задолго до первой дневной стражи, окунулся в море (этому правилу он не изменял в любую пору года), поупражнялся со шпагой, плотно позавтракал седлом барашка со шпинатом и сладким перцем и овечьим сыром с пряностями. Вина он до полудня не пил, а потому слуга наполнил глубокую чашу отваром шиповника.

Всякий, увидевший прана Жильона альт Рамиреза впервые, удивлялся. Ну, не вязалась его внешность с представлениями о бравом морском офицере, герое многих баталий, победителе сражения в проливе Бригасир. Родившись чахлым и болезненным, он не слишком поздоровел в зрелые годы, оставаясь малого роста. Знаменитый адмирал едва дотягивался макушкой до плеча самому невысокому из своих подчинённых. Руки и ноги у него на всю жизнь остались детские — худые и костлявые. Хотя слабаком его никто не посмел бы назвать — Жильон прекрасно плавал, фехтовал, ездил верхом и стрелял, как и подобает благородному трагерцу, потомку Высокого Дома. На тонкой шее сидела круглая, лобастая голова с огромной плешью, из-за которой адмирал так страдал, что иной раз на встречи с великим князем и придворными надевал парик. Седоватая бородка клинышком и подкрученные усы. Кто-то из недоброжелателей пытался шептать за спиной его превосходительства, что в Доме Золотой Синицы родился карлик, которых в Трагере считали прямыми потомками Отца Лжи и порой высылали из державы, а худородного могли и камнями побить где-нибудь в деревеньке или предместье торгового города. Нет, его руки и ноги ничем не выделялись, кроме худобы. Обычная человеческая соразмерность. А что до размера черепа, то один священник сказал — много ума Вседержитель вложил.

Адмирал перебирал бумаги, кое-где оставляя пометки заточенным кусочком древесного угля. Со стороны казалось, он не слушал адъютанта в ярко-алом камзоле с едва пробившимися усиками. Юноша читал вслух и откладывал доклады капитанов галер. Отчёты, расходы, рапорты, жалобы… Но пран Жильон всё слышал. Слышал и запоминал. Эта особенность поражала и восхищала всех его знакомых. Он не пропускал ни единой мелочи, мгновенно пересчитывал в уме сложные расчёты, а если с первого раза дело не ладилось, щёлкал счётами, удобства ради закреплёнными справа от него на высокой подставке.

Обычное утро. Для адмирала не существовало выходных дней и праздников. Управлять флотилией хлопотно, а делать это тайно от эр-трагерских придворных — безумно тяжело вдобавок. Мучительное бездействие изнуряло моряков, терзало души их капитанов, рвало когтями сердце прана Жильона. Браккарцы вели себя, как хозяева в прибрежных водах, а они ничего не могли поделать.

— Постой! — Адмирал поднял испачканный угольком палец. — Дай сюда!

Молодой офицер, сын давнего соратника прана Жильона, погибшего в той самой последней битве с браккарцами, протянул ему бумагу со следами сгибов и надорванную с одного края. Альт Рамирез взял её и ещё раз прожедал глазами по строчкам.

— Где капитан Начо альт Рузба?

— Ожидает в приёмной.

— Немедленно сюда!

Юноша развернулся и стремительно покинул кабинет.

Через несколько мгновений он распахнул дверь перед высоким, горбоносым, с седыми висками праном лет сорока, одетым в кожаный дублет, покрытый белёсыми пятнами от солёной воды. На левой руке, которая лежала на эфесе шпаги, не хватало двух пальцев, щёку Начо альт Рузба из Дома Алого Овна перечёркивал шрам — след от пиратского тесака. Удар браккарца выбил несколько коренных зубов и повредил капитану язык, отчего тот говорил слегка невнятно, с пришепётыванием. Один из самых старинных и верных друзей адмирала. Его галера-фуста[2] «Ведущая» не знала равных в скорости и маневренности, а опыт капитана позволял ходить ночью в шхерах едва ли не наощупь.

— Это правда? — Спросил пран Жильон, кивнув в ответ на приветствие капитана.

— Истинная правда, клянусь святым великомучеником Чиро Арбустианским.

— И свидетель у тебя есть?

— Он едва стоит на ногах, но согласился повидаться с вами.

— Хорошо… — Адмирал задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. — От себя что добавить сможешь?

— Что я могу добавить? — дёрнул плечом капитан. — Северо-западная оконечность острова. В трёх морских лигах от мыса Акьяно мной обнаружен двухместный ял с совершенно измождённым человеком. Я забрал его на борт «Ведущей». Мой лекарь смазал солнечные ожоги, напоил общеукрепляющим отваром, а потом и мятой. Спасённый спал почти сутки, а когда проснулся, поведал мне историю. Её я и изложил в рапорте.

— Значит, браккарцы снова начали зверствовать… — протянул Жильон, не спрашивая, а рассуждая вслух.

— Да. Захватили пять «купцов». Команды пытались сопротивляться. Открыли стрельбу из фальконетов, ранили кое-кого из пиратской братии. Однако силы были слишком неравны. Суда взяли на абордаж, а после этого трюм одного из них — «Синей жужелицы» — освободили от товара, загнали туда всех наших, расстреляли из пушек и пустили на дно вместе с людьми.

— А этот спасшийся?

— Тёмная история… Утверждает, что вынырнул и забрался в уцелевший ялик. Я не верю.

— А ты что думаешь?

— Думаю, скорее всего, его усадили в лодку браккарцы. Зачем? Возможно, из глупой бравады. Может, хотели запугать остальных купцов — ведь если слух о расправе до них не дойдёт, то и бояться они не будут. Не исключаю, что ему просто не пожелали быстрой смерти. Но ручаться не могу. Не внушает он доверия.

— Ты уверен, что это не ловушка, Начо? Что это не попытка заставить нас плясать под дудку браккарцев?

— Я ни в чём не уверен, Жильон… — Развёл руками капитан. — Кром этого, нельзя сбрасывать со счетов, что он врёт, преследуя какие-то свои цели, а то и вовсе бесцельно.

— Верно, — кивнул адмирал. — Иной врёт, как дышит. А зачем врёт? И сам понять не может.

— Допрашивать купца будем?

— А смысл? Что он нового нам расскажет?

— Согласен. — Вздохнул альт Рузба. — Выходит, зря волок его сюда.

— Не зря. Отдай его моей охране. Скажи, пусть надёжно запрут. Кормят, поят вволю. Но гулять не выпускают. Подозрительный он. Лучше будет, если какое-то время под стражей посидит. Надёжней.

— Согласен. — Снова кивнул капитан галеры.

— А мы пока устроим браккарцам кровавую баню.

— Будем пиратов резать? — Оживился и, можно сказать, просиял пран Начо.

— Будем резать всех.

— А великий князь?

— Он или поддержит нас, или в Трагере будет новый великий князь. Высокие Дома только того и ждут.

Капитан ничего не ответил. В некоторых делах он всецело полагался на мнение старшего соратника. Ведь именно благодаря умению просчитывать события на несколько шагов вперёд, трудолюбию и упорству, глубоким познаниям в играх Домов, тот и сделался адмиралом, пока остальные ходили в капитанах. Поэтому пран Начо просто поклонился и вышел. А Жильон позвонил в колокольчик, вызывая адъютанта — капитаны судов должны были немедленно получить подробные интсрукции.

[1]

Шхеры — архипелаг, состоящий из мелких скалистых островов, разделённых узкими проливами и покрывающих значительную часть прибрежной морской полосы.

[2] Галера-фуста — облегчённая разновидность галер, более узкая, способная нести меньше груза, но имеющая преимущество в скорости. Использовались, как посыльные суда и для разведки.

Пролог. Ч. 2

Вахтенный с флагманской каракки «Королева Севера» южной браккарской флотилии, уроженец Тер-Порта, Кворр дремал вполглаза, прислонившись к кофель-нагельной планке. Под зад он предусмотрительно подложил бухту отличного каната, а внутри неё припрятал и бутылочку вина, которую отыскал на ограбленном купце и припрятал раньше, чем его неблаговидный поступок мог бы быть замеченным боцманом или старшим помощником. Знал, что заступать на вахту во вторую ночную стражу. А сменят только на рассвете. Самое собачье время. Под утро спать хочется сильнее всего. А помогает только полоска солёного и высушенного мяса кальмара, твёрдая, как подошва. Жуёшь её, жуёшь… И, вроде бы, челюсти заняты. А коль челюсти заняты и глаза не слипаются. Но вина выпить всё равно хочется. Кворру нравилось трагерское вино, чуть терпкое и в меру сладкое. Кевинальские вина казались ему приторными, а аркайлские слишком кислыми. Браккарцы поголовно предпочитали пиво, но светлобородый крепыш, выросший в самом большом торговом порту северного королевства любил вино. Иной раз даже скандалил с товарищами, которые подкалывали его, называя неженкой и сластёной. Но широкие плечи и кулаки, не уступавшие по размерам киянкам для конопачения швов на бортах корабля, позволяли ему всякий раз выходить победителем из споров.

Кворр снова отхлебнул из горлышка и посмотрел на небо, лениво почёсывая колено через штанину — блоха укусила, не иначе. Тонкий серп луны прятался за облаками. Звёзды, яркие и большие, как всегда на юге, то появлялись, то исчезали. Будто играли в странную игру с непонятными правилами. От этого знакомые с детства созвездия приобретали совершенно немыслимый вид. Большой Серп делался похож на Колесницу, а Кормчий на Рыбу-луну. Какое-то время матрос развлекался, угадывая где какая звезда — он хоть и не готовился в шкиперы, но ходил на разных судах больше двадцати леи и кое-чего нахватался. Кстати, именно ходил, а не плавал, как любят говорить сухопутные крысы. Любой браккарец скажет вам — моряки ходят, а плавает то, что в воде не тонет никогда и в прорубе болтается. Но вскоре забава прискучила моряку, он снова отпил из бутылки и поудобнее утсроился на канате.

Проводя четвёртый месяц в море, Кнарр уже порядком скучал по суше, хотя о браккарцах и говорят, что они рождаются на палубе, да и умирают на ней же. Но иногда хочется и отдохнуть. Не стоять вахты, не ходить на абордаж. И женщины у него не было очень давно, хотя матросы и намекали капитану, что можно высадиться в какой-нибудь прибрежной деревушке и помять местных красоток — смуглых и черноволосых. Но капитан по какой-то неведомой причине отказывал. Ссылался на договорённости между его величеством Ак-Орром и великим князем Пьюза Третьим. Какие, тысяча каракатиц и три кракена, могут быть договорённости?! Браккара разбила трагерский флот в пух и прах, принудила к невыгодному миру, а значит, с тех пор браккарцы могут делать с побеждёнными всё, что их душе угодно. А тут даже грабить приходится тихонько, под покровом ночи либо подальше от берега, чтобы с самых высоких башен не было видно. Капитаны, получившие королевский патент на каперство, по нескольку месяцев бороздили воды. С одной стороны — охраняли свои купеческие суда от возможных нападений, а с другой — стригли трагерцев, как овец. Но чем дальше, тем руно становилось жиже. Купцы не хотели пользоваться торговыми путями, которые оседлали грабители, и прибегали к всяким разным выдумкам. Например, гнали груз в Аркайл, Унсалу или Лодд, а оттуда уже везли по морю туда, куда он изначально предназначался.

Конечно, увеличение пути и окольные тропы приводили к подорожанию, но когда торгаши от этого мучились. Грабить унсальцев или лоддеров тоже можно было, но не приветствовалось при дворе. Тем более Аркайл, считавшийся с недавних пор союзником Браккары. Таким образом, вскорости каперам, которых на материке по глупости называли пиратами, только и оставалось, что грабить суда с Калвоса. Дорогое сукно ценилось во всём мире, а на островах особенно. Кроме того, его можно было вывезти в Тер-Веризу и Кранал. Особенно в последний — там и мужчины и женщины ходили в юбках, на ещё и раскрашенные в цвета со значением, в зависимости от клана и положения, занимаемого в нём. Но и поток сукна с острова, перевозимый через пролив Бригасир, ощутимо слабел. Трагерцы боялись выходить из-под защиты береговых фортов. Некоторые караваны купеческих судов шли под охраной галер, слишком слабых, чтобы в открытом бою противостоять браккарцам, но как раз открытого боя каперам и не позволялось. По странной прихоти его величество запрещал грабить на виду. Ак-Орр предпочитал сохранять видимость, что правящий Дом Браккары здесь ни при чём, хотя самый последний дурачок в каждой из двенадцати держав знал, кто промышляет на море.

Добыча уменьшалась. Доля каждого из моряков тоже. Команды роптали и требовали от капитанов решительных действий. Что толку захватывать единичные суда или караваны из трёх-четырёх «купцов», когда можно высадиться и захватить один из городков со складами? Кое-кто из капитанов склонялся к тому, чтобы пойти на поводу желаниям своих бойцов. Но слишком медленно они принимали решения, слишком настороженно оглядывались на Бракку…

Вздохнув, Кнарр взболтал вино в бутылке. Оставалось чуть больше половины, а ночь предстояла долгая. Стоит повременить и не прикладываться слишком часто.

На корабле никогда не бывает полной тишины. Скрипит такелаж, вздыхают доски палубы и бортов даже на небольшой качке, плещет волна. Кто-то из спящих вскрикивает во сне, кто-то ругается, кто-то просто храпит так, что может разогнать стаю акул. Что-то позвякивает, а что-то постукивает…

Слишком необычно постукивает!

Вахтенный привстал, хватаясь за тесак.

Тысяча каракатиц и три кракена! Бегущие облака бросали мельтешащие тени, в которых чудились крадущиеся враги и твари морские, вздумавшие перебраться через фальшборт. Впору помолиться Вседержителю или поцеловать ладанку с ногтем святого Йонна, покровителя моряков. Такую ладанку носил каждый из матросов, предпочитая не задумываться, откуда у почитаемого в Бракке святого столько ногтей.

Кворр полез за пазуху и в этот миг над релингом в самом деле появилась круглая и блестящая голова. Выпученные глаза блестели, отражая свет редких звёзд.

Морской демон!

О таких рассказывали купцы, путешествующие далеко на юг — к Голлоану, к Айа-Багаану, а то и ещё дальше — на необитаемые острова. Обитатели морских глубин, они внезапно выныривали и карабкались на корабли, цепляясь за борта длинными когтями, хватаясь за снасти. Поговаривали, что их появление всегда сопряжено с нерестом сельди, но Кворр не имел желание проверять — ходят ли сейчас в прибрежных водах Калвоса косяки с рыбой, которая много веков подряд оставалась излюбленным лакомством бараккарцев. Вахтенный потянулся за тесаком. Вот сейчас поглядим, какая у демонов кровь — горячая, человеческая или холодная, будто у рыб.

Он услышал щелчок, почувствовал удар в грудину и острую боль, а потом погрузился во тьму.

Тяжёлый арбалетный болт вошёл в тело полностью, пробив сердце насквозь.

Человек, которого браккарец принял за морского демона, подтянулся и перебросил через фальшборт босую ногу, обтянутую мокрыми штанами. Осторожно, чтобы не стукнуть, положил на палубу разряженный арбалет. Шёлковый платок, повязанный на голову, поблескивал в свете редких звёзд. Вытащим из-за широкого кушака кинжал, незваный гость неслышно прошагал по ещё тёплым доскам, схватил ближайший канат и, уверенными движениями трижды обмотав один конец вокруг киповой планки, сбросил бухту за борт.

Канат тут же натянулся под тяжестью вцепившегося в него человека.

Лейтенант трагерского флота Гуалто альт Кирано лично возглавил захват браккарской каракки, поскольку не мог рисковать доверием адмирала Жильона. Северяне совсем обнаглели. Пора их проучить. Мало того, что грабят и убивают, несмотря на мирный договор между двумя державами, так ещё и ведут себя так, будто стоят на рейде Бракки. Всего один вахтенный на палубе. И тот наполовину пьяный. Лейтенант пнул ногой бутылку, выпавшую из руки мёртвого, презрительно скривился. Совсем не считают трагерцев за воинов. Ничего, поглядим, кто будет валяться у чьих ботфорт.

Тем временам на палубу один за другим выскакивали моряки из абордажной команды. Мокрые, но решительные. Лейтенант Гуалто знал, что и на оставшиеся четыре каракки браккарцев сейчас тоже карабкаются его люди и люди капитана альт Рузбы.

Обмениваясь заранее оговоренными знаками, не произнося ни слова, трагерцы на цыпочках разбежались по кораблю. Вскоре на всех грузовых и световых люках стояли бочки, сундуки, корзины, которые грабители не успели или просто поленились опустить в трюм. Двери, ведущие из внутренних помещений фордека и квартердека, подпёрли досками, обнаруженными тут же, у основания грот-мачты.

Удостоверившись, что мирно спящие браккарцы надёжно заперты, Гуалто альт Кирано снял с подставки один из фонарей и подошёл к борту, смотревшему в сторону дальнего берега — больше морской лиги расстояния. Там он взмахнул фонарём — раз влево, два раза вправо и снова влево три раза. В едва различимой полоске шхер — просто темноте чуть более густая, чем ночное море и безлунное небо — его знак разглядели. Ответили. Один, два, три раза… И ещё помахали над головой вправо-влево.

— Готовьтесь! — вполголоса приказал лейтенант своим людям.

Те начали занимать места так, чтобы левой рукой обязательно за что-то держаться. В правых они сжимали тесаки, кинжалы, лёгкие арбалеты. Пран Гуалто знал, на остальных кораблях браккарцев сейчас происходит то же самое. Адмирал Жильон поставил предельно простую задачу — вплавь добраться до пиратской флотилии, устранить вахтенных, закрыть во внутренних помещениях спящую команду и подать сигнал затаившимся в шхерах галерам. С этой целью отобрали полсотни самых лучших пловцов. Они, рискуя жизнями, преодолели морскую лигу — вода летом даже ночью оставалась тёплой, но всегда существовала опасность нападения акул — и бесшумно вскарабкались на суда. Замысел удался на всех пяти каракках, судя по тому, что Гуалто не слышал ни выстрелов, ни звона клинков. Теперь дело за адмиралом.

Пристально вглядываясь в темноту, лейтенант различил стремительно рванувшиеся из узких проливов хищно вытянутые корпуса галер. Полтора десятка, далеко не все силы, что накопил Жильон. Десять из них вырвались вперёд. По две на каждого «пирата». Негромко бил барабан, задавая ритм гребцам, которые до хруста в суставах налегали на вёсла.

Услышав стук, далеко разносящийся над водной гладью, забеспокоились браккарцы. Забегали, закричали, попытались поднять люк.

Лейтенант улыбнулся. Пусть подёргаются напоследок. Это даже приятно осознавать, что враг принял смерть не сонным, а вполне понимая, что к чему. Месть сладка лишь в том случае, когда даёшь знать, за что ты мстишь. Но и нельзя допустить, чтобы пираты помешали её осуществлению. Поэтому, когда дверь, ведущая из квартердека приотворилась и в щели появилась рука, пран Гуалто кивнул и ближайший к надстройке моряк — сержант Пенто — рубанул по ней палашом.

А галеры всё приближались. Вот уже стал различим скрип уключин и хриплый голос комита[1], ведущего отсчёт на ближайшем судна.

Ещё несколько мгновений…

Лейтенант напрягся.

Удар!

С треском и грохотом тараны галер врезались в обшивку каракки.

Пиратский корабль содрогнулся и застонал. Судорога пробежала по палубе.

Сломалась фор-стеньга и завалилась набок, повиснув на такелаже.

— Уходим! — скомандовал Гуалто, отпуская ванты, за которые придерживался, чтобы не покатиться кувырком.

Каракке оставалось «жить» очень недолго.

Один за другим матросы из абордажной команды перепрыгивали через фальшборт и спускались на галеру. Лейтенант последним покинул раненое судно, прислушиваясь, как неподалеку таранили остальные пиратские корабли. Так и задумано, не уйдёт ни один. Смерть за смерть, кровь за кровь.

Атакой флагманской галеры под названием «Беспощадная» руководил сам адмирал Жильон альт Рамирез. Когда прян Гуалто доложил о выполнении боевой задачи, командующий хлопнул его по обтянутому мокрой рубахой плечу. Махнул комиту, одними губами произнёс:

— Табань.

Горластый комит, а других на эту службу не брали, зычно выкрикнул:

— Табань!!!!

Гребцы с натугой налегли на вёсла. Обе галеры поползли назад, медленно высвобождая тараны. В проломы хлынула вода. Каракка накренилась. Внутри закричали обречённые на смерть пираты. Они отчаянно не хотели тонуть и, когда «Беспощадная» отошла на десяток морских саженей, выломали люки и двери из фордека.

Корабль медленно уходил под воду, палуба стояла под углом и с борта галеры было хорошо видно, как браккарцы ринулись к фальшборту, намереваясь спрыгнуть и спасться плавь.

— Огонь! — скомандовал адмирал.

Рявкнули погонные пушки[2] галеры, заряженные мелкими кусками железа — гвозди, костыли, обрезки от крепежа, обломки подков. Смерч шрапнели пронёсся по палубе пиратского корабля, выкашивая орущих людей, будто косой.

А комендоры кинулись перезаряжать орудия.

— Огонь!

Снова залп.

Вдалеке грохотали пушки других галер.

Крики раненых и стоны умирающих плыли над водной гладью.

С грохотом развалилась пополам дальняя каракка и ушла на дно, выбросив огромный пузырь воздуха. Ближняя таки опрокинулась килем вверх и медленно погружалась.

Трагерцы терпеливо дожидались, когда же все пиратские корабли пойдут на дно. Пушки, конечно же, жалко. Но можно попытаться позже вытащить их. Хороший ныряльщик может достать дна на глубине десяток саженей. Это не легко, но возможно. Тогда поднять пушку с помощью брашпиля. Шестифунтовую[3] пушку точно вытащат. Вот с двенадцатифунтовой или тяжелее придётся помучаться. Разве что двумя галерами браться поднимать. Но их использовать можно лишь как береговую артиллерию — для усиления фортов обороны. Гребные суда тяжёлые орудия не несут. Через какое-то время на поверхности остались лишь обломки рангоута, бочонки, корзины, расщеплённые доски обшивки. Кое-где среди этого мусора мелькали головы наиболее упрямых браккарцев, не желавших тонуть с остальными.

— Вы славно потрудились! — воскликнул Жильон альт Рамирез, обращаясь к команде.

— Слава! — грянули в ответ матросы и офицеры. — Слава адмиралу!

— Всех пиратов добить. Лейтенант Гуалто!

— Слушаю, мой адмирал!

— Передайте распоряжение всем капитанам — спустить по две шлюпки с каждой галеры. Ни одного живого браккарца в наших водах.

— Будет исполнено, — поклонился лейтенант.

Шлюпки вернулись в калвосские шхеры только под утро. Уставший, но довольный пран Гуалто альт Кирано доложил адмиралу, что приказ исполнен в точности.

Над Трагерой занимался новый день.

[1] Комит — младший офицерский чин в галерном флоте. Человек, командующий гребцами.

[2] Погонные пушки — судовые орудия, установленные параллельно продольной оси корабля, в отличие от основных, которые располагались перпендикулярно оси.

[3] Шестифунтовыми пушки называются по массе ядра. Само орудие весило приблизительно в сто раз больше.

Глава 1, ч. 1

Все пять дней, предшествовавшие возвращению его величества, Ланс не знал куда деваться от забот Дар-Виллы и лекаря Тер-Реуса. С утра до вечера его пичкали горькими настоями, отварами коры и толчёными травами. Бровастый мучитель ежедневно менял повязки, проверял швы, смазывал их какой-то отвратительно смердящей гадостью, похожей больше на дёготь, чем на лекарственное средство. Проверял, чтобы, не приведи Вседержитель, раны не воспалились и не загнили. Его всякий раз сопровождала Дар-Вилла, превращая жизнь Ланса в мучение своими бесконечными нравоучениями и упрёками. Первые два дня он молчал, полагая, что и без того обязан шпионке за кинжал, которым убил Ак-Нарта, а потом начал огрызаться. Ну, почему его можно постоянно тыкать какими-то промахами — хоть мелкими, хоть крупными? Его промахи — это только его промахи. Он никого никогда не просил спасать себя, вытаскивать из стычек или из тюрем. Один раз попросил кинжал, чтобы было что держать в левой руке во время дуэли и по счастливой случайности убил противника именно им, поскольку клинок шпаги оказался из дрянной непрочной стали. И это даёт шпионке право пилить его? \

К сожалению, ничего к чему хорошему его попытки сопротивления не привели. Впрочем, так обычно и бывает, когда мужчина пытается спорить с женщиной. На одно его слово находится в ответ три, на ровном месте возникают обвинения, о которых раньше и речи не шло, в конце концов начинаешь чувствовать себя виноватым во всех грехах, установленным Священным Писанием и ещё в паре-тройке, которые Вседержитель по недосмотру пропустил. К концу третьего дня альт Грегор узнал, что он не только неосмотрителен и неблагодарен, но ещё и мелочен, склонен сваливать собственные ошибки на других и неспособен к подлинно мужскому поступку. После этого менестрель оставил попытки сопротивления, терпеливо принимая как снадобья, которые подсовывал ему Тер-Реус, так и бесконечные словоизлияния Дар-Вилла. Должно быть святые и великомученики с таким же смирением принимали оскорбления от язычников и гонения от сильных мира сего.

Снарр тоже принял посильное участие в издевательствах над менестрелем, служа ему с таким рвением, что иной раз становилось непонятно — обычный ли человек Ланс альт Грегор, только слегка раненый на дуэли, или немощный калека, неспособный поднести ложку с кашей-размазнёй ко рту? Он не давал ему и шагу ступить, даже к ночному горшку пытался водить под локоток, пока Ланс не зарычал на него, как разбуженный посреди зимы медведь. Мальчишка поумерил пыл, но продолжал обхаживать раненого. Просто теперь старался делать это не в открытую, а исподтишка.

Неизвестно, что возымело большее воздействие — целебные травы или вскипавшая в глубине сердца, но подавляемая злость, но если в первый день после дуэли альт Грегор с трудом вставал, ощущая головокружение от кровопотери, то к вечеру пятого дня, когда Тер-Реус, в очередной раз осмотрев и намазав вонючей гадостью раны, решился снять швы, уже попробовал размяться, повторяя фехтовальные приёмы без оружия. Шпагу, взамен сломанной, ему никто не предложил.

А потом приехали король и главный учёный Браккары вместе с начальником тайного сыска и бледная, отводящая взгляд в сторону Дар-Вилла передала менестрелю не терпящее отлагательств приглашение прана Нор-Лисса.

Сказать, что старик был взбешён, это ничего не сказать. Он не предложил Лансу присесть, хотя понимал, что после поединка тот ещё не восстановил силы в полной мере. Хотя, признаться честно, порезы на рёбрах и предплечье уже почти не беспокоили Ланса, проколотое плечо отзывалось острой болью на попытку резко двинуть рукой. Сам Нор-Лисс сидел в низком кресле, босой, с закатанными штанинами, опустив ступни в таз с маслянисто побелскивающей тёмно-бурой вязкой жидкостью. Время от времени он зачёрпывал полные горсти и облеплял субстанцией, похожей на содержимое выгребной ямы, колени. Коричневая гадость медленно сползала по тощим волосатым лодыжкам, на которых из-под бледной кожи проступали выпуклые серо-голубые жгуты вен.

— Вы нарушили мой запрет, пран Ланс, — голосом, шелестящим, как палая листва на осеннем ветру, произнёс он. Не кричал, не топал ногами, не сжимал кулаки, но от этого его шуршащие слова казались лишь весомее, падая, словно пушечные ядра на вражеский бастион. — Вы должны были изо всех сил избегать дуэлей. Я понимаю, что пьянице и дураку Ак-Нарту закон не писан и Браккарские проливы по колено, но вы-то, пран Ланс! Если бы он вас заколол, чтобы мы сказали его величеству?

— Но победил я, пран Нор-Лисс, — попытался вклиниться в старческий монолог альт Грегор.

— Молчите и слушайте! Да, победили, но чудом. И какой ценой? Вы могли умереть, сжимая Ак-Нарта в объятиях, от сердечного приступа. Я, значит, вас всячески оберегаю, даже не прошу показать в полную силу ваши умения, поскольку знаю — излишнее перенапряжение сил может привести к трагическим последствиям, а вы вот как относитесь к собственной жизни?! Вы размениваете её ни за грош на пустые представления о чести. Не смейте перебивать! Без дуэлей никак не можете обойтись? Ну, проткнули бы тихонько кого-нибудь из младших сынов сухопутных капитанов и успокоились на этом. Нет же! Вам нужно было сцепиться с главой одного из Высоких Домов Браккары. И убить его! Ваше счастье, что поединок проходил при небывалом скопленье народа — свидетелями того, что вы дрались честно, могут выступить самое малое полсотни пранов, не считая мещан и черни. Поэтому любые претензии Дома я отметаю. Но… Нельзя сбрасывать со счетов, что у Ак-Нарта были приятели, были многоюродные племянники из младших ветвей, которые искренне им восхищались и тому подобное… В конце концов, в Бракке немало его учеников — Ак-Нарт охотно учил молодёжь фехтованию и был, кстати, мастером клинка. Одним из лучших в державе. Как вам, вообще, удалось его одолеть? Он что, был пьян до невменяемости?

— Он отлично стоял на ногах, — стараясь сохранять ледяное спокойствие, ответил Ланс. — И шпагу держал крепко.

— Я ж и говорю — поразительно… Не знаю, как вас теперь уберечь от учеников прана Ак-Нарта, желающих поквитаться за учителя. Большинство, конечно, побоятся, услышав королевский указ. Но ведь это чушь собачья — издавать указ о запрете дуэлей с одним-единственным человеком!

— А вы запретите дуэли совсем…

— Вы думаете, это смешно? Я хотел уже несколько раз, но понимаю, что тогда войду в историю Браккары, как самодур и деспот. Запретить дуэли — это вам не шутка. Шутка и довольно весёлая в вашем понимании, задать мне задачку, от которой лопается голова и ноют зубы… Как мне уберечь вас? Мешками с шерстью обложить или нарядить в старинный доспех из кованной стали? А может заточить в высокую башню? Что вы улыбаетесь?

— А что мне остаётся делать? — Развёл руками Ланс. — Я в вашей власти. Единственный способ, которым я могу покинуть Браккару, это броситься вниз головой на прибрежные скалы. Вот и решайте вопрос по вашему усмотрению. А я буду ждать. Что ещё может делать игрушка? Ваша и короля…

— Короля? — Нахмурился Нор-Лисс. — Время ваших игр с его величеством миновало, если вам интересно это знать. Знаете ли вы, что принцесса Ирелла минувшей ночью перерезала себе вены?

— Насколько я понял, она это частенько делает, — пожал плечами менестрель. — Главная её цель не покончить жизнь самоубийством, а привлечь к себе внимание.

— Увы, на это раз вы ошиблись. Её светлость умерла.

— Как?

— Истекла кровью. Помните зал, где садок с миногами?

— Ещё бы мне его не помнить!

— Легла на парапет и полоснула кинжалом по запястью. Кровь текла в воду… Её нашли уже холодной.

— Да примет Вседержитель её душу, — вздохнул менестрель. — Его величество будет безутешен, я полагаю…

— Его величеству не привыкать хоронить детей. И мстить за них.

— Церковь осуждает мщение.

— Не в Браккаре.

— Ну, пусть так, а я здесь при чём? Разве я виновен в смерти её высочества?

— Это с какой стороны поглядеть. Её высочество Ак-Ирелла из Дома Белой Акулы оставила записку. «Сообщите менестрелю Лансу альт Грегору, что от большой любви умереть можно».

Маг-музыкант скрипнул зубами. Зачем он только распинался, обнажал душу, подбирал слова, которые могли показаться убедительными? Всё впустую. Ирелла вела свою игру. От начала до конца. И он был в этой игре мелкой картой, «шестёркой».

— Лучше бы она написала, как подставила меня Ак-Нарту, отвлекая разговором…

— Пран Ланс! Не пытайтесь упасть в моих глазах ещё ниже. Мы говорим об особе королевской крови, которая ушла из жизни. Ваши упрёки и жалобы неуместны.

— Если я столь мало ценен в ваших глазах, прогоните меня, — Ланс начал закипать не столько от оскорблений, сколько от равнодушного и холодного тона, коим они высказывались. — Что может быть проще?

— Предоставьте мне самому решать, кого прогонять, а кого — нет. Не пытайтесь перехитрить меня. В этих играх вы — малёк, едва вылупившийся из икринки. Просто слушайте и запоминайте. Ваша относительная свобода закончилась. Для вашего же блага. И не перебивайте, я сказал! С сегодняшнего дня вам запрещено покидать вашу комнату. Об уроках музыки для его величества тоже придётся забыть. Вряд и король будет ближайшее время думать о цимбалах и дудочках. И не смейте возражать. Радуйтесь, что я пока что оставлю эту записку у себя. Не уверен, что его величество не прикажет скормить вас акулам, прочитав её. Думаю, в течение седмицы или двух вы покажете мне, каким образом вам удалось захватить управление караккой.

— А если я откажусь? — не сдержался Ланс, понимая, что совершает глупость. В Тер-Веризе это называли — дёргать леопарда за усы. Но он ничего не мог с собой сделать. Не зря же девизом Дома Багряной Розы было одно лишь слово: «Никогда». Вот последний пран в роду никогда и не шёл по течению. Даже если это грозило смертью.

— Откажетесь? Вы обещали помогать мне. Не помните? Хотите, чтобы все двенадцать держав узнали, что для прана Ланса альт Грегора из Дома Багряной Розы честное слово — пустой звук? По лицу вижу, что не хотите. Итак, вы поможете мне?

— Да, — скрипнул зубами менестрель. Пенять не на кого. Сам согласился, поддавшись слабости.

— Потом я отпущу вас. Не спешите улыбаться. При одном условии.

— Позволено ли мне спросить, при каком?

— Позволено. Иначе как вы его выполните? Вы вернётесь в Аркайл. Мне плевать, что вам для этого придётся с собой сделать, чтобы вас не узнали — обрезать волосы, сбрить бороду, отпустить бороду до пояса, прикрыть глаз повязкой, отрезать второе ухо или надеть кранальскую юбку…

— Вы издеваетесь?

— Да. Имею право. Вы испортили мне столько крови, что я имею право отплатить вам той же монетой. Итак, вы вернётесь в Аркайл. Мне достоверно известно, что в подземелье вы сидели вместе с неким алхимиком по имени Прозеро.

— Прозеро? Безумный алхимик? Помню. Смешной горбун с соломой в волосах.

— Разыщете его и привезёте в Браккару.

— Каким образом? А если он не захочет?

— Вы его уговорите. Как? Это не моё дело. Как только Прозеро ступит на причал Бракки, я освобожу вас от всех обещаний и обязательств.

— А если я откажусь тащить сюда Прозеро? Он безобидный малый, хотя и слегка безумен от любви к науке?

— Тогда я обеспечу вам постоянное местожительство на каком-нибудь маленьком островке, на сотню лиг севернее. Время от времени вам будут доставлять сухари. Остальную пищу будете добывать рыбалкой. Музыкальных инструментов там не будет. Книг не будет. Портретов прекрасной праны Реналлы тоже. Зато половину года там будет ночь, а вторую половину — день. Знаете, на северных островах зимой видны очень красивые сполохи на небе. Моряки называют их — игры ледяных драконов. Хотя наука объясняет их происхождение несколько иначе. Итак, определяйтесь.

— Вы ставите трудновыполнимую задачу, пран Нор-Лисс. Я бы даже сказал, невыполнимую для одиночки. Прозеро может быть в подвалах или на каторге.

— У вас будут помощники.

— Кто?

— Прана Дар-Вилла тер Нериза.

— Женщина? Которую, вдобавок, знает в лицо едва ли не каждая собака в Аркайле?

— Зато вы плохо знаете прану Дар-Виллу. Если она захочет, чтобы её не узнали, её не узнают. И вы в том числе.

— Да? — Ланс покачал головой. Он чувствовал, что сделка с браккарцем ничем хорошим не кончится. Да просто не может, коль уж речь идёт о браккарцах. Но умирать от истощения — уж он-то знал себе цену, как рыбаку, — на каменистом клочке суши тоже не хотелось. — Но вы сказали «помощники».

— Будут и ещё помощники. Но вам не обязательно знать их в лицо. Меньше знаешь, крепче спишь. Но, будьте уверены, глаз с вас не спустят. Мне надоели ваши кунштюки. Но, поскольку я не имею возможности полагаться на помощь человека уравновешенного и обязательного, придётся создать вам такие условия, когда вихляния станут невозможны. Вы уяснили?

— Более чем, — процедил сквозь зубы менестрель.

— Значит, отправляйтесь к себе и готовьтесь к кропотливой работе. А после — к морскому путешествию.

Нор-Лисс откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, показывая, что разговор окончен.

Ланс развернулся и, кипя от ярости, вышел из кабинета.

После тяжёлого разговора он не придумал ничего лучше, как сорвать злость на Снарре. Накричал на мальчишку и отослал прочь, приказав прибраться в комнате, пока он не дойдёт до неё. Едва торопливые шаги юнги стихли в глубинах дворцовых анфилад, менестрель почувствовал раскаянье, но не просить же прощения у слуги? Всё, что он мог сделать, это дать побольше времени на уборку, чтобы не пришлось опять ругаться. Поэтому Ланс двигался медленно и задумчиво, прихрамывая на ушибленную в проливе Бригасир ногу — щиколотка разболелась, будто её грызли три тысячи болотных демонов.

Он шагал, погрузившись в свои мысли, и совершенно неожиданно для себя оказался у садка с миногами. Присел на бортик. Белёсые змееобразные рыбины метались под водой, по две или по три поднимались к самой поверхности, на краткий миг показывая спинные плавники. О чем это могло свидетельствовать? Напуганы миноги или обезумели от голода?

Ланс втянул воздух, раздувая ноздри. Запаха крови не ощущалось, но что значит человеческое обоняние в сравнении с чувствительность рыб, гадов или зверей? Вполне возможно, именно здесь присела принцесса Ирелла. Полоснула кинжалом по запястью так, что распахнулись чёрные и злые рты вен, хлынула кровь. Дальше девушка, по всей видимости легла и опустила руку к воде. Миноги учуяли запах. Может быть, даже пытались выпрыгнуть и вцепиться в податливое человеческое тело. А она умирала. И при этом знала, что умирает. На войне можно погибнуть от пули, пики, шпаги или палаша. Ввязавшись в дуэль, нужно быть готовым, что отточенная сталь прервёт твоё земное существование. Но ты играешь со смертью, даёшь ей шанс, но борешься, не сдаёшься и не опускаешь руки. Человек же, решивший свести счёты с жизнь, точно знает, что сейчас умрёт. Если, конечно, он не затеял поиграть, изображая желание умереть. Но Ирелла, в данном случае, не рассчитывала, что её спасут.

Менестрель провёл ладонью по парапету, прохладному и гладкому. Возможно, именно здесь, в этом самом месте она и отошла в мир иной. В Преисподнюю или в Горние сады? На то воля и власть Вседержителя. В Аркайле самоубийц не любили, церковь осуждала их, а как знать, вдруг на Браккаре они ничем не отличаются от самых обычных покойников?

Чужая земля, чужие традиции, чужие привычки, чужие понятия о чести и подлости, о правде и лжи. Здесь люди могут совсем по разному воспринимать твои слова и твои поступки, а ты, в свою очередь, не можешь подойти с привычной тебе меркой к их делам и речам. Зачем принцесса Ирелла взялась помогать Ак-Нарту? Теперь уже совершенно очевиден сговор между ними. Встретить менестреля, отвлечь его разговором, пока не подойдёт кровный враг — прекрасный замысел. И ведь никто не обвинит принцессу. Ну, совпадение такое. Заодно можно поболтать ни о чём и лишний раз убедиться, что Ланс альт Грегор — бесчувственная скотина… Или как там говорила Жермина альт Террил? Пьяница, бретёр и юбочник.

А вот не получилось. Чего там он наговорил её высочеству, Ланс не слишком хорошо помнил. Слишком бурным вышло продолжение дня. Но, по вероятно, его слова что-то надломили в её душе. К дурному или к доброму? Тоже ответа не будет уже никогда. Но, не сумев подобрать веских доводов в споре, она решилась на вот такой поступок, ответить на который он уже не сможет. Таким образом, последнее слово навсегда осталось за Иреллой. Женщины вообще умеют оставлять последнее слово за собой, пусть даже и ценой собственной жизни.

Главное — доказать.

А почему люди так стремятся доказать что-то другим? Почему так упорствую, отстаивая своё мнение по любому вопросу. Ну, пусть бы по какому-то важному… А то по пустякам. Строки какого поэта больше нравятся? Вино какой страны вы предпочитаете? Спорят, обсуждая стати коней и заточку шпажных клинков. Кто красивее — светленькие или тёмненькие? Как следует толковать то или иное место из Священного Писания? С правой ноги или с левой перешагивать порог? Какой смысл в этой словесной борбье? Эх, если бы только словесной! Добрых две трети дуэлей, которые затевают благородные праны, рождаются из таких вот ни к чему не обязывающих пикировок о цвете глаз промелькнувшей на балу незнакомки или о сочетании лоддского сыра с бурдильонским вином.

Ну, предположим, тебе удалось навязать своё мнение приятелю. Скажем, «зербинки» на камзоле следует застёгивать сверху вниз, а не снизу вверх. Убедил, доказал, выбил согласие. Что дальше? Вы теперь начнёте застёгиваться одинаково? Дальше? Что изменится в мире? Что даст этот спор народам двенадцати держав? Спасёт кого-то от голодной смерти или кинжала наёмного убийцы? Укрепит в вере? Осчастливит надолго? Спор ли это ради того, чтобы убедить другого человека в своей правоте или суть его кроется в том, что нужно именно навязать своё мнение?

Люди не терпят, когда кто-то отличается от них. Манерой ли речи или покроем одежды, цветом кожи или вероисповеданием… Но эти черты переделать не так легко — можно наткнуться на ожесточённое сопротивление или, вообще, на препоны, установленные Вседержителем. Рост, цвет волос или глаз, оттенок кожи поменять нелегко. Можно сказать, невозможно. Зато можно заставить слабохарактерного друга давиться сыром, которого он терпеть не может. Или стражу напролёт слушать стихи поэта, от которых к горлу подступает тошнота. И он стерпит. По разным причинам. Иногда потому, что глупее и не в состоянии вести спор на заданном уровне. Иной раз потому, что умнее и способен вовремя отступить. Часто люди готовы уступать в спорах из уважения, из любви, из жалости… Но многие идут до победного конца, не считаясь с потерями.

Ирелла хотела, кровь из носу, доказать, что от несчастной любви можно умереть. Причём вначале от её несчастной любви должен был умереть Ланс. Но не получилось. И тогда принцесс принесла в жертву себя. Умерла. Но оставила за собой последнее слово.

Зачем?

Стоит ли оно того?

Что выше — человеческая жизнь или человеческая правота?

Вот сейчас Ланс мог гордо отказаться от предложения прана Нор-Лисса и обречь себя на смерть где-то на острове. Но он не отказался. Струсил? Возможно. Но, скорее всего, это не то слово, не правильное. Он мало чего боялся в этом мире. Просто всегда взвешивал — стоит ли его жизнь того или иного поступка. Вот и сейчас сопоставил. Да, вытащить Прозеро на острова будет нелегко, особенно если его уже успели отправить на каторгу, но почему бы не попытаться? Голова безумного алхимика в обмен на голову великого менестреля. Да и то сказать — ведь не собираются же Прозеро казнить? Ну, вытянут из него барккарские учёные все знания алхимии, новый опыт и неожиданные открытия, а потом отпустят. А если учесть, что Прозеро, в самом деле, слегка сбрендил на своей алхимии, может, он увлечётся, проникнется и останется на Браккаре навсегда?

Глава 1, ч. 2

Ланс поднялся и пошёл в свою комнату. Ну, осталось потерпеть совсем немного. К тому же, не многого от него добьётся пран Нор-Лисс. В тот день на «Лунном гонщике» менестрель действовал по наитию. Вряд ли он сможет повторить, а уж тем более научить кого-то из браккарских магов как управлять кораблём, будто виолой. Пусть тощий и дряхлый Нор-Лисс не рассчитывает на удачу…

В коридоре альт Грегор нос к носу столкнулся со Снарром. От неожиданности отшатнулись оба. «Я-то думал, он обиделся и драит комнату, как не драил палубу под начало сурового боцмана, — промелькнула мысль. — А он бегает, как угорелый…»

— Пран Ланс! — воскликнул паренёк, засовывая руку за пазуху. — Для вас записка! Велено срочно передать!

— Кем велено? — нахмурился менестрель. Надоели ему эти интриги, тайны, недоговоренности!

— Я не знаю, пран Ланс!

— Как это ты не знаешь? Ты не видел, кто записку тебе даёт?

— Видел, — протянул Снарр, надувая губы. — Но я не знаю этого человека.

— Как он выглядел?

— Как? Обычный пран… Камзол, шпага…

— Цвет волос? Глаз? Борода и усы?

— Да…

— Что «да»?

— Были борода и усы.

— Какой ты наблюдательный! В сыщик прямая дорога. Замолвить словечко?

— А я что? Я ничего… Я, может, не обязан…

— Не обязан. Глазами смотреть не обязан. Ушами слушать не обязан. Головой думать не обязан. Обязан только сапоги чистить.

— Пран…

— И ночную вазу выносить.

— Пран Ланс… Ну, не успел я разглядеть. Он какой-то… это…

— Незаметный?

— Обычный. Шпага как шпага, сапоги как сапоги. Да и… это… темно было… — Снарр вытащил из-за пазухи сложенный в несколько раз бумажный листок. Сунул в руки менестрелю. — Сказал — снеси, мол…

— Кому снеси?

— Вам.

— Точно? Ты ничего не перепутал?

— Нет. Он сказал: «Снеси прану Лансу альт Грегору».

— Прямо вот так сказал — снеси? Ты курица, что ли?

— Ну, отнеси. Или… это… передай. Точно! Передай, сказал, прану Лансу альт Грегору. Пущай вечером почитает при свечах.

— Это последнее, про свечи, ты сам придумал7

— Его это придумал? Придумщика нашли…

— Ну, а кто такую глупость ещё мог придумать? Какие свечи, когда у вас тут летом почти не темнеет? Я уже и забыл, когда свечи жёг в последний раз.

— Да я-то тут каким боком, пран Ланс?! Мне сказали, я передал. За что купил… это… за то продал.

— Ладно, не ной. — Менестрель вспомнил, что совсем недавно незаслуженно обидел прилежного слугу. Смял бумажку в кулаке и зашагал к отведенной для него комнате, бросив через плечо. — Ты не виноват. Подумаешь, какой-то пран вздумал пошутить…

Всю дорогу по коридорам, где Лансу довелось столкнуться не больше, чем с дюжиной людей, из которых половина носили ливреи, Снарр обиженно молчал, а потом не вошёл, чтобы пристроиться на тюфячке у порога, где он коротал стражи, когда не было работы, а остался за дверью. Альт Грегор пожал плечами, запустил скомканной запиской, которую зачем-то принёс с собой, в умывальник. Промахнулся. Сбросил камзол и завалился на кровать, не снимая сапог. В сердце плескалась досада и злость.

Браккарцы, не сумев его убить руками Ак-Нарта, решили теперь поиздеваться? На что они рассчитывают? Что знаменитый менестрель, будучи выведен из душевного равновесия, начнёт делать глупости? Например, наговорит чего-нибудь лишнего королю или прану Нор-Лиссу, за что будет наказан с примерной жестокостью? Или, быть может, они ждут, что он вскроет себе вены или прыгнет головой вниз с самой высокой башни? Не дождутся. Он выживет и сделает всё возможное, чтобы покинуть Браккару, по возможности здоровым и невредимым! Они ещё не знают, с кем связались.

Придумали тоже — сунуть в руки пустую бумажку с предложением почитать. Да ещё при свете свечи. Лучше бы предложили поиграть в сыщиков и шпионов. Написали бы зашифрованное послание, а когда он разгадал бы загадку, проломав голову несколько дней, там оказались бы обидные слова или стишки, как писал некогда браккарский поэт Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы, которого называли Ядовитым Языком. Например:

Желаешь, не желаешь замечать —

На всех нас недостатков есть печать,

Будь лишены мы их, нам не было б приятно

Их у друзей и близких подмечать.

Уж в чём, в чём, а в подковёрных игрищах здесь поднаторели. Ланс никогда раньше не любил островитян, а сегодня возненавидел. Что бы такое придумать, чтобы Браккара одним махом ушла под воду? На дно тех самых Браккарских проливов, о котором говорят, что самый длинный лот его никогда не доставал. Умники…

Хотя! Коль браккарцы имеют такую тягу к шпионским играм, может загадка кроется в бумажке? Не в словах и буквах, а в бумаге.

Прочесть при свече, говорите?

Ланс вскочил с кровати.

— Снарр!

В полуоткрытую дверь просунулось обиженное лицо юнги.

— Свечу зажги.

Пока парень выбегал со свечой в коридор к светильнику, а потом медленно возвращался, прикрывая огонёк ладонью, менестрель разыскал скомканный листок и нежно расправил его.

— Что смотришь? Поставь свечу и ступай!

Снарр зыркнул на него исподлобья, капнул воском на прикроватный столик, прилепил свечу. Развернулся и ушёл, всей спиной выражая негодование.

Ланс слышал раньше о некоторых способах тайнописи, но давным-давно успел позабыть. Например, можно написать послание молоком. Оно высохнет и строчек не будет видно на белой бумаге. Но если осторожно подержать листок над огнём, засохшее молоко желтеет…

Главное, не поджечь бумагу.

Очень-очень медленно альт Грегор поднёс записку к пламени. Поводил туда-сюда. Отдёрнул руку, поскольку в одном мечте на бумаге начало проявляться коричневое круглое пятно. Подул, помахал листком. После пригляделся повнимательнее.

Точно! Он не ошибся!

На бумаге проступили литеры. Размашистый, с острыми углами, явно мужской почерк. Не все слова понятны, а кое-где вообще нечитаемы. Ланс ещё бережнее поводил запиской над огоньком. Буквы стали чётче и темнее, но кое-где желтеть начала сама бумага. Не рискуя более, менестрель попробовал прочитать послание целиком.

Благоро… и уважа…. Ланс альт Гре… из Дома Багр…..зы!

Прошу… просто… нам. Все объсн…ия после.

Если вы хо… свободу, пр…..ите сегодня в севе… коридор к мрам… фонтану ко втор… ночной стра… Мы увезём… сегодня же прочь…..аккары. К сожал… не можем назвать… имена, по…ольку запис… мо…..сть в руки…..ого сыска.

Ваши друзья

Вот те раз! Друзья Ланса альт Грегора на Браккаре!

Трудно придумать белее остроумную шутку. Он ненавидел браккарцев всем сердцем и они всегда отвечали ему тем же. Если разобраться, то все несчастья и горести, с которыми менестрель когда-либо сталкивался в жизни, происходил того, когда его жизнь соприкасалась с выходцами с Браккары. Особенно последние два-три года. И вдруг неизвестные друзья.

Менестрель уже собирался поднести уголок записки к свече, как вдруг дверь без предварительного стука распахнулась. Вошла Дар-Вилла, как всегда в мужской одежде, с кинжалами, скрещенными за спиной на поясе.

— Вы здесь! — Скорее утвердительно, воскликнула она.

— Где же мне ещё быть? — ворчливо отозвался маг-музыкант, незаметно пряча листок за пазуху. Ну, по крайней мере, он надеялся, что незаметно. — Я теперь под домашним арестом. Может, на Браккаре это называют по-другому, но суть не меняется.

— Зато вы можете утешать себя тем, что разозлили прана Нор-Лисса.

— Слабое утешение.

— Это с какой стороны посмотреть.

— С какой стороны не смотри на навозную кучу, она останется всё той же навозной кучей.

— Но иногда вдумчивый взгляд даёт возможность понять, что навозная куча, рассыпанная в саду, позволит собрать осенью вдвое больше яблок.

Ланс пожал плечами. Ему не хотелось вступать в споры. И вообще, видеть кого-либо. Но Дар-Вилла не думала уходить. Напротив, вела себя так, будто это её комната.

— Зачем вы жжёте свечи? — она приблизилась к Лансу почти вплотную. — Ведь светло, как днём?

— А может, мне не нравится, что у вас всё время светло? Может, я привык к смене дня и ночи, как в Аркайле?

— Чушь какая! — Она дунула, погасив трепещущее пламя. — Вот что я вам скажу, пран Ланс. В первые дни знакомства вы казались мне таким же, как и все обитатели материка. Неженка, рохля, трус.

— Даже учитывая обстоятельства нашего знакомства? — удивился менестрель.

— Не в этом смысле трус. Драться вы умеете. И бываете подчас бесшабашными. Но вот крепости духа в вас никакой. Виляете, как айа-багаанская фелука. Боитесь правду сказать в глаза. Но ваше поведение здесь, на островах заставило взглянуть на вас с другой стороны.

— Спасибо за сравнение с навозной кучей… — не удержался альт Грегор.

— На здоровье. — Она шагнула ещё ближе, прикоснувшись к нему грудью. — Снарра я отослала?

— Что? — Ланс попытался отступить, но под колени упёрся край кровати.

— Не притворяйтесь дурачком. — Дар-Вилла смотрела снизу вверх. Пахло от неё незнакомыми цветами и решимостью. — И не старайтесь испортить впечатление о себе.

Неуловимым движением она толкнула менестреля, а когда тот упал навзничь поверх покрывала, в мгновение ока оседлала, придавив плечи ладонями.

— Что вы делаете? — Только и сумел выдавить из себя Ланс, глядя в чуть прищуренные серые глаза.

— Хватит лепетать, — отрезала она. — Будьте уже мужчиной, в конце концов.

— Не хочу! — Альт Грегор попытался вырваться, но понял, что это выглядит глупо. Вдобавок ему никак не удавалось отвести взгляд от глубокого выреза на её сорочке. Всё таки слишком давно он не был с женщиной. Почти два года.

— Не хотите? — Дар-Вилла слегка поёрзала на нём. — А мне что-то подсказывает, что хотите… Кому вы боитесь изменить, пран Ланс? — Она наклонилась и лизнула ему верхнюю губу. — Своей жене-простолюдинке? — Ущипнула за мочку уха. — Или своей недосягаемой мечте — пране Реналле? Недоступной, недосягаемой… А, может быть, попросту выдуманной?

Менестрель хотел вырваться, столкнуть шпионку, но это, с одной стороны, требовало поднять руку на женщину, чего он не позволял себе ни единого раза в жизни, а с другой — он понял, что хочет её. Не вообще — он никогда не помышлял о том, чтобы связать жизнь с браккаркой. Это было бы сменно, по крайней мере, в свете того, что он думал об их роде-племени. А вот прямо сейчас. Не сухопутного капитана дар-Виллу тер Неризу, а тёплую и льнущую у нему прану, чья грудь вот-вот вывалится из нарочно застёгнутого не до конца камзола.

Но ведь так нельзя. Не может наследник Дома Багряной Розы вести себя будто свинопас, совокупляющийся под кустом с крестьянской девкой.

— Я попросил бы…

— Попросили бы? Что именно? — Она снова наклонилась, слегка сжала зубами мочку его уха. — Не стесняйтесь. — Провела пальцем по губам. — Расскажите мне, что вы предпочитаете в постели? — Ногти Дар-Виллы легонько царапнули ключицу Ланса, скользнули за пазуху…

Близкие серые глаза завораживали, а хрипотца в голосе островитянки сводила с ума. Ланс вздохнул и потянулся ладонями к её бёдрам.

— А это ещё что? — взвизгнула браккарка, словно кошка, которой хвост придавили дверью. — Что это?!

В пальцах она держала записку, о которой Ланс напрочь запамятовал.

Прежде, чем он успел ей помешать, шпионка пробежала глазами по строчкам. В отличие от альт Грегора, ей не потребовалось много времени, чтобы уверовать в искренность намерений неизвестных друзей.

Дар-Вилла спрыгнула с менестреля, будто с ядовитого гада. Он едва успел перехватить её запястье, второй рукой попытался сграбастать за ворот, но пальцы сжались в пустоте. К счастью, за рукав он держался крепко. Шпионка рвалась так, что наполовину стащила его с кровати.

Что такого в простенькой записке, которую менестрель даже не воспринял всерьёз?

Браккарка неожиданно развернулась и ударила его ногой. Носок сапога летел прямо в бок, но в последний миг немного изменил направление и вскользь прошёлся по животу. К счастью, она носила сапоги без шпор. Ланс изо всех сил дёрнул её на себя. Дар-Вилла не удержала равновесия и упала, успевая в последний миг хорошенько приложиться затылком по зубам мага-музыканта. Несмотря на то, что удар смягчила коса, менестрель ощутил вкус крови.

Как обычно в таких случаях, вскипела ярость. Схватив шпионку за горло, Ланс держал её до тех пор, пока она не прекратила сопротивляться.

Отпустил.

И тут же обожгла мысль — не убил ли?

Ланс альт Грегор за свою долгую и не слишком праведную жизнь ни разу не поднимал руку на женщин. Никогда он не ударил ни трактирную служанку, ни шлюху в борделе, не говоря уже о благородной пране. Не секрет, что наёмники, принимавшие участие в мелких войнах между Домами или в больших кампаниях между государствами, позволяли себе определённые вольности с населением захваченных городов и деревень. Ну, там, немножко грабили, вскрывали винные погреба, иногда насиловали, отбирали коней. Лансу этот обычай всегда казался странным и неблагородным. Ну, отнять у кого-то из своих бутылку вина, добытую путём грабежа, он мог. Как говорится, отнять отнятое благородному прану позволительно. Но в Доме Багряной Розы никто никогда не сводил коня из чужой конюшни и никто никогда не прикасался к женщине без её на то согласия. Поэтому от осознания того, что мог задушить Дар-Виллу — будь она трижды шпионкой и семижды браккаркой — ему стало дурно. Это грех, от которого так просто не отмыться перед Вседержителем. Ни исповедь, ни епитимья не помогут. Самое страшное, что перед собой не оправдаешься никак. Совесть сожрёт. Выест душу, как жук-точильщик выгрызает сердцевину у некогда крепкого дубового пня.

К счастью, шпионка пошевелилась, сделала попытку приподняться на локтях.

Живая!

У альт Грегора будто камень с души свалился. И тут же вернулся здравый смысл. Быстрым движением он выхватил кинжалы из ножен, скрещенных за спиной Дар-Виллы и сунул себе за голенища. Длинные клинки скрылись полностью, но извлечь их не составит труда — теперь он окончательно решился бежать, не важно, с помощью неизвестных друзей или самостоятельно. Главное, выбраться из дворца, а там… Святой Кельвеций не оставит. Затеряться в толпе не составит труда — одеждой он сейчас не отличается от любого браккарца. Потом пробраться на какой-нибудь корабль, как когда-то в юности… Конечно, это будет нелёгкая задача, но если взяться за неё с выдумкой и великим тщанием, то успех вероятнее, чем поражение.

Дар-Вилла вновь пошевелилась, застонала, попыталась подняться и встать на четвереньки. Ланс взял ё за плечо.

— Одного не понимаю — зачем?

— Пошёл вон, урод… — с присущей женщинам логикой ответила браккарка.

— Пожалуй, у меня и выхода другого не остаётся, — пожал плечами менестрель. — Уйду. Пеняйте на себя.

— Я тебя из-под земли достану.

— Вполне возможно. А ожжет быть, ничего у вас не выйдет. Меня многие пытались из-под земли достать. Но безрезультатно.

— Хвастун и фигляр. — Она хрипло закашлялась, застонала, схватилась за горло, перекатываясь на бок. Серые глаза смотрели с ненавистью. — Браккара так просто не отпускает.

— Слишком громкие слова, — вздохнул Ланс. — Полагаю, Браккаре на меня наплевать. А вот некоторым браккарцам моя персона не даёт покоя.

Он решительно толкнул шпионку в плечо. Та завалилась на спину, шипя, как разъярённая кошка. Помятая гортань ещё не вполне повиновалась ей и те многочисленные ругательства, которые она, судя по выпученным глазам и перекошенному рту, выплёскивала на менестреля, превращались в трудноразличимые сиплые звуки, в которых и связную речь-то было трудно уловить, не говоря уже о витиеватой брани. Несмотря на вялое сопротивление, Ланс расстегнул пояс, стягивающий талию Дар-Виллы, придавил шпионку коленом, чтобы не дёргалась понапрасну, и связал ей руки.

— Я буду звать на помощь… — прокашлявшись, предупредила она.

— Да сколько угодно, — отмахнулся альт Грегор. — Вы сами отослали Снарра, а он, насколько я знаю, был единственной живой душой поблизости. Так что можете покричать.

Дар-Вилла злобно зыркнула на него исподлобья, но кричать не стала.

— Что вас так возмутило в этой записке? — продолжал Ланс. — Я вообще принял её за неуместную шутку.

Никакого ответа.

— А теперь, благодаря вашему дурацкому поступку, мне придётся воспользоваться предложением моих незнакомых друзей.

Тишина.

— Ну, как знаете. До второй ночной стражи ещё далеко. Я, пожалуй подожду. Но для начала — уж не обессудьте — хочу вас обезвредить. — На фырканье шпионки он не обратил внимание. — У трагерца или кевинальца я бы просто взял честное слово, что он не будет пытаться сбежать, но у браккарцев второе имя — вероломство.

Альт Грегор разорвал простыню на несколько полос. Тщательно, но не слишком туго — он же не пытать собрался Дар-Виллу, а просто избавить себя от лишних хлопот — связал ей ноги. Немного подумал и сделал кляп. Вот этого браккарка уже не стала переносить с терпением великомучеников древности. Задёргалась, выругалась и едва не цапнула менестреля за палец. Но силы были слишком неравны. С удовлетворением оглядев работу, Ланс кивнул. Подложил Дар-Вилле подушку под голову.

— Увы, это всё, что я могу сделать для вашего удобства. На постели я намерен полежать сам, ожидая встречи с милыми моему сердцу доброжелателями.

Если бы взгляд мог поражать молнией, менестрель уже обуглился бы с ног до головы. Но, к счастью, Вседержитель не наделил слабое человеческое тело такими способностями. Поэтому Ланс спокойно улёгся на кровать, расположившись так, чтобы свет из окна падал на страницы раскрытой книги. Едкие стихи Дар-Шенна по прозвищу Злой Язык скрасят кому угодно томительное ожидание.

Глава 1, ч. 3

Наугад раскрыв книгу, маг-музыкант наткнулся на четверостишие, которое отражало мысли, терзавшие его сердце уже несколько месяцев.

На друга, обманувшего тебя напрасно,

Глядишь подобно туче грозовой, ненастной.

Смотри внимательней — ты сам ему подобен,

Ведь сам себе ты лжешь всегда и ежечасно.

Ну, что ту скажешь? Ни прибавить, ни убавить.

Складывалось впечатление, что книга эта написана при помощи магии — всякий раз давно умерший поэт будто угадывал мысли менестреля. Решив проверить догадку и просто ради того, чтобы убить время, Ланс закрыл книгу. Сосредоточился на внутренних ощущениях и вновь открыл её, поймав взглядом первые попавшиеся строки.

Ну, так и есть!

Как ни обманчив слабый свет надежды,

За ним повсюду следуют невежды.

И, сколько мир стоит, живут в нем люди,

И всех надежды луч ведет, как прежде.

Не надежда ли ведёт его уже на протяжении многих-многих лет. На что он надеется? На удачу, везение, успех у слушателей, верность друзей, на любовь, в конце концов. А достоин ли он всего этого? Зачем Вседержителю вознаграждать грешника, наполненного всяческими недостатками, словно перемётная сума ворованными дынями. Они натягивают не слишком прочную ткань, выпирают круглыми боками сквозь неё, так и норовят вырваться на свободу. Так и его недостатки выпирают всё сильнее и сильнее с каждым годом, угрожая разорвать, разрушить бренную оболочку, которую все окружающие знают как великого менестреля.

И тут же ему на глаза попались следующие строки Дар-Шенна:

Достоинства, конечно, украшают,

Но недостатки иногда не помешают:

Когда использовать их верно можешь,

Любых достоинств ярче засверкают.

Вот и ответ. Умей использовать недостатки и тебе не будут нужны никакие достоинства. Только как умудриться остаться при этом благородным человеком, не опуститься до подлеца, гребущего всё под себя, думающего лишь о собственной выгоде? Не понятно. И Злой Язык не давал ответа на этот вопрос. Скорее всего, он и не знал его. Ланс ощущал странное родство душ с поэтом, с которым не был знаком, да и не мог быть, ибо жили они в разные века…

Как такое могло произойти? Промысел ли это Вседержителя или происки Отца Лжи?

Загрустив над этой серьёзной, почти философской задачей, Ланс задремал.

Разбудил его странный шорох.

Смеркалось. Летом над Браккарскими островами ночь не сгущала краски до темноты, а лишь чуть-чуть глушила краски и усмиряла слепящие солнечные лучи. Как в Аркайле перед закатом или сразу после рассвета.

Дар-Вилла, подобно огромному червю, ползла к выходу.

— Как вам не стыдно, — вздохнул Ланс. — Бежать, воспользовавшись моей слабостью. Как это по-браккарски… — Шпионка невнятно промычала сквозь кляп. Менестрель подхватил её под мышки, оттащил от порога. — Вот всё у вас не как у людей. — Заботливо поправил подушку под головой. — Отдыхала бы себе. Не часто ведь выпадает такой случай — выспаться всласть.

Отвернувшись от связанной, выглянул в окно. За те несколько седмиц, что он провёл на Браккаре, менестрель так и не выучился хотя бы приблизительно определять время по солнцу. А вот караулы на стенах менялись всегда без опозданий. Осталось подождать. Проспать вторую стражу он не мог.

В дверь поскреблись.

Да что же сегодня всем неймётся?!

— Кто?

— Пран Ланс, — послышался несмелый голос Снарра. — Ужинать будете?

— А какая стража сейчас?

— Да уже на половину первой ночной перевалило.

— Принеси чего-нибудь.

— Так уже. Принёс.

— Да? Подожди тогда.

Не впустить слугу в комнату осзначало вызвать подозрения и пересуды. Каким бы молчаливым и преданным парнишкой не был Снарр, он — браккарец. Значит, нужно что-то придумать…

Решение пришло очень быстро. Повинуясь первому порыву, Ланс затолкал Дар-Виллу под кровать. Страшно подумать, какие проклятия мысленно посылала шпионка своему мучителю. Тут дело даже не в страданиях тела, а в оскорблённой гордости. Вряд ли она раньше испытывала подобные унижения. Но, по крайней мере, от иностранца, да к тому же уроженца Аркайла. Спрятав пленницу, менестрель бросил подушку поверх поспешно расправленного покрывала.

— Заходи.

Скрипнули петли. Через порог шагнул насупленный Снарр. В руках он нёс две тарелки: на одной хлеб и сыр, а на второй — яичница. Локтем юнга прижимал к боку кувшин. Остановился. Подозрительно огляделся по сторонам.

— Прана Дар-Вилла ушла, — усмехнулся Ланс.

— Не видел я её… А близко сидел.

— Давай сюда тарелки, — менестрель принял из рук слуги еду, поставил на столик у кровати. — Что в кувшине?

— Пиво…

— Молодец. — Лансу не слишком нравилось пиво вообще, а местное — крепкое и горьковатое, в частности, но только увидев запотевший кувшин, он понял, как пересохло горло. — Давай сюда и можешь идти.

— А посуда?

— Утром заберёшь.

— А как же…

— Тюфячок свой тоже возьми. Как там в Священном Писании сказано? «Возьми свой одр и ступай…»

— Не богохульствуйте, пран Ланс.

— А ты не учи меня, что делать. Сказал — уходи, значит, уходи.

— А где же мне ночевать?

— Где хочешь, там и ночуй. Вон, на кухню можешь пристроиться — тепло, пахнет вкусно и поварят сказки до самого утра друг другу рассказывают.

— Ага… И бегать начинают ещё до первой дневной стражи…

— Поговори у меня! — Лансу надоело упрашивать слугу. Как он смеет пререкаться? — Пошёл вон! Чтобы глаза мои тебя не видели! Завтра утром приберёшь тарелки и можешь проваливать на «Лунный гонщик»! Скажешь капитану, что я тебя выгнал. Я попрошу у прана Нор-Лисса послушного слугу. А ты ступай на корабль концы сплеснивать да конопатку в обшивку забивать! — И закричал в полный голос, чтобы только не видеть слёзы, выступившие на глазах юноши. — Пошёл вон!

Снарр всхлипнул, подхватил подмышку тюфяк и выбежал из комнаты. Ланс искренне надеялся, что незаслуженно обиженный слуга вернётся нескоро, а значит, как можно позже будет обнаружена связанная Дар-Вилла и побег знаменитого менестреля. Хотя паренька, конечно, жаль — он трудился, обихаживая Ланса, не за страх, а за совесть. Не каждый слуга, нанятый на хорошее жалование, так старается. Его будет не хватать, но иногда приходится жертвовать мелкими жизненными удобствами ради одной из высшей целей, самой важной из которых является, вне всякого сомнения, свобода.

Менестрель задумчиво отхлебнул пива, откусил от краюхи свежевыпеченного хлеба и понял, что проголодался, как волк. С утра крошки во рту не было. А ведь перед дорогой подкрепиться нужно — богатый опыт наёмника и путешественника не просто подсказывал, кричал ему в ухо: «Поешь, поешь поплотнее!» Подхватив вилку, он налёг на яичницу, в считанные мгновения оставив на тарелке только жёлтые разводы. Хлеб и сыр он сложил в остаток простыни, сделав маленький узелок. Вдруг, записка оказалась глупой шуткой, как он изначально и предполагал, тогда придётся рассчитывать только на свои запасы. Кинжалы оставались за голенищами. Вытащив из-под тюфяка рисунки Ак-Карра, менестрель бережно спрятал за пазуху, а томик четверостиший Злого Языка засунул сзади за пояс.

Вот и всё. Готов.

Частые разъезды и жизнь без собственной крыши над головой приучила альт Грегора не обрастать вещами. Даже в самые лучшие годы, когда слушатели устраивали давки на выступлениях знаменитого менестреля, ему приходилось нанимать карету только для музыкальных инструментов, чтобы они не попали под дождь или снег, не страдали от жары или мороза. Сам же он предпочитал передвигаться верхом. Мог, конечно, и пешком, но повреждённая в сражении в проливе Бригасир лодыжка всё чаще и чаще намекала, что это испытание её не по плечу. Но с Браккары ни пешком, ни верхом не сбежишь, как ни старайся, поэтому главное, чтобы сил хватило продержаться до выхода корабля в открытое море. Дальше менестрель как-то уж договорится с капитаном и шкипером.

В коридорах королевского дворца царила тишина. Ну, по крайней мере, в этом крыле. Несмотря на все старания, эхо от шагов менестреля летело впереди него, словно вспугнутая пичуга. Чтобы добраться до мраморного фонтана (на самом деле маленького, наполовину выступающего из стены фонтанчика с чашей, откуда слуги набирали господам воду для умывания), нужно было спуститься по двум винтовым лестницам. От первой из них Ланса отделяла сотня шагов, которые он и проделал в полумраке, ибо светильник горел только у верхней ступени. Решив сложную задачу, как преодолеть два пролёта и не сломать шею в темноте, он оказался на этаж ниже, где, благодарение Вседержителю, коридор освещался из узких окон-бойниц. Поэтому к следующей лестнице он добрался уже без труда и скорым шагом, старясь, всё же, ступать мягче. Стражники обычно по анфиладам дворца не разгуливали, но могли попасться влюблённые парочки или подгулявшие собутыльники из придворных лизоблюдов, с которыми менестрелю встречаться не хотелось. Не хватало ещй драки с поножовщиной. Тогда о том, чтобы скрытно покинуть королевское обиталище и город, можно позабыть напрочь.

У самой лестнице ему показался странным звук собственных шагов. Они как бы слегка синкопировали, звучали то слабее, то сильнее. Маг-музыкант, обладающий абсолютным слухом, просто не смогу не обратить на это внимания. Даже гуляющее по коридорам тоскливое эхо не может сделать отзвуки такими. Эхо не даёт контрапункта. А вот крадущийся сзади человек…

Резко обернувшись, Ланс рявкнул:

— Стоять!

Маленькая тень метнулась было в нишу, но от грозного окрика замерла, сжавшись.

Менестрель прищурился.

— Снарр?

— Я, пран Ланс… — жалобно проблеял юнга.

— Следишь?

Парень промолчал. Альт Грегор подошёл ближе.

— Что-то я не пойму — браккарцы все такие? У вас что, тяга стать шпионами в крови?

— Я не шпион…

— А кто ты, если шпионишь за мной?

— Я хотел вместе с вами.

— Что «вместе со мной»?

— Убегать…

— Что?

— Мне надоело здесь, пран Ланс… — торопливо и сбивчиво заговорил Снарр. — Я уже не могу. Я в море хочу, на каракку. Я с вами, пран Ланс.

— А если поймают?

— Всё равно! Заберите меня отсюда!

— А не боишься, что свои предателем объявят?

— Не боюсь! Я уже не могу во дворце в этом!

Менестрель вздохнул. Побег вместе со слугой никак не согласовывался с его прежними замыслами. Теперь о том, чтобы скрытно пробраться на купеческое судно, и речи не могло идти. Но он настаящий браккарец и выговор у него местный. Может, сумеет договориться с кем-то? Денег у Ланса не было — десяток медяков не в счёт. Но он готов был отработать. Играть для моряков, а то и помочь управлять судном, если сердце, конечно, выдержит напряжение сил. Ну, пусть лучше так, на пути к свободе, чем по прихоти старого мухомора прана Нор-Лисса…

— Ладно, идём. Ты что-то с собой брал?

— Вот! Еда! — Парнишка с готовностью показал узелок, вдвое больший чем у менестреля. — Хлеб, сыр, сушёные сливы. Фляжка с вином.

— Молодец. Ладно, держись рядом.

Надеясь, что записка не шутка, гораздо больше, чем четверть стражи назад, альт Грегор спустился по второй лестнице, через двадцать пять шагов завернул за угол и увидел неизвестных друзей. Трое. Сразу подозрительно, но делать нечего. Кинжалы вынимались легко, а высокий сапог позволял не слишком нагибаться за ними.

Один из ожидающих — невысокий и плотный, опирался локтем на край мраморной чаши и задумчиво водил пальцем по цветочному узору. Двое других стояли, как истуканы, перегораживая проход. Все трое старательно делали вид, что не замечают никого и ничего.

Когда менестрель со своим спутником приблизились, тот, что стоял у фонтана, обернулся.

— Доброй ночи, пран Ланс. Я очень надеялся, что вы придёте, но не верил до конца. Благодарение святой Бонне, я не ошибся в вас.

Махтун алла Авгыз из Дома Изумрудного Яблока. Айа-багаанец. Капитан быстроходной фелуки, которая уйдёт от любого из браккарских кораблей, как скакун трагерской породы от лоддского осла. Сегодня он не надевал алый камзол, в котором походил на расфуфыренную птичку, одну их тех, что любили держать в золочённых клетках благородные южанки, наслаждаясь их щебетанием. Тёмная, неброская одежда. На голове — чёрный платок, делающие островитянина похожим на пирата. Хотя, собственно, для аркайлца любой уроженец островов — хоть северных, хоть южных — изначально пират.

— Однако я думал, вы явитесь без сопровождения. Это неосторожно, пран Ланс.

Чёрные, как угольки, глаза прана Махтуна опасно блеснули.

Альт Грегор вздохнул. Жаль, что всё так получилось. Надежда на спасение теплилась до последнего. Но с айа-багаанцами ему не по пути. Маленькая размолвка с княгиней Зохрой не только закрыла ему пути на южные острова. Согласно княжеского указа, каждый верноподданный островитянин был обязан, повстречав Ланса альт Грегора, любой ценой доставить его пред очи её светлости. Из этого не делали тайны. Воспользовавшись помощью Махтуна, Ланс изначально допустил ошибку, загоняя себя в ловушку. Но был ли у него иной выход? Перед дуэлью с Ак-Нартом он принял бы помощь и от Отца Лжи, не то что от айа-багаанца. Но ниточка потянулась и завершилась здесь. Даваться им в руки живым он не собирался. Но так же не намеревался звать на помощь браккарцев.

— Я отлично понимаю, о чём вы думаете, пран Ланс, — проговорил капитан фелуки, показывая пустые ладони. — Я не хочу применять насилие. Приглашаю вас быть гостем на моём корабле.

— Не напомните мне, какое наказание придумала для меня княгиня? — ответил менестрель, делая шаг назад. В спину ему ткнулся растерявшийся Снарр. — Беги! — Прошипел через плечо Ланс. — Чем быстрее, тем лучше.

— Нет, свидетели нам не нужны. — Пран Махтун щёлкнул пальцами.

Один из его подручных поднёс к губам трубочку в полторы ладони длиной. Только сейчас альт Грегор разглядел их обоих, похожих, словно близнецы. Раскосые глаза, высокие скулы и кожа, в полумраке чёрная, но на самом деле цвета красной меди. Мочки ушей свисали, касаясь плеч. В правой ноздре — колечко с блестящим камешком. Голлоанцы, но не обитатели побережья, а из глубин континента, с гор или из дремучих лесов, где каждая самая мелкая тварь грозит смертельным укусом. Загадочный народ, избегающий общения с окружающим миром. Каким образом Махтуну алла Авгызу удалось заполучить их себе на службу, было загадкой. Не каждый князь, герцог или король могли позволить себе охрану из числа голлоанцев.

Косоглазый дунул.

Позади Ланса ойкнул Снарр.

Обернувшись, менестрель увидел, что паренёк оседает, придерживаясь за стену. Выронив узелок, он прижал ладонь к шее, чуть пониже угла челюсти. Лицо юнги чернело на глазах, на губах проступила пена.

— Яд красной пупырчатой жабы, — невозмутимо пояснил пран Махтун. — Игла маленькая. След укола незаметен. Почти мгновенная смерть. Идеальное оружие для убийства.

— Идеальное оружие для подлого убийства… — пробормотал Ланс. — За что?

— Так нужно. Зачем нам свидетели? — сверкнул белозубой ухмылкой айа-багаанец. — Какой-то мальчишка…

— Его звали — Снарр.

— Подумаешь…

— Его звали — Снарр! — Ланс почти кричал.

— Вы так переживаете смерти браккарца?

— Не ваше дело!

— Возможно… Надеюсь, вы пойдёте с нами добровольно?

— А я нужен вам живым?

— Само собой. Вы недооцениваете гостеприимство её светлости.

— Мне кажется, я его переоцениваю.

— Совершенно напрасно.

— Я часто совершаю поступки, которые кажутся напрасными большинству обывателей, — Альт Грегор пригнулся, сунул пальцы за голенища, а когда выпрямился, в его руках блестели длинные клинки. — Ну, попробуйте, возьмите меня.

Движения голлоанца, которым он поднёс к губам свою трубку, менестрель не заметил. Просто почувствовал лёгкий укол в шею.

Яд?

Махтун алла Авгыз передумал?

— Этот яд собирают у детёнышей пёстрых кольчатых гадюк, едва лишь те вылупляются из яиц. Через день он становится смертельно опасным, но если «выдоить» крошек-гадючек вовремя, просто обездвиживает и погружает в сон, похожий на глубокое опьянение… — Ланс чувствовал, что мир плывёт перед его глазами. Их последних сил хотел достать капитана фелуки кинжалом, но ноги зацепились одна за другую и он упал на каменный пол. Кинжалы запрыгали и зазвенели на гранитных плитах.

Маг-музыкант попытался приподняться, но руки-ноги не слушались. Язык, кстати, тоже. Вместо проклятий получилось лишь жалкое мычание.

Кто-то перевернул его на спину. Расплывчатое тёмное пятно склонилось над Лансом. Он понимал, что это — чьё-то лицо, но различить черты уже не мог. Зрение отказывало. Пока что не изменил окончательно только слух.

— Забирайте его, — донёсся голос Махтуна алла Авгыза. — И вытащи иглу. Лишний яд в крови никому не пошёл на пользу.

Сознание померкло и Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы, благородный аркайлский пран и великий менестрель, погрузился в бездонную черноту беспамятства.

Глава 2, ч. 1

Ланс очнулся внезапно.

Иногда так наступает пробуждение после глубокого опьянения. Только что тебя не было — тяжёлый сон, больше похожий на беспамятство, без сновидений, без ощущения окружающего мира и собственного тела — и вдруг — бац! — глаза открываются, возвращается сознание, а чувства начинают служить тебе. И радости в подобном пробуждении, следовало признать, мало. Телесное недомогание тут даже не полбеды, а четверть. Стыд, раскаяние, муки неведения — что же натворил вчера… Это в юные годы начинающий менестрель Ланс альт Грегор гордился подвигами, совершёнными «на пьяную лавочку». С годами пришло понимание бессмысленности шумных гулянок и попоек. С тех пор он всё реже и реже позволял себе напиться до такого состояния, что забывал вчерашний день. И только два года назад, вынужденный бежать из Аркайла, позволил себе «сорваться с цепи». Товарищам по Роте Стальных Котов он доставил немало неприятных минут, бросаясь на них с обнажённым клинком или пытаясь пешком и даже босиком бежать из Кевинала. Потом, получив жёсткий выговор от капитана Жерона альт Деррена, менестрель угомонился, пока минувшей зимой не встретился с Реналлой в «доме с башенками». Эта последняя пьянка, которую он потом и вспомнить толком не мог, привела его прямиком в застенки тайного сыска и на эшафот, от которого спасло только чудо.

Нынешнее пробуждение отличалось…

Ланс мгновенно вспомнил всё. Приключение с Дар-Виллой, записку, суровые лица голлоанцев и насмешливый взгляд Махтуна алла Авгыз. Безжизненно оседающего Снарра.

Проклятые островитяне!

Менестрель попытался вскочить, но больно ударился головой и плечом о что-то твёрдое, невидимое в темноте.

Ещё доля мгновения потребовалась, чтобы осознать — он лежит, свернувшись «калачиком» на правом боку, под голову заботливо подсунута какая-то тряпка, сложенная в несколько раз, но спина упирается в доски… Значит, он в ловушке! Скорее всего, в ящике или сундуке, а как иначе айа-багаанцы вынесли бы его из дворца в Бракке под самым носом бдительной стражи.

Попытавшись резко распрямить ноги, он оттолкнулся от прочных досок и снова ударился головой. Так и есть, сундук. Осторожно пошарив рукой в полной темноте, Ланс только окончательно убедился в правильности своего первоначально предположения. Крепкие дощатые стенки, обитые изнутри тканью мягко ворсистой тканью, возможно, бархатом. Если бы по размеру ящик был бы близок к гробу, то менестреля положили бы в него с вытянутыми ногами.

От промелькнувшего в голове слова «гроб» Ланс похолодел. В детстве — да и уже в подростковом возрасте — его часто преследовал кошмар, будто бы он оказывается в гробу, похороненным заживо. По случайности ли — лекарь принял за мертвеца — или по злому умыслу. Ощущение удушья, беспомощности, близкой смерти порой достигало невероятной мощи. Молодой альт Грегор просыпался взмокший, с бешено колотящимся сердцем, с выпученными глазами, а нередко и с криком на губах. По большей части кошмары приходили во время болезни, особенно при простуде, которую сопровождала горячка. Ланс очень страдал от них, даже ощущал себя на грани безумия одно время. С возрастом они исчезли, но воспоминания оставили самые неприятные. С тех пор менестрель побаивался оказаться в тесном закрытом помещении. Нет, в темнице он чувствовал себя вполне сносно, но там можно было не только ходить, а и бегать при желании, а вот уже в карете, к примеру, ощущал определённые неудобства, которые стойко терпел, убеждая себя, что в любое мгновение может распахнуть дверь и выскочить.

Однажды, будучи на войне (не у Стальных Котов, а в совершенно другой роте, трагерской, сражающейся против Унсалы в бессмысленной войне, которую позже историки назвали «ленивой»), Ланс решил помочь вастадорам[1], получившим задание подвести несколько мин под крепостную стену. Обычно это делалось довольно просто — поочерёдно сменяя друг друга, солдаты рыли длину. И узкую нору, заканчивающуюся под фортификационным сооружением противника, вкатывали туда пару бочонков с порохом, готовили фитиль подлиннее. Потом тянули соломинки. Тот, кому доставалась короткая, лез в дыру, молясь своему святому, с огнивом и кремнем, поджигал фитиль и быстро-быстро выбирался на поверхность. Если везло, конечно. Невезучие остались под землёй, ибо пережить взрыв в узком лазе, работающем наподобие жерла пушки, не удавалось ещё никому. Человек — не каменное ядро.

Забравшись в минный ход, Ланс вдруг понял, что не может оставаться там ни мгновения. Земля, окружавшая его со всех сторон, вновь напомнила могилу, только в этот раз без гроба. Жёлтая глина, пересохшая, опадающая с потолка мелкими комочками и набивающаяся за шиворот. Корни травы и кустарника, словно тонкие и мохнатые пальцы, щекотали спину. Нещадно коптила плошка с китовым жиром, который в трагерской армии часто использовали вместо свечей из-за дешевизны. Дым ел глаза, а от смрада выворачивало наизнанку всё нутро. Ползти приходилось почти на животе, извиваясь, как червь. Животный ужас охватил его, заставляя искать спасения и не оставляя времени на размышления и осознание неблаговидности поступка. Оказавшись под солнцем, в небольшой лощинке, заросшей ивняком, откуда вастадоры, пользуясь складками местности, начинали скрытно подбираться к вражеской крепости, менестрель молился Вседержителю так искренне и так истово, как не молился никогда в жизни. Благодарил его за голубое и высокое небо над головой, прохладный свежий воздух, напоённый ароматами осени, за возможность ходить в полный рост и не бояться земной толщи, давящей на душу и на разум.

Собственно, пережитое приключение и сыграло главную роль в том, что Ланс отказавшись от оплаты, причитавшейся ему за месяц боевых действий, разорвал контракт и покинул Роту. В Трагеру он вернулся через несколько лет, но во флот, когда принял участие в сражении в проливе Бригасир под командованием адмирала Жильона альт Рамиреза. И все эти годы воспоминание узком ходе, где он почувствовал себя заживо погребённым, преследовали его едва ли не каждую ночь.

Потом память притупилась.

Но, когда менестрель угодил в тесный сундук, похожий на гроб, страхи, въевшиеся некогда в плоть и кровь, вспыхнули с новой силой. Тело, напуганное замкнутым пространством, не собиралось прислушиваться к гласу рассудка. Он рвалось на волю. Ланс бил кулаками в стены, понимая, что костяшки опухнут и он не сможет держать в руках даже ложку, не говоря уже о шпаге. Стучал ногами, нt замечая, что от каждого толчка его отбрасывает к противоположной стенке и на макушке скоро вспухнет огромная шишка. Он кричал, завывая, как дикий зверь, нисколько не стесняясь, что эти вопли издаёт горло дворянина в четырнадцатом поколении, последнего отпрыска одного из наиболее древних и благородных Домов Аркайла, Дома, мужчины которого не отступали перед трудностями и не бежали от опасности. Дома, давшего герцогству трёх знаменитых полководцев. Дома, где не менее полудюжины бретёров подверглись гонениям за ежедневные дуэли.

Ланс кричал, проклинал айа-багаанцев, умолял выпустить его, обещал на голову прана Махтуна мыслимые и немыслимые кары, как земные, так и небесные. Он чувствовал, что сходит с ума. Стенки сундука, казалось, сжимались, лишая его последней надежды вдохнуть полной грудью. Сердце неслось вскачь, будто закусивший удила злой жеребец, то билось о рёбра, то замирало. А воздуха становилось всё меньше и меньше. И если сейчас он не проломит стенки или не сорвёт крышку, то всё… Смерть неизбежна…

Внезапно менестрель осознал, что в его лёгкие врывается свежий морской бриз. Ветер, несущий запах соли и вара, которым пропитывали такелаж и паруса. Сильные руки подхватили его и вытряхнули из сундука, как котёнка из корзины.

Оказавшись на полу, щекой к мягкому ворсистому ковру, Ланс продолжал хрипеть и корчиться, изрыгая проклятия. По щекам его текли слёзы. То ли от счастья вновь обретённой свободы, то ли от бессильной ярости и злости.

— Прошу прощения, пран Ланс. — Послышался знакомый, слегка насмешливый голос с отчётливым айа-багаанским выговором. Южане по-особому певуче произносили звонкие согласные и смягчали звук «р» почти до «л». — Не думал, что путешествие в сундуке повергнет вас в такое расстройство чувств.

— Будь ты проклят, Махтун… — прохрипел менестрель, узнав говорившего.

— Меня оправдывает лишь то, что я рассчитывал — действие яда молодой гадюки продлится ещё хотя бы полстражи. — Капитан фелуки обратил внимание на его слова не больше, чем бык на комара, зудящего в ухо. — Но, в любом случае, добро пожаловать на борт «Бархатной розы».

— Чтоб вас всех кракен пожрал. — К альт Грегору возвращалось дыхание, а вместе с ним и ярость, вытеснявшая постепенно панику и растерянность.

— Всё в руках Вседержителя. Только боюсь, пран Ланс, оголодавший кракен не станет перебирать еду и проглотит вас вместе со всеми нами. Такая уж у нас с вами теперь судьба. Общая.

— Никакая она, к болотным демонам, не общая… — Менестрель видел только сапоги капитана — начищенные до блеска, с медными пряжками и высокими каблуками. Очевидно, Махтун так сильно переживал из-за своего малого роста, что хотел любой ценой казаться повыше. — Что у меня может быть с вами общего?

— А я думал, вы поблагодарите меня за чудесное спасение от браккарцев, — Махтун явно издевался. — Вы же хотели бежать с островов любой ценой?

— Но не такой. Да и в чём моя выгода, не подскажите? Угодил из огня да в полымя.

— Вы так боитесь встречи с княгиней Зохрой? А ведь у вас были весьма возвышенные и нежные отношения, если я не ошибаюсь.

— Ошибаетесь вы или нет, горите в Преисподней. Какое вам дело до меня и моих отношений с кем бы то ни было? — Дыхание Ланса и его сердцебиение успокоились настолько, что альт Грегор сумел подняться на одном локте, обводя взглядом помещение, в котором оказался.

Несомненно, это была каюта. Судя по размерам, капитанская. Дорогие ковры на полу и на стенах. Яркие узоры с цветами и диковинными птицами — вполне в духе Айа-багаана. Резная мебель — столик, прикреплённый к полу, два табурета с гнутыми ножками, кресло с высокой спиной и обитыми бархатом подлокотниками, в котором и сидел Махтун алла Авгыз. Рядом с ним — пюпитр для письма, чернильницу с пола не разглядеть, но торчащее перо выдавало её присутствие. Ставни на широком, забранном деревянной решёткой окне открыты. Отсюда и бриз, врывающийся с моря. Кроме сего прочего, корабль ощутимо покачивало.

Значит, они в открытом море и движутся прочь от Бракки. С одной стороны, очень и очень неплохо. Чем дальше от въедливого прана Нор-Лиса с его навязчивой идеей выудить из Ланса какие-то знания магии, недоступные пока местным волшебникам, тем лучше. Но, с другой, приближение к южным островам не особо радовало менестреля. Вряд ли чернокосая и черноокая красавица Зохра вдруг воспылала добрыми чувствами по отношению к нему и желает видеть давнего любовника с благими намерениями. Южные женщины — в особенности знатные и обладающие властью — так просто измены не прощают. А, следует признать, Ланс изменил ей с танцовщицей самым подлым образом. Но он был тогда моложе, несколько по-другому смотрел на отношения людей и стремился брать от жизни всё.

Причём, опасные приключения, требующие «хождения по лезвию ножа» в те времена только лишний раз будоражили его и заставляли кровь стремительнее мчаться по венам. Не то что сейчас, когда и хотел бы избежать их, а приходится впутываться, ибо не ты выбираешь, а тебя выбирают. Это Ланс альт Грегор уяснил несколько лет назад. От человека, на самом деле, не зависит ничего. Как ни старайся, как ни крутись, как ни береги себя от невзгод, да и просто от душевных потрясений, они найдут тебя и поработят, захватят целиком, как шайка разбойников беспечных купцов, не удосужившихся нанять должную стражу. Впрочем, пример не совсем точный, поскольку здесь как раз никакая охрана (в виде убеждений, моральных принципов, вопросов Веры или Чести) не поможет.

— Мне нет ни малейшего дела до ваших отношений с окружающими людьми, — неторопливо, словно размышляя вслух, произнёс капитан фелуки. — Мне важны мои отношения с правительницей моей державы. А они обещают быть самыми радужными, если я доставлю ей вас, пран Ланс. Прошу понять меня правильно. Я совершаю этот поступок, который выглядит с вашей точки зрения не вполне честным и дружественным, не из корыстных побуждений, а исключительно, как верный подданный её светлости Зохры Лейлы алла Табриза из Дома Чёрного Буревестника…

— О, как возвышенно!

— И никакой личной неприязни.

— Да неужели? — Альт Грегор попытался сесть.

Получилось не очень хорошо, но тут его подхватили подмышки и усадили, оперев спиной о койку. Даже подушку под лопатки заботливо подложили. Задрав голову, менестрель разглядел одного из голлоанцев. В солнечном свете, падавшем сквозь решётку, наёмник казался ещё более суровым и страшным, чем ранее, в полумраке дворцового коридора. Словно отлитое из бронзы изваяние. Правда, теперь, при естественном освещении, Ланс мог оценить его рост — ниже среднего, да и сложение щупловатое, но, всем известно, выходцы с далёкого, заросшего дождевыми лесами и ядовитым кустарником острова, побеждали врагов не благодаря силе, а благодаря мастерству и тайному знанию.

Несмотря на многочисленные происки завоевателей, никому из них не удалось захватить Голлоан. Поэтому и Браккара, и Тер-Вериза, и Кевинал, и Вирулия, предпринимавшие некоторые попытки вторжения, остались, что называется, с носом. Державы, как таковой, на Голлоане не было. Только многочисленные города-государства вдоль побережья. Да что там греха таить! Не города, а деревни-государства, ибо каждый посёлок на сто домов, огороженный частоколом, имел свои законы, свой суд, свои налоги. Казалось бы, что победить такой разобщённый народ проще простого, но в Голлоане каждый житель — воин. Старики, женщины, не говоря уже о мужчинах, в совершенстве владели оружием. Дети, начиная с шести-семи лет, не отставали от взрослых. Любое орудие труда в ловких руках голлоанцев превращалось в оружие. Серп, лопата, мастерок, не говоря уже о косах, вилах или тяпках, которым самой судьбой предназначено использование против завоевателя или любого другого угнетателя. Иногда артиллерийский обстрел с моря вынуждал местных жителей уходить в лес или горы, и тогда браккарцы или кевинальцы занимали поселение, но какой смысл в таком завоевании, если воспользоваться богатствами захваченных земель не получается? Никто не может добывать ценные породы дерева или руды, никто не знает, как охотиться на зверя, птицу или гадов, ни у кого не получается разобраться со злаками или овощами, вызревающими только ан Голлоане.

Поэтому державы северного и южного материка отказались от попыток поработить голлоанцев силой оружия и начали строить торговые фактории, выкупая для этого землю у местных общин. Ланс предполагал, что рано или поздно золото с серебром добьются победы там, где отступили порох и сталь. Но времени потребуется значительно больше. Если, конечно, ушлые браккарские купцы не опередят всех лет на пятьдесят.

— Ничего личного, пран Ланс! — патетически всплеснув ладонями, воскликнул Махтун, но глаза его оставались серьёзными и цепкими, что не укрылось от менестреля.

— Само собой, ничего личного, — проворчал он. — Только заработок. Сколько княгиня назначила за мою голову?

— Да разве это так важно?!

— Не важно, — кивнул менестрель. — Просто любопытно. Кстати, если вы собираетесь и дальше держать меня в этом гробу, то вынужден вас разочаровать — обещанного золота вы не получите. Очень хорошо знаю её светлость. Если уж она назначила цену за меня живого, то за труп вы и медяка из неё не вытрясете.

— Что за грубое выражение? Вытрясете! Получу законное вознаграждение. И благодарность от княгини. Что до ваших опасений…

— Это не просто опасения.

— Вы меня обижаете, пран Ланс.

— А что остаётся в моём положении?

— Во имя Вседержителя! В каком положении?

— В положении пленника, который вдруг приходит в себя в тесном ящике, едва не теряет разум от потрясения, а теперь выслушивает заверения в искренней приязни.

— Вы совершенно напрасно иронизируете, пран Ланс. Я очень хорошо к вам отношусь.

— Именно поэтому усыпили меня какой-то дрянью?

— Вы сами виноваты. Нужно было просто пойти с нами, а не начинать кричать на весь дворец, хватаясь за оружие.

— Не надо было убивать моего слугу!

— Браккарца? С каких пор вы начали жалеть браккарцев?

— Мальчишку, прежде всего. Вы могли его тоже забрать на фелуку?

— Зачем? Какая мне от него выгода?

— А от убийства какая выгода?

— Самая прямая. Его найдут… Вернее, уже нашли в ту же ночь, когда вы исчезли из дворца. С вашим кинжалом между ребер.

— Замечательно! Теперь я ещё и детоубийца!

Пран Махтун развёл руками, кротко улыбнувшись. Мол, выхода другого не было.

— Кстати, должен заметить, что кинжалы это не мои, а праны Дар-Виллы тер Неризы.

— Какое это имеет значение теперь?

— Верно, никакого. Тем более для таких нечистоплотных интриганов, как на Айа-Багаане.

— Понимаю вашу обиду, — вздохнул капитан. — И возмущение тоже. Хочу попросить прощения, за те неприятные мгновения, что вы пережили в сундуке.

— Неприятные?! Это очень мягко сказано…

— В любом случае, нам пришлось бы просить вас спрятаться в нём, чтобы беспрепятственно покинуть Браккару. Даже если бы вы согласились последовать за нами добровольно. К сожалению, яд, которым вас усыпили, престал действовать раньше, чем мы рассчитывали, иначе вы пришли бы в себя в уютной каюте, на койке…

— В уютной каюте, запертой на засов, вы хотите сказать?

— Ну, почему же…

— А если честно? Какой смысли юлить и притворяться?

— Если честно, то да. Ведь я же не могу предугадать, как вы поведёте себя? Вдруг, захотите за борт выпрыгнуть?

— Я? За борт? Плохо вы меня знаете…

— Увы, да… Вынужден согласиться. Я не слишком хорошо вас знаю. Но, надеюсь, что частые беседы за время нашего путешествия мы восполним этот досадный пробел.

— Не уверен, что мне это доставит удовольствие. Вот, скажем, прямо сейчас меня уже мутит от общения с вами.

— Это из-за яда. — И бровью не повёл айа-багаанский капитан. — Вам случалось мучиться похмельем? Не спешите отвечать, я и так знаю, что случалось. Вот яд молодых гадюк менее вреден, чем вино это я вам заявляю, как человек, посвятивший немало времени изучению его действия. Но, тем не менее, и от него похмелье бывает. Голова болит?

Ланс кивнул и тут же пожалел. Ещё бы голове не болеть после пережитого ужаса. А кроме того, тряслись руки и ноги. Хорошо, что пока сидишь, это не особо заметно. В горле тошнота, в ушах звон…

— Отведите меня в каюту, где мне предстоит жить до берегов Айа-Багаана, — попросил он, — и оставьте в покое со своей дружбой.

[1] Вастадоры — сапёры в средневековых армиях.

Глава 2, ч. 2

— Как скажете, — согласился Махтун, поглаживая бородку. — Могу сказать одно — если вы пообещаете не выпрыгивать за борт или не попытаетесь каким-то иным способом…

— Подите вы к болотным демонам на осенний бал, — устало огрызнулся менестрель. — Ничего я вам обещать не буду.

— А это зря. Только что вы предпочли полуторамесячное заключение в одиночке приятному путешествию в хорошей компании. — Капитан горько вздохнул. — Но если передумаете, говорите, не стесняйтесь. — Он щёлкнул пальцами и голлоанцы, подхватив Ланса под локти, поставили его на ноги. — Кстати, познакомьтесь. Того, что справа, зовут Пунг, а того, что слева, Вонг. Они будут помогать вам — приносить еду, проведывать, выносить «ночную вазу».

— Они хоть понимают по-человечески? — устало поинтересовался Ланс.

— Понимают. Хотя и не говорят. Так что будьте осторожны. Вы же не хотите обидеть чужестранцев?

— Хочу. Но пока не придумал как. Так что пусть пока живут спокойно, не беспокоятся ни о чём.

Несмотря на ожидания менестреля, пальцы голлоанцев, сжимавшие его руки, не напряглись. Либо очень хорошо владеют собой, либо айа-багаанец врёт, как сивый мерин. Правда, нельзя сбрасывать со счетов, что слова аркайлца для уроженцев Голлоана значат не более, чем для него самого кваканье лягушки в пруду.

Ланс позволил вывести себя на палубу.

Трёхмачтовая фелука мчала, вспенивая бушпритом высокую волну. Треугольные паруса, которые моряки называли «косыми», вздулись от наполнившего их ветра. Туго натянутые снасти дрожали и звенели, словно струны.

Вечерело. Солнце приспустилось, как флаг державы, когда объявлен траур по умершему владыке. Ещё две ладони и коснётся брюхом тёмной линии горизонта, где сходятся в противоборстве тёмно-синяя вода и светло-синее небо. Но ещё немного, и оно потемнеет, сравняется густотой цвета с водной гладью, а после вспыхнет огоньками звёзд. Говорят, если уплыть далеко на юг, дальше Айа-Багаана и Голлоана, рисунок созвездий поменяется. Но здесь, на севере, Ланс с лёгкостью угадывал знакомые с детства сочетания звёзд — разных по размеру и цвету. Колесница. Большой Серп, самая яркая звезда в рукоятке которого указывала на север. Малый Серп. Змееносец. Гонец. Побеждённый Дракон. Корона. Секира Святого Эодха. Но всё это будет где-то через полстражи. А пока лишь подсвеченные алым полосы облаков нарушали однотонность небес. Кстати, верная примета, что ветер к завтрашнему дню усилится. Не быть бы шторму… Не то, чтобы Ланс боялся шторма, просто он редко тешил себя иллюзиями. Одно дело встретить буйство стихии на кевинальском нефе или унсальском хулке, на боевой каракке браккарцев, крепкой и надёжной, а совсем другое — на узкой и вёрткой, но низко сидящей в воде фелуке южан. Того и гляди, захлестнут её волны или перевернётся, если не успеют вовремя рей переложить на другой галс. Сгинуть где-то на полпути между Браккой и северным материком не входило в замыслы менестреля.

Каюта ему понравилась с первого взгляда. А что ещё делать, если тебе волей-неволей придётся провести тут полтора месяца? В лучшем случае полтора, а если задуют юго-восточные ветры, нередкие ближе к осени, то и все два. Лавировкой любое судно приближается к цели гораздо медленнее, чем фордевинд. Значит, надо убедить себя, что всё хорошо, что всё тебе нравится, а после — жить в своё удовольствие. Само собой, настолько вольно, насколько позволят тюремщики. Принимай мир таким, каков он есть, если не хочешь то и дело испытывать разочарования.

В тесной каюте — скорее всего, здесь раньше жил один из помощников капитана — стояли узкая койка, маленький стол и табурет. Всё прикреплено к стенам и полу, как и положено на корабле. Окно выходило на правый борт. Его, как и в жилище капитана, закрывала прочная решётка. Но и тут ничего удивительного — никто не хотел быть обворованным на стоянке в порту. Ну, а в открытом море зарешёченное окно вполне способно сделать из каюты тюремную камеру.

Когда засов щёлкнул за спиной менестреля, он присел на койку.

Захвативший его капитан всё-таки поступил достойно. Отобрал лишь оружие. На столе лежали немногочисленные личные вещи Ланса, в том числе томик стихов и рисунки углём руки Ак-Карра. Ну, вот и хорошо. Будет чем скрасить долгие вечера.

Альт Грегор развернул листок с рисунком.

Тонкие линии наброска кое-где стёрлись. Рисунок стал призрачным, наполовину прозрачным. Изображённую на нём Реналлу ещё можно было узнать, но и спутать с другой девушкой, близкой по возрасту и чертам, не составляло труда. Вот так и бывает с образами людей, которых вы давно не видели. Их облик стирается в памяти, оставляя лишь общий настрой, ощущение радости и приятных воспоминаний. Можно по-прежнему любить их, тосковать в разлуке, хранить верность, но эти чувства, скорее, относятся к образу, миражу, чем к живому человеку. Но, видимо, так суждено. Он, знаменитый менестрель обречён страдать вдалеке от неразделённой любви, тогда как предмет его страсти и не догадывается о его мучениях, а вполне возможно, что и позабыл о его существовании. Жизнь в Аркайле легка и размерена. Конечно, братцы альт Кайны воруют из казны, но вряд ли это сможет подорвать благосостояние большинства Домов. Чернь, может, и ощутит неудобство. Не исключено, что беднота из припортовых кварталов взбунтуется с голодухи, но это будет ближе к весне. Восстание подавят, как это бывало уже не раз, а дворяне же будут продолжать веселиться — танцевать на балах, драться на дуэлях, флиртовать, слушать музыку. Интересно, как там Регнар? Дар-Вилла, кажется, упоминала, что его вернули во дворец и он снова главный маг-музыкант Аркайла. Если так, то остаётся только позавидовать. Осенью бал сменяется балом. Все Высокие Дома стремятся переплюнуть друг друга в роскоши. В эти месяцы маг-музыкант и его инструменты нарасхват. Главы Домов недоедают герцогу, который, поломавшись для порядка, разрешает им использовать придворный оркестр, давай высочайшее повеление магу, им управляющему. А благодарные праны расшибаются в лепёшку, показывая свою преданность к герцогу, а заодно подлизываются к Регнару, подсыпая ему в карманы «лошадок» с «башенками». Да… А тут несёт тебя по волнам в неизвестность. А ведь мог бы тоже заработать немало золота. Хотя… Зачем оно? Что на него купишь? Дружбу? Любовь? Видимость купить можно, а истинных чувств — нет.

Распахнулась дверь. Вошёл голлоанец. Пунг или Вонг? Кто его разберёт… Ланс не научился пока что различать наёмников Махтуна и сомневался, что сумеет до конца путешествия.

— Чего тебе?

Южанин молча поставил на стол здоровенный фарфоровый чайник, широкую чашку без ручки и тарелку с кусочками сушёных плодов и орехами. Развернулся и ушёл.

Молодец. Ну, по крайней мере, не болтун, которые в последнее время менестрелю изрядно надоели. В компании голлоанцев никто тебе не мешает думать о чём-то своём, не отвлекает, можно хоть мечтать, хоть новую мелодию сочинять.

Дождавшись, когда слуга-тюремщик закроет входную дверь на засов, Ланс открыл крышечку и вдохнул ароматный пар. Да… Он ещё помнил, какие отвары приготавливали на Айа-Багаане. Там и травы, названия которых он не мог запомнить, как ни старался, и фрукты, и ягоды, которые не росли нигде, кроме южных островов. Использовали они, конечно, и самые привычные для уроженца материка чернику, ежевику, шиповник, но самую малость. Такие отвары отлично утоляли жажду, снимали усталость, лечили похмелье, а если состав подбирал опытный знахарь, то и помогали от всяческих болезней, вроде простуды, одышки, ломоты в суставах, пучения живота, мужской слабости. Хотелось верить, что в этот раз ему принесли снадобье, выводящее из тела остатки яда, которым его обездвижили в Бракке. Есть ему хотелось, но менестрель давал себе отчёт: любой кусок мяса или сыра, даже ложка каши — нужно смотреть правде в глаза — не полезет в горло, а если его протолкнуть «через не хочу», то почти наверняка попросится наружу. Поэтому восполнить жизненные силы можно было исключительно с помощью орехов и сушёных ягод, тщательно разжёвывая их и запивая отваром трав.

Ланс налил в чашку, называемую на Айа-Багаане пиалой ароматный горячий напиток, пригубил, стараясь не обжечься. Отвар приятно освежал, отдавая мятой и жасмином. После второй чашки перестала болеть голова, но начали слипаться глаза. Последней мыслью альт Грегора, прежде чем он провалился в ровный сон, было: «Выпей отвары и выпей отравы. Как близко по звучанию, а какая разница в смыслах…»

Снов он не видел. Никаких. Ни радостных, ни кошмаров.

Проснулся от жгучего желания облегчиться. К счастью, широкогорлый кувшин, предназначенный для отправления естественных надобностей, стоял под койкой. Из другого кувшинчика, размером поменьше, менестрель поплескал себе на лицо и руки. Морская вода, солёная. Но иноготрудно ожидать в пути. Запасов пресной воды на кораблях едва хватает, чтобы пить и готовить пищу. Менее привычный к испытаниям человек, может, и возмутился бы, но Ланс принял временные трудности, как должное.

В животе уже урчало. Быстро допив остывший отвар, альт Грегор улёгся на разобранную постель и принялся читать едкие четверостишия Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы.

Как обычно, некоторые из них показались как будто о нём написанными. Но это и есть достоинство великого поэта, в отличие от поэта рядового, обычного. В его творчестве всегда можно найти нечто, что ложится тебе на душу именно в те мгновения, когда ты открыл книгу, отражает твоё настроение. Тебе радостно и стихи попадаются радостные. Грустно? Стихи будут печальные. И так далее.

Вот чем не созвучно с мыслями, которые прошлым вечером метались в голове менестреля?

На человека небывалые несчастья

Пасть могут волей рока в одночасье.

А тот, кого они пока минуют,

И сам в какой-то мере уже счастлив.

Принимай жизнь такой, какая она есть, радуйся даже временным удобствам и тете станет легче. Лучше, возможно, не станет, а легче — точно.

Или вот об отношении к людям. Вот взять, к примеру, новых браккарских знакомых. Своего рода честные и благородные праны. От всего сердца желают процветания родной державе, взяток не берут, жизнь готовы отдать за короля и отечество. А вот дружбы с ними не получалось. Да что там дружбы! Даже просто приязни не возникало. Руки хотелось вымыть после общения, как будто имеешь дело с заразными больными. Всё время ложь, интриги, игра. Будто на вирулийском карнавале, где все надевают маски и могут позволить себе такое, чего никогда не попытались сделать с открытыми лицами. Ну, разве что король Ак-Орр тер Шейл казался искренним. И то, ключевое слово, пожалуй, «казался».

Порою в нашей жизни так бывает:

Одни нам люди отвращение внушают

При всех достоинствах, тогда же как другие

При всех их недостатках привлекают.

Пример человека с недостатками, к которому Ланс испытывал необъяснимую симпатию, тоже нашёлся. Наёмный убийца Коло. Трудно представить себе, насколько они должны быть разными — благородный пран и дитя преступного мира, сражающийся за честь Дома и Отечество и убивающий за деньги. А вот поди ж ты… По беседам с Коло Ланс скучал. Да и, признаться честно, хотел бы с ним дружить, несмотря на всю разницу во взглядах и сословное неравенство.

А тем временем, желудок всё сильнее напоминал о себе. Размышлениями и чтением стихов сыт не будешь. Сколько длилось действие яда? Сутки? Двое? Трое? Судя по звериному голоду, не меньше, а то и больше. Пора бы уже и покормить его, ведь уморить пленника задолго до встречи с княгиней Зохрой, явно не входит в планы капитана Махтуна. Какая ей радость от мёртвого менестреля?

Скрипнул засов и Ланс вскочил на ноги прежде, чем дверь открылась.

Он ожидал увидеть одного из голлоанцев, но на пороге каюты стоял капитан Махтун алла Авгыз. Лицо его выражало глубокую озабоченность и тревогу.

— Пираты? Кракен? Морские демоны? Шторм? — спросил менестрель, наслаждаясь тем, как хмурятся брови и опускаются уголки рта айа-багаанца от каждого нового его слова.

— Нет, — покачал головой пран Махтун.

— Так почему же я должен лицезреть ваши грустные усы и тоскующие брови? Я предпочитаю плотный завтрак. Ну, или хоть какой-нибудь завтрак. Иначе скоро начну бросаться на людей.

— Погоня, пран Ланс.

— Погоня? Правда? Да что вы говорите? Неужели браккарская?

— Браккарская.

— Подумать только! Кто бы мог ожидать! Кормите меня завтраком и не морочьте голову.

— Я хотел бы, чтобы вы посмотрели на корабль, преследующий нас.

— На голодный желудок? Вы полагаете, что от вида браккарской каракки меня стошнит?

— Если кого-то сейчас и стошнит, то это меня от ваших неуместных шуток, — скрипнул зубами капитан фелуки. — Идёмте со мной. Или вы хотите, чтобы вас, ан посмешище всей команды, поволокли силой?

— Ну, если вопрос стоит так, — Ланс пожал плечами, — то идёмте, конечно. Сапоги надену, с вашего позволения. Не люблю ходить по палубе босиком.

Натянув не торопясь сапоги, он вышел из каюты. Капитан терпеливо дожидался его, а потом жестом пригласил идти в сторону кормы.

— Вы уже не боитесь, что за борт выпрыгну? — ядовито осведомился менестрель.

— Не боюсь. Я и раньше не боялся, но всегда держал в уме такую возможность. Если бы я не прочитывал действия людей на несколько шагов вперёд и не перебирал бы все возможные их поступки, то не стал бы тем, кто я есть?

— А кто вы есть? Герцог? Министр? Полководец?

— Я происхожу из очень небогатого Дома. очень многого в жизни, что падает в ладонь более знатных, как перезрелое яблоко, я добивался исключительно упорством и трудом. Честной службой. Своей полезностью правящему Дому и Высоким Домам Айа-Багаана. Теперь я — капитан и доверенное лицо посланника Абдана алла Гоззар из Дома Алого Аргавана. У меня есть постоянный доход и немалые сбережения на чёрный день. Многие меня уважают, а многие ещё и боятся.

— Весьма значимое достижение.

— Ничего дурного в этом не вижу. У нас в ходу поговорка — боишься, значит, уважаешь.

— А у нас говорят, если уважают, значит любят.

— Ну, да… — Хмыкнул Махтун. — Расскажите. Ваши герцоги сплошь и рядом белые и пушистые, как котята. Не убивают, не бросают в подземелья инакомыслящих, не совершают переворотов.

— Да это было, — не стал спорить альт Грегор. — Но давно. Сейчас в Аркайле установилось справедливое правление. Я вполне допускаю, что безумец Айден не стоит и мизинца своего деда, что настоящими правителями будут братья альт Кайны, но ведь он законный наследник…

— Айден?

— Именно Айден. А вы разве не знаете имени герцога Аркайла?

— А вы разве не знаете, что в Аркаелё сейчас правит герцогиня?

— Я вполне допускаю, что прана Леаха, как вдовствующая…

— Какая прана Леаха? — Махтун остановился у грот-мачты. — Вы что, совсем ничего не знаете?

— А что я должен знать?

— В Аркайле теперь новый правитель. Вернее правительница. Прана Мариза из Дома Серебряного Барса.

— А что с Айденом?

— Этого никто не знает. Герцог Айден из Дома Чёрного Единорога, прана Леаха, мать его, и ей братья — Шэн и Льюк альт Кайны отстранены от власти и арестованы. Судьба их неведома. Ходят разные слухи. Кто-то полагает, что их отправили в казематы под Севреной Башней, некоторые думают, что их просто придушили без лишнего шума и тела сбросили в залив.

— Погодите… — Ланс потёр виски. — Мариза сместила безумного брата?

— Именно так. При поддержке Дома Серебряного Барса и некоторых других Домов.

— Ну, что ж… Этого следовало ожидать. Айден — вечный ребёнок. Леаха — совершенно бездарная, если речь заходит об управлении государством. А братья альт Кайны попросту грабители…

— То есть вы оправдываете дворцовый переворот?

— Такой — да.

— Но ведь вы только что радовались справедливому правлению в Аркайле и гордились, что у вас всё по закону.

— Есть прецеденты. Можно поискать в архивах Кевинала и Трагеры. Известны случаи, когда представители младшей ветви того или иного Дома брали власть в свои руки, если оказывалось, что…

— При этом вы оправдываете насилие? Вооружённый захват власти, аресты, убийства?

— Почему же оправдываю? А воспринимаю это, как нечто не очень приятное, но необходимое.

— Но если дело происходит не в Аркайле, то кровавый переворот — зло.

— По-моему, вы передёргиваете, пран Махтун. Разговор у нас зашёл не об этом. Хотя я благодарен вам за новые для меня сведения об Аркайле.

— А о чём зашёл разговор?

— А вы не помните?

— Мне кажется, вы не помните.

— Я попытался возразить вам. Не страх порождает уважение, а любовь.

— И попытались убедить меня, что правители Аркайла достигают уважения через народную любовь.

— Ну, не совсем так… — Устало кивнул Ланс. — Но по существу — верно.

— А я тут же привёл вам пример новой власти в Аркайле, которая держится исключительно на страхе.

— Голословное утверждение. Арест глав Домов Охряного Змея и Чёрного Единорога я понимаю и признаю — по-иному было нельзя. Но ни случаи убийства, ни даже заключения в подвалы не имеют доказательств. Досужие домыслы…

— Не такие уж и досужие. Что вы скажете об аресте и казни пран Оррэл и прана Вельма альт Горран из Дома Лазоревого Кота?

— О, Вседержитель! — Охнул менестрель. — Их-то за что?

— За сына.

— За Деррика альт Горрана? Но он же капитан гвардии, один из самых преданных престолу офицеров…

— Да. И убил его светлость Гворра.

— Как? — Ланс ощутил внезапный приступ головокружения, оперся рукой о мачту. — Гворра? Деррик?

— Разве вы не догадываетесь о мотивах убийства?

— Моим кинжалом… Щенок, каналья… — Менестрель вспомнил ненавидящий взгляд гвардейца, которым он сверлил его через решётку. Его злорадную ухмылку, когда Ланс всходил на эшафот и растерянно-разочарованное выражение, когда объявляли помилование. Так вот оно что! Одним ударом кинжала он хотел избавиться сразу от двоих. Воистину, ревность — страшное чувство. Как же оно разительно отличается от любви. Любовь толкает на созидание, на самопожертвование… Ну, конечно, если это подлинная любовь, а не сиюминутная похоть. Зато поступки, продиктованные ревностью, всегда имеют запашок подлости и предательства. Ревнивец жаден, злобен, хитёр. Он способен ударить в спину, написать донос. Многие полагают, что ревность порождается излишне сильной страстью и невозможностью смириться с потерей. Но недаром браккарский поэт Дар-Шенн Злой Язык написал:

Мы с ревностью сроднились — вот беда.

И не избегнем этой страсти никогда:

Она всегда рождается с любовью,

Но умирает вместе с нею не всегда.

Скорее всего, она происходит от зависти. Как это так?! Кто-то посмел кинуть взгляд на то, что принадлежит мне? Не любовь питает ревность, а уязвлённая гордость. Да что же это такое? Кто-то посмел предпочесть не меня? И багровая пелена ненависти застилает взор. Вскоре ревнивец начинает ненавидеть не только того, кто посмел встать на его пути, но и то, к кому он ревнует. Так любовь сменяется ненавистью, но ревность никуда не девается. Она остаётся, и продолжает выжигать душу изнутри.

Ланс зарычал, стукнул кулаком о дерево.

— Вызвать на дуэль он меня не мог? — Махтун пожал плечами, поэтому музыкант продолжал. — Наверное, побоялся. Кстати, что с ним? Арестован или в бегах?

— Он убит.

— При аресте?

— Нет, на дуэли. В день вашего побега из тюремной кареты.

— Кем?

— Капитаном стражи Коэлом альт Террилом из Дома Радужной Рыбы.

— Коэлом?

— Сведения совершенно точные. Получены голубиной почтой. Я тогда был в Эр-Трагере, но у меня нет ни алейшего повода ставить донесение нашего посланника в Аркайле под сомнение. Коэл альт Террил заколол Деррика альт Горрана на заднем дворе герцогского замка, чему было множество свидетелей, а потом отправился погоню за вашей каретой, где и был застрелен браккарцем.

Ланс вдруг представил, как всё происходил в тот солнечный весенний день. Коэл каким-то образом узнал, что к убийству герцога Гворра причастен Деррик альт Горран. Возмутился. Скорее всего, потребовал сознаться. У Коэла всегда были свои, слегка странные представления о чести. Доносить он точно не стал бы, но мог попытаться приволочь изобличённого преступника на суд праны Леахи. Возникла сора, переросшая в поединок. Естественно, капитан стражи, подрабатывавший уроками фехтования, победил. У Деррика не было ни малейшего шанса выстоять против него. Ланс и сам не рискнул бы скрестить шпаги со старинным другом. Мастерство Коэла никогда не подвергалось сомнению. После Коэл помчался, сломя голову, чтобы остановить карету, увозившую менестреля в Северную Башню. Нужно было срочно объявить, что произошла чудовищная ошибка, и Ланс непричастен к убийству Гворра. Ну, а дальше всё вышло так, как вышло.

Менестрель, обтирая плечом мачту, уселся прямо на сырые доски палубы — ветер поднялся довольно сильный и с верхушек волн срывало целые облака мелких холодных брызг. Коэл погиб, спасая его, а узнавать об этом приходится несколько месяцев спустя и от айа-баганца. Какая несправедливая штука эта жизнь! В их неразлучной до недавних времён троице Коэл был лучшим. Самым честным, самым справедливым, самым преданным. Он не витал в небесах, не строил несбыточных планов, а служил отечеству верой и правдой, в отличие от Регнара и Ланса. Вседержитель обделил его магическим талантом и способностью творить музыку, но он ни разу не попрекнул этим своих друзей. Не просил у них денег взаймы, когда приходилось совсем туго, а упорно добивался своей цели, продвигаясь по служебной лестнице медленно, но верно. А они в это время получали награды от герцога и глав Высоких Домов и тут же спускали золото на ветер, даже не задумываясь, что их другу, возможно, не хватает пары монет на новую перевязь или камзол, приличествующий службе при дворе. Он ценил их дружбу и никогда не отказывался от встреч, даже если Жермина пилила его днями напролёт за совместную разгульную пирушку. Он единственный из тройки сочетался законным браком, обзавёлся детьми и ни разу — это Ланс знал совершенно точно! — не изменил супруге. Менестрель не знал, как обстоят дела с женским полом у Регнара, но уж собственные похождения не мог не помнить и не считал свой образ жизни достойным примером для подражания.

Коэл даже погибнуть умудрился, как герой.

А как погибнет он, Ланс альт Грегор, великий менестрель и не менее великий неудачник? На плахе? На колу? Подвешенный за ребро на крепостной стене Айа-Багаана?

И что он оставит после себя? Мелодии, которые всё равно никто не способен повторить? Воспоминания? Вряд ли его будут помнить, как добропорядочного подданного герцога Лазаля. Его славу можно назвать, скорее, дурной, чем доброй. Никто не скажет своему ребёнку — проживи свою жизнь так, как прожил Ланс альт Грегор из Дома Багярной Розы.

— Пран Ланс? — Капитан Махтун участливо склонился к менестрелю. — Зачем вы принимаете всё так близко к сердцу? Всё это в прошлом. Пусть мёртвые вечно блаженствуют в Горних Садах, а нам с вами надлежит заботиться о живых.

Глава 2, ч. 3

Альт Грегор кивнул. А ведь и правда. Погибших не воротишь. Оплакивать их должны жёны и матери. Мужчинам надлежит мстить или же ничего не делать, если для достойного отмщения руки коротки. Он попытался подняться, но резкая боль пронзила грудину. Снова сердце. Похоже, ему теперь противопоказано волноваться. Так недолго и на тот свет угодить. Кстати, отличный ход. То-то же айа-багаанцы расстроятся, когда знаменитый менестрель умрёт от сердечного приступа прямо у них на палубе. Что они скажут княгине? Как оправдаются?

Из-за боли улыбка получилась кривоватая, но Ланс махнул рукой.

— Не переживайте, капитан. У меня случается.

— Что случается? Вы побледнели как полотно! И губы синие… Я помогу вам подняться.

Он подхватил менестреля под локоть и потянул.

— Что с вами?

— Не беспокойтесь, — вяло отмахнулся Ланс, стараясь не обращать внимания на боль. — Моё сердце разбито в мелкие осколки. Чего же вы ожидали?

— Шуточки у вас…

«Да какие к болотным демонам шуточки…» — хотел ответить маг-музыкант, но промолчал. Не хотелось тратить силы на разговоры. Боль убавилась, но не исчезла. Просто из острой, подобно отлично заточенной шпаге, она стала сосущей, как минога, с которыми он едва не сроднился за время вынужденной жизни в Бракке.

— Вы хотели мне что-то показать, пран Махтун?

— Я теперь уж и не знаю, стоит ли…

— Ладно, показывайте. И прекратите держать меня под локоть — я же не прана вашего сердца.

Капитан фыркнул, разжал пальцы и жестом пригласил менестреля следовать за ним. Они поднялись на квартердек фелуки, где вахтенный матрос всем телом налегал на колдершток, а рядом, вцепившись одной рукой в релинг, стоял смуглый средних лет айа-багаанец с бородой, чёрной с проседью, как шкура лисы-чернобурки. Второй рукой он прижимал к глазу медную трубку схваченную, словно бочка обручами, блестящими колечками.

— Ну, что, Эльшер? Что видно?

— Всё то же, капитан, — ответил тот, убирая трубку и протягивая её Махтуну.

— Познакомьтесь, пран Ланс. Это наш шкипер — Эльшер алла Гафур.

— Счастлив знакомству, — слегка поклонился менестрель, изображая радостную улыбку. — Хотя вполне обошёлся бы и без него.

Шкипер сверкнул белозубой улыбкой, прижимая ладони к груди и ловко удерживая равновесие на качающейся палубе.

— Для меня великая честь видеть перед собой известнейшего менестреля двенадцати держав. Теперь нас смертном одре мне будет о чём поведать внукам и правнукам. Жизнь прожита не зря.

Ланс не понял, издевается ли над ним моряк или говорит совершенно серьёзно, а потому на всякий случай решил промолчать. Сам бы он мог так цветисто изъясняться лишь с целью уколоть туго соображающего собеседника. Хотя… Чем демоны не шутят? Вдруг Эльшер алла Гафур, взаправду, входит в число поклонников его мастерства? В какой-то мере, это льстило и согревало душу, ведь плох тот менестрель, который не радуется, что его музыку любят и ценят. Но здесь, в окружении не слишком дружелюбных людей, следовало сохранять каменное лицо, как при игре в карты.

— Вы хотели мне что-то показать? — обратился он к капитану.

Махтун ткнул пальцем в далёкое белесое пятнышко у самого горизонта. Стремительно мчащиеся по небу облака то скрывали солнце, то позволяли ему выглянуть, словно красотка на балу играла веером, кокетничая с пранами. Мельтешащие тени делали поверхность моря похожей на шкуру барса, а потому с первого взгляда было совсем непонятно — корабль это или пенный гребень очередной волны.

— Вы мен льстите, капитан, — усмехнулся Ланс. — Говорят, орёл, парящий в поднебесье, способен разглядеть мышь в траве. Но я — не орёл.

— Увы, никто из нас не орёл. — Лучезарная улыбка капитана озарила квартердек. — Для того, чтобы видеть далеко, мы используем зрительную трубу.

— Что?

— Вот. Обратите внимание. — Махтун поднял ту самую трубку, которую получил от шкипера. — С одного конца стёклышко. И с другого — тоже стёклышко…

— И что?

— А стёклышки непростые, не плоские, а похожие на зерна чечевицы, только больше.

— Клянусь святым Кельвецием, я не понимаю, какая может быть польза от двух огрызков стекла. Хоть на чечевицу они похожи, хоть на тыкву!

— А вот извольте глянуть.

Пожав плечами, менестрель покрутил в пальцах трубку. Мысли его были заняты совершенно другим.

— А скажите, пран Махтун, ведь у капитана Деррика альт Горрана была молодая жена и сын, так?

— Кажется, да.

— А что с ними случилось после ареста главы Дома Лазоревого Кота и его супруги? Не слышали?

— Да неизвестно. Он них в донесении ничего не было.

— То есть, сохраняется надежда, что им удалось спастись?

— Да кому они нужны? Может, их отправили в ссылку в дальнее поместье. Может, бросили в подземелье, не удосужившись никому сообщить об этом. А может, они успели сбежать куда-нибудь.

— Например, во владения Дома Жёлтой Луны… — Задумчиво протянул Ланс.

— Туда-то зачем?

— Жена Деррика из Дома Жёлтой Луны.

— Ну, тогда на её месте я в последнюю очередь попытался бы прятаться у родни. Куда кинутся искать?

— Ну, да… — Менестрелю стало тоскливо и одиноко, несмотря на то, что фелука кишела людьми.

Очень трудно ощущать своё бессилие. Когда хочешь помочь, но обстоятельства оказываются сильнее. Новость о том, что Реналла стала вдовой, отступила перед картиной обстоятельств, при которых это произошло. Опасность её грозила не шуточная. Хоть прана Леаха, вдовствующая герцогиня, хоть её дочь Мариза, которая, по словам Махтуна, захватила власть в Аркайле, с убийцами Гворра шутить не будут. Если родителей Деррика уже примерно наказали, а о Реналле ничего не слышно, это может означать либо то, что она успела скрыться при помощи друзей или родни, либо то, что её держат в подземелье, предполагая для чего-то использовать. И в том, и в другом случае ему надо возвращаться на родину. Можно попытаться прибегнуть к помощи Гвена альт Раста — он производил впечатление благородного человека, особо не верил в вину Ланса, а уж теперь, когда доказана непричастность менестреля к убийству, должен встать на его сторону. В случае, если Реналла в темнице, придётся, конечно, постараться, чтобы вызволить её. Но ничего невозможного не бывает. А если вспомнить, то в Аркайле остался ещё и Коло — ушлый малый, имеющий связи в преступном мире настолько глубокие, что и представить страшно. Если Реналла скрылась, найти её, само собой, будет сложнее, ведь человек для того и прячется, чтобы его не разыскали. Тут, опять же, придётся просить прана Гвена или Коло. Или обоих сразу, лишь бы один не прознал об участии в деле другого. Эти двое любят друг друга почти как кошка с собакой. Но в любом случае, ему нужно вернуться в Аркайл.

Родной Аркайл. Возможно, не земля обетованная, не самая лучшая держава из имеющихся двенадцати… Да, там нет таких учёных-чародеев, как на Браккаре, не пляшут так зажигательно, как на Кринте, не выращивают таких замечательных скакунов, как в Трагере, не делают такой вино, как в Вирулии, и не добывают столько самоцветов, как в Тер-Веризе, но он такой один. Всё равно он — лучший. Его холмы и заливные луга, его реки и отроги гор Монжера. Его гомонящая толпа на рынках, бравые вояки, не раз доказавшие превосходство над каждой из армий мира. Его кроткие и мудрые монахи, его прекрасные праны, с коими не сравнятся женщины ни севера, ни юга. Только сейчас Ланс ощутил, как ему хочется войти в город вместе с толпой крестьян, везущих на рынок нехитрую снедь, скажем, через Тележные врата, пройти не спеша по улицам, заглянуть в Собор Святого Кельвеция, поставить свечку Пергитте в её храме, а потом отправиться в одну из забегаловок, где проведено столько времени, и плотно закусить печёными земляными яблоками со свиными рёбрышками или седлом барашка под чесночным соусом, запить бутылкой доброго вина, светлого, как слеза, и кислого-прекислого… Вот только как это сделать, если ты на айа-багаанской фелуке и отпускать тебя не намерены.

Любой побег из запертой каюты исключён. Да и куда бежать посреди открытого моря. Хотя… Рано или поздно они должны пройти вблизи берегов Трагеры. Там будут калвосские шхеры и пролив Бригасир, память о сражении в котором до сих пор время от времени отзывается болью в плохо сросшейся кости чуть выше щиколотки. Если повезёт, южанам придётся зайти в Эр-Трагер или Лодд, чтобы пополнить запасы воды. Вот тут уж надо приложить все усилия, чтобы сбежать. Мыслимые и немыслимые. Вон, браккарцы на что подозрительны и не доверяют никому в мире, даже своим соотечественникам, а ведь отпускали его в Кранг-Дху повидаться со старинным приятелем. Под честное слово. А если бы он не вернулся? Но тогда он нарушил бы слово. Достойно ли такое поведение благородного прана из старинного Дома? Наверное, нет, если речь идёт о его собственной жизни или свободе. Но если разговор заходит о жизни женщины, которую любишь, и о ребёнке, то, скорее всего, честью можно поступиться. Хотя это и нелегко. Вообще это трудно — приносить в жертву фамильную гордость и честь. Но когда в игре такие ставки… Тогда Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы способен забыть старинный девиз своего рода: «Никогда». Иногда нужно перестать говорить «никогда»…

Но, чтобы появилась надежда на побег, нужно усыпить бдительность айа-багаанцев. Пусть поверят, что он — их друг, полностью смирился с поражением и ничего не замышляет.

Ланс поднёс трубку к глазам.

— Левый зажмурьте, так будет удобнее, — немедленно подал голос капитан судна.

Менестрель послушался его совета.

Он нацеливал трубку вдаль, почти на горизонт, поэтому не сдержал возгласа удивления, когда увидел серовато-синие волны с желтоватыми барашками на гребнях прям перед собой. Он даже опустил зрительную трубку на мгновение. Ну, надо же! Неужели и на Айа-Багаане в чести магия? А как иначе придумать и сделать подобную штуку? Но вряд ли. Менестрель провёл немало времени при дворе Зохры и ничто, даже отдалённо напоминающее волшебство, не укрылось бы от него. Значит, это — наука! Что-то подобное тому, что делал алхимик Прозеро.

— Не бойтесь, смотрите внимательно, ищите корабль на горизонте, — слегка насмешливо произнёс Махтун.

Ланс снова поднёс трубку к правому глазу, крепко, до боли, зажмурив левый.

Совершенно случайно преследовавшее фелуку судно почти сразу оказалось в поле зрения. Каракка. Двухмачтовая. Такие зачастую используют, как посыльные суда или для перевозки важных лиц. Она не может нести столько же пушек, сколько боевая трёхмачтовая, но зато легче и послушнее, когда нужно менять галсы. Фордек раскрашен алым, а орудийные порты погонных пушек обрамлены «веночками» ярко-жёлтого цвета. На каждой мачте кроме обычных двух парусов имелся третий — стаксель. И даже под бушпритом стоял добавочный блинд. Ветер натягивал серую парусину, как грудь дородной поселянки рубаху из домотканой холстины. Красивый корабль. И скоростной.

—Что скажете? — воскликнул над ухом пран Махтун.

Что мог сказать менестрель? Он узнал каракку. Ведь именно на ней он проделал долгий путь от Аркайла до Бракки. При других обстоятельствах он, возможно, темнил бы и недоговаривал. Но ведь он решил «дружить» с айа-багаанцами.

— Это «Лунный гонщик». Браккарская каракка. Я её из тысячи узнаю. Капитан — Бра-Донн тер Арр из Дома Лазоревой Трески. Шкипера зовут Тер-Ган, из какого Дома не знаю.

— Ход у неё хороший?

— Как по мне, очень неплохой. Дар-Вилла тер Нериза утверждала, что «Лунный гонщик» — самая быстроходная каракка на Браккарских островах. — Ланс убрал зрительную трубу и повернулся к капитану. Тот хмурился и жевал губы, словно не решаясь сказать что-то важное. — Скажите, пран Махтун, вы, в самом деле, думали, что браккарцы просто так спустят обиду?

— Не думал. Просто меня поражает скорость каракки. На Айа-Багаане «Бархатная роза» не знает равных в скорости.

— Браккарцы умеют многое, что неподвластно обитателям иных земель.

— Я слышал… — Капитан замялся. — Ну, понимаете, краем уха. Это совсем не моё дело. Простите, если обижу вас. Надеюсь на понимание…

— Да не томите уже. Что вы слышали?

— Моряки на пирсе в Бракке шептались, будто вы можете управлять кораблём посредством магии, — скороговоркой выдохнул Махтун и выжидающе уставился на Ланса.

Рядом охнул шкипер. Оглянувшись через плечо, менестрель увидел, что Эльшер алла Гафур несколько раз осенил себя знаком, охраняющим от происков Отца Лжи. Совершенно бесполезное, на взгляд Ланса, занятие. Уж если ты хочешь уберечь душу от греха, то и веди себя соответственно. К чистому грязь не липнет. А все эти ладанки, оберегающие знаки, поклоны в церквях помогают так же хорошо, как стёганный дублет против шпаги — удар вскользь ещё отразят, но от хорошего укола не спасают.

— Вынужден вас разочаровать, пран Махтун, — вздохнул он. — Слухи обо мне, гуляющие среди моряков и портовых грузчиков Бракки, сильно преувеличены.

— Но они говорили…

— Да, я однажды попытался направить магию на корабль, словно это был музыкальный инструмент. Понимаете ли… Палуба — дека, борта — обечайки, ванты — струны. Я поразился сходству и сделал глупость. Едва не угробил каракку. Кстати, вот эту самую. «Лунный гонщик». Это не в моих силах. И это вообще не в силах человека. Может быть, Вседержитель способен наделять такими возможностями праведников и святых, но я ведь ни к тем, ни к другим не отношусь.

— Но браккарцы утверждали, что вас и похитили только ради этих ваших способностей.

— Что это за болван, у которого язык метёт как помело? Хотел бы я поглядеть на его лицо, когда пран Нор-Лисс вызовет дурака для беседы.

— Есть у меня доверенный человек в команде капитана Бра-Донна. Браккарцы — торгаши. Золото творит чудеса даже с самыми преданными и неразговорчивыми из них. Моего начальника, посланника Абдана алла Гоззар из Дома Алого Аргавана…

— Да будет благословенно имя его! — воскликнул шкипер Эльшер, возводя взгляд к облачному небу.

— Да, несомненно. Так вот моего начальника заинтересовало странное совпадение. Слухи о ваших попытках управлять кораблём и интерес к вашей особе со стороны главного учёного Браккары.

— Меня похитили раньше.

— Ну, мало ли как меняются планы на ходу. Особенно у таких интриганов, как Нор-Лисс.

— Я учил музыке его величество Ак-Орра тер Шейла.

— И каждый день продолжительно беседовали с Нор-Лиссом.

— Знаете, пран Махтун… — Ланс ещё не определился — злиться ему или радоваться из-за такого допроса. — Он задавал мне почти такие же вопросы, как вы сейчас. Но, увы, мне пришлось его разочаровать. Скажу больше, он кое в чём сам проговорился и теперь я могу догадываться, почему корабельные орудия браккарцев бьют дальше, чем береговая артиллерия прочих держав.

— Почему же?

— А почему я должен выдавать вам секреты?

Капитан задумался на мгновение.

— Ну, может быть потому, что я могу обратиться к влиятельным людям при дворе княгини Зохры и смертную казнь вам заменят заключением?

— Пожизненным, конечно?

— Скорее всего, но ключевое слово здесь — «жизнь», вы не находите?

— Несомненно. Но я хорошо знаю княгиню — если ей что взбрело в голову, то не вышибешь ничем.

— Смею вас уверить, её светлость Зохра Лейла алла Табриза из Дома Чёрного Буревестника…

— Да святится имя её во веки веков пред очами Вседержителя, — привычно встрял Эльшер алла Гафур.

— Воистину так. Но должен заметить, пран Ланс, что её светлость обладает очень живым и цепким умом и не упустит возможности использовать что-то на благо государства.

— Или кого-то?

— Или кого-то.

— Всё равно я не стану раскрывать душу до того, как поговорю с княгиней. Мне нужна уверенность, а не пустые обещания.

— Чтобы получить уверенность, нужно убедить её светлость и министров двора, что ваша жизнь ценна. По крайней мере, доказать, что осуществление задуманной мести не пойдёт на пользу державе. А вот тут… — вкрадчиво заметил Махтун. — Вот тут очень пригодилось бы, если бы я мог, как очевидец, подтвердить ваши умения.

— Грубо играете, — скривился Ланс. — Я бы вас в карты раздел бы за полстражи.

— Приходится. Сейчас на мне лежит груз ответственности за шесть десятков соотечественников. Ведь если браккарцы догонят нас, придётся драться.

— Сколько у вас орудий?

— Шестнадцать пушек и два фальконета.

— Очень неплохо. На «Лунном гонщике», насколько я помню, двадцать пушек и шесть фальконетов на верхней палубе. Если перевес есть, то небольшой.

— Борта у каракк крепче и команда больше. Да и калибр пушек побольше нашего будет. Нет, драться то мы будем… Когда Айа-Багаан отступал?

«Ну, в восьми случаях из десяти как раз и отступали», — подумал менестрель, но вслух сказал другое.

— Примите мои заверения, пран Махтун, что когда придёт время для боя, я буду сражаться плечом к плечу с вами. Возвращаться на Браккару мне никак нельзя. — Он даже передёрнулся, представив ярость Дар-Виллы и немигающий взгляд Нор-Лисса. — Поэтому я с вами. Спина к спине у мачты, как говорится. Если конечно, мне дадут шпагу. Своей-то у меня теперь нет.

— Дадут, — кивнул капитан. — Но я буду очень признателен, если вы всё-таки попытаетесь ускорить «Бархатную розу» посредством магии.

— Ничего не могу обещать, но если представится такая возможность. Главное, помните — я всецело на вашей стороне. Клянусь стигматами святого Трентильяна.

— Ах, пран Ланс, если бы вы знали, сколько раз в этой жизни я клялся… Но вам я верю.

— Так мне позволят беспрепятственно передвигаться по палубе?

— Пока нет. Через пару дней позволю.

— А что изменится за пару дней?

— Станет понятно, преследует ли нас этот «браккарец» или я устроил напрасную панику.

— Понятно. Честно. Доходчиво.

— Видите? У вас нет оснований сомневаться в моей честности.

— Тогда позвольте просьбу.

— Какую?

— У вас на фелуке есть хоть один музыкальный инструмент? Ну, хоть самый завалящий. Скучно сидеть безвылазно в каюте.

— Найдём. Эльшер!

— Моё внимание ловит ветер вашего красноречия, мой капитан.

«Похоже, он всегда так разговаривает. Не приведи Вседержитель такого собеседника».

— Будь добр, Эльшер, принеси сегодня, как сменишься с вахты, свою флейту.

— Слушаюсь, мой капитан.

— Что за флейта? — оживился Ланс. — А то знаю я вас, музыкантов доморощенных. Кому-то и окарина — флейта.

— Нет, хорошая флейта! — обиженным голосом возразил шкипер. — Пикколо. В Кевинале покупал на рынке. Палисандровая, с серебром.

Подумав, менестрель кивнул.

— Приносите, пран Эльшер. Играл я на кевинальских флейтах. Попробуем, чего эта стоит. А вы, пран Махтун, распорядитесь подать мне что-нибудь поесть. Это по вашей милости я уже около трёх суток голодаю.

Глава 3

На полном и даже одутловатом лице трактирщика Лерана с утра поселилось траурное выражение. Густые тёмные брови стояли «домиком», собирая лоснящуюся кожу лба в глубокие морщины, а уголки рта, напротив, ползли вниз, делая не слишком старого ещё хозяина гостиницы похожим на внезапно облысевшего пса трагерской породы. Впрочем грусть и печаль стали единственными спутниками Лерана в этом месяце. Он даже перестал орать на служанок и повариху, с которой жил невенчанным почти десять лет. Бессмысленно. Всё равно после мгновенной вспышки накатывала тоска, развеять которую вином мешала прирождённая жадность, а дракой — трусость. Вот убежать бы на купеческом корабле за три моря, в Тер-Веризу, например, да жалко бросить нажитое упорным трудом добро.

А терзало Лерана осознание собственной глупости. Это же надо на старости лет так вляпаться! Всё его благосостояние зиждилось на очень простом замысле. Харчевня «Морской конь» (вывеска — синего цвета скакун с раздутыми ноздрями и выпученными глазами мчится на гребне волны, окутанный белой пеной) стояла в каких-то ста шагах от торговых причалов Аркайла. Здесь швартовались каракки, едва ли не из всех держав мира. Везли на продажу товары, пользующиеся спросом здесь, а обратно грузили такое, в чём испытывал нужду народ в их родных землях.

Сходили на берег моряки — рыжие тер-веризцы в юбках, бородатые унсальцы, длинноносые смуглые вирулийцы, усатые браккарцы. После недель, а то и месяцев, проведённых в море, они, что называется, дорывались до суши. Гуляли от души. Пропивали жалование, иногда даже оставались должны. В «Морском коне» были созданы все условия для беззаботного отдыха корабельных команд. В подвале бочки вина — правда, самого дешёвого из крепких. Там же окорока, сыр, купленные из залежалых остатков, но, если счистить плесень и вырезать подгнившие куски, то очень даже ничего на вид и на вкус. А что тут такого? Когда моряки пьют и гуляют, они не слишком-то переборчивы в еде, лишь бы вино с ног валило. А пьяные моряки требуют девок, о чём у Лерана имелся договор с хозяйкой борделя по соседству. И ещё немаловажно — когда в одном месте собирается много пьяных мужчин, истосковавшихся по ласке, и женщины, не отличающиеся целомудрием, часто вспыхивают драки.

Лупят друг дружку моряки всегда с полной самоотдачей, от души, старательно, чтобы не пришлось переделывать, ведь морская натура такова — любую работу нужно выполнять тщательно, чтобы не получить линьков от шкипера и зуботычину от боцмана. Поэтому в ход идут бутылки и мебель, которые часто не выдерживают столкновения с головами и прочими частями тела буянов. За сломанные столы и лавки, битую посуду и окна Леран взимал с проспавшихся моряков немалые деньги. В этом ему помогал десятник поровой стражи, которые исправно получал четвёртую часть с каждой «вымученной» суммы. Если у моряков оказывалось, что называется, в кармане — вошь на аркане, то угрожали жалобой герцогу капитану корабля. Как правило, после этого нужное количество «башенок» находилось очень быстро. Герцога Лазаля побаивались. Он своих подданных в обиду не давал, мог и лишить корабль права входить в порт Аркайла.

В общем, долго ли, коротко ли, а жил хозяин гостиницы очень неплохо. Каждую седмицу увесистый мешочек с серебром припрятывал — закапывал в подвала, в месте, одному ему ведомом. И на жизнь оставалось. Вина он пил не чета тем, которые продавал постояльцам, да и закуски мог позволить не простецкие, а привезенные из дальних стран. Сыр вирулийский, печень трески браккарскую, мясо вяленое из Трагеры, да всякие невиданные фрукты с жарких островов Айа-Багаан.

А вот с последними постояльцами явно прогадал.

Когда в порту с тер-веризского корабля с высокой кормой двумя мачтами с полосатыми «косыми» парусами сошли два десятка здоровенных, пугающего вида кринтийцев, Леран обрадовался, разве что не завизжал от восторга. Высокие, плечистые. На щеке у каждого — татуировка его родового знака. Кулаки с пивные кружки. Вооружены палашами, которыми в Аркайле никто, кроме рейтаров, не пользовался, предпочитая шпаги. Правда, одевались заморские гости странно и даже, на взгляд местных жителей, чудаковато. Юбки, свободные рубахи с кожаными жилетами и цветастые гетры. Ну, дикари, что с них взять? Какой уважающий себя мужчина напялит юбку? Курам на смех.

Впрочем, высмеивать кринтийцев не рискнул бы никто в Аркайле. Благородные праны знали, что дуэли не будет. Разрубят от плеча до пояса. Или кулаком по голове. А кулаки у них, как… Ну, да. Именно как кружки. Отребье, ошивавшееся в порту и в прилегающих кварталах, обитатели трущоб и всяческий преступный люд — от грабителей, не гнушавшихся убийством, до виртуозов-карманников — тоже опасались суровых бойцов с южного материка. Такому залезь в карман. Вначале сломает руку, а потом только будет разбираться, что случилось.

Леран рассчитывал хорошенько нажиться на постое наёмников. Ведь всем известно — кринтийцы охотно продают своё умение и свою силу правителям, ведущим войны. А войной в Аркайле пахло. Да что там пахло… Смердело, как из выгребной ямы. Новая герцогиня была серьёзно. Войска перебрасывались на юг, к границам мятежной провинции. Пехота, рейтары, артиллерия. Гвардия пока оставалась в столице, но никто не сомневался — это временно. Как только Мариза соберётся с духом и даст команду к наступлению, её супруг — герцог-консорт и капитан гвардии — будет возглавлять войско. С прана Эйлии хоть и посмеивались за излишнее увлечение мадригалами, но не сомневались в его отваге и умении руководить войском. А пока кринтийцы торгуются с нанимателями, они должны пить, гулять, водить шлюх, бить посуду и ломать мебель. То есть заниматься всеми теми делами, которые пополняли, пополняют и будут пополнять мошну хозяина «Морского коня».

Но как же жестоко Леран просчитался!

Двадцать кринтийцев вели себя тихо и скромно, словно два десятка монахов, следующих в Унсалу во исполнение обета приложиться к мощам святых праведников в главном соборе. Не пили вина. Вообще. Ну, вот ни капельки. Как такое возможно, Леран не представлял. Двадцать здоровенных мужиков! Нет, девятнадцать, поскольку двадцатой была девица — высокая, стройная, излучающая опасность. Но и она тоже не пила вина. И пива. И крепких дистиллятов, которые изготавливают алхимики, чтобы потом продавать за большие деньги. Даже не нюхали горячительных напитков. Ели, правда, много и в охотку, но от разносолов, предложенных в «Морском коне» отказались в первый же день. Только попробовали сыр и копчёные колбаски. Ну, да… Сыр был с цвелью, а колбаски с лёгким душком, но ни один из прежних постояльцев Лерана этого не заметил бы. А тут, гляди какие, унюхали. Командир наёмников (страшнее болотного демона, аж жуть берёт…) приказал доставлять еду из соседнего заведения «Луна и грош», куда и перебрался бы по его словам, но не нашёл свободных мест в комнатах для постояльцев.

Ежевечерне кринтийцы раздвигали столы к стенам, бородач с испитым лицом и седой клочковатой бородой доставал волынку и начинал играть заунывные дикарские мелодии, а остальные пели и плясали. Пели громко и непонятно — Леран не понимал говора южан. Танцевали с грохотом и топотом, но ни один не проломил половицу и не споткнулся, чтобы расшибить лбом табурет.

Ни одной битой тарелки за десять дней! Ни одного сломанного стола или лавки! Ни одной порванной простыни! Ни единой жалобы от служанок!

Если сказать коротко и по-простонародному, то мечты Лерана заработать на постояльцах накрылись медным тазом.

Он попытался поговорить с командиром кринтийцев, Кухалом Дорн-Куахом, чтобы тот подыскал другое место для жительства, но натолкнулся на насмешливый, но решительный отказ. С той поры хозяину «Морского коня» ничего не оставалось, как смириться. Обращаться к «прикормленному» десятнику стражу он не рискнул. Властями можно угрожать человеку, если он пьянствует и буянит, но как, во имя святого Кельвеция, угрожать трезвеннику, чья вина лишь в том, что мало пьёт и есть? Даже наказание за громкую волынку в Аркайле не предусмотрено. Ну, просто местные маги-музыканты и менестрели не пользовались волынками, потому ни одному из герцогов не могло прийти в голову запрещать бесноватое дудение.

Леран тосковал, от нечего делать покрикивал на прислугу, торчал целыми днями за стойкой, в тщетной надежде подловить кринтийцев хоть на чём-нибудь, перетирал кружки и тарелки, считал мух, а по вечерам сходил с ума, слушая заунывную волынку, терзаемую Дигланом Дорн-Давом, как звали седобородого музыканта с пропитым лицом. Иногда кому-то из южан взбредало в голову поупражняться с мечом на заднем дворе, и тогда хозяин гостиницы молил Вседержителя, чтобы наёмник отрубил себе ногу, а лучше — голову. Но молитвы пропадали впустую. Никто из постояльцев даже палец не порезал за всё время пребывания в Аркайле.

Вот и этот вечер обещал быть скучным и однообразным.

К середине пятой стражи кринтийцы основательно закусили принесенными из «Луны и гроша» хлебом, сыром, жареной корюшкой и ветчиной, запили холодным отваром ягод (Леран недоумевал — как можно брать в рот эту гадость?), раздвинули столы к стенам и уселись, ожидая прихода предводителя, в очередной раз отправившегося во дворец. Кроме него отсутствовала Морин — та самая девица, с которой Леран даже взглядом опасался встречаться, как выяснилось, племянница Кухала.

Коротая время, кринтийцы развлекались кто как мог. Четверо с глубокомысленно тасовали колоду и сдавали друг другу карты — большие, ярко и грубо раскрашенные. Но игра оставалась за гранью понимания обыкновенного аркайлца, к коим причислял себя Леран. Что-то слишком сложное, отягощённое неимоверным количеством правил. Один сдавал, а трое принимали карты, долго рассматривали их, потом начинали торг за «прикуп». Очень часто после этого просто показывали друг другу раскрытые веером куски плотной бумаги и колода переходила к следующему игроку, посолонь. Но иногда и разыгрывали — делали выход, «били» карту другой, шевеля губами, подсчитывали «взятки». В общем, непонятная и варварская забава, в отличие от простых и понятных правил, принятых в трущобах припортовых кварталов — набирай число «очков» по сданным картам как можно ближе к двадцати одному, но не больше. Эту игру Леран уважал, хотя ему не слишком везло. Но кринтийцы предпочитали свою заумную и совершенно непонятную. Не все, кстати. Но двое братьев — Лир и Энгус Дорн-Кью, вечно пререкавшихся между собой по пустякам, молчаливый крепыш со шрамом на левой брови, который делал её похожей на летящую в отдалении чайку, Киган Дорн-Дрэган и Ноад Дорн-Брэн с седыми висками и рисунком нахохлившегося ворона на щеке играли самозабвенно.

Другие развлекались как могли. Конвей Дорн-Филху и Бирн Дорн-Брак кидали мелкие монетки, а потом смотрели, какие из них упали вверх гербом, а какие профилем герцога Лазаля. Махон Дорн-Ланн шлифовал меч, натирая клинок до зеркального блеска. Юный Ронан Дорн-Брак чистил ствол «трампа» маленьким банником, напоминавшим те, которыми пользуются артиллеристы. Несмотря на молодость, он отличался великанским ростом, превосходя даже Кухала, а потому в бою был стрелком — бежал в атаку с привязанным к спине стволом орудия. Тяжелее аркебузы, но легче пушки. Что-то вроде фальконета, который устанавливают на фальшборте кораблей. Ронан гордился оказанной ему честью и холил «трамп» со всем возможным тщанием. Ещё двое скучали, хватая мух на лету и пряча их в кулак. Насладившись жужжанием напуганной твари, кринтийцы отпускали её и начинали охоту за следующей. По всей видимости, они состязались — кто больше мух поймает. А Падд Дорн-Колех — худощавый, горбоносый, с маленькой бородкой, которая у южан встречалась довольно редко, и татуировкой петуха на щеке — читал книгу. Книгу! Леран, выучивший с большим трудом и в зрелом уже возрасте как пишется его имя, чтобы иметь возможность пустить пыль в глаза и расписаться на векселе, вначале думал, что кринтиец притворяется, пытаясь казаться умнее, чем есть на самом деле. А потом он внезапно понял, что там, на далёком Кринте вояка, читающий книги — явление вполне обыденное.

Ближе к концу пятой стражи в зал неторопливо спустился Диглан Дорн-Дав, бережно уложил волынку на лавку, пододвину стул, уселся, откинувшись на высокую спинку. Музыкант прикрыл глаза обрамлённые сливово-синими веками и потянулся к магии. Леран не видел, да и не мог видеть тончайшие струи Силы, которые кринтиец с испитым лицом собирал из мирового Эфира, а потом направил в инструмент, но прямо на глазах мех волынки раздулся, трубки, торчащие в разные стороны, зашевелились, как ноги огромного паука, издыхающего от неведомой хвори. Звук донёсся чуть позже. Весёлая плясовая. Наёмники зашевелились, приободрились. Ронан отложил «трамп», явно раздумывая — а не пора ли выходить нас середину и начинать танец, который назывался чудным словом — буэльринк.

А Леран вздохнул и начал незаметно, бочком пробираться к чёрному выходу. Нехорошо, конечно, оставлять гостей без хозяйского пригляда, но душа его уже не выдерживала. Ещё чуть-чуть и он кинется с кулаками на кринтийского менестреля. Нужно улизнуть незаметно а потом прислать вместо себя одну из служанок.

Но не успел хозяин гостиницы выбраться из-за стойки, как распахнулась входная дверь и через порог шагнул Кухал Дорн-Куах. Выглядел предводитель отряда усталым, но довольным. Он остановился, скрестив руки на груди, и окинул суровым взглядом своё воинство.

— Ну, что, — начал говорить голосом, напоминающим рык медведя, — заскучали, затосковали по серьёзному делу?..

Все кринтийцы разом оторвались от дел, а Дорн-Дав на половине такта оборвал страдания волынки.

— Засиделись? — Продолжал Кухал, но в это мгновение дверь вновь хлопнула и позади него появилась Морин. Предводитель повернулся к племяннице. — Ну, что узнала?

Девушка покачала головой. Одевалась она по аркайлской моде — длинная юбка из тёмно-синего сукна, лиф расшит голубыми цветами, волосы заплетены в длинную косу и скручены «улиткой» на затылке. Если бы не рост и не чёрные волосы, ей легко можно было бы принять за местную уроженку. Мало кто знал, что в левом рукаве Морин скрывала тонкий стилет с клинком в пядь длиной и рукоятью без крестовины. Леран от всей души надеялся, что ей не пришлось ещё пускать его в ход.

— Ничего нового? — нахмурился Дорн-Куах.

— Нового ничего… — Морин показала глазами на хозяина гостиницы. — Есть подтверждение старого.

— Оставь нас, любезный, — тут же прорычал Кухал.

Леран пожал плечами и махнул рукой. Вернее, зажатым в кулаке полотенцем. Ведь и без того собирался уходить — что толку теперь спорить и сопротивляться?

Когда его блестящая лысина, окружённая венчиком ещё не тронутых сединой, но тонких по-стариковски волос, скрылась за низкой дверью чёрного выхода, Кухал придвинул себе стул, оседлал его, будто коня, опираясь локтями на спинку.

— Пожевать чего-то найдёте?

Ронан протянул ему краюху белого хлеба с хрустящей корочкой и кусок мягкого сыра. Падд Дорн-Колех, отметивший страницу, на которой прервался, закладкой, сунул во вторую руку кувшин с холодным отваром ягод шиповника. Глава Клана Кукушки промочил горло, откусил кусок сыра, прожевал, запил, откашлялся.

— Братья, сегодня я заключил договор на хорошенькую сумму.

— И насколько хорошенькую? — осторожно поинтересовался Дорн-Дав.

— Вот задаток, — Кухал вытащил из пазухи увесистый мешочек, звякнувший, соприкоснувшись со столешницей. — Триста «лошадок».

— Задаток… — повторил за ним Диглан. — А всего сколько выйдет на нос?

— Вдесятеро больше, если выполним задание.

— Ого! — воскликнул Ронан. И покраснел пол осуждающими взглядами старших товарищей.

— Что нужно делать? Срок. Условия, — рассудительно произнёс Нуад Дорн-Брэн.

Остальные побросали насущные дела и развлечения, приблизились и обступили предводителя кольцом. Морин стояла вместе со всеми, но вид имела отрешённый, словно предполагаемый солидный заработок её вовсе не интересовал.

— Лир, присматривай за чёрным входом, а ты, Энгус, за парадным. — Распорядился Кухал. — Хочу знать, что нас не подслушивают.

— Да все тут свои, Черноглазый, — лениво протянул Падд Дорн-Колех. — Не томи.

— Я сегодня наконец-то добился приёма у прана Родда альт Ставоса, главы Дома Серебряного Барса. А то к Маризе не пробиться, будто она мать семейства из десятка сорванцов и должна всех обшивать, обстирывать и готовить каждый день похлёбку на эту ораву. — Кое-кто рассмеялся, но большинство кринтийцев просто покивали. Шутки шутить нужно потом, а дело — прежде всего, так полагали воины с южного полуострова. — Герцог-консорт тоже весь в делах и заботах, ни мгновения свободного. Поэтому я крутился-крутился у дворца, а потом подумал и пошёл в особняк «серебряных барсов». Пран Родд принял меня быстро и мы поговорили, как и подобает двум воинам — напрямую и без лишних увёрток. Армия Аркайла сейчас собирается на границе доменов Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи. Мариза побаивается, что может столкнуться с войском великого герцога Валлио, потому как большинство её советников считает, что за бунтом Клариссы стоит Кевинал — поддержка оружием, продовольствием, солдатами. Но если окажется, что кевинальцев там мало, то война начнётся.

— Что-то много слов, Кулах, — вновь вмешался Дорн-Колех — Нас берут в армию Маризы или нет?

— Падди, я тебя стукну, — лениво пообещал предводитель. — Я говорю, а вы все слушаете. А то один мой друг, Ланс альт Грегор всё время жалуется, что ему рта открыть не дают. И друзья, и враги болтают без умолку.

— Это он, я думаю, с тобой часто видится, — ухмыльнулся Падд, но на всякий случай отодвинулся от Кулаха. Подкалывать командира здесь позволялось до определённых пределов.

— Так вот. Отдельно для Падди поясняю — в армию Аркайла нас не берут. Тише! — предвидя недовольные выкрики, рявкнул Кухал. — У нас особое задание. Вот бумага, с собственноручной подписью герцога-консорта. Кто у нас самый грамотный? Ты, что ли, Падди?

— Читай сам, я тебе верю.

— Ну, как знаешь. Только чтобы не умничал потом.

— Обижаешь, Черноглазый. Я меру шуткам знаю.

— Ладно. Тогда я читаю. Готовы?

— Да готовы, готовы… — проворчал Дорн-Дав, утирая пот со лба.

— Предписываю всем капитанам и лейтенантам Аркайла, всем комендантам фортов — начал предводитель кринтийцев, время от времени поднимая взгляд, чтобы полюбоваться на лица своих спутников. — Всем главам Домов и консулам магистратов оказывать всяческое содействие предъявителю сего письма. Всё, что они делают, они делают по нашему распоряжению и для блага державы. Герцог-консорт Эйлия альт Ставос из Дома Серебряного Барса.

— И что? — Приподнял бровь Киган Дорн-Дрэган, будто чайка взлетела с прибрежного камня. — Что нам с этого?

— Нам «лошадки» за путешествия платят? — усмехнулся Махон Дорн-Ланн.

— Нет, конечно. — Кухал бережно сложил бумагу, упрятал в поясной кошель. — Нам предстоит вместе с армией Аркайла выйти на границу мятежной провинции, а после пробраться в Вожерон и уничтожить баронессу Клариссу, её сына, незаконно объявленного герцогом и её отца, прана Клеана альт Баррас из Дома Бирюзовой Черепахи.

— Ничего себе! — присвистнул Ронан. — За кого нас принимают?

— Что за шуточки, Кулах? — возмутился Падд.

— Мы что, наёмные убийцы? — покачал головой Диглан.

— Ладно, ещё убить старого Клеана, но ребёнок и женщина? — Казалось, что Морин сейчас стошнит.

Глава Клана Дорн-Куах молчал, только желваки перекатывались на щеках.

— Может, нам лучше сесть на корабль и вернуться в Кранал? — Осторожно поинтересовался Киган.

— Кто хочет уплыть, может сделать это хоть сегодня вечером. — Тяжело роняя слова, проговорил Кухал. — Я каждого предупреждал ещё в Кранале, что еду сюда не за золотом и не за воинской честью, хотя, при случае, не откажусь ни от того, ни от другого.

— Говорил, но ты хоть объясни, чего нам ждать? — пробормотал Падд.

— Мы — твои друзья, готовы идти за тобой хоть в драконью пасть, — вмешался Диглан, самый старший и самый рассудительный, когда не пил. — Но объясни нам, во имя святого Эодха, что ты задумал! Хватит темнить, Черноглазый, с друзьями так не поступают.

Остальные одобрительно загудели, закивали. Даже самые молодые — Ронан, Лир и Энгус.

Кухал тряхнул головой, смахнул упавшую на глаза иссиня-чёрную прядь.

— Ладно, друзья. Может, я зря скрывал от вас. Но вы же меня знаете — сглаза боюсь.

— Такой большой, а сглаза боится, — улыбнулся Падд Дорн-Колех.

— Давайте присядем, я всё расскажу. Вернее, мы с Морин вам расскажем.

Повторять два раза не пришлось. Кринтийцы сдвинули два стола, мигом подтащили стулья и уселись, выжидательно глядя на командира. Диглан шёпотом посетовал, что кроме ягодного отвара промочить гордо нечем, а случай очень даже подходящий.

— Все вы помните, что в Аркайле у меня был друг по имени Ланс альт Грегор, верно?

— Помним, конечно. Знаменитый менестрель, — кивнул Киган. — А почему был? Он умер?

— Типун тебе на язык! — возмутился волынщик. — В начале лета заезжал к нам в Кранал. Играл на моей волынке, да как играл! А Морин как раз тогда Конвея переплясала…

— Много болтаешь, старый! — сверкнула глазами девушка.

— Ты как разговариваешь?! Я тебе в отцы гожусь!

— Нет, правда, Диглан, — вмешался Кухал. — Давай болтовню оставим на потом.

— Как скажешь, — согласился Дорн-Дав, но обиженно надул губы.

— Я не буду вам рассказывать обо всех несчастьях и заботах Ланса, — продолжил Кухал. — Это не мои тайны. Только коротко и то, что известно всему миру.

— Верно, — согласился Падд.

— Ланса едва не казнили на родине по обвинению в убийстве герцога. Но ему удалось бежать с помощью браккарцев…

— Сомнительная удача, — покачал головой Киган Дорн-Дрэган.

— Когда тонешь в трясине и за хвост болотного демона схватишься, — ответил ему Диглан. — Что дальше, Кухал?

— Что дальше? Он побывал у нас в Кранале, как ты заметил, и уплыл с браккарцами на острова. Но, зная Ланса много лет, я уверен, что в Бракке он не задержится. Это дело времени, а уж вернётся он на северный материк, как пить дать. А если ещё узнает, что в Аркайле война…

— Мы здесь, чтобы помочь ему, если что? — спросил Ронан.

— Можно и так сказать, хотя перебивать старших нехорошо. Злоключения Ланса начались после того, как он влюбился в девицу из Дома Жёлтой Луны. Этого он никогда не скрывал, а потому я имею право вам сказать. Когда он был в Кранале, веселился с нами в харчевне «Секира Святого Эодха»… Диглан как раз об этом вспоминал.

— Да, верно, — кивнул волынщик, многозначительно взглянув на Морин.

— Тогда я ему предложил наполовину в шутку, наполовину всерьёз похитить его красотку и привезти ему, куда скажет, да хоть на Браккару. Ланс отказался, мол, у неё муж, сын, родня в Аркайле… А уже через месяц, как я с ним распрощался, выяснилось, что мужа-то её прикончили на дуэли. Да к тому же, по слухам, именно он заколол герцога Гворра. Такого в Аркайле не спускают. И сама она, и её родные попали под угрозу мести со стороны Дома Чёрного Единорога. Не говоря уже о жирных ублюдках-баронах из Дома Охряного Змея. И я понял, что должен помочь ей, пока Ланс занят далеко на севере. Потому я вас и собрал. Потому мы и приплыли в Аркайл.

— Почему раньше не сказал? — нахмурился старый волынщик. — Не доверяешь нам, что ли?

— Себе не доверяю, а вам доверяю, — покачал головой Кухал. — Я не знал, чего от праны сердца лансовой ждать. Думал, вот приедем, а она снова замуж выскочила. Или того хуже, ненавидит его — мол, ославил на все двенадцать держав и жизнь поломал. Тогда я вам сказал бы, что мы наниматься к герцогу приплыли. Ну, то есть к герцогине, которая у них сейчас.

— И что прана сердца нашего менестреля? — спросил Падд.

— А она исчезла. Пропала. Как сквозь землю провалилась.

— То есть как?

— А вот так… — развёл руками предводитель. — Дальше вам Морин расскажет. Она же у нас сыщик, если вы не забыли.

— Помним. У нс так не получается.

— Во и послушайте. Давай, девочка моя.

— Дядя! — Возмутилась Морин. — Я не маленькая девочка.

— Для меня ты всегда будешь маленькой девочкой, а те, кому ты сунешь кинжал под ребро, пусть тоже думают, что ты маленькая, глупая и беззащитная. Так что не отвыкай. Рассказывай.

— Ну, рассказываю, — девушка нахмурила брови, осознавая серьёзность сведений, которыми намеревалась поделиться. — Реналла из Дома Жёлтой Луны была замужем за капитаном гвардии Дерриком альт Горраном из Дома Лазоревого Кота. Их городской особняк я нашла без труда. Оказалось, что глава Дома Лазоревого Кота пран Оррэл альт Горран и супруга его прана Вельма были арестованы по приказу вдовствующей герцогини Леахи и не так давно казнены. Арестовывал супругов альт Горранов начальник тайного сыска Аркайла пран Гвен альт Раст. Но разговор с соседской прислугой показал, что Реналлы в день ареста в особняке не было. Обычно на такие события собирается много зевак. Я продолжала выяснять. По всему получается, что Реналла исчезла из города задолго до ареста.

— Может, её убили раньше? — Спросил Падд Дорн-Колех.

— Вряд ли. Кому она нужна? Могли похитить, но не убивать.

— А если похитили?

— Прислуга альт Горранов непременно проговорилась бы. Такое событие не утаишь. Тем более, у неё есть ребёнок. Сын. Меньше года. Никто не станет похищать женщину вместе с ребёнком. Но ребёнок тоже пропал.

— Значит, побег?

— И я так подумала. Решила расспросить прислугу, которая была в доме в начале лета. Но где её найдёшь после ареста хозяев?

— Это да. Задача непосильная, — кивнул Диглан.

— Потому мне и пришлось вас мурыжить так долго, — смущённо произнёс Кухал. — На самом деле к прану Родду я мог пойти в первый же день, но Морин требовалось время для розысков.

— С меня семь потом сошло, — девушку аж передёрнуло от воспоминаний о бессонных ночах, о терпеливо выслушанных грубостях, но нескольких мелких жуликах, которым она «расписала» щёки стилетом и одном громиле-разбойнике, которого пришлось прирезать точным ударом в печень. — Но, в конце концов, слава Вседержителю, получилось. Мне удалось узнать, что Реналла исчезла из «особняка с башенками» не позже, чем через месяц после смерти супруга и поспешного отплытия менестреля на браккарской каракке. В то время в доме служили кухарка, нянька и два охранника. Вот на няньку мне и указали соседи. Не так давно она неожиданно появилась в городе, пристроилась в богатый купеческий дом на улице оружейников. Трёх серебряных монет вполне хватило, чтобы её разговорить. Глупая, жадная и трусливая девка. Оказалось, что в особняк явился среди ночи некий пран — круглолицый с седой бородкой. Он-то и предложил её хозяйке уехать. У входа ждала карета с двумя страшного вида головорезами. Один управлялся с вожжами, второй стоял на запятках, вроде лакея. Уехали они на юго-запад, по тракту, а через пару дней нянька сообразила, что может попасть под обвинения, за которые вешают без долгого разбирательства. Если их поймают, конечно.

— Нянька? Под обвинения?

— Я же сказала, что она — полная дура. Испугалась, но вернулась в Аркайл почему-то, а не забилась в глухую деревеньку. Очень долго я её расспрашивала, что за пран каретой Реналлу обеспечил. И по всему выходит, что это — Гвен альт Раст.

— Начальник тайного сыска? — присвистнул Диглан.

— Он. Описание настолько совпадает, что ошибиться невозможно. Уверенности в моей правоте добавило то, что сам пран Гвен тоже исчез из столицы Аркайла.

— Да неужели?

— Правда, не так давно. Дней двадцать назад. Едва ли не сразу, после переворота и коронации герцогиней Маризы. Мы с ним разминулись совсем немного.

— Ага! — воскликнул Падд с азартом. — Уже интересно.

— Вот и я так подумал, — кивнул Кухал.

— Уехал из Аркайла и друг детства Ланса альт Грегора — Регнар альт Варда. Сегодня я пыталась отыскать хоть какие-то сведения — связаны эти события между собой или нет.

— И что?

— Не смогла. Придворный маг-музыкант был нелюдимым, почти ни с кем не разговаривал, замыслами не делился. Однажды утром просто исчез. Поэтому вряд ли он нам чем-то поможет. А вот пран Гвен — запросто.

— Это каким же образом?

— Замок Дома Ониксовой Змеи стоит в нескольких днях пути от Вожерона, в котором сейчас ставка Кларины и её отца, — пояснил Кухал. — И мы отправляемся туда.

— Так я не понял — мы будем убивать баронессу и её сына или нет? — почесал в затылке Ронан Дорн-Брэн.

— А по обстоятельствам, — ухмыльнулся Кухал. — Нам бы до Вожерона добраться, а там поглядим, кого нам убивать.

Глава 4, ч. 1

Дорога от замка Дома Ониксовой Змеи до Вожерона заняла три дней. Вне всяких сомнений, всадники налегке проделали бы этот путь гораздо быстрее, но телега с телом Толбо альт Кузанна сильно их задерживала. К концу дороги дня от мертвеца стало ощутимо попахивать. Лейтенант Пьетро посетовал на жару и на отсутствие знающего алхимика, который мог бы приостановить разложение трупа. И рассказал Реналле о том, что в древности люди знали множество способов бальзамирования покойников. Ведь не секрет, что погибших полководцев всегда привозили, чтобы похоронить в усыпальницах рядом с великими предками. Зачастую очень издалека. А браккарцы и по сей день, по мнению кевинальского наёмника, не утратили это знание. Но так это ж браккарцы, у них всё не как у людей… А так тело знаменщика просто плотно обернули льняной тканью, пропитанной лавандовым маслом, сколько нашлось в замке праны Нателлы. Получилось вполне сносно. Даже курносая веснушчатая Марша, которую Реналла взяла с собой выполнять обязанности служанки и камеристки, не жаловалась, хотя сидела на расстоянии вытянутой руки от трупа и постоянно косила в его сторону круглыми от испуга глазами.

Пьетро альт Макос всю дорогу не отходил от Реналлы, развлекая её всяческими историями. О войнах, которые разворачивались на материке прежде и о недавних сражениях, где принимала участие Рота Стальных Котов — лучшая Рота в двенадцати державах. Обладая хорошо подвешенным языком, лейтенант, казалось, мог говорить сутра до вечера. Нахохлившийся в седле Бардок — весь в чёрной коже, несмотря на погожие летние деньки, отчего напоминал здоровенного ворона из тех птиц, что водятся в Карросских горах и Унсале, а в Аркайл залетают лишь изредка в самые лютые зимы, — поглядывал на него искоса, но молчал, исправно играя роль слуги. Он вызвался сопровождать мнимую племянницу праны Нателлы, справедливо полагая, что даже самым благородным и вежливым наёмникам доверять следует до определённого предела.

Реналла слушала прана Пьетро вполуха, больше думая об оставшемся в замке Бринне. Она ещё никогда не расставалась с сыном дольше, чем на одну-две стражи, когда тот был с нянькой. В этот раз с ним тоже осталась Анне, не доверять которой она не могла. Предыдущая нянька никогда не была так добра с мальчиком, никогда так не ухаживала за ним — кормила, играла, пела песни, учила говорить и ходить. И с самой Реналлой они были, словно две подруги. Могли говорить о чём угодно и находили общий язык. Даже с младшей сестрой они не были так близки. Правда, в последние несколько дней Анне будто с цепи сорвалась, без устали расхваливая лейтенанта Пьетро. И красавец, и молод, и, наверняка, фехтует мастерски. И с головой всё в порядке, если дослужился до лейтенанта в такой знаменитой Роте, как Стальные Коты. И что Дом Зелёного Пса не самый именитый в Кевинале, так ничего страшного. Все Высокие Дома начинали с малого и были незаметны, пока не находился кто-то один, прославивший имя и герб. Кто знает, возможно, Дому Зелёного Пса суждено встать в один ряд с Домами Белого Орла и Рубинового Журавля именно благодаря мужеству и уму лейтенанта Пьетро. А поскольку, по словам Анне, наёмник глаз не спускает с Реналлы, то молодой вдове следует призадуматься. Нельзя же вечно скрываться в замке безумной праны Нателлы? Реналла отшучивалась, что после Дома Лазоревого Кота ей не хочется входить в Дом Зелёного Пса. Не зря люди говорят — словно кошка с собакой. Да и вообще, красавцы-дуэлянты ей надоели — слишком много от них шума, крови и горя, а хотелось бы заботы и ласки.

И, тем не менее, слова Анне никуда не делись. Они засели в голове назойливым червячком, заставляя совсем по-другому оценивать слова и поступки лейтенанта. То подал ей руку, помогая спуститься с седла, то принёс букетик бело-лиловых цветков безвременника, которые в эту пору года украшают лесные поляны южного Аркайла. Не говоря уже о постоянных беседах, рассказах, сдобренных изрядной долей бахвальства, но в меру, без переизбытка, заставляющего бежать без оглядки от хвастуна. Реналла старалась гнать от себя мысли о пране Пьетро и не слишком охотно отвечала на его вопросы, предпочитая делать вид, что задумалась о своём.

Лето заканчивалось. Здесь, в самой юной провинции Аркайла лес отличался от привычного северного. Вместо мрачных тёмно-зелёных елей — длинноиглые сосны с янтарно-жёлтыми стволами, будто сияющие изнутри. Вместо раскидистых грабов — устремлённые ввысь буки с серой, гладкой на ощупь корой. Подлесок другой. Казалось бы, тот же шиповник и тёрн, но попадались и заросли барбариса, который Реналла впервые увидела только здесь. Отличалась и трава. Точнее, в окрестностях её родного замка под деревьями трава почти не росла из-за толстого ковра опавшей хвои. Здесь же в солнечном, будто пронизанном лучами лесу она раскинулась мягким ковром.

По пути отряду наёмников изредка попадались крестьяне, поставлявшие в Вожерон еду. Морковь и ранняя капуста, земляные яблоки… Иногда одна телега, а иногда и несколько. Кое-кто вёз в столицу провинции кур и гусей. Но лейтенант заметил, недовольно нахмурившись, что этого слишком мало. В городе скопилось столько людей, сколько не бывало никогда ранее. Не хватало муки. Со свининой и говядиной местные тоже не торопились, предчувствуя, что осень и зима предстоят военные, а значит, не слишком сытные. Фураж для лошадей и волов тоже приходилось собирать по окрестным сёлам. Крестьяне не слишком спешили расстаться с сеном, просом и овсом. Даже за хорошие деньги. Герцогиня-регентша Кларина издала указ, в котором предписывала земледельцам не чинить препятствия фуражирам, а наоборот, всячески помогать военным. Но пока что отношения мирных жителей с армией Вожерона складывались не лучшим образом. До смертоубийства дело не доходило, но драки с выбитыми зубами и расквашенными носами уже были. Десяток буянов сидели в городской тюрьме, ожидая суда её светлости.

Обстановка на линии соприкосновения войск по-прежнему оставалась непонятной. Аркайл накапливал силы. По словам лейтенанта Пьетро, севернее Аледе уже скопилось три пехотных баталии, пять кондотьерских рот и до двух эскадронов[1] рейтар. На других направлениях тоже сосредотачивались немалые силы. Верные Дому Чёрного Единорога войска устанавливали артиллерию на долгосрочные позиции. Окапывались. Привезли, согласно донесениям разведки, не только лёгкие полевые орудия, но и мортиры, кидающие ядра весом до десятка стоунов на пол-лиги.

Жители городов и сёл мятежной провинции каждый день ждали начала обстрелов. Простые мирные люди — купцы, крестьяне, мастеровые — не всегда могли понять, почему они должны умирать за то, чтобы на престол Аркайла взошёл сын Кларины, а потому поток беженцев на дорогах не иссякал. Сперва уходили на север, в Аркайл, ведь у многих находились там родственники или знакомцы, которые могли бы помочь с обустройством на первых порах или просто приютить, пока не закончится война, не спешившая, впрочем, разгораться. Но через пару недель армия перекрыла дороги и занялась попросту грабежом. Под предлогом проверок — не пытаются ли провезти что-то запретное? — телеги перерывались, всё мало-мальски ценное отбиралось, а самих переселенцев отправляли либо обратно, не солоно хлебавши, либо пропускали, но с оставленным нехитрым скарбом они могли разве что в церкви на паперти подаяние просить. Что искали? Того никто не знал. Скорее всего, никаких особых распоряжений от командиров и не было. Ну, что может вывезти кузнец или плотник? Золотую стамеску или молот, усеянный бриллиантами? Вздумай, Кларина заслать шпионов или убийц к пране Леахе и её братьям, они просочились бы незаметно. Скорее всего, стоявшие на засеках солдаты решили заработать на людском горе. Так всегда бывает, когда идёт война или дело к ней движется. Возмущённые несправедливым отношением, беженцы повернули на юг, в Кевинал. Дороги туда оставляли желать лучшего — через горные перевалы, где спуски чередовались с крутыми подъёмами, со склонов сыпались валуны и сходили оползни, но зато принимали беженцев спокойнее. Многие кевинальцы вообще относились к уроженцам Вожерона и окрестностей, как к родным и полагали, что великий герцог Валлио должен протянуть им руку помощи. Ну, само собой, в обмен на вассальную присягу Домов Бирюзовой Черепахи и Сапфирного Солнца. Однако, ни самопровозглашённая вдовствующая герцогиня, ни её батюшка не спешили с изъявлением верности Кевиналу, хотя и давненько заслали послов ко двору Валлио Семнадцатого. Но занимались эти благородные и уважаемые праны исключительно тем, что выпрашивали денег взаймы и разрешения использовать ещё больше кевинальских наёмников. Великий герцог не возражал против найма вольных шпаг и мушкетов, но золотишком делиться не спешил.

Слушая лейтенанта, Реналла нарисовала в воображении мрачную картину опустевшего города, где по улицам бродят редкие, не сумевшие или не успевшие спрятаться обыватели, и толпы вооружённых до зубов наёмников.

В самом деле, первыми на въезде в Вожерон им попались военные.

Десяток мрачных аркебузиров в цветах Дома Сапфирного Солнца стояли в воротах, придирчиво осматривая гружёную корзинами телегу. Можно подумать, переминавшийся ноги на ногу дочерна загоревший под южным солнцем крестьянин, спрятал среди земляных яблок и моркови бочонок с порохом, которым грозится поднять на воздух особняк баронессы Кларины. Ну, то есть, вдовствующей герцогини Кларины. Или как её теперь следовало величать?

Лейтенант Пьетро терпеливо дождался окончания проверки, а потом подъехал во главе отряда к охране.

— Кто такие? — угрюмо осведомился старший с красным пером на шлеме-морионе.

— Комендант форта Аледе, Пьетро альт Макос из Дома Зелёного Пса, лейтенант Роты Стальных Котов.

— Бумаги в порядке?

— В порядке! — наёмник сунул руку за пазуху, вытаскивая на свет сложенный вчетверо желтоватый лист. — А ты, никак, читать умеешь?

— Не умею! — Буркнул аркебузир, но не слишком свирепо — лейтенантское звание произвело на него должное впечатление. — Но закон порядка требует.

— Как же ты её читать будешь? — Пьетро помахал бумагой.

— А чего мне её читать? — пожал плечами солдат. — Печать покажите. Что я, печать Стальных Котов не узнаю?

Кевиналец рассмеялся и, наклонившись в седле, протянул подорожную грамоту стражнику. Тот внимательно осмотрел тёмно-красную сургучную печать с оттиском, изображавшим вставшего на дыбы кота в полудоспехе, и кивнул.

— Годится. А что везёте?

— Погибшего товарища. Смотреть будешь?

— Буду. Положено.

— Тогда иди сам к телеге. Он, хоть и боевой товарищ, но нюхать линий раз труп не хочу.

Бурча под нос что-то похожее на «а зачем тогда в город везти?» стражник подошёл к телеге, приподнял рогожу, которой накрыли тело знаменщика. Сморщился — трупный запах смешался с лавандой. Потыкал кинжалом в солому, но теперь уже скорее для очистки совести. Махнул рукой.

— Проезжайте.

В гробовой тишине отряд въехал под надвратную башню. Крепостные укрепления в Вожероне не отличались особой мощью. Вал, заросший некогда зелёной, а нынче пожелтевшей от жары травой — одуванчики, цикорий, молочай, на глазок казался не выше одной сажени, а над ним — стена высотой локтей пять-шесть, не больше, сложенная из желтоватого пористого камня, кое-где выщербленного, кое-где потрескавшегося. Реналле это не понравилось. Она помнила слова отца о том, что каждый пран обязан поддерживать в боевой готовности свой замок. От этого во многом зависит — останется ли замок в его собственности или перейдёт в собственность другого дворянина, более удачливого или более расчётливого.

Конечно, времена междоусобиц в Аркайле давно миновали, но дальновидные главы Домов — особенно маленьких и небогатых, не обладающих весомыми связями при герцогском дворе — продолжали обучать личную гвардию и заботились о крепости собственных замков. Возможно, здесь, на юге, дела обстояли иначе? Нельзя же верить, что у Дома Бирюзовой Черепахи не хватало денег на починку городской стены. Наверняка, пран Клеан своё родовое гнездо содержал в полном порядке и рассчитывал на прочные стены, случись что. На Вожерон, скорее всего, просто было жалко золота. А вдруг начнётся война?

Да-да, та самая война, предчувствие которой витало в воздухе. Особенно здесь и сейчас.

К удивлению Реналлы, готовившейся увидеть запустение, на улицах Вожерона хватало людей. Не сравнит с Аркайлом, конечно, но для небольшого провинциального городка вполне сносно. Спешили по своим делам мастеровые с ящиками инструментов — кто-то с рубанками и стамесками, кто-то с мастерками. Хозяйки из небогатых семей и служанки из домов побогаче возвращались с рынка с полными корзинами покупок. Прошагал лоточник, торгующий вразнос всякой мелочёвкой — ленты, иголки, нитки, кружевные воротнички. На одном из перекрёстков на глаза попался трубочист с лестницей на плече, оживлённо торгующийся с молодкой в накрахмаленном капоре, которая высунулась из окна второго этажа. Перебирая чётки, проплыли два монаха, объёмистые, как бочки из-под вина.

И всё-таки Вожерон отличался от ранее виденных Реналлой городов. Поначалу она не могла понять, чем же именно, потом сообразила — им навстречу не попалось ни одного праздношатающегося. Не прохаживались щёголи-праны со шпагами на боках, поглядывая по сторонам с нескрываемым желанием вызвать кого-нибудь на дуэль. Не было видно красавиц, ершивших «выгулять» новое платье. Впрочем, благородные дворянки могли оставаться дома по вполне прозаической причине — мощёная улица, как сказал лейтенант Пьетро, была в Вожероне лишь одна и соединяла северные ворота с городской площадью, ставшей для местных жителей одновременно и рыночной, и соборной. А на остальных улицах даже в летнюю жару пешеход мог вляпаться в грязь. Никто не стеснялся выплеснуть в окно помои или ночной горшок. Ну, и не удивительно. Если в столичном Аркайле лишь при отце герцога Лазаля начали штрафовать за подобные изыски, да и то в той части города, что примыкала к Собору Святого Кельвеция и дворцу, а в кварталах, где жила беднота, всё продолжало идти веками установленным порядком.

Но, как бы то ни было, а в тревожно замершем в ожидании войны Вожероне, все люди ходили по делу. И конечно, едва ли не каждый второй прохожий, встреченный небольшой кавалькадой, был военным. Патрули стражников в начищенных кирасах с протазанами на плечах. Наёмники из Роты Стальных Котов, приветствовавшие лейтенанта и его спутников. Местные ополченцы, одетые кто во что горазд, со шпагами, аркебузами, арбалетами, тесаками. Некоторые из них сопровождали подводы с фуражом и провиантом, некоторые сохраняли видимость порядка и походного построения — очевидно, отправлялись для решения каких-то военных задач за пределами города. Мирные горожане их не боялись, да и вообще не выказывали какого-то особого опасения. Как будто и не стояла в каких-то полутора-двух днях пути армия Аркайла, готовая обрушить на мятежников всю свою мощь. Либо верили в безоговорочную победу своих, либо не могли и подумать, что покорные признанному герцогу войска начнут сражаться с повстанцами. Хотя, конечно, история знала множество примеров, когда любое недовольство в провинции подавлялось из столицы огнём и мечом, при этом с жертвами среди мирного населения никто не считался. Но при Лазале войн было гораздо меньше, чем при его сиятельных предках. Стычки с Унсалой и Трагерой происходили в сотнях лиг от здешних мест и южане расслабились, полагая, что и в этот раз сия чаша их минует. Владетельные праны договорятся между собой, военные побряцают оружием и разойдутся по «зимним» квартирам, а торговцы и мастеровые уже на следующий год перекроют доходами все убытки от года нынешнего, затрудняющего движение купцов по державе.

Во всяком случае, горожане перешучивались с ополченцами и с наёмниками, махали руками, провожая в дорогу. Женщины улыбались, «строили глазки», кидали солдатам яблоки и свежевыпеченные булочки. В Вожероне царил дух настороженности, но не страха, лёгкой неуверенности, но не отчаяния.

Рота Стальных Котов квартировалась на западной окраине города. Они заняли конюшни одного из зажиточных торговцев, который пропал без вести пару месяцев назад, в самом начале мятежа, и несколько домов, примыкающих к ним задними дворами. На вопрос, куда подевались их хозяева, лейтенант сделал загадочное лицо и, улыбаясь, ответил, что им сделали предложение, от которого нельзя отказываться. Наёмники разломали несколько сараев и хозяйственных пристроек, вытащили строительный мусор и получилось достаточно место для размещения повозок, запасов огненного зелья и даже палаток. Поскольку в городе оставалось не так много «стальных котов», большинство которых патрулировали окрестности и составляли костяк гарнизонов захваченных мятежниками фортом, все помещались и даже место оставалось.

Здесь чувствовался порядок и строжайшая дисциплина. Часовые в начищенных кирасах и шлемах с плюмажём на входе во двор и рядом с некоторыми из палаток, где очевидно хранились бочонки с порохом. Чистота. Корзины и бочки строго в ряд. Даже телеги стояли так, что ни одно дышло не высовывалось вперёд.

Выбежавшие дневальные по конюшне приняли из рук приехавших поводья и увели лошадей в стойла.

Навстречу гостям из распахнувшейся двери появился высокий пран с отменной выправкой. Тёмно синий камзол с желтоватыми кружевами на обшлагах выглядывал из-под кожаного потёртого колета. Такие на северном материке назывались «бычьими» и шились из дублёной кожи, которая защищала от рубящих и приходящихся вскользь ударов шпаги. Военные использовали их, как лёгкий доспех, или пододевали под кирасы. На поясе у прана висела тяжёлая шпага медным, позеленевшим от времени эфесом. Реналле она напомнила ту, которую вручил её сыну пран Гвен альт Раст перед отъездом из Аркайла. Не парадная игрушка, а настоящее боевое оружие. Лицо воина наискось перечёркивала чёрная повязка, закрывавшая правый глаз. Но она отнюдь не уродовала его. Напротив, в сочетании с каштановыми чуть вьющимися волосами, остроконечной бородкой с заметной проседью и подкрученными усами, он выглядел крайне привлекательным. Благородная седина напомнила Реналле о менестреле, покинувшем родину этой весной. Наверное, они были приблизительно одного возраста с шагавшим ей навстречу праном. За сорок, но меньше пятидесяти. К этим годам мужчины достигают в жизни всего, чего хотели и могли. А кому не удалось, значит, так ему и оставаться неудачником и тряпкой до самой смерти. Никогда ему не командовать солдатами на поле боя, не вести в сражение галеру или каракку, не покорять толпу музыкой, не стать советником герцога или великого князя, не отправиться посланником в далёкие земли. Остаток дней проведёт он на вторых ролях, и то, если более удачливые и смелые захотят что-либо поручить.

Для кого-то возраст зрелости и мужества, а для кого-то — утраченных надежд и растоптанных мечтаний.

[1] Эскадрон — подразделение тяжёлой кавалерии в Аркайле, Кевинале, Трагере. В разные времена эскадрон состоял от 120 до 500 всадников.

Глава 4, ч. 2

Дорога от замка Дома Ониксовой Змеи до Вожерона заняла три дней. Вне всяких сомнений, всадники налегке проделали бы этот путь гораздо быстрее, но телега с телом Толбо альт Кузанна сильно их задерживала. К концу дороги дня от мертвеца стало ощутимо попахивать. Лейтенант Пьетро посетовал на жару и на отсутствие знающего алхимика, который мог бы приостановить разложение трупа. И рассказал Реналле о том, что в древности люди знали множество способов бальзамирования покойников. Ведь не секрет, что погибших полководцев всегда привозили, чтобы похоронить в усыпальницах рядом с великими предками. Зачастую очень издалека. А браккарцы и по сей день, по мнению кевинальского наёмника, не утратили это знание. Но так это ж браккарцы, у них всё не как у людей… А так тело знаменщика просто плотно обернули льняной тканью, пропитанной лавандовым маслом, сколько нашлось в замке праны Нателлы. Получилось вполне сносно. Даже курносая веснушчатая Марша, которую Реналла взяла с собой выполнять обязанности служанки и камеристки, не жаловалась, хотя сидела на расстоянии вытянутой руки от трупа и постоянно косила в его сторону круглыми от испуга глазами.

Пьетро альт Макос всю дорогу не отходил от Реналлы, развлекая её всяческими историями. О войнах, которые разворачивались на материке прежде и о недавних сражениях, где принимала участие Рота Стальных Котов — лучшая Рота в двенадцати державах. Обладая хорошо подвешенным языком, лейтенант, казалось, мог говорить сутра до вечера. Нахохлившийся в седле Бардок — весь в чёрной коже, несмотря на погожие летние деньки, отчего напоминал здоровенного ворона из тех птиц, что водятся в Карросских горах и Унсале, а в Аркайл залетают лишь изредка в самые лютые зимы, — поглядывал на него искоса, но молчал, исправно играя роль слуги. Он вызвался сопровождать мнимую племянницу праны Нателлы, справедливо полагая, что даже самым благородным и вежливым наёмникам доверять следует до определённого предела.

Реналла слушала прана Пьетро вполуха, больше думая об оставшемся в замке Бринне. Она ещё никогда не расставалась с сыном дольше, чем на одну-две стражи, когда тот был с нянькой. В этот раз с ним тоже осталась Анне, не доверять которой она не могла. Предыдущая нянька никогда не была так добра с мальчиком, никогда так не ухаживала за ним — кормила, играла, пела песни, учила говорить и ходить. И с самой Реналлой они были, словно две подруги. Могли говорить о чём угодно и находили общий язык. Даже с младшей сестрой они не были так близки. Правда, в последние несколько дней Анне будто с цепи сорвалась, без устали расхваливая лейтенанта Пьетро. И красавец, и молод, и, наверняка, фехтует мастерски. И с головой всё в порядке, если дослужился до лейтенанта в такой знаменитой Роте, как Стальные Коты. И что Дом Зелёного Пса не самый именитый в Кевинале, так ничего страшного. Все Высокие Дома начинали с малого и были незаметны, пока не находился кто-то один, прославивший имя и герб. Кто знает, возможно, Дому Зелёного Пса суждено встать в один ряд с Домами Белого Орла и Рубинового Журавля именно благодаря мужеству и уму лейтенанта Пьетро. А поскольку, по словам Анне, наёмник глаз не спускает с Реналлы, то молодой вдове следует призадуматься. Нельзя же вечно скрываться в замке безумной праны Нателлы? Реналла отшучивалась, что после Дома Лазоревого Кота ей не хочется входить в Дом Зелёного Пса. Не зря люди говорят — словно кошка с собакой. Да и вообще, красавцы-дуэлянты ей надоели — слишком много от них шума, крови и горя, а хотелось бы заботы и ласки.

И, тем не менее, слова Анне никуда не делись. Они засели в голове назойливым червячком, заставляя совсем по-другому оценивать слова и поступки лейтенанта. То подал ей руку, помогая спуститься с седла, то принёс букетик бело-лиловых цветков безвременника, которые в эту пору года украшают лесные поляны южного Аркайла. Не говоря уже о постоянных беседах, рассказах, сдобренных изрядной долей бахвальства, но в меру, без переизбытка, заставляющего бежать без оглядки от хвастуна. Реналла старалась гнать от себя мысли о пране Пьетро и не слишком охотно отвечала на его вопросы, предпочитая делать вид, что задумалась о своём.

Лето заканчивалось. Здесь, в самой юной провинции Аркайла лес отличался от привычного северного. Вместо мрачных тёмно-зелёных елей — длинноиглые сосны с янтарно-жёлтыми стволами, будто сияющие изнутри. Вместо раскидистых грабов — устремлённые ввысь буки с серой, гладкой на ощупь корой. Подлесок другой. Казалось бы, тот же шиповник и тёрн, но попадались и заросли барбариса, который Реналла впервые увидела только здесь. Отличалась и трава. Точнее, в окрестностях её родного замка под деревьями трава почти не росла из-за толстого ковра опавшей хвои. Здесь же в солнечном, будто пронизанном лучами лесу она раскинулась мягким ковром.

По пути отряду наёмников изредка попадались крестьяне, поставлявшие в Вожерон еду. Морковь и ранняя капуста, земляные яблоки… Иногда одна телега, а иногда и несколько. Кое-кто вёз в столицу провинции кур и гусей. Но лейтенант заметил, недовольно нахмурившись, что этого слишком мало. В городе скопилось столько людей, сколько не бывало никогда ранее. Не хватало муки. Со свининой и говядиной местные тоже не торопились, предчувствуя, что осень и зима предстоят военные, а значит, не слишком сытные. Фураж для лошадей и волов тоже приходилось собирать по окрестным сёлам. Крестьяне не слишком спешили расстаться с сеном, просом и овсом. Даже за хорошие деньги. Герцогиня-регентша Кларина издала указ, в котором предписывала земледельцам не чинить препятствия фуражирам, а наоборот, всячески помогать военным. Но пока что отношения мирных жителей с армией Вожерона складывались не лучшим образом. До смертоубийства дело не доходило, но драки с выбитыми зубами и расквашенными носами уже были. Десяток буянов сидели в городской тюрьме, ожидая суда её светлости.

Обстановка на линии соприкосновения войск по-прежнему оставалась непонятной. Аркайл накапливал силы. По словам лейтенанта Пьетро, севернее Аледе уже скопилось три пехотных баталии, пять кондотьерских рот и до двух эскадронов[1] рейтар. На других направлениях тоже сосредотачивались немалые силы. Верные Дому Чёрного Единорога войска устанавливали артиллерию на долгосрочные позиции. Окапывались. Привезли, согласно донесениям разведки, не только лёгкие полевые орудия, но и мортиры, кидающие ядра весом до десятка стоунов на пол-лиги.

Жители городов и сёл мятежной провинции каждый день ждали начала обстрелов. Простые мирные люди — купцы, крестьяне, мастеровые — не всегда могли понять, почему они должны умирать за то, чтобы на престол Аркайла взошёл сын Кларины, а потому поток беженцев на дорогах не иссякал. Сперва уходили на север, в Аркайл, ведь у многих находились там родственники или знакомцы, которые могли бы помочь с обустройством на первых порах или просто приютить, пока не закончится война, не спешившая, впрочем, разгораться. Но через пару недель армия перекрыла дороги и занялась попросту грабежом. Под предлогом проверок — не пытаются ли провезти что-то запретное? — телеги перерывались, всё мало-мальски ценное отбиралось, а самих переселенцев отправляли либо обратно, не солоно хлебавши, либо пропускали, но с оставленным нехитрым скарбом они могли разве что в церкви на паперти подаяние просить. Что искали? Того никто не знал. Скорее всего, никаких особых распоряжений от командиров и не было. Ну, что может вывезти кузнец или плотник? Золотую стамеску или молот, усеянный бриллиантами? Вздумай, Кларина заслать шпионов или убийц к пране Леахе и её братьям, они просочились бы незаметно. Скорее всего, стоявшие на засеках солдаты решили заработать на людском горе. Так всегда бывает, когда идёт война или дело к ней движется. Возмущённые несправедливым отношением, беженцы повернули на юг, в Кевинал. Дороги туда оставляли желать лучшего — через горные перевалы, где спуски чередовались с крутыми подъёмами, со склонов сыпались валуны и сходили оползни, но зато принимали беженцев спокойнее. Многие кевинальцы вообще относились к уроженцам Вожерона и окрестностей, как к родным и полагали, что великий герцог Валлио должен протянуть им руку помощи. Ну, само собой, в обмен на вассальную присягу Домов Бирюзовой Черепахи и Сапфирного Солнца. Однако, ни самопровозглашённая вдовствующая герцогиня, ни её батюшка не спешили с изъявлением верности Кевиналу, хотя и давненько заслали послов ко двору Валлио Семнадцатого. Но занимались эти благородные и уважаемые праны исключительно тем, что выпрашивали денег взаймы и разрешения использовать ещё больше кевинальских наёмников. Великий герцог не возражал против найма вольных шпаг и мушкетов, но золотишком делиться не спешил.

Слушая лейтенанта, Реналла нарисовала в воображении мрачную картину опустевшего города, где по улицам бродят редкие, не сумевшие или не успевшие спрятаться обыватели, и толпы вооружённых до зубов наёмников.

В самом деле, первыми на въезде в Вожерон им попались военные.

Десяток мрачных аркебузиров в цветах Дома Сапфирного Солнца стояли в воротах, придирчиво осматривая гружёную корзинами телегу. Можно подумать, переминавшийся ноги на ногу дочерна загоревший под южным солнцем крестьянин, спрятал среди земляных яблок и моркови бочонок с порохом, которым грозится поднять на воздух особняк баронессы Кларины. Ну, то есть, вдовствующей герцогини Кларины. Или как её теперь следовало величать?

Лейтенант Пьетро терпеливо дождался окончания проверки, а потом подъехал во главе отряда к охране.

— Кто такие? — угрюмо осведомился старший с красным пером на шлеме-морионе.

— Комендант форта Аледе, Пьетро альт Макос из Дома Зелёного Пса, лейтенант Роты Стальных Котов.

— Бумаги в порядке?

— В порядке! — наёмник сунул руку за пазуху, вытаскивая на свет сложенный вчетверо желтоватый лист. — А ты, никак, читать умеешь?

— Не умею! — Буркнул аркебузир, но не слишком свирепо — лейтенантское звание произвело на него должное впечатление. — Но закон порядка требует.

— Как же ты её читать будешь? — Пьетро помахал бумагой.

— А чего мне её читать? — пожал плечами солдат. — Печать покажите. Что я, печать Стальных Котов не узнаю?

Кевиналец рассмеялся и, наклонившись в седле, протянул подорожную грамоту стражнику. Тот внимательно осмотрел тёмно-красную сургучную печать с оттиском, изображавшим вставшего на дыбы кота в полудоспехе, и кивнул.

— Годится. А что везёте?

— Погибшего товарища. Смотреть будешь?

— Буду. Положено.

— Тогда иди сам к телеге. Он, хоть и боевой товарищ, но нюхать линий раз труп не хочу.

Бурча под нос что-то похожее на «а зачем тогда в город везти?» стражник подошёл к телеге, приподнял рогожу, которой накрыли тело знаменщика. Сморщился — трупный запах смешался с лавандой. Потыкал кинжалом в солому, но теперь уже скорее для очистки совести. Махнул рукой.

— Проезжайте.

В гробовой тишине отряд въехал под надвратную башню. Крепостные укрепления в Вожероне не отличались особой мощью. Вал, заросший некогда зелёной, а нынче пожелтевшей от жары травой — одуванчики, цикорий, молочай, на глазок казался не выше одной сажени, а над ним — стена высотой локтей пять-шесть, не больше, сложенная из желтоватого пористого камня, кое-где выщербленного, кое-где потрескавшегося. Реналле это не понравилось. Она помнила слова отца о том, что каждый пран обязан поддерживать в боевой готовности свой замок. От этого во многом зависит — останется ли замок в его собственности или перейдёт в собственность другого дворянина, более удачливого или более расчётливого.

Конечно, времена междоусобиц в Аркайле давно миновали, но дальновидные главы Домов — особенно маленьких и небогатых, не обладающих весомыми связями при герцогском дворе — продолжали обучать личную гвардию и заботились о крепости собственных замков. Возможно, здесь, на юге, дела обстояли иначе? Нельзя же верить, что у Дома Бирюзовой Черепахи не хватало денег на починку городской стены. Наверняка, пран Клеан своё родовое гнездо содержал в полном порядке и рассчитывал на прочные стены, случись что. На Вожерон, скорее всего, просто было жалко золота. А вдруг начнётся война?

Да-да, та самая война, предчувствие которой витало в воздухе. Особенно здесь и сейчас.

К удивлению Реналлы, готовившейся увидеть запустение, на улицах Вожерона хватало людей. Не сравнит с Аркайлом, конечно, но для небольшого провинциального городка вполне сносно. Спешили по своим делам мастеровые с ящиками инструментов — кто-то с рубанками и стамесками, кто-то с мастерками. Хозяйки из небогатых семей и служанки из домов побогаче возвращались с рынка с полными корзинами покупок. Прошагал лоточник, торгующий вразнос всякой мелочёвкой — ленты, иголки, нитки, кружевные воротнички. На одном из перекрёстков на глаза попался трубочист с лестницей на плече, оживлённо торгующийся с молодкой в накрахмаленном капоре, которая высунулась из окна второго этажа. Перебирая чётки, проплыли два монаха, объёмистые, как бочки из-под вина.

И всё-таки Вожерон отличался от ранее виденных Реналлой городов. Поначалу она не могла понять, чем же именно, потом сообразила — им навстречу не попалось ни одного праздношатающегося. Не прохаживались щёголи-праны со шпагами на боках, поглядывая по сторонам с нескрываемым желанием вызвать кого-нибудь на дуэль. Не было видно красавиц, ершивших «выгулять» новое платье. Впрочем, благородные дворянки могли оставаться дома по вполне прозаической причине — мощёная улица, как сказал лейтенант Пьетро, была в Вожероне лишь одна и соединяла северные ворота с городской площадью, ставшей для местных жителей одновременно и рыночной, и соборной. А на остальных улицах даже в летнюю жару пешеход мог вляпаться в грязь. Никто не стеснялся выплеснуть в окно помои или ночной горшок. Ну, и не удивительно. Если в столичном Аркайле лишь при отце герцога Лазаля начали штрафовать за подобные изыски, да и то в той части города, что примыкала к Собору Святого Кельвеция и дворцу, а в кварталах, где жила беднота, всё продолжало идти веками установленным порядком.

Но, как бы то ни было, а в тревожно замершем в ожидании войны Вожероне, все люди ходили по делу. И конечно, едва ли не каждый второй прохожий, встреченный небольшой кавалькадой, был военным. Патрули стражников в начищенных кирасах с протазанами на плечах. Наёмники из Роты Стальных Котов, приветствовавшие лейтенанта и его спутников. Местные ополченцы, одетые кто во что горазд, со шпагами, аркебузами, арбалетами, тесаками. Некоторые из них сопровождали подводы с фуражом и провиантом, некоторые сохраняли видимость порядка и походного построения — очевидно, отправлялись для решения каких-то военных задач за пределами города. Мирные горожане их не боялись, да и вообще не выказывали какого-то особого опасения. Как будто и не стояла в каких-то полутора-двух днях пути армия Аркайла, готовая обрушить на мятежников всю свою мощь. Либо верили в безоговорочную победу своих, либо не могли и подумать, что покорные признанному герцогу войска начнут сражаться с повстанцами. Хотя, конечно, история знала множество примеров, когда любое недовольство в провинции подавлялось из столицы огнём и мечом, при этом с жертвами среди мирного населения никто не считался. Но при Лазале войн было гораздо меньше, чем при его сиятельных предках. Стычки с Унсалой и Трагерой происходили в сотнях лиг от здешних мест и южане расслабились, полагая, что и в этот раз сия чаша их минует. Владетельные праны договорятся между собой, военные побряцают оружием и разойдутся по «зимним» квартирам, а торговцы и мастеровые уже на следующий год перекроют доходами все убытки от года нынешнего, затрудняющего движение купцов по державе.

Во всяком случае, горожане перешучивались с ополченцами и с наёмниками, махали руками, провожая в дорогу. Женщины улыбались, «строили глазки», кидали солдатам яблоки и свежевыпеченные булочки. В Вожероне царил дух настороженности, но не страха, лёгкой неуверенности, но не отчаяния.

Рота Стальных Котов квартировалась на западной окраине города. Они заняли конюшни одного из зажиточных торговцев, который пропал без вести пару месяцев назад, в самом начале мятежа, и несколько домов, примыкающих к ним задними дворами. На вопрос, куда подевались их хозяева, лейтенант сделал загадочное лицо и, улыбаясь, ответил, что им сделали предложение, от которого нельзя отказываться. Наёмники разломали несколько сараев и хозяйственных пристроек, вытащили строительный мусор и получилось достаточно место для размещения повозок, запасов огненного зелья и даже палаток. Поскольку в городе оставалось не так много «стальных котов», большинство которых патрулировали окрестности и составляли костяк гарнизонов захваченных мятежниками фортом, все помещались и даже место оставалось.

Здесь чувствовался порядок и строжайшая дисциплина. Часовые в начищенных кирасах и шлемах с плюмажём на входе во двор и рядом с некоторыми из палаток, где очевидно хранились бочонки с порохом. Чистота. Корзины и бочки строго в ряд. Даже телеги стояли так, что ни одно дышло не высовывалось вперёд.

Выбежавшие дневальные по конюшне приняли из рук приехавших поводья и увели лошадей в стойла.

Навстречу гостям из распахнувшейся двери появился высокий пран с отменной выправкой. Тёмно синий камзол с желтоватыми кружевами на обшлагах выглядывал из-под кожаного потёртого колета. Такие на северном материке назывались «бычьими» и шились из дублёной кожи, которая защищала от рубящих и приходящихся вскользь ударов шпаги. Военные использовали их, как лёгкий доспех, или пододевали под кирасы. На поясе у прана висела тяжёлая шпага медным, позеленевшим от времени эфесом. Реналле она напомнила ту, которую вручил её сыну пран Гвен альт Раст перед отъездом из Аркайла. Не парадная игрушка, а настоящее боевое оружие. Лицо воина наискось перечёркивала чёрная повязка, закрывавшая правый глаз. Но она отнюдь не уродовала его. Напротив, в сочетании с каштановыми чуть вьющимися волосами, остроконечной бородкой с заметной проседью и подкрученными усами, он выглядел крайне привлекательным. Благородная седина напомнила Реналле о менестреле, покинувшем родину этой весной. Наверное, они были приблизительно одного возраста с шагавшим ей навстречу праном. За сорок, но меньше пятидесяти. К этим годам мужчины достигают в жизни всего, чего хотели и могли. А кому не удалось, значит, так ему и оставаться неудачником и тряпкой до самой смерти. Никогда ему не командовать солдатами на поле боя, не вести в сражение галеру или каракку, не покорять толпу музыкой, не стать советником герцога или великого князя, не отправиться посланником в далёкие земли. Остаток дней проведёт он на вторых ролях, и то, если более удачливые и смелые захотят что-либо поручить.

Для кого-то возраст зрелости и мужества, а для кого-то — утраченных надежд и растоптанных мечтаний.

[1] Эскадрон — подразделение тяжёлой кавалерии в Аркайле, Кевинале, Трагере. В разные времена эскадрон состоял от 120 до 500 всадников.

Глава 5, ч. 1

Опираясь спиной на мачту, Ланс играл на флейте. Эльшер алла Гафур не солгал. Инструмен оказался очень и очень неплохим. Пожалуй, за него просили на рынке не меньше полусотни «башенок». Конечно, ни в какое сравнение не идёт со скрипками и цистрой, которые некогда принадлежали менестрелю. Не говоря уже о свирели, возраст которой исчислялся не одной сотней лет. Когда альт Грегор увидел её впервые, он подумал, что так не бывает, слишком невероятным казалось везение, а испробовав древнюю реликвию в деле, понял, что готов заплатить любые деньги. Полторы сотни золотых «лошадок». Многие знакомые праны были готовы продать совесть, честь и Родину за вчетверо меньшую сумму. Но флейта шкипера Эльшера не позволяла придраться к выбору айа-багаанского моряка. В самом деле, палисандр, отделанный серебром, отзывался на легчайшее прикосновение магии.

С таким чувствительным инструментом Ланс не имел дела уже очень давно. Пожалуй, с тех самых пор, как безвозвратно утратил свои, за баснословные деньги купленные и с великим тщанием оберегаемые. Ксилофон, цистра, две скрипки и свирель, которая, по утверждению продавца, помнила руки людей, видевших Вседержителя собственными глазами. Когда после мошеннической со стороны браккарцев дуэли он бежал из Аркайла, то инструменты остались в замке герцога. Так же, как и слуги — туповатые, но исполнительные Бато и Бето. Ну, эти-то как раз не пропадут. В Аркайле хватает господ, которым именно такие слуги нужны. Без мозгов, но работящие. А то и в порту могли пристроиться грузчиками. Силушки у них не занимать стать. Лишь бы Коэл тогда догадался вывести их потихоньку из замка. А если даже и недосуг капитану стражи было заниматься чужими слугами, то издревле закон герцогства гласил — слуга за хозяина не ответчик. Вот наоборот частенько случалось… Любопытно, что в последнее посещение Аркайла Лансу даже в голову не пришло ни Коэла спросить о судьбе слуг, ни у Регнара поинтересоваться — как там его инструменты? Разве о них он думал? Безумен был, как есть безумен… Вот уж воистину, кого Вседержитель желает наказать, того лишает он разума. Так сказано в Писании.

Несколько дней альт Грегор привыкал к звучанию флейты и искал особые подходы к ней. К каждому музыкальному инструменту нужно отыскать свой путь, свою тропку, свои приёмы, тогда он отзовётся и отблагодарит чудесной музыкой. Даже окарина или пастушья дудочка зазвучат так, как никогда ранее. Истинный менестрель не только придумывает музыку, но способен её исполнить на чём угодно. Хоть на бутылках, подвешенных за горлышки к потолочной балке в корчме. А то придумывать гениальные творения всякий мастак. Любой самоучка, едва-едва освоивший азы обращения с магией, начинает сочинять музыку и почему-то уверен, что лучше него никто никогда ничего не придумывал. Попытавшись исполнить нетленные творения перед людьми (не важно — перед рыночной толпой или в кругу тонких ценителей), они часто испытывают жуткое разочарование. Некоторые не могут его перенести и навеки теряют интерес к музыке. Сетуют на бесчувственных зрителей, ничего не понимающих в возвышенном искусстве. Попытаться отточить ремесло и создавать, в самом деле, хорошую музыку им не приходит в голову.

Сам Ланс альт Грегор пору ученичества прошёл давно. Ему посчастливилось всё-таки закончить Трагерскую музыкальную академию. Хотя в те годы казалось, что несчастнее подростка нет во всех двенадцати державах. Но учителя сумели вбить в его голову главное — умение критически относиться к тем мелодиям, которые юный менестрель играет, и навыки усидчивости, способствующие подчинению любого музыкального инструмента. Даже самого норовистого.

Потратив пару страж на «притирание» к флейте, Ланс уже мог использовать её возможности на полную силу. Все уникальные оттенки звуков и полутона, весь широкий диапазон почти в четыре октавы — от ноты «ре» второй октавы до ноты «до» пятой октавы. А уж потом начал играть от души, импровизировать, как и любил поступать во всех жизненных ситуациях.

Жизнь менестреля — сплошной импровиз. Жизнь — это музыка, а она не терпит косности и рутины. Играть одно и то же из года в год? Что может быть скучнее? Это могут стерпеть разве что придворные маги-музыканты, которые редко придумывают что-то своё, но вынужденные постоянно развлекать правителей и их лизоблюдов музыкой известных сочинителей. Ну, и ученики, конечно, вынужденные отрабатывать наинуднейшие гаммы и упражнения. Настоящий менестрель всегда в поиске, созидает новые созвучия и мелодии, играет с темпом и ритмом… И плюёт на тех, кому его творчество не по нраву. Своего слушателя он найдёт всегда. Найдёт, влюбит в себя и удержит на протяжении многих лет. Почему так не получается с женщинами? Или, вполне возможно, получается, но не у Ланса альт Грегора. А всему виной, по всей видимости, неудержимая тяга к импровизации. Он мог повторять несколько раз общую тему сонатины или канцоны, но никогда не повторял в точности до единого звука. Даже если Ланс шёл слегка в разрез с собственными принципами и играл ту же музыкальную тему, слушатели, как правило, этого не замечали.

Вот и сейчас, несмотря на то, что четвёртый день альт Грегор «терзал» флейту одной и той же песней. Именно так, песней или же канцоной. Ни соната, ни каприччио, ни токката и ни фуга не могли отразить его мысли и чувства. Просто Ланс снова начал сочинять стихи вместе с музыкой. Свои строчки он не собирался никому показывать, не будучи уверенным, что достиг в них такого же мастерства, как и аккордах и флажолетах. Но они сами по себе возникали в голове, а звуки нанизывались уже на них.

Прости, что я тебе испортил вечер —

Ты так была волшебно хороша.

От озаренья мигом кратких встреч с тобой

Ввысь вознеслась мятежная душа.

Густые локоны покрыли плечи…

А ныне, кипу мыслей вороша,

Прошу простить испорченный тот вечер —

Ты так была волшебно хороша.

Кстати, стихи эти являлись для менестреля тоже полнейшим импровизом. Он не намеревался их придумывать, пока не уселся под мачтой «Бархатной розы». И тогда строчки начали нанизываться одна на другую, обзаводясь рифмами, словно сами собой.

Магия прикоснулась к флейте.

Полились звуки.

Команда фелуки, снующая туда-сюда, повинуясь строгим окрикам боцманов, невольно замедлял шаги и старалась потише шлёпать босыми ногами по палубным доскам.

Свободные от вахты матросы, усаживались поблизости, занимаясь неотложными делами — сплеснивая шкоты или теребя пеньку. Пунг и Вонг притихли на бухтах канатов. Один — между Лансом и правым бортом, второй — между Лансом и левым бортом. Они по-прежнему не доверяли менестрелю, опасаясь, что он выскочит прямиком в море.

Да, вздумай он покончить жизнь самоубийством, лучшего способа не придумаешь. «Бархатную розу» неотступно сопровождали акулы. Некрупные, с тёмно-синей, почти чёрной спиной, белым брюхом и острой мордой. Иногда Лансу приходила в голову совершенно безумная мысль, что это браккарский король Ак-Орр послал в погоню рыб, ставших гербом его Дома. А почему бы и нет? От островитян теперь можно ожидать всё что угодно. Не зря же пран Нор-Лисс так снисходительно показывал ему власть магии над миногами. Вряд ли акулы более устойчивы…

Но Ланс не собирался тонуть. Ни малейшего желания не испытывал, равно кА ки не собирался быть съеденным заживо мерзкими зубастыми рыбами.

Ведь он узнал, что Реналла — вдова.

Вдова…

Раньше Ланс и помыслить не мог, что будет смаковать это слово на языке, как саоме дорогое вино.

Теперь между ними нет препятствий. Ну, или почти нет. Нельзя же считать таковыми его плен на айа-багаанской фелуке или приговор о пожизненном заключении, вынесенный на родине? Когда такие мелочи могли остановить настоящего искателя приключений? Тем более, Реналла в опасности. Возможно, скрывается от властей, терпит лишения с малолетним сыном на руках, без гроша в кармане.

У Ланса альт Грегора вновь появилась цель в жизни. Если совсем недавно, в Бракке, ему казалось, что нет ничего под светом солнца и луны, что могло бы удержать его на земле и оправдать существование, и он готов был последовать за принцессой, когда тоска окончательно возьмёт за горло, то сейчас он совершенно точно знал — нужно выжить любой ценой. И не просто выжить, а получить свободу, потом не попасть в лапы очередных врагов, заимевших на него зуб, обзавестись каким-никаким оружием, добыть немного денег и начать поиски. Только так он сможет искупить слабость и нерешительность прошлого.

Ненужных слов я не сумел оставить,

А самых главных слов не подобрал.

Теперь твердит назойливая память их,

От наставлений «мудрых» я устал.

Так хочется хоть что-нибудь исправить —

Срок этой жизни короток и мал.

Пытаюсь лишние слова оставить,

А самых главных вновь не подобрал.

Менестрель играл полузакрыв глаза, но сквозь ресницы увидел сапоги на высоких каблуках капитана Махтуна алла Авгыз. Как всегда надраенные до зеркального блеска и с блестящими медными пряжками. рядом с ним остановилась обувь попроще — носок потрескался, и сбоку кусочек жёлтой грязи прилип. Это, несомненно, бородатый Эльшер алла Гафур, шкипер и любитель музыки.

Ланс знал, зачем они пришли к нему. Вовсе не послушать музыку. Подходил к концу уже двенадцатый день путешествия. И всё это время «Бархатную розу» преследовала браккарская каракка. Самое быстроходное судно северных островов. «Лунный гонщик». Любая фелука айа-багаанцев без труда уходит от каракки при боковом или встречном ветре, благодаря вёрткости и «косым» парусам, придуманным для галсов, но когда дует в корму, ширина парусов давала себя знать.

Так случилось и сейчас. Пока оба судно двигались галфвид[1], «Бархатная роза» держалась впереди. Но когда северо-восточный сменился северным, а потом и северо-западным ветром, «Лунный гонщик» начал приближаться. Понемногу, отыгрывая несколько лиг в сутки, но неотвратимо. Вот уже три дня браккарскую команду можно было рассматривать без зрительной трубки. К великой радости Ланса, главного учёного и, вне всяких сомнений, сильнейшего колдуна Браккары, он не разглядел. Зато неоднократно видел Дар-Виллу. Шпионка могла стражу напролёт простоять на фордеке. Оставалось только догадываться, какой разнос она получила от Нор-Лисса, от главы тайного сыска Дар-Пенна тер Кварра, да и от его величества Ак-Орра из Дома Белой Акулы тоже. Теперь, вне всяких сомнений, она горела желанием искупить свою ошибку.

«Бархатная роза» всё ещё была за пределами досягаемости браккарских пушек. Но капитан фелуки уже места себе не находил от беспокойства. Очевидно, живо представлял себе абордаж и что с ним сделают северяне. Поэтому они со шкипером Эльшером обхаживали Ланса, как ухажёр не обхаживает неприступную красотку. Оба айа-багаанца продолжали верить, что менестрель способен ускорить ход корабля. Никакие убеждения, заверения, не говоря уже об объяснениях, не спасали. Поэтому альт Грегор решил не обращать на них внимания, продолжая играть.

Прошли дожди, умчалась непогода

И звезды осветили полутьму…

Я ощутил ненужную свободу вдруг,

Покинув столь желанную тюрьму.

И улыбнулась мудрая природа:

«С судьбой бороться надо самому.

Пройдут дожди, промчится непогода

И звезды вновь осветят полутьму».

Когда же они уберутся? Отвлекают, не дают сосредоточиться…

— Погода меняется, — проговорил Махтун.

Ланс не ответил. Он не собирался поддерживать любезную беседу с похитителем.

— Ветер усиливается, — в тон капитану отозвался шкипер. — Если будет так продолжаться, то мы достигнем берегов Калвоса уже послезавтра.

— Вы не могли бы поболтать в другом месте, почтенные праны? — сквозь зубы ответил альт Грегор. — Не видите — я музицирую?

— Неземная красота вашей музыки, о несравненный пран Ланс, — немедленно зачастил Эльшер, — не позволяет нам пройти мимо. Мы просто вынуждены склонить ветви своего внимания к роднику вашего таланта.

— Ну, так слушайте молча.

— Увы, пран Ланс, — вмешался Махтун. — Наши трудности, возникшие несколько дней назад, никуда не деваются, а лишь усиливаются.

— Сколько можно! — Менестрель резко оборвал магический поток. Флейта жалобно загудела на одной ноте и стихла. — Вы, кажется, всеобщего языка не понимаете. Может вам повторить то же самое, но по айа-багаански? Я, конечно, половину слов, что знал, уже забыл, но могу попробовать! — Он поднялся на ноги и сунул инструмент за пояс.

— Благодарю вас, пран Ланс. Мы отлично понимаем на всеобщем языке. Даже пишем и читаем на нём.

— Тогда я не понимаю, в чём ваши затруднения? Ещё раз повторить? Я ничем не могу вам помочь!

— Как знаете, пран Ланс. Я не зря сказал о Калвосе. Это тагерский остров. Только скорость браккарской каракки больше нашей. Возможно, нас возьмут на абордаж гораздо раньше.

— Я знаю о Калвосе всё, — грустно улыбнулся менестрель. — Если помните, я сражался в проливе Бригасир.

— Ещё бы мне не помнить. Вы же понимаете, я знаю о вас всё.

— Тогда не отчаивайтесь, капитан! В Трагере у меня много друзей! И они ненавидят барккарцев так же, как и я. А может быть, гораздо сильнее.

— Только по итогам той войны Трагера платит контрибуцию Браккаре. И пиратские суда северян делают что хотят в прибрежных водах и на островах близ Трагеры.

— На островах вряд ли. Нет у них такого права.

— Хотелось бы верить.

Ланс задумался ненадолго и воскликнул:

— А попробуйте выброситься на прибрежные скалы! К северному берегу Калвоса вы всё равно не пристанете — там сплошные шхеры и «бараньи лбы». Пока браккарцы будут высаживаться, у нас будет время уйти вглубь острова и попробовать сдаться на милость коменданта одного из трагерских фортов.

— Разбить «Бархатную розу»! — Вскричал шкипер, выкатывая глаза. — Да ни за что!!! — Он затряс головой и замахал руками, пытаясь дать понять, насколько возмущён столь крамольным предложением.

— А вы хитрец, пран Ланс, — прищурился Махтун, который владел собой гораздо лучше. — Трагерцы — ваши друзья. Когда вы к ним попадёте, мы поменяемся местами. Мы станем пленниками, а в обретёте свободу.

— Ну, почему же сразу пленниками. В Трагере принято благородно обходиться с потерпевшими кораблекрушение. Даже с уроженцами южных островов. Там только браккарцев не слишком жалуют.

— Но вы не возражаете, что рассчитываете таким образом освободиться?

— Конечно! Ведь не велика тайна, что я сплю и вижу, как бы мне от вас вырваться.

— Спасибо. Честно.

— Так я и раньше особо не скрывал своих желаний. Добавлю, что могу за вас замолвить словечко в Трагере. Скажу, что вы — мои друзья. А я ведь могу и совсем другой отзыв о вас дать.

— Вы так рассуждаете, будто «Бархатная роза» уже пробила борта о прибрежные скалы!

— Не скалы, так браккарские ядра… — Альт Грегор пожал плечами и развернулся, намереваясь идти в каюту.

Разговор его порядком утомил. Почему два народа, считающие себя самыми ловкими и ушлыми, обитают именно на островах? Или это, наоборот, жизнь вдали от материка и необходимость большую часть жизни заниматься делами купеческими, накладывает на людей такой отпечаток? Они думают, что могут обвести вокруг пальца любого, живущего не на их кусках суши посреди океана. Считают остальных за дурачков. Ну, например, та странная игра, которую Махтун ведёт с ним, Лансом альт Грегором, ничем иным объяснена быть не может. Доколе они будут его уговаривать сделать то, что сделать ему не по силам?

— А чего вы боитесь больше? — Вдруг спросил капитан. — Мне вдруг пришла в голову мысль — лягу в дрейф, спущу ялик и отдам вас пране Дар-Вилле тёпленького. В обмен на право беспрепятственно добраться хотя бы до Эр-Трагера, а потом, если повезёт, то и до Айа-Багаана. Что скажете?

— Скажу, что недооценивал вашу подлость и изворотливость… — Менестрель передумал возвращаться в каюту и медленно зашагал по палубе в сторону кормы. Махтун и Эльшер вынужденно следовали за ним. Просто для того, чтобы слышать слова, сносимые свежим, переходящим в крепкий, ветром. Краем глаза Ланс заметил, что Пунг и Вонг идут в том же направлении, каждый вдоль своего борта. — Но и вы многое недооцениваете. Если бы я, в действительности, владел магией не только для музыки, а так, как хочется вам, то снёс бы вас и ваших костоломов ещё седмицу назад. Я этого не делаю не из человеколюбия, ибо мне не за что любить людей, а островитян тем более, а просто потому, что не могу. Это во-первых. Во-вторых, вы, несмотря на напускную мудрость и якобы накопленный жизненный опыт, недооцениваете вероломство браккарцев. Они, конечно, примут меня с распростёртыми объятиями, поблагодарят вас, а потом без зазрения совести возьмут «Бархатную розу» на приз. Ну, и в-третьих… Даже если Дар-Вилла согласится взять меня в обмен на вашу жизнь и свободу, не стоит обманывать себя — сразу же по прибытию на Айа-Багаан на вас донесут. Кто? Да любой из вашей команды за звонкую монету. Или глубокоуважаемый пран Эльшер, который спит и видит, чтобы из шкиперов перепрыгнуть с капитаны…

— О закрой свой фонтан, изрыгающий невероятную, немыслимую ложь! — вскричал шкипер, бледная так сильно, что окантованное чётной бородой лицо стало походить на гипсовую маску.

— Чтобы не загрязнить кристально чистую воду твоего разума? Но ведь ты хочешь стать капитаном, правда? И готов на любую подлость ради этого?

— Мой капитан! — Эльшер повернулся к алла Авгызу. — Девственностью святой Бонны и муками святого и непорочного Беды клянусь! Я не злоумышляю против вас!

— Я верю тебе, друг мой! — Голос Махтуна, в отличие от кипевшего праведным гневом шкипера, источал мёд и елей. Не у каждого исповедника получается так вкрадчиво ворковать. Опять же, по мнению альт Грегора, свойство натуры, присущее тем, у кого тяга к торговле разлита в крови с рождения или, самое малое, впитывается с молоком матери. — Просто пран Ланс проверяет нас. Не принимай близко к сердцу его слова.

— У нас в Аркайле говорят — на воре и шапка горит, — усмехнулся менестрель.

— А нас мудрецы говорят немного о другом. Язык твой — конь твой. Не удержишь его, он тебя сбросит.

— Будет ли тень прямой, если ствол кривой? Такую поговорку слышали?

— Слышал, но слышал и такую, — вздохнул Махтун, поднимаясь следом за Лансом на квартердек. — Кто сеет шипы, не соберет винограда.

Менестрель едва сдерживал рвущийся из груди хохот. Айа-багаанский капитан вообразил, что сумеет переговорить самого Ланс альт Грегора. Ещё поглядим, кто с кем будет играть, как кошка с мышкой.

[1] Галфвинд — курс судна, когда его направление движения перпендикулярно к направлению ветра. Иначе называется «в полветра».

Глава 5, ч. 2

Он прошёл мимо матроса, удерживающего двумя руками колдершток.

Именно отсюда несколько дней назад он рассматривал каракку в зрительную трубу. Тогда она была почти неразличима человеческим глазом. Напёрсток, скачущий по волнам на границе неба и моря. Сейчас «Лунный гонщик» сравнялся по размеру со скаковым конём. Ланс невольно залюбовался мчащимся кораблём. Говорят, нет ничего прекраснее танцующей женщины, скачущей лошади и посыльной каракки под всем парусами. И это правда. Не зря менестрель имел слабость к одним, вторым и третьим. Корабль жадно ловил ветер парусами, выпуклыми и упругими, словно распустившая лепестки белая магнолия. Он плавно взбирался на очередную волну, задирая форштевень, а потом нырял вниз, срывая пенные барашки нижним краем блинда, поставленного для увеличения скорости под бушпритом.

Прикинув на глазок, менестрель определил, что парусность «Лунного гонщика» самое малое вдвое больше, чем у «Бархатной розы». Конечно, надо учитывать, что каракка гораздо тяжелее и обводы у неё более «круглые», чем у фелуки, но в любом случае, последние сомнения в том, чем окончится эта гонка, исчезли.

— Два-три дня… — задумчиво проговорил Ланс.

— Согласен, — кивнул Эльшер алла Гафур, горестно вздохнув.

— Если не переменится ветер, — заметил пран Махтун.

— На это есть надежда? — поинтересовался альт Грегор.

— Судя по всему, нет. Но кто нам мешает верить и молить Вседержителя о помощи?

— Само собой. Но я почему-то уверен, что браккарцы будут возносить не менее горячие молитвы, надеясь, что Вседержитель поможет догнать нас. Таким образом, как ни крути, а всё будут решать мореходные качества судов.

— Если разгуляется шторм, мы сможем уйти, — сказал Эльшер. — Если конечно, нас не затащит под острова Святого Игга. Там в шторм очень опасно…

— Замолчи! — воскликнул побелевший капитан. Сделал пальцами охранительный знак и прижал ладонь к груди — там, по все видимости, висела ладанка с мощами святого или образок. — Накликаешь…

— Прошу покорнейше… — начал былошкипер, но осёкся и застыл с раскрытым ртом.

С фордека «Лунного гонщика» сорвалось белое облачко — пороховой дым.

Погонная пушка!

Раздавшийся несколькими мгновениями позже звук выстрела подтвердил это предположение.

Ядро упало в воду с неслышным из-за ветра и скрипа снастей плеском, не долетев до кормы «Бархатной розы» полусотни брасе.

— Пробуют нас на зуб, — подытожил менестрель.

— Проверяют — достанут ли, — не стал на этот раз спорить пран Махтун.

— Не скоро ещё достанут, — сверкнул белозубой улыбкой шкипер.

От борта — на этот раз от правого — каракки отделилось ещё одно облачко.

И теперь Ланс увидел… Нет, не увидел. Почувствовал, как иногда мог почувствовать и заранее предугадать ошибку другого менестреля, который играл в его присутствии. Сила, исходящая от стоявшего на фордеке браккарца в тёмном камзоле и надвинутом на глаза берете, тронула пушку, словно это была дудка, закрутила ядро, добавляя ему скорости. Больше всего это походило на забаву деревенских детей, с которыми знаменитый музыкант играл в много-много лет назад. Вытесанный из полена кубарь — чурка с заостренным на конус низом — подгоняли мастерскими ударами кнутика. Нужно было хлестнуть по деревяшке так, чтобы кубарь, замедляющийся со временем, закрутился с новой силой. Побеждал тот, кто первый приводил его к заранее оговоренной церии, благополучно миновав все препятствия. Здесь же роль кнутика играла магия, а так — точь-в-точь…

Ланс всё это увидел внутренним зрением, присущим всем магам-музыкантам. Ведь не зря же Нор-Лисс ставил знак равенства между ними и учёными магами Браккары. Увидел и за долю мгновения осознал, что сейчас будет.

— Пригнитесь! — закричал он, хватая за плечи айа-багаанцев и толкая их к палубе.

Сидя под ненадёжной защитой фальшборта, он услыхал свист, поднял голову и успел увидеть пролетевшее над «Бархатной розой» ядро. Едва не коснувшись флагштока на грот-мачте, оно скрылось за парусом. Напрягшись, менестрель ожидал знакомого удара и треска ломаемых досок. Но не дождался.

Зато увидел, как рухнул ничком, закрывая голову руками, рулевой.

Колдершток свободно мотнулся вправо-влево.

Лишённая руля фелука вильнула. Паруса заполоскали, теряя ветер.

Эльшер алла Гафур прыгнул вперёд, пинком поднял матроса.

— Держи!

Тот смотрел ошалевшими выпученными глазами и не понимал, чего от него хотят. Тогда шкипер сам взялся за колдершток, опасливо поглядывая на браккарскую каракку.

«Поделом вам, — подумал менестрель. — Могли бы и догадаться, что я — такая добыча, что приносит несчастья».

— Промахнулись? — сдавленно прохрипел Махтун.

— Хвала тебе, Вседержитель, во веки веков! — Зачастил шкипер, несмотря на то, что побагровел, удерживая фелуку на верном курсе. — Хвала тебе во веки веков. Теперь и слабый скажет — я силён, а бедный скажет — я богат, благодаря тебе, Вседержитель! Хвала тебе во веки веков!

— Аминь! — бесцеремонно оборвал его Ланс и добавил. — Хотели бы попасть, попали бы. Браккарцы показали нам свои возможности.

— Да? — Капитан встал на колени, опасливо выглянул из отполированного ладонями релинга. — Я никогда не видел, чтобы ядра летели так далеко. Почти четверть лиги…

— Не меньше, — согласился Ланс.

— Значит, они могут достать нас, когда захотят? — пробормотал шкипер.

— Думаю, да. И они наглядно это доказали. Только что. — Менстрель поднялся на ноги, отряхнул брюки, хотя палуба на «Бархатной розе» всегда была чистой, но ему доставило удовольствие наблюдать, как обиженно скривился Эльшер.

— Но как? Я тридцать лет в море! — возмутился капитан Махтун, тоже поднимаясь. — Но никогда! Никогда я не видел, чтобы ядро из погонной пушки летело так далеко! Они же легче и пороха в них меньше!

— А вы видели, пран Махтун, чтобы корабельная артиллерия стреляла дальше крепостной?

— Нет…

— А я видел. Когда браккарская эскадра превратила в груду дымящихся обломков оба форта в гавани Эр-Трагера. Никто и помыслить не мог. Великий князь Пьюзо и адмирал Жильон альт Рамирез считали город защищённым от атаки с моря. А у них получилось.

— Но каким образом?

— Учёным Браккары известно многое, о чём на материке и не догадываются… — пожал плечами Ланс.

Ну, не мог же он, в самом деле, начать рассказывать айа-багаанскому капитану о пране Нор-Лиссе, об Ордене Учёных Магов Браккары, о том, что в отличие от остальных народов под солнцем и луной, северяне используют магию не только для создания музыки, но и для более приземлены дел, зачастую страшных и кровавых? Слишком долго объяснять. Да и не поверит всё равно. А если и поверит, то начнёт приставать с новыми просьбами, как совсем недавно уговаривал ускорить бег корабля. Не хватало ещё, чтобы Махтун убедил себя, будто менестрель способен усиливать пушечную стрельбу. И опять ответить ему будет нечего. Может, Ланс альт Грегор и сумел бы сделать бортовой залп «Бархатной розы» убийственным для настигающей их каракки, а может, и нет. Ведь он никогда не пробовал. Не знает, хватит ли у него сил? Не знает, какие навыки нужны, каким образом нужно применять магию к орудийному стволу? Короче, не знает вообще ничего.

В подобном положении только самоуверенный глупец способен раздавать обещания и хвататься за совершенно незнакомую работу. Впрочем, такое случается не так уж и редко. Когда наблюдаешь за движениями опытных фехтовальщиков со стороны, кажется, что нет ничего проще. Красиво, точно, напоминает танец. И новичок думает — а что тут такого? И я могу взять шпагу в кулак, изысканно оттопырив мизинец. И я могу принять красивую позу, а потом стремительно уколоть противника. И берёт, и оттопыривает, и принимает, и даже пытается колоть. А после, зажимая ладонью кровь, хлещущую из колотой раны, или пытаясь удержать вываливающиеся из живота кишки, недоумевает — что у меня не получилось, что я сделал не так? Всё было так просто…

Поэтому на повторный вопрос капитана, менестрель предпочёл состроить недоумённую гримасу.

— Знаете ли, алхимики порой выдумывают такие штуки… Мне довелось с одним посидеть в темнице, так он создал пушечное зелье, сильнее пороха в сотни раз. Одной щепотки хватило, чтобы разнести по камню дом в Аркайле.

Любой шпион после такой новости вцепился бы в Ланса, как пёс в горло подраненного оленя, но Махтун, погружённый в свои мысли, просто пропустил слова менестреля мимо ушей.

Он махнул рукой и побежал с квартердека, на ходу поливая отборной бранью растерявшихся после выстрела матросов. Вскоре команда заработала, как единое целое, разворачивая брасами[1] несущие паруса реи. Понаблюдав за их стараниями, Ланс вздохнул и отправился к себе в каюту. Поджидавшие у нижней ступени трапа голлоанцы потянулись следом, как собачки. Менестрель не удержался и похлопал себя по штанине, подзывая верных стражей держаться ближе. Но ни один, ни второй и бровью не повели, показывая прекрасную выучку. Настоящий охранник не должен отвлекаться на мелочи или поддаваться чувствам, чтобы не утратить бдительности. Хотя, вполне возможно, они просто не поняли его жеста. Если ли на Голлоане собаки?

В каюте, альт Грегор завалился на койку не снимая сапог. Вначале хотел поиграть на флейте, но настроение было безнадёжно испорчено, а в таком состоянии он не любил тянуться к магии. Второй мыслью было почитать стихи Дар-Шенна по кличке Злой Язык, но для этого пришлось бы встать и разжечь плошку с китовым жиром — тучи нависали над океаном всё ниже и ниже, наваливаясь на фелуку, как толстое одеяло. День неожиданно для всех, а может и для самого себя, превратился в сумерки. Разбирать стёршиеся от времени литеры на желтоватом пергаменте решительно невозможно. Да и помнил он четверостишия уже почти все. Наизусть, как хороший ученик-маг музыкальную пьеску, которой его пытали месяц кряду. Вот, например:

В краю суровом море бьётся об утёсы.

В краю далёком летом — гнус, зимой морозы,

Но я стремлюсь туда всем сердцем, всей душою,

Ведь там живёт звезда моя, Принцесса-Грёза.

Дар-Шенн, конечно, имел в виду оставленную на Браккарских островах возлюбленную, но сейчас Ланс воспринимал строки совершенно по-другому, стремясь, пусть и на юг, но в дальний путь, чтобы отыскать самую чудесную девушку Аркайла. Уже сейчас можно предположить, что дорога окажется не из лёгких, да и последующие за ней поиски обещают быть трудными. Но когда Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы пугался препятствий на пути к цели? «Никогда». Именно это слово начертано на гербе его Дома и высечено в сердце, словно на гранитном монументе.

После недолгих раздумий, менестрель вытащил из-под подушки портрет Реналлы и рассматривал его, пока окончательно не стемнело. Где-то вдалеке сверкнула молния, после долгой паузы — не меньше пары тактов — прогрохотал раскатистый гром. Тугие струи ливня, хлеща по палубе, выбивали прихотливый ритм, похожий на зажигательную пляску кринтийцев. В приоткрытую дверь потянуло прохладой, у порога скопилась лужица. Ланс хотел было позвать Пунга или Вонга (чья там очередь стеречь его?) под крышу, но передумал. С какой радости ему переживать за голлоанцев, не считающих его за человека? Пусть Махтун сам беспокоится о здоровье своих цепных псов. А Ланс понаблюдает со стороны. Даже если и капитана фелуки свалит простуда, он плакать не станет. Хотя не свалит, не успеет. Браккарцы полны саамы серьёзных намерений и не оступят. Разве что только дождь и темнота помогут «Бархатной розе» ускользнуть от погони…

Под эти мысли маг-музыкант уснул.

Во сне он видел какую-то чушь. Городок с узкими улочками и беленными домами. Капитана Роты Стальных Котов рядом с праном Гвеном альт Растом. Реналлу, беседующую с баронессой Клариной из Дома Сапфирного Солнца. Алхимика Прозеро с бритой наголо головой и заросшего бородой Регнара с безумным взглядом. Сражение. Ядра, падающие на городские крыши и багровые брызги черепицы. Поток беженцев. Оскаленные усатые лица рейтаров, скачущих в атаку. Хлопья пены на конских мордах и шеях. Радостно потирающий сухие ладошки пран Нор-Лисс. Главное, что он, Ланс альт Грегор, принимал в этом какое-то участие, но какое именно, оставалось непонятным. Он как бы перемещался по городу, не задерживаясь нигде настолько долго, чтобы обратить на себя внимание или заговорить с людьми. А очень хотелось сделать хоть что-то — похлопать по плечу Регнара или прижать к груди Реналлу, поговорить по душам с начальником Тайного Сыска или извинится перед Жероном альт Дерном. Но ядра продолжали падать. Рушились стены домов. Один из них на глазах менестреля сложился, будто был сделан из песка. Потолочная балка ударилась о землю, подскочила и толкнула менестреля в грудь. Задыхаясь, он опрокинулся навзничь и… проснулся.

Он лежал на полу. Ныл ушибленный локоть. По стенам метались причудливые тени, чередующиеся со вспышками, а в ушах гремела канонада.

Не, не канонада. Это непрерывно гремел гром. А вспышки, как после неизбежного прояснения рассудка, сообразил Ланс, вовсе не пожары и пушечные залпы, а молнии.

Каюта ходила ходуном. Иначе менестреля, привычного к морю и не раз попадавшего в шторм, не выкинуло бы из койки очередным толчком. Когда он попытался встать, палуба снова накренилась, и Ланс уехал в угол, чудом не разбив нос об угол стола. Корпус фелуки содрогался от ударов волн.

Придерживаясь за стену, альт Грегор всё-таки поднялся. Под сапогом что-то хрустело. Должно быть, осколки свалившейся со стола тарелки. Или чашки.

«Хорошо, что забыл разуться», — подумал менестрель.

Шторм, предсказанный шкипером Эльшером, разгулялся не на шутку. Тут уж стоило молить Вседержителя не о том, чтобы помог уйти от браккарцев, а чтобы не отправиться на дно. И неизвестно, какого святого просить о поддержке. То ли святого Микала, благоволящего ко всем торговцам, в том числе и проторившим морские тропы, то ли Лорена-Морехода, помогающему при всяких неурядицах на волнах, а то и самому святому Йохану, который, согласно поверьям, во время грозы мчался оп небу в грохочущей колеснице, высекая молнии окованными сталью колёсами.

Меньше всего Лансу хотелось пойти на дно вместе с кораблём, не успев выбраться на палубу, когда солёная вода хлынет в трюм. Из постоянных страхов, преследовавших его на протяжении жизни, это был второй после боязни ограниченного пространства. А может «Бархатная роза» уже несётся без команды и капитана во воле ветра и волн? Вдруг фелука получила пробоину и все сошли на шлюпки и спасаются сами по себе? А про него забыли… Почему бы не забыть менестреля, из-за которого айа-багаанское судно преследуют северяне, который послужил причиной неурядиц? И плевать всем на то, что альт Грегор никогда не стремился к ним на борт, а оказался здесь исключительно по воле прана Махтуна алла Авгыз.

Придерживаясь за стол, крепко-накрепко прибитый к полу, Ланс добрался до койки. Сунул за пояс флейту-пикколо, а за пазуху — сборник стихов и наброски с портретом Реналлы. Если уж тонуть, то вместе со всем скарбом. Возможно, потом в Горних Садах будет веселее. После, передвигаясь вдоль своего ложа, подошёл к двери.

Толкнул.

Дверь не поддавалась.

А ведь с вечера он оставил её открытой!

Значит, заперли?

Ну, точно. Заперли и бросили.

Ощущая нарастающую панику, менестрель навалился плечом… и, что называется, вывалился на верхнюю палубу. Скорее всего, деревянная дверь просто разбухла и её слегка заклинило в лутке.

Но это он осознал уже лёжа на скользкой палубе под проливным дождём, лупившим что есть силы косыми струями всему, что попадалось на их жути — живому и неживому. Фелука снова накренилось и его поволокло к левому борту, как по льду. В Унсале и северном Аркайле как среди черни, так и в кругу молодых пранов была в чести зимняя забава — катание по замёрзшим рекам и прудам при помощи особых узких полозьев, которые крепились снизу к подошве. В разных местах их делали разными — из кости, из дерева и из стали, прямыми и загнутыми, из двух сближенных полосок и из одной. У Ланса никогда не получалось хорошо справляться с «коньками», как называли в деревнях это приспособление. Стоять на одном месте удавалось ещё так-сяк, а вот бегать… В любом случае, верховая езда, фехтование и музыка давались ему гораздо лучше. Поэтому он частенько падал на льду, что чревато скольжением на седалище под дружный смех окружающих. Когда два-три шага, а когда и два десятка до полной остановки. Вот и сейчас он вспомнил о застывшей глади Ивового пруда вырытого ещё в незапамятные времена неподалеку от замка Дома Багряной Розы и весёлую стайку дворовой ребятни, куда наследник Дома вписывался без малейшего труда, порой превосходя проказами не только одногодков, но и ребят постарше.

Остановится не получалось — схватиться не за что. А впереди, у фальшборта обрисовывались в темноте очертания чего-то большого. Хорошо, если это тюки с товаром, укрытые от дождя парусиной, а если бочки с питьевой водой, которые погрузили на фелуку ещё в Бракке и очень рассчитывали пополнить запас в Эр-Трагере? На ходу он попытался повернуться хотя бы ногами вперёд, но не успел и больно ударился боком и плечом. Бочка загудела, словно пыталась дать понять, что она пуста, как душа разбойника.

— Три тысячи болотных демонов!

В глазах потемнело, хотя менестрель не мог сказать от чего именно. Боль болью, но очередная молния едва не ослепила его, оставаясь чёрной ветвистой раскорякой даже под плотно сжатыми веками.

Сильные пальцы вцепились ему больное плечо. Дёрнули вверх.

Ланс зашипел сквозь стиснутые зубы, чтобы не закричать в полный голос. Открыл глаза и увидел скуластое темнокожее лицо. Бритый череп и свисающие мочки ушей.

— Пунг! Или Вонг! Какого демона?!

Но косоглазый охранник уже утвердил его на ногах и подтолкнул в сторону каюты.

Череда голубоватых молний осветила палубу и альт Грегор смог, наконец увидеть, что никто и команды корабль не покинул. Команда боролась со штормом, оставаясь каждый на своём месте. Капитан и шкипер, похожие на нахохлившихся воронов из-за чёрных от дождя плащей с капюшонами, стояли на квартердеке. Колдершток теперь держали сразу два матроса. Парус на грот-мачте был взят на гитовы, а вот на фоке его, скорее всего, сорвало сильным порывом ветра. На рее, хлопая на ветру, трепыхались жалкие обрывки, больше похожие на тряпки, с которыми управляются поломойки в харчевнях Аркайла.

Голлоанец продолжал настойчиво подталкивать менестреля.

— Погоди, мне к капитану надо!

Охранник — или тюремщик? — покачал головой.

— Ты Пунг или Вонг? — с трудом перекрикивая рёв бури, спросил Ланс.

Никакого ответа. Впрочем, как и обычно. Несмотря на заверения Махтуна, голлоанцы за всё время путешествия ни единым движением бровей не дали понять — понимают ли всеобщий.

— Вот колода дубовая… Ну, хорошо же!

Ланс внезапно вывернулся из цепких пальцев косоглазого дикаря и побежал по палубе.

Не зря он столько времени провёл во флоте. На галерах осадка низкая и даже самая небольшая волна заставляет из качаться, как пьяного возчика на выходе из таврены. Поэтому навыков у менестреля было хоть отбавляй. Правда в эскадре адмирала Жильона ему больше приходилось бегать по сухой палубе, но желание наказать твердолобого и заносчивого голлоанца словно развернуло крылья за спиной. Конечно, сторож его тоже чего-то стоил в гонке по мокрой раскачивающейся палубе, а кроме того больная щиколотка и одышка, часто посещающая Ланса после первого сердечного приступа, давали погоне определённые преимущества, но менестрель держался впереди. И первым взбежал трапу на квартердек.

— Помощь нужна? — проорал он прямо в лицо шкиперу.

— Какая помощь? — опешил тот, явно не ожидая такого поворота.

— Любая! Я в море не первый раз.

— Да чем вы поможете, пран Ланс? — вмешался капитан.

— Могу вахтенного сменить.

— Матросов хватает! Пусть работают, отродья Отца Лжи!

— Зря отказываетесь.

— Обойдёмся своими силами, пран Ланс. Возвращайтесь лучше в каюту. А ещё лучше — спуститесь на нижнюю палубу. Там не так мокро.

— Там душно и скучно. А мокро у вас сейчас везде.

— Тогда просто сидите в каюте и не мешайте.

Ланс скрипнул зубами. Всё-таки Махтун сумел зацепить его за живое. Альт Грегор никогда не предлагал свою помощь из глупого бахвальства или руководствуясь самолюбованием. Тем более в таком положении, как на «Бархатной розе». Перед кем ему здесь рисоваться? Но искренний порыв наткнулся на глухое неприятие.

— Ну, как знаете. Не пожалейте потом.

— Да идите уже, идите, — устало отмахнулся капитан. — Именем Вседержителя умоляю. Не до вас сейчас.

Пожав плечами и вскинув подбородок, менестрель шагнул к трапу. Как раз в этот миг фелуку опять шатнуло, Ланса бросило на релинг грудью. Он успел подставить руки и не ударился, но застыл в неудобной позе, потому что с неба сорвалась толстая и «мохнатая» молния, ударившая прямиком в грот-мачту. Толстый деревянный брус, окованный железом раскололся вдоль, словно хорошо подсушенное полено. Зазмеились оборванные ванты и бегучий такелаж. Пополам сломался рей и вместе с парусом улетел за борт. Трое матросов, по несчастной случайности оказавшиеся поблизости, рухнули, как подкошенные.

— Вот теперь нам конец, — вполголоса произнёс капитан, но Ланс расслышал его, несмотря на беснующийся ураган. — Вонг! Да забери ты, в конце концов, нашего гостя в каюту!

«Значит, всё-таки Вонг, — равнодушно подумал менестрель. — И понимает. Просто со мной говорить не хочет».

Он устало спустился по трапу. Голлоанец тут же взял его под локоть. Как оказалось, не зря. Перекатывающиеся через палубу волны дважды едва не свалили Ланса с ног. Но благодаря крепкой руке Вонга, он устоял, хотя и попал в каюту мокрый до нитки. Там тоже хлюпала вода, доходя до щиколоток.

Надо было бы раздеться и попытаться просушить одежду, но первым делом менестрель вытащил из-за пазухи книгу и рисунок. Пергамент влагу не впитывал, поэтому творчеством Дар-Шенна Ланс придавил набросок, развернув его на столе. Может, и удастся спасти. Только после этого он снял камзол, сорочку и брюки с сапогами и завернулся в сырое одеяло. Неторопливо потянулся к магии, заставив звучать флейту.

Пропадать, так с музыкой, говорили в древности.

[1] Брас — снасть бегучего такелажа, предназначенная для разворота рея в горизонтальной плоскости, чтобы парус улавливал больше ветра.

Глава 6, ч. 1

Поутру Ланса разбудил шум на палубе. Он вскочил, охнув от неожиданности, когда босые пятки опустились в ледяную воду на полу. Ну, наверное, всё-таки не ледяную — ведь осень только вступала в свои права, но весьма и весьма холодную. Запрыгнул обратно, на койку. Покряхтывая и ёжась, натянул так и не просохшую одежду. Брюки и сорочка липли к телу, вытягивая остатки тепла. Сунул ноги в сапоги, такие же мокрые и стылые. Первым делом подошёл к столу. Серый свет, пробивающийся сквозь узкое окно, забранное частой решёткой из деревянных планок, позволил рассмотреть оставленный рисунок.

Вода обошлась с тонкими следами от уголька ещё злее, чем время. От Реналлы остались одни глаза и локон, упавший на бровь. Все остальные черты лица даже не угадывались, как раньше, по царапинкам на бумаге. Теперь, после купания в солёной воде она покоробилась и пошла желтоватыми пятнами. Обидно, конечно, до скрипа зубов… Но ничего, ведь теперь менестрель отправляется на поиски Реналлы, а значит, скоро увидит её саму и в жалком наброске, сделанном к тому же рукой Ак-Карра, не будет необходимости.

И, тем не менее, Ланс с великим тщанием сложил рисунок, уложил между пергаментных страниц книги Дар-Шенна, а ту уж запрятал за пазуху, не рассчитывая, впрочем, что там будет суше, если корабль пойдёт ко дну.

А может, ещё и не пойдёт…

Качка прекратилась. Дождевые струи тоже не лупили по палубе, бортам и надстройкам фелуки. Рассветное солнце, конечно, не грело и не радовало весёлыми лучами, но оно, по меньшей мере, было. Свет-то откуда-то взялся? Следовательно, грозовые тучи или рассеялись, или вот-вот уже рассеются.

Надо бы выйти на палубу. Ланс полагал, что вчерашний запрет уже отменён, в связи с прекращением шторма. В хорошую погоду капитан Махтун не возражал против перемещения гостя по «Бархатной розе». Но, под приглядом голлоанцев, конечно.

С разбухшей дверью снова довелось побороться. В определённый миг менестрель уверовал, что она подпёрта с той стороны колышком, поскольку никакая защёлка или крючок не могли сопротивляться так долго. Но потом дверь поддалась. Ланс шагнул на палубу, беглым взглядом стараясь оценить ущерб, нанесённый стихией несчастному судну.

Грот-мачта торчала обгорелой и расщеплённой культёй. Одна половина её рея болталась, запутавшись в такелаже, второй нигде не было. Должно быть, улетела за борт вместе с парусом. Фок-мачте повезло чуть больше — всего лишь оборвало часть вантов и фордунов. Штаги[1] тоже свисали жалко, как дохлые червяки из клюва грача. Но это не беда — можно восстановить, если есть запасной парус. Капитан Махтун не производил впечатление безумца, уж запасную парусину он возить должен. Кроме повреждения рангоута, в одном месте менестрель заметил проломленный фальшборт, а так же волны смыли часть палубного груза. Ну, это вообще не должно его волновать. Он не купец и не в доле с айа-багаанцами.

Вспомнив о команде, менестрель невольно повернулся лицом на шум, который его и разбудил. Ого! Тут было на что посмотреть.

Матросы столпились у квартердека, где вход на трап закрывали могучими плечами Пунг и Вонг. Именно поэтому ни один из них и не поджидал Ланса за дверью каюты, как раньше. Вверху стояли Эльшер и Махтун. Оба со шпагами на поясах. Рядом с ними — два-три матроса. Очевидно, доверенные люди. У одного в руках — аркебуза с дымящимся фитилём. Айа-багаанцы, собравшиеся ниже квартердека, шумели, кричали и ругались. У многих Ланс заметил оружие. Кортики, кривые кинжалы, которые были в ходу на островах, багры, абордажные тесаки.

Толпа бушевала, вызывая в памяти смутные картины голодного бунта, свидетелем которому Ланс однажды стал в южной провинции Унсалы. Или не голодного, а вызванного протестом против излишней пошлины на границе? Кажется, да. Так и было. Возмущались купцы и даже пошли к замку ближайшего барона, который как раз и превысил полномочия, как выяснилось позже. Но залп из полутора десятков аркебуз поверх голов — барон оказался на удивление человеколюбивым — быстро усмирил неистовый порыв бунтарей. И ничего удивительного. Торговцы они всегда просчитывают выгоду, хоть немного, но наперёд. Моряки — совсем другое дело. Они кидаются в любое приключение, как в омут, с головой и не прикидывают путей для достойного отступления. Их пьяных драк «команда на команду» менестрель тоже насмотрелся достаточно, поэтому сразу сообразил — без пары-тройки трупов дело по-любому не обойдётся.

Прислушался к словам матросов.

Они говорили между собой на айа-багаанском наречии, которое сильно отличалось от всеобщего. Сильнее даже, чем говор браккарцев. Пожалуй, более непонятно изъяснялись разве что в Тер-Веризе. Или на Голлоане, если верить путешественникам, но там Ланс не бывал, а привык доверять только собственным впечатлениям. Поэтому самым трудным для себя языком он продолжал считать айа-багаанский — гортанный, слегка шепелявый, богатый на многословесные цветистости. Конечно, он выучил его, прожив несколько месяцев на островах. Не так, чтобы досконально, но изъясняться мог достаточно свободно и обычно, шагая сквозь толпу, улавливал смысл окружающей болтовни. Айа-багаанцы между собой говорили очень быстро, загромождая суть небывалым количеством украшений, типа, «фонтан красноречия, изливающийся из родника мудрости» или «жемчужина благоразумия, таящаяся в раковине разума». Понимать всё менестрель мог лишь тогда, когда они замедляли полёт мысли или переходили на всеобщий, которые не вмещал их тягу раскрасить всё вокруг и опутать золочёной мишурой, как не может деревенский пруд принять в себя всю воду протекающей мимо реки.

Именно поэтому он и сейчас, прислушиваясь к нестройному гомону, понимал с пятого на десятое, хотя и думал, что за время путешествия на «Бархатной розе» восстановил словарный запас и привык к произношению южан.

Вычленить из криков и осознать удалось следующее. Фелука потеряла управление. Сильное течение несёт их на скалы. Ветром и волнами сорваны все шлюпки. Капитан не позволяет разбирать судно, чтобы наделать плотиков, а команда, мягко говоря, не одобряет его решимость, надеясь спастись поодиночке или по несколько человек.

Одна новость веселее другой.

Опыт мореходного дела позволял Лансу взвесить все «за» и «против», как одного, так и второго решения. Увлекаемое сильным течением судно может разбиться на скалах, но может и не развалиться, засев на каменных клыках. Такие случаи известны. Если так, то есть надежда спасись всем. Ну, кроме некоторых, особо невезучих, которые могут быть сброшены за борт от удара или покалечены при столкновении. Но, с другой стороны, фелука может разломиться и уйти на дно с такой скоростью, что записной пьяница не успеет опрокинуть кубок вина. Тогда погибнуть все. Но кроме редких счастливчиков, которых не утянет на глубину. Если же попытаться спастись на плотиках и обломках рангоута, то тоже вероятны разные исходы. Во-первых, сильное течение, увлекающее корабль, точно так же потащит и лодку, и плот и кусок мачты. А там как Вседержитель и святой Лорен Мореход пожелают. Может ударить с размаху о прибрежных обрыв, может затащить под завал из валунов, может выбросить на галечниковую отмель или мягко прибить к песчаной косе. Если кратко подвести итог, то надежды на спасение во всех случаях примерно одинаковы, и, на взгляд менестреля, никогда не относившего себя к везунчикам, призрачны.

Меж тем, страсти накалялись. Айа-багаанцы говорили всё громче, переходя на истеричный крик, что, впрочем, не удивительно для южных народов, отличавшихся горячностью и суетливостью. Размахивали отточенными железками с риском выколоть глаз стоящему рядом товарищу. Били себя кулаками в грудь, распаляясь всё сильнее и сильнее. Их гортанную скороговорку становилось всё труднее понять. Разве что отдельные слова. Они часто упоминали какого-то святого… Но вот какого? Не разобрать.

Видимо, капитана Махтуна, который слушал своих подчинённых с высоты квартердека тоже начало утомлять их недовольство и открытое неповиновение. Он бросил пару слов через плечо и матрос с аркебузой навёл её на толпу. В ответ полетели прямые угрозы и проклятия. Капитан взмахнул шпагой, очевидно приказывая разойтись. Метко пущенный чьей-то рукой кофель-нагель[2] ударил его в лоб. Глазные яблоки прана Махтуна сошлись у переносицы, он обмяк и завалился на руки заверещавшего, как резанный, шкипера.

«Вот так заканчиваются разговоры и начинается драка, — тоскливо подумал Ланс, сожалеющий исключительно, что не обзавёлся хоть каким-то оружием. — А потом люди собирают трупы и размышляют — как же так вышло?»

Грохнул выстрел.

Пунг и Вонг одновременно кинулись вперёд, размахивая странными приспособлениями — две палки, длиной в локоть каждая, соединённые цепочкой. Голлоанцы умудрялись не только наносить точные удары по запястьям, локтям, плечам, выбивая кинжалы и тесаки, но и отражать удары клинков.

Наверху Эльшер приводил в чувство потерявшего сознание капитана, а рядом два матроса заряжали аркебузу. Третий — коренастый бородач с серьгой в ухе — злобно зыркал по сторонам, сжимая кулаки. По латунному свистку, висевшему у него на шее, Ланс догадался, что видит одного из боцманов.

Отчаявшись противостоять напору голлоанцев, матросы разбежались по углам. Кто-то свернулся на палубе, закрыв голову руками и как бы умоляя о пощаде. Кто-то вскарабкался по вантам на мачту и сидел там, напоминая диковинные плоды. Нашлись и такие, кто спрыгнули в трюм или забрались за бочки, крепко, в отличие от смытых лодок, привязанные у фальшборта. Альт Грегор, поглядывая по сторонам, направился на квартердек.

Капитан уже пришёл в себя. Мог сидеть, привалившись плечом к Эльшеру, который заботился о нём трепетно, как о собственном ребёнке. Обмахивал кружевным платочком, хотя утихший после бури ветел оставался довольно свежим, развевая полы плащей и срывая шапки, предусмотрительно закреплённые моряками красивыми узлами ниже подбородков.

Матрос с аркебузой навёл дуло на менестреля, но боцман дёрнул егоза рукав, рыкнув что-то невразумительное, но мгновенно успокаивающее.

— Как ваше здоровье, пран Махтун? — предельно вежливо осведомился Ланс, отвешивая изысканный поклон.

— Вашими молитвами, — не слишком дружелюбно отозвался капитан.

— Мои молитвы здесь при чём? Если припоминаете, я не настаивал на своём участив путешествии. Вы проявили определённую, как бы это лучше выразиться, самостоятельность. Если бы не она, то не было бы браккарской погони… Кстати, где она?

— Мы просим Вседержителя, чтобы он навёл на них такой шторм, чтобы все мачты переломало к морским демонам! — воскликнул Эльшер.

— Это вы нарушаете заповеди, милейший шкипер. Мой духовник всегда учил, что вседержителя следует благодарить за ниспосланные блага, а надоедать ему просьбами — дурной тон.

— У вас есть духовник, пран Ланс? — ядовито осведомился капитан. — Подумать только! Вы часто ему исповедуетесь?

— Увы, очень редко. Я даже не знаю, жив ли он. В последний раз я видел его лет сорок тому назад. В родительском замке. А потом наши дороги разошлись. С тех пор я не слишком балую духовников своей откровенностью.

— Ну, вот и не умничайте.

— Как хотите. Я хотел узнать, чем я могу быть полезен. У вас, кажется, неприятности с командой судна.

— Не ваше дело.

— Повторю — как хотите. Ну, раз вы уже отказались от моей помощи и участия, позвольте полюбопытствовать — вы рассчитываете спасти судно?

— Нет, не рассчитываю. Но я буду бороться до последнего!

— Где мы находимся? Калвос далеко?

— Калвос остался севернее.

— А сколько по вашим оценкам до побережья Трагеры? Или нас уже снесло ближе к Лодду?

— Пока ещё Трагера… Хотя, собственно, какая вам разница?

— Да просто любопытствую.

— Ах, любопытствуете? — С трудом, опираясь на руку Эльшера, капитан поднялся. Взмахнул рукой, поморщился от головной боли. — А про острова Святого Игга вы слыхали?

— Слыхал, — опешил менестрель.

— Тогда что вы спрашиваете? Идите, молитесь Вседержителю. А я буду думать, как нам спастись.

На негнущихся ногах Ланс спустился с квартердека.

Острова Святого Игга.

Пугало для всех моряков, бороздящих Западный океан..

Так прозвали гряду скалистых островов, столпившихся в десятке лиг от побережья Трагеры. Похоже, будто горный хребет Кантарра, разделяющий Трагеру на северную и южную, нырнул в море, скрыл под серо-синей водой базальтовые башни и контрфорсы, а после несмело выглянул, да так и замер в удивлении: «Где это я? Кругом лишь волны от горизонта до горизонта…» Проливы между отдельными островами представляли собой узкие извилистые проходы. Во время приливов и отливов там возникали стремительные течения, а кроме того в непосредственной близости проходило течение, именуемое Студёной дорогой. Зарождалось северо-восточнее Браккарских островов, оттуда направлялось на юг, вроде как к Кринту, но за сотню лиг от него сворачивало к северному материку, огибало Калвос и проходя вдоль берегов Трагеры и Лодда терялось где-то на просторах Южного океана. Именно благодаря ему в Трагере было всегда прохладнее, чем в Кевинале, в Лодде мёрзли привычные к своей погоде вирулийцы. Студёная дорога проходила прямиком через острова Святого Игга. Большинство кораблей свободно её преодолевали, если не теряли паруса или гребцов. Но шкиперы и капитаны знали — течение лучше пересекать, словно реку, а если попытался пройти его вдоль, то готовься двигаться со скоростью черепахи. Больной и сонной.

Но не любили путешествовать рядом с островами, да и откровенно побаивались, если честно, вести суда на расстоянии двух дней хода от них, не поэтому.

Течение и прилив с отливом, сталкиваясь в узких проливах между каменными громадами островов, создавали водовороты. Непредсказуемые — сегодня в одном месте, завтра в другом. Мощные — раз угодив, не вырваться. Известны были случаи, когда галера с полным набором гребцов преодолевала напор воды и, ценой неимоверных усилий, спасалась, но парусные суда, как правило, терпели жестокое крушение. Одно время на островах свили гнездо пираты. Ну, как пираты… Стервятники… Даже в сравнении с теми же браккарцами, наводившими страх на все три океана, трусы и падальщики. Обосновавшееся здесь отребье большую часть своей жизни посвящало сбору грузов с разбившихся кораблей, который выбрасывало кое-где на берег. Правильнее сказать, бочки, сундуки и тюки застревали в оскаленных, словно пасть огромного зверя, прибрежных утёсах. Иногда оттуда же снимали уцелевших людей, чтобы потом просить за них выкуп или продавать на рудники в Тер-Веризу — на самоцветных копях в Красногорье всегда не хватало рабочих рук. За несколько веков пираты устроились весьма основательно. Вырубили в скалах целый замок в несколько этажей — с подвалами для хранения награбленного, темницами для пленников, со спальными комнатами, с залами для кутежей. Больше всего страдали от них трагерцы и унсальцы. Путь из этих держав на южный материк неминуемо пролегал в непосредственной близости от островов. Остальные могли сделать крюк и пройти ближе к побережью Кринта, где течение не имело такой силы. Наживались, само собой, тер-веризцы и, как ни странно, ханжи и святоши лоддеры, которые, конечно, не принимали никакого участия в работорговле, свято блюдя заветы Вседержителя, но зато в охотку скупали подпорченные морской водой товары, забывая поинтересоваться их происхождением. Пираты высоких цен не ломили, ведь они ничего не вкладывали в товар, поэтому получали прибыль, отдавая его за гроши. Поэтому пиратство продолжало процветать с молчаливой поддержки части держав. С браккарцами местные падальщики не соперничали, северяне не единый раз грабили и их самих на пути в Тер-Веризу или Лодд.

Положить конец грабежам и работорговле решил великий князь Трагеры из Дома Пурпурного Меча — Пьюзо альт Ортега, прозванный Вторым, поскольку дедушка его носил то же имя. Двадцать сорокавёсельных и полдюжины шестидесятивёсельных с тяжёлыми пушками галер под командованием Энеко альт Юстебана из Дома Белой Ласточки вышли в поход. Долго выжидали погоду, чтобы не потерять ни одного судна в водоворотах, и вот, наконец, в полный штиль выдвинулись в поход. Умнейший флотоводец пран Энеко точно рассчитал, чтобы островов галеры достигли, когда прилив уже закончился, а отлив ещё не начался. Прицельным огнём артиллерии уничтожили пиратские фелуки. В щепки. Пленных не брали и за добычей не гонялись.

Отрезав мародёрам пути к отступлению, эскадра пошла на штурм главного острова, так называемой Цитадели. Двадцать шесть галер, беспрерывно паля из полусотни погонных пушек, приближались к острову, развернувшись полумесяцем. Абордажные команды готовились к высадке. Пираты отвечали беспорядочной стрельбой из кулеврин — орудий большего калибра на островах Святого Игга отродясь не водилось. Их картечь почти не причинила трагерцам вреда. Даже когда началась высадка пехоты. Сказать по чести, к тому времени, как бой перешёл в рукопашную, огневые точки Цитадели были подавлены. Кое-где в каменных лабиринтах начался пожар, выкуривая защитников крепости.

И снова адмирал Энеко альт Юстебан показал себя прозорливым командиром. Оставив абордажные команды на скалистом берегу, он отвёл галеры на безопасное расстояние прежде чем начался отлив. Изначально он хотел тем самым сберечь суда от возможной гибели в водовороте, но получилось, что трагерский десант бился, понимая, что оступать некуда. Кто-то из офицеров после говорил после обильных возлияний в Эр-Трагере, что адмирал поступил подло по отношению к своим подчинённым, но победителей не судят, как утверждает народная мудрость. Поначалу чаши весов колебались, но потом решительный натиск пехоты смял не менее отчаянное сопротивление пиратов, которые защищались на удивление стойко для их брата. Стояли до последнего, словно загнанные в угол крысы, способные вцепиться в горло коту. Начали бросать оружие лишь тогда, когда взлетели на воздух два пороховых склада, обрушив большую часть Цитадели.

Дольше всего сопротивлялся северный бастион, расположенный внутри заострённой скалы, а оттого названный Клыком. Ни один из пиратов, оборонявших его, не попросил пощады. Все погибли. Для мародёров удивительно…

В этом сражении участвовали несколько капитанов-трагерцев, с которыми Ланс подружился гораздо позже во время неудачной «браккарской» кампании, и нынешний адмирал, командующий северной флотилией Трагеры — пран Жильон альт Рамирез.

[1]Штаг — снасть стоячего такелажа, поддерживающая мачту, стеньгу и другое рангоутное дерево спереди.

[2] Кофель-нагель — деревянный стержень с рукоятью, служащий для крепления и укладки на него снастей бегучего такелажапарусного судна.

Глава 6, ч. 2

Только что эти воспоминания могли дать менестрелю? Подсказать, как спастись? Вряд ли. Сейчас его жизнь стала былинкой в руках Вседержителя, щепотью праха на сапогах Вечности, призрачной пыльцой на крыльях Мироздания. Так могли бы высказаться на Айа-Багаане. Там любили красиво изъясняться. Но скоро и он, и южане, обожающие цветистую речь и красивые фразы, станут кормом для акул и крабов. Кто-то изо всех сил попытается оказать сопротивление и вступит в последнюю, пусть и безнадёжную, схватку со смертью. Другие покорно и безвольно, как барашек, отправленный на заклание. С кем будет он — Ланс альт Грегор?

Нетрудно ответить самому себе, что никогда не опустишь руки и будешь бороться до последнего. «Никогда», — говорили поколения воинов и смельчаков из Дома Багряной Розы. Сказать легко, а вот сделать…

Позади грохнул выстрел.

Ланс, уже занесший ногу на пороге каюты, обернулся.

Шкипер Эльшер, свесившись через ограждение квартердека, выл и плевался кровью. На груди его щегольского светло-зелёного камзола стремительно растекалось чёрное пятно.

Кто-то из недовольных добрался до аркебуз?

Вот тут менестрелю стало страшно по-настоящему.

Оказаться посреди клубка разъярённых, отчаявшихся найти путь к спасению людей. Эти зарежут просто так, от злости, от обиды, от зависти. За то, что ты из другой державы, за то, что говоришь по-другому, за то, что иной цвет волос, за то, что ты — дворянин, который когда-то ты был успешен. За то, что ты и сейчас величайший менестрель, из рождённых под этим небом, а они только и умеют, что брасопить реи и брать паруса на гитовы. Толпа зла и не ведает пощады. Толпа непримирима к тем, кто хоть чуть-чуть выделяется из неё.

Но с другой стороны — это ли не выход?!

Кому суждено быть заколотым, тот не утонет!

В любом случае, с людьми можно потягаться на равных, чего нельзя сказать о стихиях. Не скрестишь же, в конце концов, шпаги с волной или течением, не станешь стреляться с водоворотом или прибрежными скалами.

Прозвучал ещё один выстрел. Следом ещё и ещё… Глухой звук шёл из-под палубы.

Откуда-то из-за тюков выполз Вонг. Или Пунг, кто их разберёт? Голлоанец подтягивался на руках, цепляясь за малейшие неровности палубы. За безжизненно волочащимися ногами оставался кровавый след. Двое матросов вприпрыжку догнали его. Сверкнул тесак… Бритая наголо голова покатилась, запрыгала по палубным доскам. Один из айа-багаанцев со смехом подцепил пальцем голову охранника за дырку в мочке уха и, размахнувшись, отправил в море.

— Именем княгини! — Срываясь на писк, выкрикнул Махтун с квартердека. — Сложить оружие!

Он вытащил шпагу и стоял на верхней ступеньке трапа, готовый, несмотря на побелевшее лицо и трясущиеся губы, дорого продать свою жизнь.

Первого из бунтовщиков, попытавшегося подняться к нему, капитан заколол точным ударом в горло. Остальные отступили, размахивая абордажными тесаками и кинжалами. В руках одного из них Ланс заметил откупоренную бутылку, от которой моряк с видимым наслаждением отхлёбывал. Ну, всё как обычно. Народное недовольство всегда начинается с борьбы за справедливость, а потом переходит к пьянству, грабежам и бессмысленным убийствам. Вот и эти борцы с произволом капитана сейчас наклюкаются вином до маленьких зелёных демонов, а потом доберутся наконец-то до тела капитана и пойдут грабить его каюту. Походя зарежут или подстрелят ещё несколько человек, в том числе и знаменитого менестреля Ланса альт Грегора, оказавшегося на борту «Бархатной розы» против воли. А кого это волнует? Эх, подобрать бы шпагу и кинжал или хотя бы что-то одно, тогда бы можно было побороться. Или хотя бы продать свою жизнь подороже.

Пран Махтун, держа шпагу перед собой, продолжал увещевать команду, приказывая им сдаться — бросить оружие и разойтись. В ответ ему летели оскорбительные выкрики. Ланс даже расстроился, что не изучил досконально айа-багаанское наречие. А ведь судьба преподнесла подарок — где бы ещё менестрель узнал столько новых изысканных ругательств? Капитан, не стесняясь потерять уважение матросов (а может, наоборот, желая его поднять?) отвечал тоже не стесняясь. Иной раз ему удавалось пронять чувствительные души подчинённых, и в толпе вспыхивал смех.

В какой-то миг Лансу показалось, что пран Махтун сумеет уладить дело миром, несмотря на пролитую кровь. Матросы уже не размахивали холодным оружием, как раньше. Откуда-то появилась ещё несколько бутылок. Лысоватый и тощий айа-багаанец в рваной рубахе, перетянутой алым кушаком, со смехом позвал капитана присоединиться к ним…

Но тут из трюма появился второй голлоанец. Вонг или Пунг? Ланс так и не научился узнавать их в лицо, а теперь уже и смысла нет. Тем более, что лицо охранника заливала кровь — и захочешь, не опознаешь. Плечи и спину его покрывали резанные и колотые раны. По всей видимости не смертельные. Как предположил Ланс, голлоанец принял неравный бой после того, как тяжело раненный товарищ отступил, и победил. В противном случае он остался бы в трюме.

Скольких человек уложил он? Одному Вседержителю известно. Но шагал Вонг — для простоты менестрель решил называть его этим именем — тяжело, сильно прихрамывая. Туловище тоже держал как-то скованно. Оно и немудрено. Ланс частенько получал на дуэлях резаные раны и понимал, насколько они болезненны, хотя и не смертельны.

Увидев голлоанца, матросы сразу преобразились. Словно шакалы при виде раненого, истекающего кровью тигра. Это же надо! Как они боялись его, не смели возразить, опускали взгляд в палубу, чтобы не вызвать недовольства, а тут появилась такая возможность отомстить. Особенно, по мнению альт Грегора, радовало толкущихся перед квартердеком то, что большую часть работы кто-то сделал уже до них. Пусть и ценой своей жизни. Теперь, вместо того, чтобы задуматься о судьбе погибших товарищей, они воспылали жаждой мести.

Напрасно надрывался и взмахивал шпагой пран Махтун алла Гафур.

Первым к Вонгу шагнул тот самый матрос в алом кушаке, который только что смеялся и предлагал капитану угоститься вином. бутылку он сунул в руки соседу, а сам, походкой вразвалочку, направился к охраннику. В руке его сверкнул тесак.

Ланс видел, что, несмотря на обманчивую расхлябанность движений и напускное опьянение, матрос — опасный противник. И раскачивается на ходу он не для того, чтобы удержаться на палубе, которая после недавнего шторма казалась незыблемой твердью, а чтобы обмануть противника, заставить угадывать, куда придётся удар и, в конечном итоге, ошибиться. Сам менестрель в таком случае попытался бы сработать на опережение, перехватить инициативу и нанести укол раньше. Но Вонг ждал. Он просто остановился, расставив пошире босые ноги, и пристально смотрел на приближающегося врага.

Вот их разделяет десять шагов… Пять шагов…

Три шага!

Они прыгнули вперёд одновременно.

Айа-багаанец крутанул кистью, изображая удар сверху, но перевёл клинок в горизонтальную плоскость, нацеливаясь перерубить шею сбоку.

Вонг поднырнул под тесак, захватывая запястье противника. Дёрнул его, добавляя скорости, повёл кулак нападающего вперёд и вверх, выворачивая кисть.

Матрос охнул, разжал пальцы. Тесак запрыгал по палубе, направляясь в сторону Ланса, но остановился на расстоянии пяти-шести шагов.

В это время голлоанец ударил матроса ногой под колено и, довершая начатую работу, ребром ладони в основание черепа. Раздался мерзкий хруст. Безжизненное тело свалилось ничком.

Ланс прикидывал, как половчее завладеть валяющимся на палубе оружием, и вдруг краем глаза увидел айа-багаанца, выбравшегося из-за бочек и подкрадывающегося к Вонгу сзади. В руках матрос держал толстый брус — обломок рангоута, — которым и намеревался огреть темнокожего бойца по затылку. Очевидно, стрелок на квартердеке тоже заметил предательское нападение.

Грянул выстрел…

Конечно, менестрель знал, что аркебуза не самое точное оружие. Шуму много, а попадает далеко не каждая пуля. Именно поэтому убийцы, считающие себя мастерами в этом ремесле, для работы на расстоянии всегда предпочитали арбалет. Сам альт Грегор всегда рассчитывал исключительно на клинок — шпага, кинжал, палаш, тесак… Разве можно полагаться на порох, фитиль, кусочек свинца, вылетающий из железной трубки? Что может быть вернее руки, а у хорошего фехтовальщика оружие — её продолжение.

Но такого промаха с двух десятков шагов он не ожидал.

Пуля угодила голлоанцу прямёхонько в висок. Череп раскололся, будто орех.

Во все стороны полетела кровь и кусочки мозгов. Больше всего досталось тому айа-багаанцу, который подкрадывался сзади. Он выпучил глаза, бросил дубину, заорал не своим голосом, размазывая кровь по лицу и волосам. Потом посмотрел на сои ладони, начал тереть их о рубаху и штаны…

Толпа заревел и просилась на приступ квартердека.

Махтун заколол или ранил двоих, но потом шпагу вырвали у него и самого стащили с трапа. Не дожидаясь скорой расправы, боцман и стрелок, бросивший аркебузу, прыгнули за борт. Возможно, в самом деле, утонуть лучше, чем быть затоптанным насмерть.

Поглядывая на матросов, продолжавших бесноваться над слабо шевелящимся капитаном, Ланс подобрал тесак. Осторожно потрогал пальцем клинок. Заточка вполне сносная. Правда, предназначен он для рубки, а не для утончённого фехтования, но менестреля этим не удивить. Ему довелось поучаствовать в двух морских сражениях, и управляться с абордажным тесаком он умел, хотя и не любил. Пятясь задом, он отступил в каюту и закрыл дверь. Может, о нём и не вспомнят? А если уж начнут ломиться, поглядим, у кого гуще замес — в аркайлца или у островитян.

О нём позабыли.

Команда «Бархатной розы», вернее, её остатки, до вечера пили, орали песни, ругались и спорили до хрипоты. По обрывкам фраз и отдельным словам менестрель понял, что они хотят построить плот, как и собирались изначально. Но никак не могли решить, из чего его делать, кто должен руководить работой, как будут делиться места, если окажется, что плот тесноват. Усугубляли положение несколько человек, яростно доказывавшие, что нужно захватить с собой товары, которые были загружены на борт в Бракке — китовый ус, тюленьи зубы, рыбью кожу. Им бурно возражали. Вначале словами, а потом и действием. Дрались не долго, потому что кто-то принёс ещё вина.

Менестрель лежал на койке в сапогах и камзоле, примостив тесак поперёк живота. Он был равно готов вскочить и драться не на жизнь, а на смерть, и выбегать из каюты, если судно начнёт тонуть. Надежда на спасение в водовороте невелика, но она есть. Как известно, надежда умирает последней, а девиз Дома Багряной Розы «Никогда» часто толковали, как «Никогда не сдавайся». Хорошо иметь короткие девизы со скрытыми смыслами. Например, такие, как у него или у Дома Чёрного Единорога — «Верой и усердием». А вот над девизом Дома Охряного Змея часто потешались не только простолюдины, но и дворяне. За глаза, кончено. «Не остановлюсь» токовали, как «Буду есть, пока не лопну». Но и более длинные девизы отличались красотой и ёмкостью. Например, у суперинтенданта Кевинала прана Бьянче альт Форреско из Дома Рубинового Журавля. «Обязан, значит могу!» Да, пранам из этого Дома порою доводилось совершать невозможное во благо своей державы, но они справлялись с неизменным успехом.

За этими рассуждениями альт Грегор провалился в дремоту. Должно быть гомон за дверью и равномерное покачивание фелуки сыграли в том важную роль. А ещё привычка засыпать, когда голоден, поселившаяся в его сердце давным-давно, ещё во времена ученичества, когда нерадивых воспитанников лишали ужина за плохо разученную гамму. «Кто спит, тот есть», — сказал один мудрец, широко известный в древности, но по прошествии веков напрочь забытый. Его забыли, а высказывание — нет. Потому что истина всегда останется жить в сердцах благодарных людей.

Спал менестрель чутко и, что называется, вполглаза. Тоже привычка весьма полезная, приобретённая за годы скитаний, путешествий в одиночку и службы в кондотьерских ротах. Он просыпался несколько раз, рука сжимала рукоять тесака, но всякий раз тревога оказывалась ложной. Либо волна слишком громко ударила в борт, либо кто-то из айа-багаанцев спьяну громко выкрикнул проклятие или, напротив, расхохотался без причины.

На рассвете, когда серый утренний сумрак пробился сквозь зарешёченное окно на смену ночному мраку, Ланс открыл глаза. Подозрительная тишина настораживала ещё сильнее, чем гомон вчерашнего вечера. К тому же фелуку потряхивало гораздо сильнее, чем раньше. Дожидаться встречи с водоворотом в каюте попросту глупо.

Снарядившись, как и обычно — флейта, книга, рисунок за пазуху, Ланс взял в правую руку тесак и вышел на палубу. Пяток крупных черноголовых чаек спорхнули с тела Вонга, которое никто не удосужился убрать, впрочем, как и убитого им матроса в алом кушаке. Птицы лакомились мозгами голлоанца, не трогая оставшиеся части тела. Но правильно… Кто же будет есть чёрный хлеб, пока на столе стоят пирожные?

Что же так тихо? Неужели, айа-багаанцы всё-таки нашли общий язык и построили плот? Первого из вчерашних пьяниц менестрель увидел на световом люке. Совершенно безжизненное тело, но никаких следов ран и даже капелек крови на одежде не видно. Подойдя ближе, Ланс убедился, что матрос мертвецки пьян. Что ж, этот сделал свой выбор. Он примет смерть в бессознательном состоянии, не испытав ужаса и отчаяния. Год назад… Да что там год, ещё месяц назад альт Грегор серьёзно задумался бы — не последовать ли его примеру. Но не сейчас. Сейчас стоит задача выжить.

Он пошёл дальше. За бочками храпел ещё один матрос — с огромным «синяком» под глазом и засохшей на усах кровью. К убитым Махтуну и Эльшеру подходить не хотелось, но пришлось. Ланс не сумел отказать себе в желании завладеть зрительной трубкой. Кода ещё такая находка попадёт в руки? Уроженцыюжных островов натрез отказывались продавать их конкурентам. А ведьдля путешественника такая игрушка — на вес золота. Даже если жить ему осталось считанные стражи.

К счастью, морской ветер не давал роиться мухам, которые путешествовали бесплатно в трюме фелуки. Перегнувшись через релинг, Ланс поглядел направо, потом налево.

За кормой на криво-косо состряпанном плоте сидели те из айа-багаанцев, которые нашли в себе силы отказаться ночью от обильных возлияний. А может, те, которых хмель брал меньше, чем других. Альт Грегор, особо не приглядываясь, насчитал восемь голов, повязанных цветастыми платками. Плот отстал на полсотни брасе, но течение увлекало его точно так же, как и фелуку. Из-за большого расстояния, менестрель не сумел разглядеть, каким же образом удалось построить плот, но предполагал, что на его изготовление пошли обломки реев, доски, оторванные от фальшборта, крышки люков, ранее закрывавших вход в трюм. Стука молотков он ночью не слышал, следовательно, куски дерева просто связали верёвками. Теперь даже не обязательно ждать столкновения со скалами. Любая волна, чуть посильнее обычной или зыбь разрушат непрочный плотик. Интересно, водятся ли в этой части Западного океана акулы?

Впереди же, прямо по носу увлекаемой течением фелуки, возвышались серые громады островов Святого Игга. Базальтовые скалы покрытые налётом белесой соли и чаячьим помётом, ослабленные сырыми ветрами и неутомимыми волнами, бьющими раз за разом в их неприступную грудь. У подножья скал на морской глади выделялся водоворот. Признаться честно, Ланс представлял его совсем не так. Ему казалось, что он увидит дыру, сквозную рану на лете океана. Сотни брасе в глубину и столько же в ширину, сверкающие холодные стены, мчащиеся в стремительной круговерти. Прямой путь в Преисподнюю, откуда не вырвется ни один корабль. Да что там корабль! Кит или гигантский кракен, которым нипочём течения, канули бы в таком водовороте бесследно. Но ничего подобного, ничего, что оправдало бы ожидания. Неглубокая впадина, шириной где-то в сотню брасе. Она казалась бы неподвижной, но клочья желтоватой, как несвежее бельё, пены двигались по кругу, постепенно погружаясь. Края водоворота нежно лизали заострённые, словно клыки, скалы. Расплёскивались о них, разлетались брызгами.

Фелуку неотвратимо влекло к центру водоворота.

Ланс не обманывался. Пусть природное чудо выглядит и не так ужасно, как представлялось ему, но от этого оно становится не менее смертоносным. Пройдёт совсем немного времени и «Бархатную розу» ударит о скалы, а обломки затянет под воду. Если он не погибнет сразу, пришибленный куском шпангоута или остатками мачты, вывороченными из степса[1], то он захлебнётся, поскольку не сможет выплыть, преодолевая силу водоворота, а если его и выбросит где-то — так обычно бывает, уже безжизненное тело.

Как обычно в мгновения опасности, мысли менестреля понеслись вскачь, подобно конскому табуну, напуганному степным пожаром. Если кораблекрушение чревато неизбежной гибелью, нужно встретить водоворот не на фелуке. Но и в открытом море шансы на спасение невелики — затащит под камни или на дно, итог будет одинаков. Надо придумать что-то, что не пустит под воду или, на худой конец, замедлит погружение. Ланс слышал истории о моряках, избежавших утопления, привязавшись к пустому бочонку. Правда, половину из них это не спасло. Ещё до того, как бочку прибило к суше, им обгрызли ноги по самую задницу голодные акулы. Кое-кто замёрз в холодной воде — крушение случилось поздней осенью недалеко от берегов Унсалы. Одному выклевали глаза чайки и он сошёл с ума от боли. Не слишком большая надежда на удачу, но, если другого разумного решения пока нет, то почему не попробовать? В конце концов, никто не скажет, что великий менестрель умер и даже не поборолся за свою жизнь

Найти верёвку не составило труда — обрубил оставшийся брас тесаком и отмотал его, освобождая киповую планку. Обвязал себя вокруг пояса, потом несколько раз обмотал конец вокруг бочки, затянул узел. Менестрель преднамеренно отставил слабину, понимая, что будет в роли грузика на поплавке. Какая ему радость с того, если он окажется под бочкой, а не рядом с ней. Лучше плыть рядом и придерживаться за неё, а верёвка нужно, чтобы течение не оторвало или пальцы, занемев в холодной воде, не соскользнули.

Теперь оставалось решить последнюю задачу — оставаться на «Бархатной розе» до последнего или прыгнуть за борт сейчас. С одной стороны, мокнуть и мёрзнуть неохота — хоть и начало осени, а вода после шторма должна быть ощутимо прохладной. Но с другой, ведь бочку может и повредить при кораблекрушении. Деваться некуда. Неудобства можно и перетерпеть. В конце-то концов, ему столько раз доводилось терпеть лишения — голодать, мёрзнуть, недосыпать неделями, что даже учёный звездочёт собьётся. Вздохнув, Ланс принялся толкать бочку к пролому в фальшборте. Мог бы и покатить, если бы раньше не опутал её верёвкой.

После первый пяти шагов альт Грегор понял, что погорячился, выбирая бочку побольше. Ну, он же думал, прежде всего, о непотопляемости, а не о том, что придётся двигать её по палубе. Шаг, ещё шаг… Тесак пришлось сунуть за пояс, поскольку понадобились обе руки. Пролом приближался слишком медленно, а спина между лопатками уже взмокла.

— Эй! Ты куда? — удивлённый возглас за спиной заставил обернуться.

Один из перепившихся вчера айа-багаанцев стоял на четвереньках и ошалело тряс головой.

— Куда надо! — бросил менестрель и снова упёрся в бочку.

Но моряк не отставал. Полз следом, будто похмельная черепаха, и занудно бормотал:

— Постой… Подожди меня… Куда собрался?.. Постой…

При этом благоразумно держался позади. Достаточно далеко, что Ланс на мог ни ударить тесаком, ни пнуть ногой. Желание избавиться от навязчивого спутника боролись в душе менестреля с врождённым человеколюбием — он никогда не стремился во что бы то ни стало расправиться с поверженным и униженными противником, а ведь айа-багаанец ничего дурного ему не сделал. Мог бы, наверное, но Вседержитель уберёг. Теперь матрос — молодой парень, не старше двадцати лет, смуглый и курчавый — вызывал исключительно жалость. Но и спасать его Лансу не хотелось. Себя бы спасти, а вешать себе на шею похмельного, слабо соображающего спутника…

Вот и долгожданный пролом!

Обхватив бочку руками, Ланс толкнул её от себя и с громким плеском обрушился в море. Когда погружаешься первый раз, вода всегда кажется холоднее, чем на самом деле. Так и сейчас — менестрель сдавленно охнул, когда мокрая одежда облепила его тело, а сапоги наполнились. Оттолкнув от себя бочку, но придерживаясь за неё, он вынырнул и огляделся.

Невысокий борт «Бархатной розы» величественно проплывал вперёд по направлению к острову. В проломе виднелись выпученные глаза и открытый рот матросика.

«Счастливого пути, дурачок!» — подумал менестрель, но в это время айа-багаанец свалился с фелуки головой вперёд. Тут же вынырнул и, размахивая руками и хватая ртом воздух, поплыл к Лансу.

[1] Степс — гнездо, куда вставляется мачта на судне.

Глава 6, ч. 3

Облепленная мокрыми волосами голова моряка то скрывалась из виду, то появлялась. Он уже ничего не кричал, тратя все силы на то, чтобы удерживаться на плаву и дышать. Ни к селу, ни к городу альт Грегор вспомнил байку о том, что на Браккаре моряки не учатся плавать. Ну, или раньше не учились… Всё от того, что на севере вода холодная даже летом и угодивший за борт рыболов или китобой обречён на смерть в любом случае. Умение плавать лишь продлевало агонию. Ланс слышал эту историю ещё будучи отроком, а с годами понял, что браккарцы, распространяя влияние по всему миру, конечно научились плавать. По крайней мере, спасаясь с тонущих каракк в морских сражениях, он какое-то время удерживались на поверхности даже без помощи обломков рангоута. Уроженцы Айа-Багаана были с морем «на ты». Южное, тёплое, не замерзающее даже в самые лютые зимы, оно кормило их не только рыбой, в изобилии водившейся вокруг островов, но и всяческими съедобными моллюсками — трепангами, рапанами, устрицами и мидиями. Ловили там крабов и омаров — не только в хитроумные ловушки, но и голыми руками. Добывали жемчуг, собирая раковины со дна. Ломали кораллы, продавая их в северных державах, как весьма недешёвые диковины. Но этот парень, похоже, не слишком часто упражнялся в плавании. Или тяжело приходилось с похмелья — руки и ноги не слушались.

Наблюдая его мучения, Ланс не выдержал и протянул руку:

— Держись, дурень! Вместе выплывем!

Два-три гребка и матрос сжал его ладонь мёртвой хваткой.

— Хватайся за бочку! — крикнул ему менестрель.

Но ошалевший парень словно не слышал. Свободной рукой вцепился Лансу в локоть, подтянулся, сграбастал за плечо, аж затрещали нитки, которыми был пришит рукав камзола.

— За бочку! — успел повторить альт Грегор, прежде чем ушёл под воду с головой.

Задрыгал ногами, забился, как угодившая в сеть рыба, выскочил на поверхность и успел сделать глубокий вдох, прежде чем, снова оказаться пол водой. В айа-багаанца, казалось, вселился демон. Он, ничего не слушая, карабкался, намереваясь оседлать менестреля. То есть попросту использовал его, как обломок мачты или рея.

И вот тогда Лансу стало по-настоящему страшно. Какой толк от его стараний? Размышлял, прикидывал пути к спасению, толкал к борту тяжеленную бочку, а теперь погибнет, словно утопленный в ведре щенок. Пуская пузыри, он потянул из-за пояса тесак. Едва не выронил его, получив коленом в живот от беспорядочно дрыгающего ногами матроса. Но удержал, вцепляясь в него, как утопающий хватается за соломинку. Собственно, он и был утопающим, а на оружие возлагал последние надежды.

Клинком, предназначенным для того, чтобы рубить, тяжело драться, когда твой противник прижался, как родной, и норовит обхватить тебя руками и ногами. Ланс резанул парня поперёк живота. Раз, второй… Понял, что ничего не получится — перепуганный насмерть айа-багаанец просто не чувствует боли. А воздух в лёгких закачивался. Ещё немного и всё… Трупом великого менестреля, привязанным к бочке, будут пировать рыбы и чайки. Отчаяние придало сил. Каким-то чудом альт Грегор умудрился упереть острие тесака в живот матроса. Толчком нажал!

С жалобным криком парень разжал пальцы, запрокинулся. Его пятки последний раз ударили Ланса, который рвался к поверхности, чувствуя, что и для него счёт идёт на мгновения. Сапоги тянули на дно, облепившая тело одежда сковывала движения. Он и сам не мог вспомнить потом, как выскользнул из ладони тесак, только что спасший жизнь.

Воздух ворвался в лёгкие, опаляя сладостью и восторгом.

Вдох! Ещё вдох! И ещё!

Невысокая волна ударилась о бочку, просила в лицо пригоршню брызг, которые залетели в распяленный, словно в предсмертном крике рот менестреля. Он закашлялся, сплюнул и, наконец-то, пришёл в себя.

Заколотый им матрос плыл, раскинув руки в паре брасе.

«Бархатную розу» снесло гораздо дальше. Она развернулась к Лансу позолоченной кормой, над которой лениво трепетало знамя с чёрным буревестником и ниже его узкий треугольный штандарт с зелёным яблоком — герб покойного прана Махтуна алла Авгыз.

С противоположной стороны что-то голосили айа-багаанцы, спасавшиеся на плоту. Ветер сносил их крики и Ланс не мог ничего разобрать, но полагал, что они видели и его прыжок за борт, и борьбу в воде. Аркайлцу их слова ничего хорошего не сулили. Но столкнутся они на водной глади или нет, зависело исключительно от воли Лорена-Морехода. Выгрести против течения не смогли бы ни альт Грегор со своей бочкой, ни его недруги на грозящем развалиться плоту.

Поэтому Ланс решил не заботиться о том, что могло ему грозить не скоро или же не грозить вовсе. Лучше заняться насущными бедами. Набравшие воду сапоги тянули ко дну. Ощутимо, как будто к каждой ноге привязали по шестифунтовому ядру. Даже несмотря на бочку, держаться на плаву становилось всё труднее. Пальцы грозили соскользнуть с верёвки. Слегка поразмыслив, менестрель избавился от сапог. Будем жить, добудем новые, а если нет, то и пользы от них никакой. Сразу стало легче.

Оставалось ждать и молиться Вседержителю вместе со всеми святыми. Против течения не выгребешь. На небо на взлетишь. При жизни, по крайней мере. Будь что будет. Пока что он сделал всё, что мог для своего спасения, возможно, придётся ещё потрудиться, но для начала должны измениться обстоятельства.

Время шло. Течение влекло добычу к пасти водопада.

От нечего делать Ланс пытался прикинуть, которая стража наступает сейчас? На широте Трагеры приливная волна останавливается приблизительно в конце второй стражи начинается отлив. Если рассуждать логически, то в это время водоворот должен на время успокоиться. Возможно, тогда у Ланса окажется под рукой краплёная карта, которая дасть возможность добраться до ближайшего острова…

Мимо, ругаясь на чём свет стоит, проплыли айа-багаанцы. Менестрель узнал много нового о себе и своих предках. Ещё десять лет назад, получив подобные оскорблении, он бы погнался за плотикам вплавь, чтобы покарать наглецов. Сейчас он рассмеялся и громко пожелал, чтобы хрупкое сооружение, за которое они цеплялись, наполовину свисая в воду, рассыпалось раньше, чем столкнутся со скалами. И поинтересовался — как там их похмелье и хватит ли океана, чтобы утолить жажду после злоупотребления вином? В ответ услыхал, что является похотливым бледнокожим скопцом, совокупляющимся с ослами. Невольно подивился прихотливости воображения моряков, хотя и раньше знал об изысканности и цветистости речи уроженцев южных островов. Так соединить несовместимое! Приветливо улыбаясь, помахал им вслед рукой, а потом состроил пальцами непонятный знак, похожий на те, которые входу у тер-веризцев. Пусть думают, что музыкант насылает на них проклятие. Раз его считали на фелуке учеником Нор-Лисса, то поверят. Пусть в последнеи мгновения жизни они думают не о прощении Вседержителя, а о той каверзе, которую для них заготовил маг альт Грегор.

Всё-таки Ланс хвалил самого себя, что выбрал бочку, а не кусок рея, скажем. Прихотью судьбы — хотя любой учёный, будь то безумный алхимик Прозеро или советник по науке при Браккарском престоле пран Нор-Лисс тер Крон из Дома Чёрной Мурены, поразмыслив, обоснует правильность решения с точки зрения выдуманных им самим мудрёных законов природы. Ну, из той же песни, что бочки лучше катить, а сундуки…

Прошло ещё немного времени, и отдалённые грохот и треск, раскатившиеся над морем, убедительно доказал — «Бархатная роза» встретилась со скалами. Менестрель завертел головой, но кроме мелькающих над волнами цветастых платков айа-багаанских моряков и возвышающихся тёмных скалистых громад ничего не увидел. Скорость течения нарастала. Ланс понял, что близок к водовороту, как никогда раньше. Лучше бы, конечно, и не приближаться к нему, но, как говорится, чему быть, тому не миновать. Как всегда, в мгновения опасности, разум его стал холодным и ясным. Альт Грегор не раз говорил, что дожил до своих лет исключительно благодаря этому свойству. В то время, как другие праны в бою теряли головы от азарта, запаха пороха и крови, он сохранял спокойствие, видел, что происходит по сторонам, а потому и успевал отразить коварные удары или увернуться от неожиданного нападения. Он редко лез на рожон. Ну, только тогда, когда считал, что это необходимо для победы. Поэтому очень многие его знакомые погибли, а он ещё топчет землю. Вернее, бултыхается в водовороте у островов Святого Игга. Другое дело дуэли. Там знаменитый менестрель играл, позировал, красовался пред зрителями, даже если ими оказывались всего лишь пара секундантов. Несколько раз он поплатился за это, получив серьёзные раны. Увлёкся, смотрел больше на себя со стороны — достаточно ли красиво выглядит, а не на противника. Глупо, бесцельно. Ланс боролся с привычкой, как мог, но получалось не всегда успешно. Пран Жерон, кондотьер из Роты Стальных Котов, как-то пояснил ему, что люди делятся на две почти равные части — одним при опасности кровь бросается в голову, у других — отливает. Поэтому первые склонны к горячности и необдуманным поступкам, вторые же холодны и расчётливы. При этом совершенно не обязательно, что хладнокровный в бою будет так же хладнокровен, если его обидит близкий человек или откажет в любви женщина. Тут ему может сорвать голову…

От размышлений его отвлекли появившиеся справа скалы. Словно зубы огромного хищника — левиафана или дракона — торчали они из мутной, покрытой клочьями пены воды. Мокрые и чёрные. Поблескивающие в несмелых солнечных лучах, которые начали проглядывать сквозь прорехи в плотных, клубящихся в вышине облаках. На раздвоенной вершине одной из них застряла, зацепившись оборванными вантами, грот-мачта фелуки. Вернее, то, что от неё осталось. «Бархатная роза» не сумела избежать столкновения, а вот бочку с привязанным к ней менестрелем течение проносило мимо.

За острозубой грядой рвались к небу отвесные базальтовые, судя по серо-бурому окрасу, берега острова. Одного из многих. Десяток крупных и мелких без числа, говорил как-то Лансу капитан Начо альт Рузба, когда они сиживали в Эр-Трагере за кувшином холодного и кислого местного вина. Если бы удалось каким-то чудом перебраться через рифы, то появлялась надежда на спасение. Не бывает камней, в которые невозможно вцепиться пальцами, если очень хочешь жить. Но бочка быстро, хотя и плавно мчалась мимо. Попробовать отвязаться? Узел размок. Разве что о шершавый камень перетереть. Но для этого нужно остановиться. Эх, не надо было терять тесак.

Поглядев в другую сторону, альт Грегор увидел пологую воронку, кружащиеся в ней клочья пены, обломки «Бархатной розы», моряков, чей плот всё-таки развалился, не выдержав напора воды. Некоторые из них упрямо пытались выгрести в сторону суши, другие прекратили сопротивление, ещё живые, но уже мертвецы, принявшие смерть в сердце своём. Вместе с сотоварищами плыл и заколотый Лансом паренёк. Его догоняла доска от обшивки борта. Далеко впереди, на пару саженей глубже уровня моря и ближе ко дну, менестрель заметил тушу дельфина или китового детёныша.

В бездну шли все — мёртвые и живые, люди и звери.

Так началось погружение. Долгое движение по кругу, и с каждым разом серовато-зелёный с полосами жёлтой пены склон сверху рос. Вскоре айа-багаанцы заметили Ланса. Начали что-то кричать, но рев разбивающихся о скалы волн начисто заглушал все звуки. Казалось, что человек просто открывает рот, как рыба, оставшаяся на отмели. Менестрель послал им воздушный поцелуй, вызвав бурю негодования. Бородач со сломанным носом и серьгой в ухе принялся делать руками неприличные жесты, лишь отчасти понятные — видимо, альт Грегор слишком мало прожил на южных островах или общался с излишне благовоспитанными людьми. Закончилось тем, что у матроса выскользнула из-под локтей державшая его на плаву доска, и он начал тонуть. Ланс осенил его знамением Вседержителя и отвернулся. Дураков, конечно, жаль, но если бы они не гибли, то заполонили бы мир. А так относительное равновесие соблюдается.

Благодаря бочке, менестрель заметно отставал от товарищей по несчастью. Они это заметили и не преминули выразить неудовольствие. Особенно усердствовал вынырнувший всё-таки бородач. Ланс уже начал жалеть, что не его пырнул тесаком.

Первым из их весёлого общества исчез дельфин. Куда его уволокло? В какие глубины? Никто из трагерцев не рассказывал, какой отметки достигает лот между островами Святого Игга. Может, потому, что не нашлось смельчака, который попытался бы замерить? Ланс попытался прикинуть, на сколько сможет задержать дыхание и как глубоко успеет опуститься, прежде, чем давление воды не расплющит грудную клетку и не лопнут барабанные перепонки?

Один за другим в бездне скрывались моряки и деревянные обломки. Наконец Ланс остался наедине с парой бочек, если не считать той, с которой почти сроднился благодаря крепкой верёвке. На перекладине не вздёрнули, так сам себя привязал…

Внезапно «стены» воронки поли мелкой рябью, которая становилась всё крупнее, превращаясь в полноценные волны. Дно, куда исчезали поглощаемые водоворотом люди и неживые предметы, вспучилось, как если бы из глубины поднимался наверх огромный пузырь. Упругая водяная поверхность подхватила менестреля и неразрывно связанную с ним бочку, подбросила. В голове у Ланса крутилась единственная мысль — в мире, под солнцем и луной, нет ничего равного по мощи океану. Если когда-нибудь море и суша вступят в схватку, то нет никаких сомнений, кто выйдет победителем. Мир станет тогда сплошным океаном, как и до начала Творения, когда Вседержитель, носившийся над морем, задумал создавать твердь.

Краткий миг, в течение которого музыканту казалось, что он летит… А потом всё остановилось. Они с бочками болтались на ровной поверхности, изрытой мелкими оспинками зыби. Но очень недолго. Течение никуда не делось и поволокло Ланса к скалам. Теперь он выглядели более высокими, но не такими страшными. Когда волна стихает, всё в море кажется не особенно опасным. Но это только на первый взгляд. Люди, которые покинув сушу и ступив на палубу, допускают беспечность и не ожидают денно и нощно подвоха со стороны стихии, обычно погибают. Впрочем, погибают и те, кто находится в состоянии постоянной готовности к борьбе за свою жизнь. Но реже. Зато как пошутил один из наёмников, с которым Ланс делил обед и палатку в северной Вирулии, те, кто сопротивляется смерти, приходят в Горние Сады усталыми и вспотевшими. Геттен альт Коцбах звали его, уроженец Унсалы. Мастер клинка. Прикрывая отступление своего десятка, он заколол четверых вирулийцев и ранил не меньше дюжины. Но, следуя заветам старшего товарища, ведь альт Коцбах по возрасту годился менестрелю в отцы, Ланс расслабился и наполовину прикрыл глаза. Чему быть, того не миновать… Но из-под ресниц всё-таки поглядывал на приближающиеся скалы. Не зря в народе говорят — бережёного и Вседержитель бережёт. У народа вековая мудрость, тот с ним, как и с праном Геттеном, не поспоришь.

Позже альт Грегор, обдумывая всё, произошедшее с ним в этот день, пришёл к выводу, что ему несказанно везло. Причём, с самого утра. Ведь любой его поступок, любое движение, любой замысел мог привести к совершенно противоположному исходу. Например, тесак он мог выронить до драки с матросом, а не во время её. Пожалуй, можно смело сказать — запас везения он исчерпал на несколько лет вперёд.

Бочку тащило вперёд, привязанный к ней человек отставал. Со стороны это напоминало забаву, любимую в Унсале — езда в лёгких саночках за скачущим по полю всадником. Обычно сани на поворотах сильно заносило, иной раз ездоки даже вываливались. В море вываливаться некуда, но один раз Ланса занесло на скалу, и он пребольно стукнулся коленом. Может быть, даже рассёк кожу, но под водой этого не почувствуешь.

На следующей паре камней бочку заклинило.

Потратив немало времени, альт Грегор всё-таки перетёр верёвку о более-менее острый выступ. Освободившись, он забрался на верхушку скалы, откуда смог наблюдать, как зарождается новый водоворот. Поверхность моря, почти неподвижная на вид, если не считая мелких волн, вдруг пошла резкой и частой зыбью. На ней явственно проступили полосы противоборствующих течений — словно тугие жгуты мускулов, вздувшиеся под кожей силача, принимающегося за неподъёмный груз. На границах потоков море вспенилось, заплескалось вразнобой, то здесь, то там начали появляться мелкие водовороты. Даже, можно сказать, водоворотики. Такие возникают на речной стремнине и зовутся омутами. Потом движение воды упорядочилось, широкие полосы пены указывали его лучше иных примет. Течение закрутилось посолонь, сгладив и волны, и буруны, и отдельные воронки. И тогда, словно старый барельеф, безуспешно скрываемый под слоями штукатурки, проступил гигантский водоворот Святого Игга. Провал в теле океана, утаскивающий всё, что угодило в его цепкие объятия.

Чайки и буревестники носились над воронкой, стремительно падая вниз и выхватывая что-то из воды. Наверное, очумевшую рыбу. Они черкали по напрягшейся, как натянутый за углы платок, глади бурыми и белыми крыльями. Сталкивались в воздухе, ссорясь из-за добычи, взмывали ввысь. Этот безумный танец в полосах солнечного света над стремительно кружащейся водой, создавал сказочную картину, заставляя усомниться в здоровье разума наблюдающего. Если мы Ланс умел писать картины, он воссоздал бы увиденное на огромном полотне. Трудно даже предположить, за какие деньги могли бы выкупить такую работу сильные мира сего. Но от менестреля нельзя требовать, чтобы он был на «ты» с кистями и мольбертом. Перед магом-музыкантом ставятся иные задачи. Пусть рисунками занимается какой-нибудь Ак-Карр из Дома Жемчужного Нарвала, а у Ланса альт Грегора другое предназначение в этом мире.

Менестрель не долго колебался. Чувства, переполнявшие его грудь, рвались наружу, требовали выхода и сами собой оборачивались Силой. Магия, как всегда, отозвалась легко и доверчиво. Словно хорошо выезженная лошадь, которая повинуется малейшему движению шенкеля. Да что там шенкеля! Отвечает на наклон головы вправо-влево. Силы бурлила и играла, готовая заставить петь и скалы, и море и даже воздух, гудящий от тугих струй ветра на воронкой.

Такого ощущения Ланс не знал никогда ранее! Лишь отдалённая мысль, бившаяся с самом тёмном и пыльном закутке сознания, напоминала: нельзя, не вздумай, зачерпнуть столько магии — верная смерть. Хватило уже случая на каракке и в королевском дворце. Достаточно. Тогда он поплёвывал на опасность, играя с жизнью и смертью в «чёт-нечет». Сейчас Лансу альт Грегору мучительно хотелось выжить, выбраться из западни, в которую загнала его судьба. Без права на ошибку, без дозволения на риск. Он должен спастись и, похоже, святые с Вседержителем придерживаются того же мнения, но они ничего не дают человеку просто так, без испытаний и преодоления трудностей. Проверяют, хитрецы…

С магией нужно осторожно. По чуть-чуть. Так перенёсших голодовку кормят вначале совсем понемножку, а потом только переводят на полноценное питание, когда тело обвыкнется.

Преодолевая себя, менестрель направил малую толику силы во флейту, которая до сих пор бесполезной ношей торчала у него за поясом. Вначале робко, а потом всё увереннее, она отозвалась, повела мелодию. Прихотливо, тоненько, как дудочка пастуха, но превосходя её шириной музыкальной палитры и глубиной звучания.

Стороннему наблюдателю предстало бы неподражаемое зрелище, заставившее его усомниться в трезвости рассудка. На одной из скал, которые торчали посреди моря, как гребень на спине невиданного чудовища, сидел, скрестив ноги, босой человек в промокшей насквозь одежде. Тёмно-русые с проседью волосы увязаны в «хвост», но отдельные выбившиеся пряди трепещёт на ветру, обрамляя худое бородатое лицо. Вместо того, чтобы метаться в ужасе, отыскивая спасение из безвыходного положения, он смотрит в даль невидящим взором, пронизывая белесую дымку до самого окоёма. Море закрутилось могучим водоворотом у подножья скалы. Птицы — бурые и белые с чёрными крылами — мечутся над его головой, тревожно крича и выделывая немыслимые пируэты, каприоли, баллотады[1] и прочие фигуры из высшей школы верховой езды. В лицо летела солёная и мокрая пыль. А он играл. Направлял клокочущую силы в маленькую флейту-пикколо, что лежала у него на коленях. Звуки плясали над волнами, куда там чайкам и буревестникам. Выделывали такие коленца, что не снились даже чеглоку, кружащемуся в восходящих потоках, или охотящейся на стрекоз пустельге.

Прихотливая мелодия, рождалась под влиянием мимолётного порыва. На неё влияло всё — дуновение ветерка, летящая капля, острый уголок скалы, который упёрся менестрелю в седалище, холод, голод и жажда, тоска и надежда. Как всегда, это был импровиз, как и вся жизнь Ланса альт Грегора — охотника за приключениями и новыми ощущениями. Он шёл среди людей, подчиняясь своим желаниям. Вернее, пытался делать это настолько удачно, насколько позволяли обстоятельства. Но больше всего на свете ценил независимость и свободу. Охотно соглашался выступить перед правителями и богачами, но никогда не поступал на службу к ним. Он записывался в роты вольных наёмников, но оставался там лишь до тех пор, пока ему хотелось подчиняться приказам командиров. Он добивался успеха у многих женщин, но ни с одной из них не решился связать жизнь. Жизнь — поиск, жизнь — движение вперёд и погоня за… Нет, не за удовольствиями. Их менестрель считал чем-то побочным, наподобие маленького вознаграждения за стремление к чему-то большему. Погоня за новыми достижениями, за новой музыкой, новыми успехами. За славой и признанием, в конце концов. Гордился ли он успехом у слушателей? Несомненно. До недавнего времени думал, что это единственное, ради чего стоит жить. Жить и творить. Эти понятия неразделимы. Создавать музыку столь же свойственно, как дышать. Лиши человека воздуха, и он умрёт. Лиши менестреля музыки, и он зачахнет, как цветок, лишённый солнца и влаги. Но ведь есть, наверное, в жизни каждого, в том числе и самого талантливого мага-музыканта, нечто, более важное, чем самовыражение и, по большому счёту, самолюбование. Вот только не каждому удаётся понять, что вот оно — протяни руку и хватай…

Ланс не знал, сколько времени играет.

Да разве это важно?

Он слился с музыкой. Так случалось каждый раз. Растворился в ней. Или она в нём?

Время не имело значения.

Место не имело значения.

Голод, холод и жажда не значили ничего.

Но оставалось нечто, что держало его, не позволяло окончательно раствориться в магии и уйти в Горние Сады. Чувство, возникшее два года назад и с тех пор не отпускающее, несмотря на все усилия и борьбу с самим собой. Да и не нужно уже противиться. Тот дождливый осенний вечер решительным образом разделил его жизнь на две неравные половинки — до и после.

Снова в голове Ланса альт Грегора, никогда не считавшего себя поэтом, зазвучали строки.

Звенит струна, поет свирель,

Созвучья льнут к высоким сводам.

Творит великий менестрель,

Любим и знатью, и народом.

Раз-два, поклон и поворот,

Морская гладь в глазах прекрасных.

Пощечина, скривленный рот.

«Юнец, ты ищешь смерть напрасно!»

«Посланник? Сын? Какая дичь!

Нельзя довериться браккарцу.

Я уши на ходу остричь

Клянусь ему в финале фарса!»

Впервые в его жизни возникла женщина, ради которой он мог отказаться и от музыки, и от гордости. Слава — тлен. Что может быть важнее любви?

Несмелый стук, неслышный шаг…

Щекою к тонкому запястью.

Скиталец, музыкант и маг,

Тебе не дать девице счастья.

Укол, рипост, танцует сталь,

Сменяет терцию секунда,

Пусть ничего теперь не жаль,

Топтать ногами гордость трудно.

К горячей шее скакуна

Припав, он мчит от горькой правды

И словно омуты без дна,

Горят в ночи глаза-смарагды.

Он больше не побежит. Никогда. Вернее, побежит, но не от Реналлы, а к ней. Чего бы ему это не стоило. Даже если придётся переплыть океан. Без корабля, лодки или плота. Перейти материк. Пешком, если не сможет найти коня или карету.

Ощущая небывалый подъём, Ланс направил во флейту столько магии, сколько мог, лишь бы не разрушить инструмент. Звук возвысился до предела слышимости. Душа требовала ускорить мелодию, но, проявив завидную силу воли, чего не ожидал от себя, менестрель, напротив, замедлил её, повёл тоскливо и протяжно, как звучит волынка кринтийцев.

Он сознательно берёг силы. Растягивал удовольствие. Ведь спать не хотелось совершенно, несмотря на испытания, выпавшие на его долю за сегодняшний день.

Смеркалось. Алый солнечный диск садился в море, рисуя исчёрканную волнами, мятущуюся «дорожку», которая напоминала кровавый ручей, хлынувший вдруг из разверзнутой раны водоворота. Лишь когда взошла луна, менестрель отпустил магию и прилёг на неровной поверхности скалы. Частично высохшая одежда холодила тело, втыкались под рёбра и в поясницу неровности камня. Но это досаждало не больше чем плеск волн у подножья скал.

Обычно после выступления он всегда ощущал усталость, отдавая слишком много сил на управление магией. Если бы не старинная шпага, то выжал бы себя, как лимон ещё лет десять-пятнадцать назад. Сейчас же, под звёздным небом с густо-жёлтым серпом луны, казалось, что Ланс альт Грегор сам стал частью окружающего мира — морем, базальтовыми громадами островов, чёрно-фиолетовым сводом с разноцветными огоньками в вышине. Магия пронизывала его, как и всю природу.

Может именно умения пропускать Силу через себя, используя лишь необходимую, строго ограниченную, толику, и делало древних магов столь сильными, что по утверждению Нор-Лисса они достигали могущества, позволявшего уничтожить мир?

С этими мыслями он уснул сном младенца, ладонью прижимая к груди сложенный лист с портретом Реналлы, который так и не рискнул вынуть, зная, что увидит лишь размокший кусок бумаги.

[1] Пируэт — разворот лошади «вокруг собственного крупа». Каприоль и баллотада — прыжки лошади на месте с различным положением ног.

Глава 7, ч. 1

Солнечный луч скользнул по щеке, лизнул нос и остановился на опущенных веках менестреля.

Ланс зашевелился, потёр нос и чихнул. Сон как рукой сняло.

Но и вставать не хотелось. Он с наслаждением вытянул ноги под тёплым одеялом и несколько мгновений лежал, зажмурившись, прислушиваясь.

Снова на корабле.

Плескала вода в борта, поскрипывали снасти. По палубе протопали чьи-то босые ноги. Хриплый голос с явным трагерским выговором рявкнул:

— Почему холодный?!

— Я грел! — ломающимся голосом, пискнул подросток. Должно быть, юнга.

— Я тебе дам «грел»! Мой грог должен обжигать горло! Линьков захотел?

— Я быстро! Я сейчас!

— Я тебе дам «сейчас»! Давай уже… Тьфу, гадость! Зачем столько корицы вбухал? Почему имбиря мало?

Шлепок хорошей затрещины прокатился по палубе, отражаясь от надстроек.

Помимо воли Ланс улыбнулся. Как здорово! Сейчас он сам готов получить подзатыльник, только бы лишний раз убедиться — это не сон.

Да какой может быть сон?

Он на корабле. Трагерская галера-бастарда — от привычной ему фусты она отличалась большим водоизмещением, круглой кормой и дополнительными парусами на бушприте. С нею в рейд вышли и две фусты, но капитан «Сильной» настоял, чтобы уважаемого гостя принимали именно на борту его судна.

Решительно отбросив одеяло, менестрель поднялся с постели, которую уступил ему лейтенант трагерского флота, благородный Вито альт Габино из древнего Дома Бронзовой Кукушки. По знатности молодой человек значительно превосходил всех моряков на трёх галерах, как поодиночке, так и всех сразу, кучей, так сказать. Насколько понял менестрель, пран Вито сам настоял на службе лейтенантом, чтобы получить необходимый опыт и завоевать уважение прочих офицеров, тогда как незначительной протекции его батюшки, о котором альт Грегор был изрядно наслышан, хватило бы, чтобы его светлость великий князь Пьюзо Третий альт Ортега выдал молодому человеку патент капитана. Ланс разделял убеждения прана Вито — полгода службы на «Сильной» под началом капитана Жозу альт Иниго дадут больше, чем самостоятельное командование, когда по неопытности можно наломать дров. А ведь на носу война с Браккарой, о чём спасённый узнал не далее, как вчера.

Ланс с нескрываемым наслаждением натянул новую, чистую и выглаженную одежду. Льняная сорочка приятно холодила тело, тёмно-синие брюки и камзол с кружевными манжетами сидели как влитые. Юный Вито ещё и одеждой с ним поделился — оказалось, что он и аркайлец одного роста и очень близкого телосложения. Сунул ноги с сапоги. Новенькие со скрипом. Тут, конечно, мнение менестреля и его радушных хозяев разнилось. Он всю жизнь предпочитал разношенную обувь, а после трещины в кости, полученной в сражении в проливе Бригасир, относился к выбору обуви тщательнее, чем лейтенант Пьетро альт Макос к выбору скакуна. Но, как говорится, даренному коню в зубы не смотрят. Хотя, Пьетро, возможно, и поспорил бы.

На маленьком столике рядом с койкой лежал придавленный кинжалом рисунок Ак-Карра. Как и предполагал менестрель, следы уголька на бумаге начисто стёрлись. Смылись океанской водой и канули в пучину. Остались только неглубокие царапины — если глядеть сквозь лист на свет, то можно угадать черты лица. Да, скорее угадать, чем увидеть. Но Ланс твёрдо решил не выбрасывать набросок, а сохранить его на память. Книге стихов повезло больше. Краска, которой были пропечатаны литеры, прочнее въелась. Четверостишия Дар-Шенна вполне сносно читались. Сейчас книга сохла на полуюте, подвешенная на верёвочке.

Одевшись, Ланс сунул за пояс флейту, с которой не хотел теперь расставаться, и вышел на палубу. Солнце ослепительно сияло в небе. Горели надраенные до блеска бронзовые части рангоута и орудия на рамбате[1]. Вымытая палуба ещё хранила прохладу, но, вне всяких сомнений, к исходу первой стражи разогреется и будет пылать жаром, как печка. В трагерских водах смена погоды не — редкость. Ещё третьего дня ливень и шторм, а сегодня — свежий ровный ветер, трудолюбиво натягивающий «косые» паруса галер, и солнце. В небе два-три облачка и то маленькие, похожие на клочья шерсти, которые линяющие под весну собаки оставляют на кустах шиповника.

— Доброго утра, пран Ланс! — загремел над головой голос. Боцман с белозубой улыбкой и совершенно бандитской рожей зажал под мышкой румпель, стоя на комовой надстройке. — Как спалось?

— Отлично! Благодарю! — альт Грегор не запомнил имени моряка, но полагал, что к концу путешествия наверстает это упущение. — Это ты юнгу гоняешь?

— Я, пран Ланс! Простите, если разбудил. Совсем шельмец от рук отбился. Говорил же — тащи мне грог, пока не остыл. А он чаек считает. Я в его годы плюхой не отделался бы.

Менестрель невольно улыбнулся. Как же здорово! Будто вернулся в отрочество, когда сбегал из музыкальной академии, или хотя бы на несколько лет назад, во времена войны Трагеры с Браккарой.

Он любил трагерцев. Искренние и открытые, не то что островитяне.

Где куют лучшие клинки? В Трагере.

Где разводят самых красивых и быстрых коней? В Трагере.

Где коптят самые вкусные окорока? Тоже в Трагере.

Так можно перечислять очень долго. Солнце успеет пройти свой путь по небосводу и нырнёт в море на западе.

Ну, разве что лучшим вином считалось бурдильонское, которое привозили из Вирулии, лучший менестрель в подлунном мире родился в Аркайле и вызвал бы на дуэль сякого, кто позволил бы заявить, что самая красивая девушка родом не из той же державы. Но до сих пор никто из трагерцев не попытался оспорить мнение Ланса.

— Я ноги разомну, — сказал он боцману и зашагал вдоль куршеи[2].

Справа и слева от него вповалку спали гребцы. Попутный ветер выпадает не так часто, поэтому моряки пользовались возможностью отдохнуть всласть. В отличие от Тер-Веризы, трегерцы никогда не сажали на вёсла каторжан или рабов. Только вольнонаёмные. В случае морской стычки они помогали абордажной команде и стрелкам, тогда как менестрелю много приходилось слышать, как гребцы тер-веризских триер переходили на сторону врагов. Да хоть бы и тех же браккарских пиратов. Все знали, и уроженцы северных островов старательно поддерживали слушок, что раб, проявивший себя в бою храбрецом, получал свободу и принимался в вольное братство морских разбойников. Наверное, поэтому Тер-Вериза исправно выплачивала дань браккарцам и не помышляла о вооружённом столкновении, а трагерцы, самое малое, раз в поколение сцеплялись с ними не на жизнь, а на смерть.

«Сильная» мчалась под всеми парусами. Их тугие полосатые полотнища бросали тень на спящих моряков. Сдержанно гудел натянутый, словно струны, такелаж. Две галеры-фусты шли в кильватере у флагмана. «Резвая» и «Вёрткая». Их названия очень точно отражали боевые качества судов. Это менестрель заметил ещё вчера.

До сих пор спасение казалось ему сном — чудесным, но неправдивым. Вздумай он когда-либо написать книгу о своей жизни, читатели не поверили бы, обвинив в излишнем полёте воображения.

Ну, начать хотя бы с водоворота, поглотившего «Бархатную розу» и всю её команду, включая тех, кто пытался избежать смерти на плотике. Почему пучина пощадила только менестреля? Везение? Длань Вседержителя, вовремя протянутая с Небес? Ну, уж точно дело не в находчивости — привязаться к бочке должно было прийти в голову даже самому тупому из портовых грузчиков Аркайла.

Задремав на склоне дня, Ланс не заметил, как очередной раз прилив сменился отливом и водоворот до поры до времени притаился. На рассвете слабенького ветра хватало лишь на мелкую рябь между ближайшим островом и скальной грядой. Десятка два брасе. Для человека, выросшего на берегу реки, не расстояние. Не раздумывая, маг-музыкант плюхнулся в воду, которая показалась ему, озябшему в мокрой одежде на ветру, даже тёплой, и поплыл. Конечно, штаны и камзол сковывали движения, но тот, кто никуда не торопится, всегда поспевает вовремя. Худо-бедно, он добрался до острова и тут испытал очередное разочарование. Сколько альт Грегор ни старался, а удобного места, где он мог бы выйти из воды, или хотя бы вскарабкаться на скальный уступ не нашёл. Все неровности, за которые он пытался схватиться, оказывались слишком маленькими и вдобавок скользкими из-за водорослей, покрывавших камни сплошным ковром на несколько локтей выше уровня воды.

Но менестрель не отчаивался, а медленно плыл вдоль берега, не оставляя попыток. Утонуть он не боялся, поскольку в любое мгновение мог остановиться и постоять на дне, представлявшем собой нагромождение базальтовых глыб. Взрослому человеку вода достигала примерно середины груди. Но это в отлив. Дожидаться очередного прилива не хотелось. Хотя, с другой стороны, поднявшаяся вода могла доставить Ланса к одной из расщелин в скале, которые он видел снизу, но не мог дотянуться. Лишь бы не унесла мимо острова в открытое море…

Уже окончательно рассвело. Желудок менестреля урчал от голода. Настроение портилось. Руки и ноги мёрзли — нельзя же, в конце концов, стражу напролёт сидеть в море. Нет, в детстве, наверное, все могут, но взрослому это не дано в силу благоприобретённой привычки сосредотачиваться на всяких мелких и не очень неудобствах. Начиная злиться, Ланс опёрся плечом на скалу, и, задрав голову, принялся рассматривать скалу. Нет, это решительно невозможно. Волны выгладили камень настолько, что он стал похожим на плотно пригнанную кладку крепостной стены. Никто не лезет при штурме, словно паук или муравей, по стенке. Обычно пользуются лестницами, только откуда её раздобыть посреди моря? Вот если бы каким-то образом дотянуться до трещины… Ну, той, что в двух брасе выше. По ней, возможно, он сумел бы выбраться наверх. Так, по крайней мере, казалось отсюда, снизу.

Вдруг кто-то толкнул его в бок. Так бодается телёнок, у которого ещё не выросли рога. Сильно и настойчиво, но беззлобно.

От неожиданности Ланс дёрнулся, обернулся.

Спинной плавник, торчащий из воды. Тёмно-серая, как некрашеное сукно, туша — вытянутая, похожая на перевёрнутый ялик. И острорылая морда с косой щелью пасти. Неподвижный чёрный, похожий на провал в бездну, глаз бесстрастно рассматривал менестреля.

Акула.

Никогда раньше альт Грегор не сталкивался с этими тварями вплотную, на расстоянии вытянутой руки. С палубы наблюдал много раз. Морские хищники всегда сопровождали корабли в надежде на поживу. И слышал неимоверное количество историй — одна страшнее другой. Матросы не любили акул, и вполне обоснованно. Даже самая маленькая из них, локтя в три-четыре длиной, запросто могла вырвать кусок мяса из руки или ноги, оставив человека калекой. Той же, что изучала сейчас Ланса, было вполне по силам перекусить его пополам.

Со стороны казалось, что огромная рыбина принюхивается, будто собака к случайно обнаруженному мослу. Она почти не шевелилась, лишь чуть-чуть поводя плавниками.

Менестрель не придумал ничего лучше, как прижаться к скале, стараясь распластаться на ней. Почему-то казалось, что акула не сможет извернуться и вцепиться в него пастью, наполненной крючкообразными острыми зубами. Хотя, кто его знает, на что она способна? Моряки, рассказывающие об акулах, бросались из крайности в крайность. В одной истории потерпевший кораблекрушение матрос спасался, просто стукнув рыбу кулаком по носу, а в другой — её не мог остановить выстрел из фальконета. Разумно предположить, что это были разные акулы. Ведь не секрет, что они сильно отличаются между собой. Есть акулы-лисицы и акулы-быки, песчаные и тигровые. Самые страшные из них белые акулы, которые в состоянии ударом хвоста перевернуть шлюпку с полудюжиной матросов. А ещё белая акула — герб королевского Дома Браккары, что не добавляло им привлекательности в глазах Ланса альт Грегора. По утверждению старого боцмана, с которым менестрель часто болтал в своё первое плавание, самые большие акулы — китовые — как раз были безопаснее коровы. Питались мелкой рыбёшкой и креветками, а на человека не нападали никогда.

Всё это пронеслось в голове Ланса за долю мгновения. Только вот беда — он не знал, какая именно акула перед ним. Поэтому не мог предположить — «пободает» она его и уплывёт или вырвет внутренности одним укусом.

Что делать?

Ждать?

Не стало бы поздно.

Рыба отплыла, сделал круг рядом с менестрелем, прикоснувшись к нему боковым плавником, ушла на глубину, плеснув напоследок хвостом по воде.

Неужели оставила в покое?

Альт Грегор вздохнул посвободнее, примериваясь продолжить обследование берега, но тут прямо перед ним вынырнула зубастая пасть. Клацнули зубы, обдав ветром лицо.

Промахнувшаяся акула погрузилась, ударив хвостом, будто дубинкой по ногам.

Второго напоминания Ланс не стал ждать.

Откуда взялись силы и умения?

Цепляясь пальцами рук и ног за малейшие выступы, словно мокрая перепуганная муха, он взлетел на скалу, ненадолго задержавшись в прохладной трещине, наполненной смрадом гниющих водорослей. И уже на самом верху упал щекой на шершавые камни, чувствуя, как сердце пытается выскочить из груди, ударяя молотом в рёбра.

Да, он слышал, что в Тер-Веризе есть племя, промышляющее сбором ласточкиных гнёзд. В огромных и глубоких пещерах к северо-западу от столицы водился особый род птиц — то ли стрижи, то ли ласточки, которые лепили гнёзда из собственной слюны, ведь ни веточек, ни шерсти, ни даже грязи найти поблизости не могли. Тер-веризцы странные люди. И не только потому, что мужчины там ходят в юбках. Они ещё и едят варённые птичьи гнёзда, почитая их одним из самых изысканных лакомств. Как не противно жевать такую гадость, Ланс не знал, да и знать не хотел. Да и речь не о том. Испокон веков обитатели деревушек, стоявших неподалеку от пещер, жили тем, что собирали ценившуюся, если не на вес золота, то на вес серебра уж точно, еду и продавали заезжим торговцами. При этом лазали по скалам все от мала до велика, пользуясь только тем, что дано от природы — пальцы. Ведь лестницу с лодки не приставишь и крюк для верёвки в камень не вобьёшь. То есть, загнать его в трещину, конечно, можно, но какая птица будет продолжать гнездиться там, где грохочут молотками. Поэтому мастерство скалолазания оттачивалось в этих краях годами. Любой мог вскарабкаться по голой стене и спокойно спуститься вниз. Раньше Ланс никогда не замечал за собой таких талантов, но когда припекло, получилось — хоть и не без труда, зато не сорвался.

Отлежавшись, отдышавшись, Ланс принялся осматривать остров, на котором оказался. Ведь, если смерти в волнах или в пасти акулы он избежал, то гибель от голода и жажды вырисовывалась, как никогда раньше, зримо. Особенно от жажды. Голодать человек способен долго. Менестрелю не единожды приходилось по два-три дня обходиться без пищи, при этом постоянно куда-то идти, волочить тяжёлый груз, а иногда даже драться с врагами. Ничего, как-то выдержал. Значит, отлёживаясь на островке, протянет гораздо больше. Может, дней десять, а то и все две недели. А вот без воды протянуть тяжелее. Особенно, если начнётся жара.

К своей несказанной радости, после недолгих поисков, он обнаружил в камне, вылизанном и выглаженном ветрами, несколько углублений, объёмом от четверти вельты[3] до вельты, заполненные водой. Сунув палец в первую выемку, облизав его и убедившись, что вода пресная, менестрель припал губами к прозрачной и холодной влаге и долго пил. Ещё бы… Больше суток ни глотка.

Давно уже самая обычная дождевая вода, слегка приправленная затхлостью, не казалась ему такой сладкой.

Вволю напившись, Ланс умылся — найденной воды хватало даже чтобы искупаться, если бы он каким-то образом сумел собрать её в одной ёмкости. Впрочем, расслабляться не следовало. Если погода изменится и будет «жарить» солнце, то спасшийся из моря может очень быстро остаться без запаса воды. Ну, разве что накрыть самую большую выемку камзолом и защитить от испарения.

С этими мыслями альт Грегор продолжил изучать остров, ведь неизвестно, как долго ему предстоит тут жить. Возможно, до самой смерти. И в этом случае утешить может разве что то, что наступит она дней через двадцать. А пока что он поборется. Хорошо бы островок оказался одним из тех, где обустраивали свою жизнь мародёры. Тогда появилась бы надежда найти хоть какое-то топливо, возможно, что-то из еды — позабытые сухари, солонину или сыр. К тому же хорошо бы обзавестись ножом. Ну, или хотя бы чем-то режущим.

К глубокому разочарованию Ланса, поиски не увенчались успехом. Не то, чтобы он вовсе не обнаружил следов присутствия людей на этом острове. Нет. Пираты держали здесь, скорее всего, наблюдателей. Очаг, остатки углей в нём, немного дров и мех с загустевшим маслом, которое, вероятнее всего, использовали, чтобы разжигать костёр в непогоду. Пересохший на солнце мех распался под прикосновением Ланса, и менестрель взвесил на ладони жирный на ощупь комок, по твёрдости не уступающий ядру ореха. Можно ли это есть? Прогорклый запах отбивал любую охоту, да и отрезать нечем… Но альт Грегор бережно прикрыл желвак остатками козьей шкуры. Кто знает, может, через неделю он будет мечтать впиться зубами в эту гадость.

Почему пираты сажали наблюдателей именно на этот уступ, менестрель понял очень скоро. Если встать на краю утёса, спиной к прогоревшим углям внутри круга их камней, то как на ладони открывался вид на водоворот. Сейчас он выглядел почти не опасным. Широкая яма с пологими краями на морской глади. Что влияло на силу и мощь стихии, Ланс не знал — это расспросить бы опытного моряка или учёного из тех, что следят за ветрами, приливами, течениями и составляют карты, которые призваны помочь каждому шкиперу провести судно целым и невредимым через все ловушки океана и прибрежья. Сила, с которой воронка затягивала всё и всех в пучину, поиссякла. На поверхность всплыла добыча, извергнутая за ненадобностью чревом океана. Волны и течение прибили её между грядой подводных скал-зубов, за которую зацепилась бочка, спасшая менестреля, и островами. Там образовалось что-то вроде ловушки, подобно заводи на крутом повороте реки, где течение или замедляется или поворачивает вспять.

Ланс видел бочки, сундуки и корзины, которые не намокли и не набрали воды, а потому могли всплыть. Обломки «Бархатной розы» — палуба, борта, надстройки, рангоут и прочие неопознаваемые деревянные части. Тут же плавали трупы моряков, а среди них вовсю резвились акулы. Только сейчас менестрель понял, что ему повезло ещё раз, очередной. Он столкнулся с зубастой тварью раньше, чем к ней присоединились прочие, самые разнообразные — остромордые и тупорылые, большие и маленькие, тёмно-синие и светло серые, почти белесые. Мелькала даже одна невиданная им ранее — с башкой, похожей на огромный молот. Морские падальщицы наедались впрок, поскольку вряд ли знал, когда в следующий раз судьба дарует им столь сытный обед.

Хотя музыкант не думал, что рыбы устроили под островами такой же наблюдательный пост, как и люди, он догадывался — они постоянно крутятся поблизости. Поэтому, не будучи излишне набожным, всё-таки вознёс горячую молитву Вседержителю. Он чудом оказался целым и невредимым, а ведь мог бы перевариваться по частям в желудках мерзких тварей.

[1] Рамбат — огороженный помост в носовой части галеры для размещения артиллерии и канониров.

[2] Куршея — помост, обеспечивающий проход между скамьями, где сидели гребцы, на галерах.

[3] Вельта — мера объёма жидкости на Северном материке. Около 8 литров. Вельты в разных державах незначительно различались между собой. 32 вельты составляли бочку. В Вирулии и Кевинале вельту называли сетьером.

Глава 7, ч. 2

Каким образом пираты завладевали выброшенным из моря добром, Ланс не знал. Мог только догадываться, что либо подцепляли крюками, либо заходили в заводь на крепких лодках. Ну, он и не желал этого знать, размышляя о том, как ему теперь жить на острове и каким образом он сумеет подать знак проходящему на горизонте судну. Ни один здравомыслящий шкипер не сунется по своей воле в опасные воды, но в пределах видимости у островов проходить могут. Когда-то давно чуть севернее пролегал оживлённый путь из Тер-Веризы и Кринта на Трагеру. Позже из-за пиратов торговые суда стали ходить либо ближе к острову Калвос, либо гораздо южнее, выбираясь к берегам Лодда. После разгона гнезда мародёров, моряки начали потихоньку вспоминать прежние пути.

Немного дров на острове, представлявшем собой, скорее, утёс, нашлось. Но ни кремня, ни кресала, не говоря уже о сухом труте, не было и в помине. Вот если бы главный учёный-маг Браккары научил его хотя бы огонь вызывать усилием воли, а без этого можно замёрзнуть насмерть, сидя на поленнице, превосходящей высотой Карросские горы.

А если попробовать, завидев корабль в отдалении, заиграть на флейте? Звуки над морем разносятся далеко и, приложив побольше усилий, можно заставить музыкальный инструмент кричать пронзительно и громко. Авось, услышат…

Ланс потянулся до хруста. Окинул взглядом горизонт.

И остолбенел!

С северо-запада, со стороны Кринта шла каракка под всеми парусами. Шла фордевинд, напоминая распустивший лепестки цветок пиона. Издалека паруса казались белоснежными, хотя были, на самом деле, кончено же, серыми.

По особенностям рангоута и парусного вооружения менестрель с одного взгляда понял, что корабль принадлежит браккарцам.

Со второго взгляда угадались знакомые обводы высокого фордека.

С третьего не осталось ни малейших сомнений — к островам Святого Игга приближается «Лунный гонщик».

Вне всяких сомнений, браккары прекрасно знали, когда водоворот опасен для любого судна, а когда крепкий корабль с полной парусной оснасткой может пройти неподалеку. Кроме того, Ланс не сомневался, кого именно они ищут здесь.

Не зря, ох, не зря, менестрелю казалось, что он разглядел фигурку Дар-Виллы на борту. Браккарская шпионка из тех гончих, что, раз встав на горячий след, от погони не оступается. Они потеряли из виду «Бархатную розу», когда начался шторм, но опытным морякам не оставило труда определить, куда именно снесло айа-багаанское судно. Они, конечно, могли вернуться и доложить прану Нор-Лиссу, что менестрель, натянувший нос не только тайному сыску Браккары, но и её знаменитым на весь свет учёным, погиб, канул в пучине вод, но предпочли убедиться, что он не сидит где-нибудь на скале и не мечтает разжечь костёр, чобы приманить проходящее мимо судно.

Мысли эти промелькнули в голове Ланса, словно стриж, делающий гнездо из слюны. Он присел на корточки, сожалея о том, что не может слиться с серовато-бурой скалой. Вот проклятые пираты, не могли хотя бы нору какую-то в камне вырубить для укрытия от лишних глаз. Надежды, что его просто не заметят, приняв за валун или пятно на горбе острова, никакой. Уж, если у айа-багаанского шкипера Эльшера алла Гафура имелась зрительная трубка, позволяющая видеть, как на ладошке, то, что находится в полулиге от тебя, то уж у многомудрых браккарцев, отправившихся в погоню с твёрдым намерением покарать своевольного аркайлца, наверняка найдётся и кое-что посерьёзнее. Захотят найти, найдут. А уж в отсутствии рвения и упрямств северян обвинить трудно. Если им что-то нужно, из-под земли достанут. Что тогда говорить о голой скале посреди моря?

Возвращаться в Бракку менестрелю не хотелось. Он твёрдо решил сопротивляться до последнего и, поглядывая на приближающуюся каракку, подобрал полено поухватистее. НЕ шпага, конечно, но и с деревяшкой опытный фехтовальщик кое на что способен. Пусть сунутся. А если окружат и обезоружат, можно ив море прыгнуть. Желательно при этом захватить с собой пару браккарцев, чтобы у акул получился обед пороскошней. Ланс никогда не выделялся полнотой, а после скитаний и переживаний совсем отощал — кожа да кости, а ведь рыбам тоже есть хочется.

По мере приближения корабля, становилось заметно, что шторм, изуродовавший «Бархатную розу» не пощадил и его. Грота-марсель выделялся более тёмным цветом, чем все остальные паруса, выбеленные ветром и солёными брызгами. Верхний рей на фок-мачте носил следы ремонта, а фордуны шевелились на ходу, напоминая растрёпанную дерюгу. Вместе с тем Ланс не мог не отметить — в подлунном мире не рождались ещё мореходов, лучше барккарцев. Сперва они не допустили тех повреждений, что привели фелуку южан к гибели, а потом быстро починили рангоут и такелаж.

«Лунный гонщик» приближался неторопливо, скользя в полулиге с севера от островов. Менестрель на том уровне, на котором затравленный зверь догадывается о наступающей на пятки погоне, чувствовал ищущие его глаза. Ему не нужно было видеть напряжённо застывшего в «вороньем гнезде» наблюдателя или выстроившихся вдоль борта свободных от вахты матросов. Он кожей ощущал взгляд Дар-Виллы, который не сулил ничего хорошего. Браккарская шпионка не из тех женщин, что прощает обиды. Попасть в её руки после всего, что между ними было, откровенно говоря, боязно.

Как и следовало ожидать, заметили менестреля очень скоро.

Замахали руками! Заголосили! Забегали вдоль борта!

Ланс покрепче сжал полено. А что ему оставалось?

Может, и к лучшему? Снова угодить в плен к островитянам вместо того, чтобы умирать от голода и жажды на голой скале? Как-то неприятно звучит, отдавая чем-то мерзким, похожим на скользкого червя или гнилую раскисшую грушу, лопающуюся под пальцами. Неужели он, Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы дожился до такого, что готов позабыть о чести и гордости? Ради чего он готов терпеть унижения? Гнев всколыхнулся внезапно, заставляя выпрямиться и скрестить руки на груди, не выпуская из одной из них дубинки.

Нет такой причины, по которой он, альт Грегор, сдастся без боя браккарцам!

А как же надежда помочь Реналле, которая в ней очень нуждается? Эта непрошенная мысль закралась под темя ядовитым южным паучком из тех, которых ни за что не разглядишь, пока не укусят.

Ничего! Свет клином на ней не сошёлся! Найдёт себе молодого и богатого, не впервой!

Тут же Лансу стало стыдно — впору самого себя поленом по лбу огреть. Изо всех сил, чтобы искры из глаз посыпались. Какое он имеет право осуждать? Что он сделал для того, чтобы завоевать сердце Реналлы? Или даже не так… Что он сделал, чтобы подтолкнуть её к решению, что с ним ей будет легче жить, чем с любым другим мужчиной? Какие шаги предпринял, чтобы убедить её в искренности чувств и серьёзности намерений? Наговорил кучу комплиментов в памятную ночь перед дуэлью? Ну, и что? Что из них следовало? Что старый развратник заинтересовался очередной молодой красоткой, свежей, как лепесток розы на рассвете? Что она должна была ответить? Или во вторую встречу, когда он ворвался через окно — грязный, заросший, воняющий чесноком и вином? Наговорил кучу гадостей на этот раз, устроил драку с законным правителем Аркайла. Наверное, Реналла должна была повиснуть у него на шее, завизжав от восторга?

Старый дурак! Вспомни, что ты плёл принцессе Ирелле, стоя у садка с миногами. Ты живёшь для того, чтобы когда-нибудь пригодиться Реналле. Если она попадёт в беду, ты должен оказаться рядом, преодолев любые препятствия, пройдя над пропастью, переплыв через океан, прорубившись сквозь толпу врагов. Только так и не иначе. Особенно тепреь, когда она, возможно, в опасности, возможно, терпит лишения, возможно, нуждается в помощи, как никогда ранее.

И для этого ты должен выжить, наплевав на дурацкие понятия о чести и гордости. Если потребуется, ты будешь извиняться перед Дар-Виллой и кланяться Нор-Лиссу, лишь бы получить призрачную надежду на побег. Ни закованный в кандалы, ни брошенный в темницу, ни, теп более, мёртвый ты Реналле не поможешь.

Ланс пару раз глубоко вдохнул и отбросил полено.

Он был готов к встрече с неизбежным.

Тем временем суета на «Лунном гонщике» не утихала, а стала вообще какой-то странной. Будто скучающий и жестокий бездельник потыкал палкой в муравьиную кучу, превратив в считанные мгновения размеренное и упорядоченное движение её обитателей в бессмысленную кутерьму. Каракка, напоминающая разворошенный муравейник, закладывала правый галс, открывая орудийные порты.

К чему бы это?

Браккарцы, конечно, отчаянные ребята и любят пошутить, но не собираются же они, в конце концов, расстрелять из пушек менестреля, неподвижно застывшего на плешивой верхушке утёса? Или они что-то увидели?

Ланс завертел головой, но на бескрайней глади океана, кроме каракки, ничего не обнаружил. Отдалённые острова возвышались серыми безликим громадами — попробуй различи. Вроде бы на одном, самом большом, виделось что-то похожее на дело рук человеческих — то ли развалины башни, то ли груда камней, сложенная наподобие бруствера. Но это могли быть и самые обычные валуны, остатки рассыпавшейся от ветра и волн скалы.

Что же тогда так взволновало северян?

Менестрель потом осознал, что мог бы долго гадать о причинах беготни и суеты на каракке, но так и не выдвинул бы ни одного достаточно правдоподобного объяснения. А всё потому, что последовавшие события оказались такими невероятными, что не могли прийти в голову ни одному здравомыслящему человеку.

Внезапно выше клотика грот-мачты браккарского судна взметнулись толстые розоватые щупальца. Солнечные лучи, преломившись в мириадах брызг, превратили их в россыпь бриллиантов, которая на миг обернулась радугой, а потом опустилась на паруса и такелаж. Бледные присоски выделялись на маслянисто поблескивающей коже, словно пупки покойников.

То ли гигантский кракен — а никаких сомнений в том, кто напал на судно, не оставалось — чуть-чуть помедлил, то ли время для Ланса замедлилось, но он успел подумать, что правдивы рассказы о мореходах, которые принимали чудовище, заснувшее на волнах, за остров и причаливали к нему. Одни, как утверждают слухи, даже огонь развели на спине кракена. А вот болтовня о том, что, поднявшись из глубин моря, многоногий гад — или зверь? — приманивает чаек, хватая их щупальцами, казалась сущей ерундой. Ну, что для него чайки? Как для собаки блохи. Разве ими можно насытиться? Для него ведь и акулы, что лошади слепни — кусать кусают, а сожрать вряд ли получится. И уж тем более, байка о старике из прибрежной деревушке на востоке Тер-Веризы, который подкармливал кракена и, таким образом, заручился дружбой властелина холодных океанских глубин, казалась совсем уже неправдоподобной.

Нет, вполне возможно, речь во всех историях шла о разных обитателях моря. Ведь ни для кого не секрет, рыбаки иной раз ловят на крючок кальмаров размеров в две ладони и каракатиц, которые лишь чуть-чуть крупнее. Спрутов, именуемых так же осьминогами, даже Лансу приходилось видеть самых разных. От маленьких, с кулак величиной, до матёрых — тулово, как ведро, а щупальца в размах рук взрослого человека каждое. В Вирулии готовили десятки вкуснейших блюд из спрутов, кальмаров и каракатиц, хотя альт Грегору они не слишком нравились из-за особого привкуса, неприятного, по всей видимости, лишь ему одному.

Если подумать, самая обычная морская тварь, вроде трески или трепанга, но ведь рассказы о Великом Кракене не на пустом месте возникли. Видели их моряки, видели издали, поскольку те, кто повстречался лицом к лицу, вряд ли мог, похвастаться перед благодарными слушателями. Находили кашалотов и гладких пузатых китов со страшными ранами. Ланс, признаться честно, думал, что кракены ушли в небытиё вместе с драконами. Ан, нет! Доведётся увидеть Великого Икку, как называли это чудовище тер-веризцы, воочию.

Менестрель успел ещё вспомнить картину, вытканную на гобелене, которую он видел в королевском дворце далёкой Бракки. Там кракен нападал на каракку. И в следующий миг, увиденная картина ожила. Щупальца обрушились на несчастное судно, показавшееся Лансу хрупким, как крыло бабочки-однодневки. Ударили с размаху, хлёстко и, вместе с тем, тяжело.

Полетела за борт грот-мачта, сломанная пополам. Брызнули доски и щепки в квартердека. Сломался и повис на штагах бушприт. Часть моряков оказалась за бортом. Некоторые сметенные непреодолимой силой с палубы, а кое-кто в тщетной попытке спастись.

Зачем кракену нападать на корабль, Ланс даже предположить не мог. Принял за кита или за своего сородича-соперника. Вдруг, у кракенов сейчас как раз период гона, как у благородных оленей, и любое существо, кроме самки он считает кровным врагом? Или он кормится здесь и не желает, чтобы его объедали. А может, это способ охоты? Ну, не хватило чудищу утопленников с «Бархатной розы» или акулы очень быстро подсуетились, оставив от мертвецов лишь рожки да ножки. И гигантский кракен — зверюга крупная. если не сказать огромная, ей много еды надо.

Корабль, угодив в безжалостные объятия, даже не затрещал, а застонал. Так бы плакала лютня или цистра под сапогом безжалостного наёмника. «Лунный гонщик» срезонировал бортами — густой тягучий звук раскатился над морем. И смолк, когда со щелчком, подобным выстрелу из пушки, сломался штевень. Вздыбились доски палубы, лопаясь одна за другой и поднимаясь к небу, словно лишённые кожи и мяса ладони мертвецов.

Вода хлынула в трюм.

В считанные мгновения каракка исчезла, оставив после себя на волнах лишь крупные пузыри да щепки.

И никого. Ни один человек из команды — а ведь это не меньше полутора сотен моряков, если считать с артиллеристами, — не уцелел. Какую бы неприязнь Ланс не испытывал к браккарцам, такой смерти он им не желал. Даже Нор-Лиссу. Даже Дар-Вилле…

Альт Грегор успел вознести краткую молитву Вседержителю, прося его об упокоении душ погибших, когда из глубины поднялся ещё один пузырь. Очевидно, это вырвались на свободу остатки воздуха их корабельных помещений. Вместе с ним выскочили несколько обломков — доски, рангоут, носовая фигура, изображавшая оскалившегося коня с плавниками вместо ног. Но ни одного тела. Пучина поглотила их без возврата.

Течение медленно и томно повлекло остатки кораблекрушения в сторону водоворота.

Акул не было.

Появление властелина морских глубин отпугнуло их, но Ланс не решился бы сейчас войти в воду даже за все сокровища мира.

Он сидел, свесив ноги с обрыва, и смотрел на волны.

Если кракен — какое-то знамение, то что оно предвещает? Чего ждать? Дурное предзнаменование или доброе? Может, он единственный в этом поколении жителей двенадцати держав, кто видел живого кракена?

За этими размышлениями менестрель не заметил три трагерские галеры под стягом с пурпурным мечом. Очнулся от странного оцепенения лишь когда капитан Жозу альт Иниго и лейтенант Вито альт Габино окликнули его.

Оказавшись на палубе «Сильной», Ланс альт Грегор назвался и получил тот восторг, который и заслуживал величайший менестрель подлунного мира. Не пришлось приводить никаких доказательств — капитан видел его когда-то, ещё в ту, бесславную для Трагеры, войну. Узнал. Конечно же, офицеры предложили аркайлцу своё гостеприимство, а лейтенант Вито ещё и одежду взамен полностью пришедшего в негодность платья мага-музыканта.

От них Ланс узнал, что чаша терпения трагерцев переполнилась. Двенадцать лет они терпели унижения со стороны Браккары — платили дань, не осмеливались противостоять разбою в прибрежных водах, терпели убытки от падения торговли калвосским сукном, позволяли браккарским купцам беспошлинную торговлю без всяких ограничений. Наконец, Жильон альт Раимрез не выдержал. В калвосском городке Эр-Паторо он принимал офицеров армии и флота, готовых выступить против несправедливости. Строились новые галеры, совершенствовались старые. тайно закупались пушки, порох, отливались ядра. Команды новых судов отрабатывали тактику боя против браккарцев.

Наконец, не далее, как три недели назад, по приказу адмирала Жильона его галерный флот атаковал пиратскую эскадру браккарцев. Пять кораблей, занимавшихся разбоем у берегов Калвоса, пошли на дно. Со всем грузом и с командами. Пленных не брали. Следом за этим, недалеко от островов Святого Игга трагерцы захватили три купеческих судна под флагами Браккары.

Адмирал Жильон альт Рамирез лично возглавил половину северной эскадры и явился с ней в Эр-Трагер, блокировав на рейде все браккарские суда, находившиеся там. Посланник островитян выступил с протестом перед его светлостью Пьюзо Третьим альт Ортега. Великий князь, не отличавшийся отвагой, вызвал к себе адмирала. Многие капитаны отговаривали Жильона, полагая, что его просто арестуют и выдадут давним врагам, но он принял вызов. Явился в Эр-Трагер на флагманской галере «Жгучая» с десятком верных офицеров. Горожане приветствовали их, как героев. На пристани собралась толпа, сопровождавшая моряков до самого дворца, куда прана Жильона на руках внесли гвардейцы.

В тот же день великий князь объявил войну Браккаре. Посланника обезоружили и выслали в Лодд на рыбачьей фелуке. Все суда северян, оказавшиеся вблизи трагерских берегов, арестовали, команды спустили на сушу, заменив верными Трагере матросами и капитанами. При полнейшем одобрении и дворянства, и купечества, и черни командование армией и флотом возложили на Жильона альт Рамиреза из Дома Золотой Синицы.

В Унсалу, Кевинал, Аркайл, Вирулию и Лодд поскакали гонцы с секретными пакетами. Всему материку предлагалось объединиться против браккарцев, как много лет назад. Одновременно галерный флот патрулировал воды вдоль побережья и у островов. Фелуки-разведчики отправились в открытый океан, чтобы упредить возможное приближение браккарского флота. В том, что боевые столкновения неизбежны не сомневался никто — от великого князя до последнего нищего с паперти собора Святого Ягена, где теперь совершались ежедневные молебны с целью укрепить оружие Трагеры и вселить крепость духа в её воинов.

«Сильная», «Резвая» и «Верткая» мчались с попутным ветром под всеми парусами. Ещё три дня наблюдения за морем в непосредственной близи от островов Святого Игга, как пояснил Жозу альт Инига, и моряки вернутся в Эр-Кабеча — город на двадцать лиг южнее столицы Трагеры, почти у границы с Лоддом. Там Ланс собирался сойти на берег, чтобы продолжить путь.

Аркайл манил его, как никогда прежде. Только бы добраться, а там он перевернёт всю державу, но отыщет Реналлу. Иначе, зачем жить?

Глава 8, ч. 1

Ближе к вечеру, почти в сумерках к Тележным воротам Аркайла подошёл старик. Горбатый, подволакивающий левую ногу. Грязь, въевшаяся в кожу, делал его похожим на айа-багаанца. Из-под широкополой, измятой до умопомрачительности шляпы свисали нечёсаный седые патлы, неровно подстриженная борода падала на грудь. Одевался он наподобие бывшего состоятельного купца или мастерового, но сапоги «просили каши», цвет штанов не смог бы определить никто из-за пятен и потёков, а куртку покрывала латка на латке так, что она стала похожей на наряд скоморохов, развлекающих народ на рыночной площади по большим церковным праздникам.

Десятник городской стражи окинул нищего взглядом, от которого скисло бы десяток кувшином с молоком. К счастью, селяне, привозящие еду на городской рынок, проехали ещё рано утром. Сейчас, пред закрытием ворот, в город стремились попасть те, кто выезжал по делу или посещал обитель святого Бердана. Ну, запоздавшие подводы с грузами, которые в порту предполагали набивать в трюмы кораблей и везти в другие державы. Хотя в этом году с торговлей явно не задалось.

Во-первых, неурожай. Во-вторых, высокие подати, введенные братьями альт Кайнами за время недолгого правления безумного Айдена. Купцы очень рассчитывали, что Мариза, надев герцогскую корону, пересмотрит непосильные налоги, но она увлеклась совершенно другим.

Новая герцогиня и её супруг из Дома Серебряного Барса все усилия направили не подготовку войны с южной провинцией. Дома Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи оказали неожиданное стойкое сопротивление первым карателям, которых прислали из Аркайла, и даже одержали несколько побед, незначительных в военном смысле, но весьма и весьма важных, если рассматривать вопрос укрепления духа мятежников. Захваченные форты на горных перевалах позволили баронессе Кларине и её батюшке прану Клеану достаточно спокойно пережить запрет Аркайла на торговлю с Вожероном и окрестностями. Конечно, вина, зерно, земляные яблоки из Кевинала обходились дороже, но южане не жаловались. Они утешали себя надеждой, что жителям провинций, которые поддержали власть внуков герцога Лазаля, а не бастарда, приходится тоже не сладко.

Все в герцогстве знали, богатство Дома Бирюзовой Черепах — не самого именитого и древнего в Аркайле, но соперничающего запасами золота с Высокими Домами, — зиждилось на рудниках с медным колчеданом и железняком, на мастерах-плавильщиках и углежогах, на кузнецах и литейщиках. Местные железные болванки охотно покупали по всему северному материку. Кое-кто даже утверждал, что лучшая в мире трагерская сталь во многом обязана своей славой вожеронским заготовкам. Работали в ближних горах Монжера и небольшие копи, где добывали бериллы, серебро, гранаты — красные пиропы и зелёные гроссуляры. Мелкие, но доход они приносили устойчивый. На мануфактурах, принадлежащих покойному супругу Кларины, плавили медь и олово, получая отличную бронзу, из которой, пожалуй, была отлита половина пушек Аркайла.

Теперь столица лишилась всего того, что добывали либо изготавливали в окрестностях Вожерона, ведь купцов не пускали как туда, так и обратно. Лишилась и прибылей от торговли с заграницей.

Поговаривали, что пран Клеон вовсю налаживает дружбу с Кевиналом и Трагерой — деньги-то на войну откуда-то брать надо? Находились и те, кто утверждал, что самопровзглашённая герцогиня Кларина готова принести вассальную присягу его светлости Валлио Семнадцатому альт Фиеско из Дома Белого Орла. Не зря же великий герцог поддерживал изменников и военной силой, и товарами, и даже высказывался как-то, что, мол, не бросит никогда своих друзей с юга Аркайла.

Не зря герцогиня Мариза столько усилий прилагала по отвоеванию мятежных земель.

Впрочем, время решительных боёв ещё не настало. Полки, роты и эскадроны перебрасывались с севера Аркайла, с западных рубежей и даже из самой столицы. Противоборствующие стороны пока что ограничивались вялыми перестрелками и столкновениями с малой кровью — два-три легкораненых на войне не в счёт. Вся держава с замиранием сердца ловила новости, приходившие с юга.

А вдруг они договорятся?

А вдруг бунтовщики сдадутся и откажутся от посягательств на престол?

А вдруг многочисленные ноты протеста, которые отправлялись быстроходными почтовыми фелуками в Кевинал, возымеют действие и великий герцог Валлио перестанет поддерживать Кларину?

Или просто произойдёт что-то такое, что всем правителям сразу станет не до войны. Например, разразится новое противостояние с Браккарой и державы материка будут вынуждены объединиться?

Ведь у многих аркайлцев по эту сторону линии соприкосновения оставались друзья и родня на той стороне. Служившие в армии Маризы и в армии Кларины солдаты и офицеры были чьими-то сыновьями, мужьями, отцами, братьями… Никто не хотел, чтобы они гибли на полях сражений и при штурмах городов.

Само собой, десятник стражи ни о чём таком и не думал, поскольку привык думать исключительно о том, как завалиться после смены караулов в ближайшую харчевню и там надраться до болотных демонов крепким горьким пивом или дешёвым кислым вином. Это он любил. А рассуждать о судьбах отечества не любил. Кто он такой, чтобы утруждать себя мыслями? Голова у человека не для этого, туда нужно есть и пить. Лучше пить, а есть уже на те деньги, которые останутся.

Но горбатый и замусоленный нищий живописно представил, как под низким лбом стражника шевелятся и бегают друг за другом взапуски разные умные мысли, и невольно улыбнулся. Протянул пару медных монеток. На воротах Аркайла с этого лета брали мзду со всех, хотя раньше — только с телег и всадников. Десятник сграбастал деньги широченной лапой — впору подковы гнуть — и сунул в карман. Кивнул старику и отвернулся. Проходи, мол, пока не вижу.

Оборванец миновал Тележные врата, кряхтя и подволакивая ногу. За ним вздымалась пыль, ибо, несмотря на вступающую в свои права осень, погода не баловала аркайлцев дождями. Свернув за угол на ближайшем перекрёстке, старик выровнял походку, хотя по прежнему горбился и потирал поясницу, бормоча под нос проклятия, смешанные с молитвами. При этом ругательства и имена святых произносил чуть погромче, чем следовало, отчего прохожие шарахались от него, словно от сумасшедшего.

Очень странно. Как выкрикивать «многая лета!» на площади безумцу, на голову которого водружена корона, так все горазды, а как пройти рядом с совершенно безобидным душевнобольным, так почему-то страшно.

Нищий улыбался в грязную бороду и таращил глаза. Они такие забавные, эти горожане. Пока не стемнело, грех не воспользоваться и не устроить развлечение. Для пущего счастья можно было бы и пену на губах сделать, и зубами поклацать. Изображать бешеных и припадочных ему нравилось всегда. Но это хорошо делать на рынке в разгар праздника, а на малолюдных улицах он поленился даже струйку слюны из уголка рта пустить.

Он много повидал, любил наблюдать за людьми, исследовать их маленькие недостатки. И большие тоже. Их особенно. Ведь, если задуматься, люди — очень странные существа. Внешне приветливые, смиренные, вежливые, но стоит копнуть глубже и увидишь, что души у большинства черны, исполнены зависти и страха перед окружающими. Страха неосознанного, а, скорее от непонимания и нежелания вникать в суть происходящего. От того и все беды, все неудачи. Причём, сказанное верно как для последнего грузчика из порта, атк и для правителя державы. Никто же в герцогском дворце Аркайла и не подумал вникнуть в требование мятежников из Вожерона или обсудить с ними условия, на которых можно заключить мир. Нет, война до победного конца! Только безоговорочная капитуляция или смерть…

Горбатый миновал рыночную площадь и собор Святого Кельвеция, прошёл мимо герцогского дворца на холме, спустился через кварталы, где обитали мещане, в ремесленный квартал, а оттуда по кривому переулку вышел к порту. Постучался условным стуком в низкую дверь, ведущую на полуподвальный этаж.

Ждать пришлось недолго.

Скрипнул засов. В неширокую щель выглянула потасканного вида женщина. Скуластое лицо, смуглая кожа. Медно-рыжие волосы выбивались из-под яркой цветной косынки. Карие глаза округлились при виде гостя, но через несколько мгновений удивление ушло.

— Это ты, Щёголь? — улыбнулась хозяйка.

— Я, Мейина, кто же ещё?

— Заходи! — Кивнула она, отходя в сторону.

Чадящий фитилёк, опущенный в плошку с китовым жиром, с трудом разгонял полумрак, но зато наполнял комнат просто изумительной вонью. Так, должно быть, смердит выброшенный на берег дохлый кашалот.

— Тебе на свечи денег не хватает?

— Мне и так хорошо, — Пожала плечами Мейина.

Щёголь вздохнул, поддел пальцем бороду, оторвал её. Потёр ладонями щёки.

— Чешется?

— Чешется. Умыться дай. — Он снял шляпу с прицепленными по кругу седыми спутанными космами.

— Вон в углу. — Кивнула Мейина, а сама вернулась за столик, где стояла бутылка с вином и кружка.

Коло Щёголь покачал головой. Сколько раз не уезжай из Аркайла, а возвращаясь, ты всё равно застаёшь одно и тоже. Мейина занималась скупкой краденого. Перешивала кое-что, а некоторые вещи продавала просто так. Они познакомились лет восемь тому назад. В пьяной драке в портовом кабаке Коло не мог не вступиться за уроженку Тр-Веризы, уж слишком она напомнила наёмному убийце, в те времена ещё не прославившемуся, но уже известному своим мастерством, мать. Он вытащил её. Пришлось поломать руку одному карманнику и выбить зубы двоим ворам, которые промышляли тем, что лазали в окна вторых и третьих этажей, по беспечности жильцов не закрывавшиеся ставнями. Второй раз спас Мейину, когда к ней заявились вышибалы от воровского короля — ему почему-то показалось, что она слишком малую лепту отдаёт в общак. Так вышло совершенно случайно, но Коло не жалел ни мгновения. Два трупа он сбросил с причала, до которого, хвала Вседержителю, скупщица краденного помогла их дотащить. После этого наёмный убийца заполучил самого преданного друга в Аркайле.

Их не связывали никакие чувства. Ни нежно-романтические, ни похоть. Коло отличался брезгливостью — грязная, вечно пьяная женщина никогда не могла его заинтересовать. Тем более несколькими годами спустя он увлёкся Офрой. Её синие глаза и локоны цвета колосьев спелой пшеницы могли разбить чьё угодно сердце. К тому же, уж кого-кого, а уроженку Терганы — маленького прибрежного городка в десятке лиг к северу от столицы — нельзя было назвать беззащитной. Она прекрасно управлялась с прямыми кинжалами, играла, как многие женщины веером, кривым айа-багаанским, вполне сносно стреляла из лёгкого арбалета. Мечтала тоже стать наёмным убийцей. Правда, хладнокровия и выдержки для этого у неё не хватало. Но Коло учил Офру всему, что знал сам — бесшумно вскрывать любые запоры, взбираться по отвесной стене без верёвки и крюка, сбивать со следа любую погоню. Он рассказал ей о ядах столько, что высоколобые алхимики Аркайла, наподобие нескладёхи Прозеро, отдали бы полжизни за право сидеть рядом и слушать… А с Мейиной он просто болтал. Тер-веризка обладала удивительной для женщин особенностью — слушать молча и не перебивать. Кроме того, она слушала везде — в толпе на рынке и на улице, в харчевне и в забегаловке, где покупала отвратное вино, но дешёвое вино. Новости потом пересказывала Коло.

Через полгода дружбы, убийца понял, что благодаря Мейине бережёт уйму времени, которое раньше беззастенчиво тратил на сбор сведений и новостей. Он начал ей понемногу платить, негласно произведя в осведомители. И ещё давал денег, чтобы тер-веризка сняла и поддерживала в жилом состоянии несколько комнат в разных концах Аркайла. Их Коло использовал, как волк запасные лёжки.

В жизни самой Мейины сотрудничество с одним из лучших наёмных убийц города не поменяло ничего. Ну, разве что вместо дешёвое пойла пристрастилась к кевинальским и вирулийским винам из тех, что хранят в погребе и к столу выносят не стерев слоя пыли с паутиной. Пьяница и неряха, совершенно нечувствительная к отвратительным запахам, не замечающая хрустящих под ногами мокриц привыкла к той жизни, которая ей нровилась. Как ни старался Коло перебороть её лень, победы достичь не мог. Временным успехом он считал уже то, что для него всегда имелась отдельная чистая постель, выстиранное полотенце и воду для умывания и бриться ему наливали не из того же кувшина, где до того хранилось скисшее молоко для блинов. И, само собой, в каждом «логове» его ждал запас чистой одежды. Разной — побогаче и победнее, с вышивкой на унсальский манер и чопорное лоддское платье. Он мог изображать кого угодно, чтобы оставаться незамеченным в городе.

По-быстрому сменив грязные и латанные-перелатанные рубаху и штаны на новые, Коло с наслаждением принялся плескать в лицо водой из медного тазика. В дороге он сильно запылился, к тому же от клея, удерживающего бороду, подбородок и щёку начинали зудеть.

— Пить будешь? — поинтересовалась Мейина.

— Кружка у тебя мытая?

— Мытая.

— Точно?

— Твоя отдельно стоит, я из неё не пью. Наливать?

— Погоди.

Наёмный убийца взял кружку с полки, провёл внутри пальцем. Пыль. Всё та же пыль, которой могло быть гораздо меньше, если бы пьяница удосуживалась бы вытирать её, мыть полы и хотя бы изредка проветривать жильё.

Сполоснул кружку чистой водой. Поставил на стол.

— Что сегодня пьёшь?

— Льенское.

— По-моему, оно слишком сладкое.

— Зато лекари советуют его для улучшения крови.

— Ты ходишь по лекарям? Хочешь прожить подольше?

— Я? Нет… В мыслях не было. Жизнь — всего лишь предбанник к вечному посмертию.

— А откуда же…

— Ильса. Соседка. Она меня встретила вчера у колодца. Долго рассказывала, как ходит по знахарям.

— И ты решила задуматься о здоровье?

— Нет. Я решила всем говорить, что пью вино ради здоровья.

— Разумно.

— А главное, удобно. Теперь никто не посмеет сказать, что я — пьяница. Напротив, я больная женщина, а вино мне нужно для поправки здоровья.

— Блестяще! — рассмеялся Коло. Налил себе на два пальца вина. Пригубил. — Неплохо. Сколько «башенок» за бутылку отдаёшь?

— Больше, чем оно того стоит.

— Глубокомысленно. Что нынче нового в Аркайле? Чем дышат властьимущие? О чём говорит чернь, когда наливается дешёвым пойлом? Чего ждут? Чего боятся?

— Всё по-прежнему. Славят герцогиню. Ругают Кларину. Сетуют на цены. Бурчат, что подати растут. Но виноваты в это совсем не Дома Серебряного Барса и Чёрного Единорога…

— А кто же? — усмехнулся Коло. — Постой! Не говори! Дай, я угадаю. Неужели, Кларина?

— Она самая. А так же её папенька. Ну, и до кучи — все жители Вожерона и окрестностей. Хотя есть мнение, что главная вина лежит на его светлости Валлио Семнадцатом.

— Ай-яй-яй… Что ты говоришь?

— А ты как думал? — Мейина одним глотком опустошила свою кружку. Долила ещё. — Оказывается, это он подбил Кларину на бунт. Он решил усадить на трон… Как же они атм говорили? А! Марионетку! Не знаю, что это…

— Кукла такая. Её дёргают за верёвочки, а она шевелится. В Аркайле такие не в чести, а вот в Вирулии целые представления разыгрывают на городских праздниках.

— Во как! Ну, значит, марионетку посадить. И захватить таким образом власть в Аркайле. А когда не получилось, то решил заграбастать хотя бы земли двух Домов.

— Не лишено правдоподобности. На границе Аркайла с Кевиналом ещё триста лет назад болотный демон бы сломал ногу, если бы вздумал точно установить, какой крови в жителях больше. Это уж дедушки Валлион ихнего и нашего Лазаля сговорились сохранять границы между державами. Почему бы кевинальскому великому герцогу не передумать под шумок. Но ведь он войска не ввёл.

— Говорят, что ввёл.

— Говорят, что кур доят. Здесь в Аркайле любое враньё за чистую монету примут, лишь бы о Кевинале плохо говорилось. Я там совсем недалеко был. за линию кордонов, правда, не стал рваться, но с людьми потолковал. Нет там кевинальских войск.

— Это ты знаешь.

— Теперь и ты.

— Думаешь, я это пойду рассказывать к собору Святого Кельцвеция? Как бы не так… Не хватало, чтобы меня отправили в подземелье.

— К прану Гвену?

— Да какой там пран Гвен?! Он же исчез куда-то.

— Как так исчез? — Рука Коло, протянутая за бутылкой, застыла в воздухе. — Куда?

— Через несколько дней после того, как Мариза герцогиней стала, пропал. Будто и не было вовсе. Об этом шумели… Ну, как бывает… Пошумели, пошумели и успокоились. Всё. Другой пран теперь тайным сыском управляет.

— Вот дела… И кто же?

— Пран Дилль альт Туррас из Дома Чёрного Единорога.

— Ясно Младшая ветвь. Кто бы мог подумать?! Этот худосочный старикашка с хохолком на голове… А я-то, грешный. Считал, что пран Гвен не справляется. И как, Мейина, тебе кажется — справляется пран Дилль? Не говорят в народе, сколько заговоров ему удалось раскрыть?

— Насчёт заговоров, не знаю, но в замке его ценят. Благодаря его непрестанным заботам Дом Охряного Змея никогда уже никогда не будет прежним. И его вассальные дома тоже.

— Лютует?

— Не то слово. Месяц ещё не закончился, как он отправил в подземелье самых влиятельных пранов из Домов, друживших с «охряными змеями».

— За инакомыслие?

— Чего? Ты по-простому скажи.

— Ну, неугодные они стали, да?

— Это точно. Неугодные. Братцев Шэна и Льюка альт Кайнов замордовали совсем, говорят, в подвалы под Башней отправили, а оттуда мало кто живой выходит. Прана Леаха, правда, в почётном заточении.

— Ну, как-никак, матушка Маризы, — кивнул Коло.

— И дворян поменьше хватают почём зря. Нескольким уже шпаги над головой переломили. Парочку обезглавили…

— Ну, да. Дел у нового начальника тайного сыска невпроворот теперь. Я так и думал. Плохо жилось раньше в Аркайле, зато теперь — счастье и благоденствие. Услуги гильдии востребованы?

— Откуда же мне знать? Это ты в совет вхож был. А я только слухи ловлю.

— Ты их замечательно ловишь. Если бы соглядатаи прана Гвена так ловили, я бы уже полгода, как в петле качался бы. Давай, признавайся.

— Уж, не знаю, что и сказать. — Мейина выпила ещё. Видимо для храбрости. — Трупов находят много.

— Ну, наш Аркайл никогда не был идеальным местом, где девственница может пройти от границы до столицы с мешком золота. Грабили, убивали, крали, мошенничали…

— Люди болтают, будто бессмысленные убийства. Посланник кевинальский бежал на лёгкой фелуке, бросим всё имущество и половину слуг, года утром нашёл на подушке, рядом с собой, голову любовницы.

— Разве это бессмысленное убийство? Очень даже осмысленное. Что с другими посланниками?

— Ты так спрашиваешь, будто я вхожа во дворец и, прямо-таки, завтракаю каждое утро с Маризой.

— Тебе бы не понравилось. Мариза не пьёт вина.

— Мне бы больше досталось… — Сварливо проворчала тер-веризка. — Но меня не зовут. Хотя… Если тебе нужно, потолкаюсь завтра. Послушаю, о чём болтают на рыночной площади рано утром, когда кухарки именитых господ приходят за свежей зеленью и яблоками.

— Хорошо, потолкайся. — Кивнул Коло. — А поскольку тебе утром рано вставать, то быстро допивай вино и спать!

— Я допью, — не стала возражать женщина. Быстро перелила остатки вина в кружку. — Тебя когда разбудить?

— Не переживай. Мне ещё надо будет по городу прогуляться. Может, и не вернусь. В другом месте заночую.

— Ты к Офре хочешь сходить? — вдруг нахмурилась Мейина.

— Не только…

— Не ходил бы. Она теперь с Чёрным Джа.

На лице Коло не дрогнула ни единая чёрточка. Даже пальцы, легонько отбивавшие на столешнице вычурный ритм, и на мгновение не замедлились.

— С чего ты взяла?

— Знаю.

— Ну, знаешь и знаешь. Хорошо, что предупредила. Пойду в другое место.

— Только глупостей не делай.

— Ты же меня знаешь, Мейина. Когда я делал глупости?

— Ну… — многозначительно протянула она.

— Если ты хочешь намекнуть на нашу ссору с Чёрным Джа, то хочу напомнить — не я первый начал. Я только защищался и даже пытался восстановить отношения. Когда-то мы с ним дружили. Ну, насколько могут дружить два убийцы. Так что не переживай. Ложись спать, я не буду делать глупостей. Посижу до начал второй ночной и пойду прогуляюсь.

— Мог бы и вздремнуть, — упрямо пробормотала тер-веризка, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Нет уж, я потом буду сонный и нескладный.

Покачав головой, Мейина поднялась и ушла в крохотный чуланчик, где едва помещалась узкая койка. Повозилась там какое-то время. Коло послушал, как скрипят деревянные ножки ложа, когда хозяйка улеглась, поворочалась… Уснула, наконец.

Он сидел, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь.

Глава 8, ч. 2

Значит, Офра теперь с Чёрным Джа…

Ну, правильно. Её цель в жизни — овладеть мастерством наёмного убийцы. До тех пор, пока Коло был не в бегах и помогал ей, девушка одаривала его своим вниманием.

Всё-таки, Коло Щёголь выделялся из преступного мира Аркайла тонким обхождением, начитанностью, покладистым нравом. Ну, как покладистым… Он не впадал в буйство, не громил мебель, не посуду, не хватался за оружие, если что не по нём. Немногие близкие знакомые знали, что он хладнокровен и жесток. Но он не любил убивать попусту, бесплатно. Наёмный убийца на то и наёмный, что ценит свой труд и гордится итогом выполненного дела. А колоть, стрелять и подсыпать яд и чистого удовольствия — занятия для любителей. Коло почти не пил. Мог пригубить вина или, самое большее, сделать пару глотков. Не играл в кости или карты. Поэтому деньги у него водились всегда. И это тоже могло привлечь Офру.

Вполне возможно, что тогда её чувства по отношению к наставнику были самыми искренними. Во всяком случае, на лжи он её не ловил ни разу, и не имел ни малейшего повода заподозрить измену. А потом Коло исчез. Что ей оставалось делать? Офра потянулась к сильному, опытному, надёжному. Ведь никто не будет спорить — Чёрный Джа, как глава гильдии, держал всех в кулаке, имел долю со всех заказов и люто расправлялся с теми, кто пытался «зажать» причитающееся серебро. Он распределял самые выгодные заказы, хотя сам давно отошёл от дел.

Видит Вседержитель, Коло до последнего его не хотел выносить ссору на люди, чтобы не развалить гильдию. Он заставлял себя не верить, что это Чёрный Джа выдал его служакам прана Гвена альт Раста. Не пришёл выяснять отношения, когда по счастливой случайности освободился из темницы. Продолжал принимать заказы, пока не получил распоряжение убрать духовника покойного Лазаля. Зачем? И какую цель преследовал Джа, когда послал по его следу двоих других убийц, оказавшихся на счастье Коло неумехами?

Пришлось бежать из города, поскольку за новичками могли прийти и более опытные. Скольких бы Коло убил, пока его самого не достали бы стрелой, пулей или ядом? Он не терял зря времени в вынужденном изгнании и многое для себя уяснил. Поездил по разным городкам Аркайла, добрался аж до Унсалы и Трагеры. Поговорил то с тем, то с тем. Теперь вернулся с твёрдым намерением спросить ответа у самого Чёрного Джа.

Меньше всего хотелось, чтобы глава гильдии подумал, будто он «полез в бутылку» из глупой ревности. И что теперь делать?

Время тянулось медленно, а мысли Коло прыгали, словно блохи на бродячей собаке. Под каким углом ни глянь, выходил одно — от разговора отказываться нельзя. Только действовать надо не просто осторожно, а очень осторожно. И, конечно же, ни в коем случае не пытаться отомстить Орфе. Она тут ни при чём. Молодая девушка из провинции выживает в большом городе так, как может. Поэтому тянется к сильным мужчинам. Сегодня один, завтра другой, ведь мужчины теряют богатство и власть, а взамен их приобретают болезни, вредные привычки и склочный характер. Пусть живёт своей жизнью. Он не станет с ней больше разговаривать — это самая изощрённая жестокость, которую Коло мог позволить себе по отношению к голубоглазой красавице. А что ещё?

А вот от Чёрного Джа нужно поучить несколько ответов на животрепещущие вопросы, которые вовсе на связаны с Офрой.

Ближе к полуночи Коло поднялся, отодвинул в сторону стол. Кряхтя, потянул за железное кольцо в полу и открыл плотно пригнанную ляду. Захватив плошку с горящим фитилём, спустился в подпол, сухой и даже уютный. Там в сундуке хранилось многое, что использовал в работе наёмный убийца. Немалую часть из получаемых за выполнение заказов денег он тратил на улучшение и пополнение своих запасов. Тонкого плетения кольчуга — очень лёгкая и незаметная под одеждой. Их делали только в Трагере, да и то не каждый мастер-бронник брался, ибо искусство плетения кольчуг потихоньку исчезало. Перевязь с метательными ножами. Арбалет для стрельбы одной рукой. Цельнометаллический, без деревянных частей, а потому совершенно не громоздкий. Трубка, чтобы плеваться стрелами. По этой части мастерству Коло могли позавидовать даже голлоанцы. Крючки. Верёвки. И многое, многое другое…

Снарядившись, как следует, наёмный убийца без скрипа отворил двери и растворилсмя в темноте. В этой части города ночью освещались только входы многочисленных питейных заведений, да и то едва чадящими факелами, так что для Коло не составило ни малейшего труда скользить незамеченным. Он столько раз в жизни это проделывал, что сейчас действовал бездумно, прокручивая в голове отдельные части дерзкого замысла.

Взвозная улица, проулок Кривого Кинжала, с которым связывалось множество леденящих душу историй, Тюльпанная, часовня Великомученицы Лоренты, Каретная… Протиснувшись между каменным забором и стеной соседнего дома, Коло оказался на заднем дворе особняка, который последние двенадцать лет занимал Чёрный Джа.

Для горожан и для властей он торговал всяческим галантерейным товаром. Шляпы с перьями айа-багаанских и голлоанских птиц, перчатки из тонкой замши с тиснением и без, круженные воротники и манжеты для благородных пранов, начавшие входить в моду не так давно, подвесные кошельки с вензелями под заказ, блохоловки, пояса, перевязи — расшитые золотой, серебряной и бронзовой нитью, веера и зеркала для красавиц. Многие городские щёголи тянулись в «Хорошие мелочи», как называлась лавка Чёрного Джа. Несмотря на то, что многочисленных посетителей обслуживали трое вышколенных приказчиков, он и сам любил потолкаться внизу, поговорить с богатым и именитым покупателем, предложить ему щедрую скидку.

На заднем дворе мэтр Микелле — под этим именем его знали все, кроме членов гильдии — поставил длинный стол, где любой нищий Аркайла мог получить миску похлёбки совершенно бесплатно. За порядком здесь следили двое вышибал, а сам хозяин частенько выходил, чтобы искупаться в благодарностях и раболепстве накормленной бедноты. Многие оборванцы стали завсегдатаями и никто их не прогонял. Напротив, Микелле часто беседовал с ними и позволял поцеловать щедрую руку. А что при этом получал или передавал записки, так разве это запрещено? Мало ли что там накарябано… Особенно, если использовать тайнопись, понятную только отправителю и получателю.

Вот таким образом Чёрный Джа принимал и получал заказы, а потом распределял их среди членов гильдии.

Вышибалы жили здесь же, охраняя нанимателя днём и ночью. Собак он не держал, испытывая к ним необъяснимую неприязнь. Зато в доме наставил везде, где только можно, самых разнообразных ловушек. От верёвочек, натянутых поперёк лестницы и привязанных к колокольчикам, до смазанных ядом шипов на дверных ручках. Об этом мало кто знал, но сам Джа однажды проболтался после третьего кувшина вина, когда они с Коло ещё не смотрели друг на друга, как волки. Только глава гильдии знал о расположении ловушек и менял их по своему усмотрению, когда считал нужным. Вышибалам хода в дом не было. Приказчики или возможные грабители тоже не могли проникнуть из лавки в жилые помещения. Раз в три дня приходила старуха, которая прибиралась в доме, но если бы кто-то из врагов попытался проникнуть под её личной, наглеца ждала бы неприятная неожиданность. Можно сказать, смертельная. Чёрный Джа в свои сорок лет, хоть и отошёл от дел, но сохранил все навыки убийцы.

Обо всём этом Коло, прячась в тени изгороди, не думал. Зачем лишний раз прокручивать в голове то, что знаешь наверняка? Он наблюдал, как ходит по двору один из охранников — размеренно и монотонно. Десять шагов от крыльца к пустому столу, внимательный взгляд по сторонам, разворот, десять шагов к крыльцу. Второй, по всей видимости, спал. Сторожили он по очереди.

Духовая трубка, заряженная отравленными шипом, лежала у Коло в нагрудном кармане. Но ни один яд не действует мгновенно. Кинжал всегда надёжнее.

Наёмный убийца должен уметь ждать. Навык очень важный, а возможно, и самый важный. Выполнить задание и оставшись неузнанным и невредимым — показатель уровня мастерства. Торопыжки гибнут рано, не успев заявить о себе и прославиться в преступном мире. Не зря говорят, поспешишь — людей насмешишь. Коло по праву считал себя мастером и пользовался заслуженным уважением остальных членов гильдии.

В начале второй ночной стражи охранники сменились.

Этот был коренастым и длинноруким. Сильно зевал и всё время тёр глаза. Не успел согнать остаток сна.

Вот на зевке его и подловил Коло. Перемахнул ограду и неслышной тенью скользнул под стол.

Десять шагов от крыльца, разворот…

Вынырнув из укрытия, убийца левой ладонью зажал сторожу рот и нос, полоснув отточенным, как бритва, кинжалом по горлу. Ни звука, ни стона. Всё заглушила перчатка. Коло осторожно опустил агонизирующее тело на мелкий гравий двора.

Словно чёрный призрак, убийца пересёк двор, замер у двери сторожки. Прислушался. Только что сменившийся охранник дышал глубоко и размеренно. Сон здорового человека.

Его Коло тоже зарезал, чиркнув по горлу клинком. Вначале думал заколоть, как свинью, ударом в сердце, но решил не рисковать. Можно попасть на ребро или, того хуже, окажется, что под курткой кольчуга. Кровь, ударившая тугой струёй, забрызгала Коло лицо и одежду. Плевать… На чёрном не видно.

Вскрывать замок отмычкой и подниматься по лестнице он даже не пытался. Слишком много мороки. А вот чердачное окошко, размером локоть на полтора — самое то. Старая шутка — мы перестали пролазить в окна к любимым женщинам — как нельзя лучше описывала обрюзгшего и жирного, раздобревшего от достатка и следующей за ним хорошей жизни Чёрного Джа. Коло допускал мысль, что чердачное окно окажется незащищённым ловушками. Нет, всё может быть, но, в любом случае, оно оставалось единственной возможностью проникнуть внутрь.

Пользуясь наладонниками с крючками наёмный убийца вскарабкался по отвесной стене. Ничего сложного. Он проделывал такие фокусы не раз и не два, выполняя задания.

Для начала ставень.

Кончиком стилета Коло поддел засов через узкую щель, приподнял, прислушался. Колокольчик не звякнул. Хотя это ни о чём не говорило. Верёвочка могла тянуться и в спальню хозяина дома.

Надеясь, что толстые перчатки защитят его от укола ядовитого шипа, коло проник на чердак. Вообще-то, будь он на месте Джа, то приказал бы забрать окошко частой решёткой, но предусмотрительный во многих других случаях глава гильдии тут прокололся. Лунный свет, проникающий снаружи, позволил осмотреться. Ничего опасного и даже ничего подозрительного.

Если Коло рассчитал всё правильно, он сейчас находился прямо над хозяйской спальней. Любопытно, спит ли Чёрный Джа?

Неслышно ступая, гость обошёл весь чердак и нашёл ляду, закрывающую вход. Поскрёб ногтем железные петли. Ржавчина. Причём слой такой, что сразу понятно — их не смазывали добрый десяток лет. А значит, и не пользовались чердаком. Возможно, снизу проёма не видно совсем — закрыт слоем штукатурки или богатыми шпалерами, которые так любил Джа. Вот и разгадка, почему на чердачном окне нет ловушек. Он прсото забыл о его существовании, а то и не знал вовсе. Не предупредили, когда покупал дом, а самому исследовать потайные комнаты не хватило ума.

Что ж… Это похоже на Чёрного Джа. Предусмотрительный до одури, но часто не замечающий того, что у него под носом. Он мог тщательно разрабатывать сложнейшие многоходовки, но попасться на мелочи. К несчастью для других, поскольку сам он не принимал участия в задуманных авантюрах. Так погибло несколько товарищей… Нет, не товарищей — подобных отношений в среде наёмных убийц быть не может. Но можно сказать, знакомцев и временных соратников Коло. Однажды и сам он чудом вывернулся, разминувшись с пулей на волосок. Телохранители вирулийского банкира стреляли из рук вон плохо. Джа тогда учёл всё, кроме того, что фра Томмазо альт Бардинелли страдает от подагры и в комнату, где притаился Коло его занесут на руках двое охранников. Задание-то он выполнил, но, убегая, едва не лишился жизни и вынужден был бежать из Вирулии сухопутным путём, через весь Кевинал, без гроша в кармане — деньги и снаряжение ждали его в каюте каракки, но там же, наверняка ждали и сыщики.

Тогда Чёрному Джа удалось выкрутиться. Он сумел убедить всех, включая Коло, что не виноват, что всё придумал просто замечательно, а виноваты исполнители, как обычно, всё напутавшие и смешавшие грешное с праведным. Нарушили его указания, а если бы следовали им дотошно, тогда бы…

С тех пор Коло работал в одиночку. И всегда сам для себя продумывал план действий.

Помогло. И дела его стремительно пошли в гору. До того самого дня, когда на общем сборе наёмных убийц Аркайла, Унсалы и Трагеры один дурачок с непроизносимым именем, уроженец трущоб Эр-Трагера, не предложил выдвинуть его на место главы. Мол, он и удачливее, и честнее, и мастерством превосходит тогдашнего. Ну, Чёрного Джа то есть. Признаться по чести, взваливать на себя заботы и хлопоты главы гильдии Коло не хотелось. Не было ничего более тяжёлого и неприятного, по его мнению, чем отвечать за других, особенно когда они не склонны к открытому изъявлению благодарности. Он даже просил не голосовать за себя, и очень обрадовался, когда большинство выбрало Чёрного Джа. Думал, что его неприятности закончились. Ну, по крайней мере, лет на пять, это точно. Оказалось, неприятности только начинаются.

Чёрный Джа затаил обиду. Решил избавиться от возможного соперника. Вначале Коло не понимал, почему его начали преследовать неудачи. А потом догадался, что остался в живых исключительно благодаря пренебрежению главы гильдии к важным мелочам. Или глупости вкупе с неопытностью исполнителей, которым Джа доверял свои замыслы…

Приложив ухо к забитой пылью щели, Коло прислушался.

Что ж, и в этот раз Вседержитель не обошёл его благодатью. Снизу доносился могучий храп. Чёрный Джа спал без задних ног, напившись вина по своему давнишнему обыкновению.

Коло выпрямился, вдохнул поглубже, подпрыгнул и всем весом обрушился на чердачную ляду.

Как он и рассчитывал, проржавевшие петли не выдержали и лопнули.

В грохоте, треске рвущейся ткани — всё-таки на потолке были натянуты шёлковые шпалеры — и облаке пыли он приземлился посреди спальни главы гильдии наёмных убийц.

Опустился на ноги, мягко и пружинисто. Прямо перед собой разглядел широкую кровать с балдахином, украшенным рюшами и бахромой. Как в будуаре у богатой, но утратившей чувство вкуса шлюхи. По обе стороны от грандиозного ложа горели ночники. Ароматный дымок лампадного масла — не то, что ворвань Мейины — расползался по комнате тугими кольцами, словно змей. На комоде, придвинутом вплотную к постели стоял кувшин с вином — Коло ни мгновения не сомневался, что опустошённый до дна — и серебряный кубок. Рядом лежал взведенный и заряженный арбалет — близнец того, что ночной гость держал наизготовку. Ну, ещё бы! У одного и того же мастера заказывали.

Сам Чёрный Джа пробудился и, протирая глаза, пытался разобрать — что же это за чудище свалилось к нему среди ночи в шуме, грохоте, пыли от битой штукатурки и свисающих с потолка лоскутах дорогущего шёлка. Навыки убийцы он, конечно, утратил, расслабившись и раздобрев от богатой жизни. Но не настолько, чтобы через два удара сердца не потянуться за арбалетом.

Улыбаясь в усы, Коло отметил про себя, что с таким проворством, Джа смог бы опередить только старого деда с подагрическими суставами или беременную вошь, ползущую по стеклу. Он успел нажать спусковой крючок задолго до того, как пальцы главы гильдии сомкнулись на прикладе. Гранёный болт пробил Чёрному Джа запястье, пригвоздив его к стойке, которая поддерживала балдахин.

— Я всегда знал, что дурацкое пристрастие к роскоши тебя однажды подведёт, — проговорил Коло, бросая арбалет на пол. В пальцах его левой руки завертелась метательная «звёздочка» — орион. На северном материке ими почти никто не пользовался, а вот в Голлоане и Тер-Веризе… — Медленно вынимаешь вторую ладонь из-под подушки, иначе я тебя досыта накормлю острыми железками. Ты же меня знаешь.

Да, Чёрный Джа его знал. Особенно хорошо он знал, как Коло управляется с орионами, отправляя в полёт сразу три-четыре штуки, и, что самое любопытное, в цель попадали все. Но, тем не менее, медлил.

— Считаю до трёх, — меняя улыбку на оскал, проговорил Коло. — Два.

— Ублюдок… — прошипел Чёрный Джа, плавно вынимая руку из-под подушки и показывая раскрытую ладонь. — Сукин сын…

Глядя на грушевидное лицо бывшего начальника, Коло не знал — смеяться ему или плакать? Обрюзгшие трясущиеся то ли от страха, то ли от ярости щёки, покрытые седоватой щетиной. Лысый череп, под стать щекам, украшает двухдневная небритость. Не так давно Джа, начав лысеть, стал брить голову наголо. Под глазами мешки. Нос с прилегающими наследными владениями покрыт багровыми «звёздочками» от лопнувших сосудов. Под глазами тяжёлые сливово-сизые мешки. В левом ухе — серьга. Простое стальное кольцо, без гравировки или камней. Вроде бы, она приносила удачу. Ну, вот и настал черёд проверить.

— Ревнивый сукин сын, — продолжал Джа. — Сын тер-веризской шлюхи.

— Молоти языком, сколько душе угодно, — пожал плечами Коло. — Только одеяло скинь на сторону.

— Зачем это?

— Хочу видеть, что ты не припрятал там катапульту. А то дёрнешься ненароком, придётся тебя убивать.

— Ты же за этим и пришёл, сукин сын.

— Откуда тебе знать? Может, я просто соскучился. Одеяло! Быстро!

Наливаясь кровью от ярости и стыда, Чёрный Джа столкал ногами одеяло. Коло захотелось сплюнуть. Зрелище весьма неприглядное. Короткая ночная рубаха не скрывала дряблого живота и волосатых ляжек, не говоря уже о…

— Ревнивый ублюдок, — не унимался глава гильдии.

— Кто? Я?

— А кто же? Это всё твоя тер-веризская кровь.

— С чего бы мне… А! Ты про Офру, что ли?

— А про кого же?

— А я должен её ревновать?

— Твоя девка выбрала меня! Не знаешь, почему?

Коло скрипнул зубами. Чёрный Джа нарочно злил его, стараясь выбить из равновесия. Наверняка у него есть в запасе несколько уловок, только нужно отвлечь противника, усыпить его бдительность хотя бы на миг.

— Если девка выбрала тебя, то это уже твоя девка, — сказал он.

— Нет, ты ревнуешь! Сукин сын! — Джа потянулся к пригвождённому запястью. — Сука, больно-то как…

— Не двигайся! — Остановил его Коло. — Потерпишь. Большой мальчик.

— Она выбрала меня потому, что я — лучший любовник!

— Да?

— Я удачливее!

— Правда?

— Меня ценят и уважают!

— Да неужели?

— А ты всегда завидовал мне, сын шлюхи, ублюдочная тварь.

— Тебе мама в детстве не говорила, что ругаться нехорошо? — Коло чувствовал, что, несмотря на напускную беспечность, начинает закипать. — закрой пасть или я вымою тебе рот с содой.

— Не нравится? Ничего! Я до тебя доберусь. Я тебя по кусочку резать буду.

— Ну, это мы ещё поглядим. Сейчас ты в моей власти, Джа. И в твоих интересах помалкивать.

— А в твоих интересах — свалить отсюда куда подальше. Лучше на Браккару.

— Я не отрезал тебе язык только потому, что хочу получить ответы на вопросы, которые меня интересуют.

— Да будь ты проклят…

Орион, сорвавшись с пальцев Коло, прочертил длинную царапину на щеке главаря гильдии и задрожал, воткнувшись в спинку кровати. На краях пореза тут же выступили капли крови.

— Сука, больно! — взвизгнул Чёрный Джа.

— И это только начало.

— Я тебя зубами грызть буду.

— Руки коротки. — Правой рукой Коло выхватил длинный стилет, суженный к острию почти как шило. Сделал пару шагов вперёд. — Сейчас я задам тебе вопрос. Советую быть паинькой и отвечать правдиво, иначе я загоню тебе эту железку в зад, насколько хватит длины клинка. Сколько ты протянешь после того, как твоё же дерьмо растечётся по твоей требухе?

Взгляд Чёрного Джа на миг стал осмысленным.

— А если отвечу?

— Проживёшь чуть подольше. Я уйду. Оставлю тебя подраненным, но живым. если будешь совсем благоразумным и не попробуешь устроить на меня охоту, может, до старости доживёшь и помрёшь своей смертью.

— Зато ты сдохнешь в помойной яме, как собака. — Джа изображал из себя отчаянного храбреца, но губы его дрожали. — Задавай свой вопрос.

— Готов?

— Готов.

— Надо бы взять с тебя обещание не врать, но ты же пообещаешь и соврёшь.

— Сам понял, что сказал?

— Я-то понял…

— Спрашивай, не томи.

— Зачем ты хотел от меня избавиться? Зачем сдал ищейкам альт Раста?

Лицо главы гильдии налилось багровым. Он ответил, выплёвывая слова, как жёванную полынь:

— Ты мне всегда мешал. Ты лишний.

— Чем же я тебе мешал?

— Тем, что ты есть.

— И кто здесь говорил о зависти?

— Ха! Я тебя ненавижу!

— Можно подумать, я тебя люблю. Второй вопрос.

— Я думал, уже третий.

— Считаешь ты хорошо. Всегда умел… Слушай вопрос.

— Давай уже, не тяни.

— Кто заплатил за убийство отца Сабана?

— Кого?

— Не притворяйся дурачком. Отец Сабан — бывший духовник герцога Лазаля.

— А… Это которого ты пожалел…

— Не просто пожалел, а переправил в безопасное место. Но перед этим убил двоих твоих людей, которых ты послал за мной.

— Бездари…

— Скоро ты останешься только с такими.

— Кто бы говорил.

— Итак, кто заказал убийство священника?

— Не помню. Надо в записи заглянуть.

— Заглядывай.

— А это? — Чёрный Джа кивнул на пригвождённую к деревяшке руку.

— Скажи, где твои записи хранятся.

— На полке сзади тебя.

— Да?

Позже Коло неоднократно ругал себя за совершённую ошибку. Жалкий вид распростёртого на кровати, окровавленного Чёрного Джа сыграл с ним злую шутку. Слишком уж беспомощным, несчастным и раздавленным он казался, несмотря на напускное бахвальство и грязный язык. Обернувшись, чтобы посмотреть, куда указывает толстый и волосатый, похожий на гусеницу гигантского мотылька, палец главы гильдии, он на миг выпустил его из поля зрения. Металлический щелчок заставил его резко дёрнуться, приседая, но всё-таки боль обожгла плечо. Недостаточно быстро, недостаточно.

Стилет — не метательный нож. Но и цель не требовала особого мастерства. Попасть с двух шагов в жирную тушу Чёрного Джа гораздо проще, чем в серебряную монету. Клинок вошёл в поросший седоватой шерстью живот по самую крестовину. Глава гильдии убийц взвыл нечеловеческим голосом. Так орут в брачный период матёрые котики-секачи на камнях у северного побережья Унсалы, там где к морю вплотную подступают Карросские горы.

Коло посмотрел на плечо — оттуда торчал черенок короткой стрелы, похожей на арбалетный болт. Кость, вроде не зацепил, но… А вдруг стрела отравлена? Запоздалая мысль обожгла своей безысходность. Повинуясь мгновенно вспыхнувшей ярости, Коло вогнал первый орион своему заклятому врагу в рот. «Звёздочка» разрезала язык и воткнулась в гортань. Крик перешёл в бульканье. Второй орион перечеркнул кадык, сломав хрящ, словно пересохший пергамент.

Опустившись на одно колено, Щёголь покрепче сжал зубы и рванул из плеча стрелу.

Это же надо! Попасться на старый трюк. Во время разговора Джа водил его за нос. Просто выжидал удобного случая, имея в рукаве метательное приспособление со взведенной пружиной. Коло и сам иногда пользовался такими. Штука неудобная и сковывающая движения, но способна нанести неожиданный удар.

Хоть бы стрела не была отравленной.

Чёрный Джа — мастер на всяческие подлости. Хотя всё-таки не дурак. Носить на себе смазанную ядом стрелу опасно. Можно случайно уколоться. Особенно во сне.

Рана почти не кровила, но болела так, что хотелось рвать и метать. Похоже, первоначальное предположение оказалось ошибочным. Кость задета.

Коло затолкал в рукав скомканный платок.

Надо уходить, но не раньше, чем в его руках окажется книга с записями. Никакой полки на стене не оказалось, как и следовало предполагать. Обычная уловка. «Ой, глянь, кто сзади стоит!» Она срабатывала сотни и тысячи раз и будет ещё срабатывать. Но ничего. Искать лёгких путей всегда хочется, но они не всегда находятся.

Потрёпанная книга обнаружилась в нижнем ящике комода. Глава гильдии писал крупными буквами, очень старательно. Как, впрочем, любой человек, выучившийся грамоте в зрелом возрасте. Коло начал листать с конца. Каждая страница аккуратно разграфлена — имена жертвы, заказчика, исполнителя, стоимость заказа, доля, которую получал выступающий в роли посредника Джа.

Так и есть.

Отец Сабан. Заказчик Дар-Крон тер Бьярр… Имя браккарское. Сумма… Ого! Двести «лошадок», а Джа обещал только пятьдесят в случае успешного выполнения задания. Не слабо он наживается. Имя Коло в графе «исполнитель» зачёркнуто красными чернилами. Поверх вписан Жаме Бедокур. Ну, этот будет искать жертву очень долго. С оружием управляется неплохо, а вот с мозгами Вседержитель пожадничал. И всё же, кто такой Дар-Крон тер Бьярр? Надо обязательно выяснить.

И любопытно, на кого Чёрный Джа принимал заказы не так давно?

Коло пробежал взглядом по развороту и присвистнул, забыв о боли.

Король Ронжар.

Адмирал Жильон альт Рамирез из Трагеры.

Фра Батисто, епископ Руженский. Глава Совета Лодда в настоящее время.

Заказчик всё тот же — браккарец Дар-Крон тер Бьярр. Похоже, островитяне решили всерьёз раскачать положение на северном материке. Не хватает только вирулийского дожа и кевинальского…

Ан, нет. Кевинальский великий герцог Валлио альт Фиеско присутствовал в списке. Только заказчик другой. Её светлость Мариза Аркайлская. Ах, вот оно как! Пятьсот монет. И ещё кто-то жалуется, что в державе высокие подати, а денег постоянно не хватает — ни на армию, ни на флот, ни на стражу.

И ещё одна запись. Кларина из Дома Сапфирного Солнца. Заказчица тоже Мариза. Она что, думает, будто смута затихнет сама собой, если убить герцогиню-самозванку? Вот уж воистину, не везёт Аркайлу на правителей после смерти Лазаля. Видно провинились все подданные перед Вседержителем, что им дают такую власть. Но имя исполнителя заставило Коло в миг забыть о своей неприязни к наследникам мудрого Лазаля. Офра. Глупая девчонка наконец-то удостоилась серьёзного поручения. Только чревато оно смертью исполнителя. В случае неопытной и самонадеянной Офры, само собой. Если за дело взялся бы мастер уровня Щёголя, то Кларину уже оплакивали бы.

А Офра… Она обязательно совершит какую-то ошибку. Вряд ли у Кларины есть телохранители, но она окружена дворянами, которые ею восхищены и исполнены искреннего рвения. Даже если бывшая подружка Коло выполнит работу, как положено, уйти ей не дадут. Бывшая? Он вздохнул. Ну, может, это для неё он бывший, а Щёголь ни единого дня не провёл в разлуке, чтобы не вспомнить золотые локоны и глаза небесной синевы.

Яда в ране нет, иначе он уже корчился и хрипел бы, умоляя Вседержителя о быстрой кончине. Порез зарастёт и по дороге.

Коло принял бесповоротное решение. Он отправляется в Вожерон. А дальше — по обстоятельствам. Возможно, он сумеет отговорить Офру — всё равно оплатить выполенный заказ теперь некому. Возможно, он поможет ей или просто будет рядом, чтобы подстраховать в случае чего.

Прихватив «амбарную» книгу Чёрного Джа, чтобы почитать её более основательно и в спокойной обстановке, наёмный убийца покину дом через парадный вход. Теперь колокольчики могли звенеть сколько угодно.

Глава 9, ч. 1

Сидя в уголке, Реналла рассматривала баронессу Кларину. Хотя, нет. Теперь не баронессу, герцогиню-регентшу. Кто бы мог подумать, что в наступившие просвещённые времена Аркайл постигнет такая смута. И уж точно Реналла даже в страшных снах представить не могла, что окажется в самом сердце междоусобицы. Вдруг, прямо сейчас начнётся война и отряды, подчиняющиеся столице, войдут в Вожерон? Всех, кто окажется здесь объявят мятежниками и закуют в кандалы или будут каким-то образом отсеивать невиновных, случайно попавших между жерновами противоборствующих сторон?

Впрочем, её рассчитывать на снисхождение не приходилось. Не зря пран Гвен отправил её прочь из Аркайла. Наверное, нужно было сидеть безвылазно в родовом замке Дома Ониксовой Змеи и не попадаться на глаза. Вотчину Гвена альт Раста, имевшего у всех без исключения герцогов немалый вес, никто не тронет. Здесь же в столице мятежных провинций, в окружении наёмников из Кевинала и восставшего дворянства, её надежды затеряться столь малы, что поместятся на кончике иглы. Но и смолчать она не могла тоже. Скрыть преступника, совершившего подлое убийство, значит потворствовать ему. Отец не одобрил бы, если бы его дочь промолчала. Да и герои с героинями тех книг, которые она читала в отрочестве, тоже никогда на вели себя как трусы. Зло должно быть наказано, подлость посрамлена, а лжецы выведены на чистую воду.

Несмотря на то, что пран Жерон потребовал проведения судебного расследования по поводу смерти своего знаменщика, суд постоянно откладывался. Герцогиня Кларина всё время находила какие-то отговорки и лишь по прошествии пятнадцати дней согласилась выслушать обвиняющую сторону.

Сейчас в здании ратуши Вожерона собрался цвет местного дворянства. Сама Кларина, её отец — пран Клеан альт Баррас, несколько кузенов герцогини, как по линии Дома Сапфирного Солнца, так и Дома Бирюзовой Черепахи. В их числе и главнокомандующий объединённого войска — Этуан альт Рутена, на которого Реналла поглядывала с нарастающим безотчётным страхом,

Кларина сидела в чёрном траурном платье, закрытом «под горло», с маленьким белым воротничком. В волосах тонкая серебряная корона. Третьего дня в бессмысленной стычке погиб её дядя — младший брат прана Клеана. Возглавляемый им отряд конницы столкнулся с рейтарами герцогини Маризы, которые отправились то ли в разведку, то ли в глубокий рейд по тылам противника. Глава Дома Бирюзовой Черепахи рвал и метал, возлагая вину за случившееся на Роту Стальных Котов. Он и сейчас сидел, нахмурившись, хотя Жерон альт Деррик довольно внятно объяснил ему, что заметив превосходящие силы противника опытный военный не командует мчаться в атаку, очертя голову, а вызывает подкрепление. Конечно, Реналлу не пускали на советы, где обсуждались просчёты и успехи мятежных отрядов, но всё происходящее там пересказывал лейтенант Пьетро альт Макос, ставший для неё в дни пребывания в Вожероне второй тенью. Они настолько часто проводили вместе время, что вызвали неудовольствие Бардока, который не смел высказаться открыто, поскольку прикрывался статусом слуги, но выдал себя несколькими обрывочными фразами.

Присутствие лейтенанта Пьетро не досаждало Реналле. Кевиналец был учтив и даже галантен, умел поддерживать беседу, не надоедал лишними вопросами, зато с видимым удовольствием слушал её ничего не значащую болтовню. Изредка, чтобы не выказывать навязчивый интерес, она расспрашивала его о Лансе альт Грегоре. Несмотря на сдержанность в суждениях лейтенанта, Реналле удалось составить собственное мнение о великом менестреле. Да, он не отличался сдержанностью нрава, умеренностью в выпивке или в отношениях с женщинами, не страдал и бережливостью. Довольно обычный пран. В Аркайле, Трагере и Кевинале таких тысячи. Правда, Вседержитель наделил его великим даром — не всякий, обладающий магией, способен сочинять музыку, импровизируя на ходу, и, увы, не каждый из увлекающихся музыкой может освоить любой инструмент — от тамбурина до скрипки-примы. Пьетро сожалел, что мир утратил человека, обладающего великим даром. Он несколько раз обмолвился, что менестрелю уровня Ланса альт Грегора следует прощать все грехи. Его искусство затмевает и чревоугодие, и вспыльчивый нрав, и мотовство. К огромному сожалению для всего человечества, ценящего музыку и тонкую магию, Ланс альт Грегор погиб. Подробности его смерти не знал никто и вряд ли кто-то узнает, за исключением причастных браккарцев. Но браккарцы, как известно всем, народ странный, непредсказуемый, себе на уме и никогда не поступятся своими интересами, ради удовлетворения чужого любопытства.

Сейчас Реналла исподтишка смотрела на герцогиню-баронессу Кларину, стараясь не выглядеть неприличной в глазах светского общества собравшихся пранов, и размышляла. Почему Лансу альт Грегору запала в сердце, как можно было понять из обрывочных фраз офицеров-наёмников, именно она — невзрачная девица из провинциального и весьма небогатого Дома, а не эта черноволосая красавица, каждая чёрточка которой заявляла об утончённости и благородстве? Это предначертание свыще? Или, вполне возможно, какая-то странная ошибка? Менестрели, как и любые творческие люди, склонны вечно придумывать что-то… Вот и Ланс альт Грегор убедил себя, а самом деле его чувства не более, чем игра. А вот с баронессой у него мог бы получиться занимательный роман.

Реналла попыталась представить менестреля сидящим рядом с Клариной. Здесь и сейчас, в окружении благородных пранов из Вожерона. Получалось не очень хорошо. Виной тому стали обрывочные воспоминания облика Ланса альт Грегора. Она не слишком хорошо помнила первую встречу — осенний бал, а после него разговор наедине в комнате придворного мага-музыканта. Голос, интонации и проникающие в сердце слова она запомнила, а вот внешний вид — нет. Цвет глаз и волос? Нет. Только проседь в бороде и длинном «хвосте». В их вторую встречу, перешедшую в скандал с наследником аркайлской короны, менестрель вообще больше походил на разбойника из простонародья — потасканный, грязный, с лихорадочным блеском в глазах. И ещё от него разило дешёвым вином и чесноком. Нет, как ни крути, а его трудно представить рядом с благородной и прекрасной праной, несмотря на то, что, исходя из рассказов лейтенанта Пьетро, были в жизни Ланса альт Грегора и лучшие дни, когда он любил дорогую одежду, изысканные яства и утончённое обхождение…

— Почтенные праны, — внезапно заговорила Кларина. — Прошу простить меня, но государственные обязанности не позволяют мне тратить слишком много времени на разбор личных жалоб.

Пьетро альт Макос, сидящий рядом с Реналлой глухо заворчал, словно пёс-охранник, уловивший в незнакомце опасность для хозяина. В самом деле, заявление герцогини казалось странным и даже вызывающим. Ведь она сама сидела и молчала, тянула время, что ли? А теперь словно попрекает.

— Прошу простить меня, ваша светлость, — последние слова пран Жерон альт Деррен, неторопливо поднявшийся с кресла, произнёс с должной почтительностью, но Реналле почудилась в его голосе насмешка, лёгкая, как дуновение весеннего ветерка. — Я не могу считать свой иск личной жалобой. Я выступаю перед собранием благородных пранов не как частное лицо, но как кондотьер, возглавляющий Роту Стальных Котов, действующую на основании договора, подписанного вами и праном Клеаном. Гибель одного из моих офицеров…

— На войне часто гибнут, — неучтиво перебил его рыжеволосый и плешивый пран в безвкусном алом камзоле, расшитом золотой нитью. Если бы на блестящее темечко, он напоминал бы фазана. — Взять, к примеру, прана Дейла… — Говоривший развернулся к Клаиине и её отцу, отвешивая подобострастный поклон. — Разве он не погиб?

— Погиб. Это бесспорно, — не стал возражать Жерон, подпуская, тем не менее, металла в голос. — Погиб в бою. И тому имеются свидетели. От лица командования Роты Стальных Котов я выражаю глубокие соболезнования правящему Дому. Но смерть Толбо альт Кузанна, далеко не столь героическая, как у прана Дейла альт Барраса, а потому требует некоторого разбирательства.

— Какого разбирательства? — начал было плешивый, но одного движения брови герцогини хватило, чтобы он захлопнул рот, аж клацнули зубы, и шагнул назад, устроившись за плечом Этуана альт Рутена, главнокомандующего.

— Если вас интересует моё мнение, то самого тщательного, — сказал кондотьер. — Я весьма рассчитываю на справедливый и беспристрастный суд её светлости.

— Я готова, почтенные праны, — кивнула Кларина. — Прошу вас, пран Жерон альт Деррен, изложить обстоятельства дела и суть обвинения.

— Что ж, излагаю. — Капитан поправил повязку, закрывавшую пустую глазницу. — Думаю, все благородные господа, собравшиеся здесь, уже знают, что мой знаменщик — юный Толбо альт Кузанн из младшей ветви Дома Рубинового Журавля, племянник его светлости суперинтенданта Бьянче альт Форреско, второго по мощи человека в Кевинале после великого герцога — погиб. Не в бою, не в стычке, не на дуэли. Он был предательски застрелен из засады.

Местные дворяне зашептались, переглядываясь. Очевидно, у них имелось своё мнение по этому поводу.

— Мы выражаем глубокое сочувствие суперинтенданту Бьянче альт Форреско, — с грустью произнесла герцогиня. — Мы знаем, что он, не имея собственных детей, всю любовь и заботу дарит племянникам. Потеря юного Толбо, несомненно, тяжёлая утрата для его светлости. Но война есть война.

— Нам известны случаи, когда разведчики из лагеря войск узурпаторши Маризы проникают в наши земли, — подал голос пран Клеан, задумчиво теребя толстую золотую цепь, висящую на груди. — Хотя большинство аркайлцев не заинтересованы в братоубийственной войне, находятся отдельные фанатики, которые считают, что ради целостности державы можно подло и безнаказанно убивать. Вожерон вернётся в Аркайл, говорят они, пусть даже и безлюдным. Конечно, мы боремся с ними по мере сил, и вам, пран Жерон, это давно известно.

— Вполне допускаю, что прана Толбо могли убить разбойники, — добавил главнокомандующий Этуан. — Мы встречались с ним на балу в ратуше. Мимолётное знакомство, не более того. Но я запомнил, что молодой человек не скрывал достатка, что и неудивительно, если ты родня самого суперинтенданта. Убийство с целью ограбления кажется мне наиболее вероятным.

— Извините, что вмешиваюсь, благородные праны, — откашлялся лейтенант Пьетро. — Но с тела Толбо не пропало ни единого перстня и даже ни единой «зербинки». Можно ли говорить об ограблении?

— Я не осматривал труп, — покачал головой Клеан альт Баррас. — Разбойников мог кто-то спугнуть. Крестьяне, например…

— Грабителей, не побоявшихся напасть на офицера Роты Стальных Котов, спугнули крестьяне? — прищурился кондотьер. — Тогда в окрестностях Вожерона обитают суровые люди. Они воистину непобедимы.

— Значит, это были не грабители! — Сказал, как отрезал, отец Кларины. — Разведчики из-за линии фронта увидели офицера-кевинальца… Вот и решили причинить ущерб нашим соединённым силам.

— Кстати, почему знаменщик оказался в ленных землях Дома Ониксового Змея? — Воскликнул Этуан. — Глава этого дома, я уверен, не слишком поддерживает наше дело.

— Я отправил знаменщика Толбо и лейтенанта Пьетро альт Макоса в форт Аледе, — пояснил капитан.

— Не вижу связи!

— Заниматься снабжением гарнизона удобнее всего по юго-западной дороге, — сказал Пьетро. — Юный Толбо оказался там, где оказался, согласно моего приказа.

— Странные у вас приказы!

— Странно, когда главнокомандующий не владеет цельной картиной положения на линии соприкосновения с противником. Аледе — важный стратегический пункт. Он охраняет перекрёсток сразу трёх дорог.

— У главнокомандующего полно других забот, доложу я вам!

— Да знаю я… — Лейтенант начал медленно вставать с кресла, опираясь ладонями о стол. Реналла подумала, что сейчас в лицо Этуана альт Рутена полетит перчатка.

— Я призываю к спокойствию! — Повысила голос Кларина. — Давайте позволим прану Жерону закончить обвинительную речь.

Её словам здесь повиновались безоговорочно. Местное дворянство, как сюзерену. Не важно, что они сами придумали себе правительницу. Раз уж так сложилась жизнь и воля проведения, следует им подчиняться. Наёмники особо не возражали по всегдашнему обыкновению — кто платит деньги, тот и прав. Оспаривать мнение нанимателя и выдвигать встречные требования имеет право только кондотьер. Его помощники-лейтенанты могут ему советовать, но лишь при закрытых дверях, вне поля зрения чужих глаз и подальше от чужих ушей. На людях, особенно в присутствии нанимателя или возможного нанимателя, они — единое целое.

— Благодарю, ваша светлость, — поклонился альт Деррен. — С вашего позволения я закончу. Высказавшиеся только что праны очень справедливо заметили, что пуля, лишившая жизни юного Толбо альт Кузанна, могла вылететь из аркебузы, направляемой чьей угодно рукой. Точно определить виновника могли бы только свидетели. Думаю, это не оспаривается.

— Конечно, пран Жерон, — кивнула Кларина. — Было бы замечательно, найдись свидетель убийства. Но, боюсь, что это невозможно.

— Ваша светлость не ошибается никогда, благодаря врождённому уму и благоприобретённой мудрости. — Голос прана Жерона источал елей и лип, словно патока. — Но с прискорбием вынужден признать, сейчас вы ошиблись. Свидетель убийства есть.

— Неужели? — приподняла левую бровь герцогиня.

— Правда? — Пран Клеан выпустил из пальцев цепь и подался вперёд.

— Что? — Нахмурился Этуан альт Рутена.

Капитан Стальных Котов широким жестом указал на Реналлу.

— Эта юная прана гуляла тот день в лесу со своей служанкой. Она оказалась невольной свидетельницей подлого убийства. Прана Реналла из Дома Ониксовой Змеи, племянница главы Дома прана Гвена альт Раста.

Все взгляды устремились к мнимой племяннице главы тайного сыска. Не привыкшая к подобному вниманию, она почувствовала, что заливается румянцем.

«Что теперь будет? Я должна обвинить главнокомандующего местными войсками? О, Вседержитель, как же страшно…»

— Ничего не бойтесь, — шепнул лейтенант Пьетро. — Помните, мы на вашей стороне и в обиду не дадим.

— Так вы, дитя моё, племянница прана Гвена? — осведомилась герцогиня. Или баронесса. Это уж как кому больше по душе.

— Да, ваша светлость, — Реналла потупилась, вставая. Её казалось, что сейчас обман выплывет на поверхность.

— Я видела вас в Аркайле. Кажется, на осеннем балу у герцога Лазаля.

— Вполне возможно, ваша светлость. Мои родители и я были приглашены на бал.

— А где сейчас ваши родители, дитя моё?

Кларина обращалась к ней, словно к ребёнку, несмотря на то, что была старше самое большее на пару-тройку лет. Ну, что же… Интриги и заговоры добавляют жизненного опыта подчас надёжнее, чем прожитые годы.

— Они попали в опалу, ваша светлость, — отвечала Реналла, как учил её Бардок, который сейчас не находил места, ожидая за дверью. Слуг на дворянский совет не пускали. — Из-за этого я вынужденно попросила убежища у праны Нателлы.

— И даже всесильный пран Гвен не сумел помочь вашим родителям?

— Пран Гвен, увы, не всесилен. Он лишь служит престолу, но носящие герцогскую корону редко прислушиваются к его советам.

— Можем ли мы доверять, — вмешался Этуан альт Рутена, — родственнице нашего заклятого врага? Можем ли мы быть уверены, что она действует не по наущению главы тайного сыска?

— Это слишком сложная заготовка даже для такого мастера интриги, как Гвен альт Раст, — пожал плечами кондотьер. — Хотите сказать, что он почти за полгода мог предугадать убийство знаменщика Толбо? И заслать для исполнения своих гнусных планов это юное невинное создание? При всём при том, что он располагает сетью опытных соглядатаев и лазутчиков?

— Гвен альт Раст служит узурпаторам — Маризе и её муженьку! — Гнул своё главнокомандующий.

— Довольно, почтенные праны! — подняла веер Кларина и все смолкли. — Я прекрасно помню, чем занимается глава Дома Ониксового Змея на службу у герцогов Аркайла. Я помню, что он сыграл свою роль, когда мне пришлось бежать из столицы. Но при чём здесь это? Мы не обсуждаем сейчас его. Когда Гвен альт Раст предстанет перед нашим судом, поговорим о его проступках. Но этот миг весьма и весьма не близок. Предлагаю вернуться к предмету нашего обсуждения. Прана Реналла!

— Да, ваша светлость?

— Вы видели, как убили знаменщика Толбо альт Кузанна, офицера Роты Стальных Котов?

— Да, ваша светлость.

— При каких обстоятельствах?

— В то утро я со служанкой отправилась собирать малину… — отвечала Реналла, стараясь, чтобы её голос не дрожал. Правда, получалось плохо. Волнение и робость пересиливали. Но когда лейтенант Пьетро, ободряюще улыбнувшись, накрыл её ладонь своей, стало легче. Он будто забрал на себя все страхи. — Утомившись, мы присели отдохнуть под деревом. Анне… Так зовут мою служанку. Анне увидела людей в кустах на другом берегу реки.

— Что за люди?

— Мужчины. Со шпагами и с аркебузой.

— Предположим. М что вы сделали?

— Мы испугались и притаились. Думали, что разбойники. Или…

— Что «или»?

— Или солдаты.

— Солдат какой армии вы испугались? — нахмурилась Кларина.

— Любой, — честно отвечала Реналла. — Когда две слабые женщины в лесу рискуют столкнуться с вооружёнными мужчинами, им приходится бояться любых из них, независимо от того, какого цвета у них знамёна.

— Армия Вожерона защищает местных жителей. Бояться наших солдат не следует, — поучительно заметила Кларина. — Не так ли, пран Этуан?

— А? — Растерянно встрепенулся главнокомандующий. — Ах, да! Именно так. Бояться нечего. Армия Вожерона соблюдает строжайшую дисциплину.

— Юной пране простительно не знать этого, — возразил Жерон.

— Ну, если вы так считаете… — герцогиня пожала плечами. — Итак, вы притаились. Что было дальше?

— Через какое-то время послышался стук копыт и на дороге показался всадник. Знаменщик Толбо альт Кузанн.

— Вы его узнали? Вы были знакомы?

— И да, и нет, ваша светлость. Знаменщик Толбо вместе с лейтенантом Пьетро альт Макосом посещали замок Дома Ониксового Змея и ужинали с праной Нателлой и праном Уиллом, гофмейстером. Но тогда я не запомнила их имён. А лицо сразу показалось знакомым.

— Куда ехал Толбо альт Кузанн?

— Я… Я не знаю, ваша светлость…

— Я не вас спрашиваю, прана Реналла. Пран Жерон?

— Толбо подчинялся лейтенанту Пьетро.

— Пран Пьетро?

— Да понятия не имею, куда его несли болотные демоны, — прошептал наёмник так, чтобы слышала только Реналла и громко добавил. — Знаменщик выполнял моё поручение — проверял работу фуражиров.

— Ясно. Что произошло дальше, прана Реналла.

— Когда всадник поравнялся с людьми, сидящими в засаде, один из них выстрелил.

— Из аркебузы? — уточнил пран Клеан.

— Да. Из аркебузы.

— Глупо. Я бы воспользовался арбалетом.

— Я тоже, — согласился кондотьер. — Но, так или иначе, убит мой офицер. Не важно, убили его пулей или стрелой. Он мёртв и его кровь взывает к отмщению.

— Всё это весьма любопытно, — вздохнула Кларина. — Слова праны Реналлы не вызывают у меня ни малейшего сомнения. Её незачем лгать. Только как это может помочь нам в поиске убийцы? Или убийц. Скажите, дитя моё, вы сумели бы опознать стрелка или кого-то из его сообщников.

— Чем это нам поможет? — пробормотал пран Клеан. — В Вожероне сейчас скопилось несколько тысяч человек, не считая крестьян, рассеянных по округе. Я не говорю уже об армии…

— Прошу простить меня, ваша светлость, и вы, благородные праны, но прана Реналла уже опознала убийцу. — Слова Жерона альт Деррена прозвучали, словно гром с ясного неба.

Лица Кларины и её отца вытянулись. Этуан альт Рутена побледнел, но виду не подавал, что догадывается, о чём пойдёт речь. Он скрестил руки на груди и вскинул подбородок.

— Судя по торжеству в вашем голосе, я делаю вывод, что убийца — кто-то из защитников Вожерона, — сварливо пробурчал глава Дома Бирюзовой Черепахи.

— Вы напрасно приписываете мне злорадство, — твёрдо ответил Жерон. — Я лишь желаю восстановить справедливость.

— Справедливость будет восстановлена, — кивнула герцогиня. — Прошу вас подсказать, каким образом вы намерены изобличить убийцу?

— Я думаю, прана Реналла укажет на него прямо сейчас. Вы готовы, прана Реналла?

Она кивнула, ощущая дрожь в коленях. Казалось бы, что может быть проще — указать пальцем на белобрысого Этуана, который сверлил её ненавидящим взглядом. Скорее всего молодой главнокомандующий уже обо всём догадался и жалел сейчас лишь о том, что не убрал случайных свидетелей. Сейчас Реналла чувствовала себя в относительной безопасности. Не станет же он бросаться на неё с оружием в руках на глазах у всех. А если и станет, то офицеры из Роты Стальных Котов немедленно охладят его пыл. Но всё равно не могла выговорить необходимых слов. Пересохло в горле, язык отказывался слушаться, а сердце билось, как рыбёшка на крючке. Так страшно ей не было никогда в жизни. Нет, возможно, и было — тут память подводила вслед за голосом.

— Прана Реналла, ну, что же вы? — мягко, но настойчиво поторопил кондотьер. — Вы заставляете ждать, а это нехорошо. У её светлости, наверняка имеются дела государственной важности.

— Ничего не бойтесь, — прошептал лейтенант Пьетро. — Что бы ни случилось, я с вами.

— В конце концов, дитя моё, вы укажете нам на преступника или мы будем играть в молчанку? — начала проявлять недовольство Кларина.

Реналла кивнула. Набрала полную грудь воздуха. Чему быть, тому не миновать. Если не пересилить страх один раз, придётся жить с ним всю оставшуюся жизнь. А Этуан всё равно не простит и не пощадит. Она для него — опасный свидетель, которому нужно, во что бы то ни стало, заткнуть рот. И уж такой человек не погнушается убийством женщины, наплевав на благородство.

— Это он! — Почти беззвучно произнесла Реналла, указывая пальцем на главнокомандующего. К болотным демонам хорошие манеры и воспитание! Откашлялась и повторила. — Это он!

— Кто «он»? — Удивилась Кларина.

— Вот он. Пран Этуан альт Рутена. — Чем больше Реналла говорила, тем легче ей давались последующие слова. Это как прыжок в холодную воду. Вначале страшно и дух захватывает, а потом тело привыкает и кажется, будто так всегда и было. — Главнокомандующий армии вашей светлости!

— Грязная ложь! — Процедил сквозь зубы кузен герцогини. — Позвольте я всё объясню!

— Да что там объяснять? — Хмыкнул капитан наёмников. — Всё и так ясно.

— Ваша светлость! — Этуан шагнул вперёд, а Реналла почувствовала, как напряглись пальцы Пьетро. Но главнокомандующий всего лишь решил обратиться к кузине. — Всё это гнусные выдумки, которые затеял капитан наёмников. Как вы можете верить этим наветам? Он явно продался Маризе и хочет ослабить наши силы. Я служу верой и правдой нашему делу с самого начала. Вспомните, я был рядом с вами в Аркайле! Я рисковал жизнью и честью!

— И я бы ещё вспомнил смерть его милости Дейла альт Барраса! — Задиристо воскликнул пран с блестящим темечком. — Нужны ли нам такие союзники?

— Я бы попросил вас, пран Рутт, закрыть рот, — зарычал Клеан альт Баррас. — Сколько ваш Дом выставил бойцов по поему призыву? Пятьдесят?

— Все знают бедственное положение Дома Медной Ящерицы! — нисколько не смутился рыжеволосый. — Мы помогаем её светлости всеми силами, ибо в Священном Писании сказано — лепта от малоимущего важнее, чем…

— Успокойтесь, во имя Вседержителя! — Видно было, что эти слова даются главе Дома Бирюзовой Черепахи через силу, но он прекрасно понимал — без военной мощи Роты Стальных Котов и опыта её офицеров повстанцам не продержаться и недели. — Не хватало тут начинать богословский диспут. Мы заключили договор с праном Жероном, и я не намерен расторгать его прежде времени. Но мы не можем и обвинения против главнокомандующего принимать на веру. Ваша светлость, что вы скажете?

Глава 9, ч. 2

Кларина ещё больше выпрямилась, хотя и до того сидела, словно кол проглотила. Сапфирно-синие глаза её метали молнии. Чувствовалось, что она охотно усадила бы в одну бочку и Этуана, и Реналлу, и плешивца Родда, засмолила бы крышку и сбросила бы в океан, чтобы волны и ветер унесли возмутителей спокойствия куда-нибудь за Айа-Багаанские острова, а ещё лучше к краю земли, где вода стекает вниз, в бездонное Ничто, широким водопадом и куда рушатся корабли потерявших осторожность шкиперов.

— На подвластных мне землях произошло возмутительное убийство, — начала она, растягивая звуки, чтобы оставить себе время поразмыслить над каждой последующей фразой. — Предательское и подлое, не важно, кто его совершил. Сейчас, когда все мы должны быть сжаты, как пальцы в кулак, готовясь отразить врага, превосходящего нас по силам, я не могу расценивать его иначе, как попытку ослабить нас изнутри. Вынуждена признать, что как со стороны истца, так и со стороны ответчика мы не получили безоговорочных доказательств. Имеем, что называется, слово против слова…

— Я готова принести клятву перед алтарём Вседержителя в церкви, что говорю правду! — воскликнула Реналла, поражаясь собственной отваге. И это после недавней всепоглощающей робости. Вот уж верно говорят — нырнула, как в омут с головой.

— Сможет ли Этуан альт Рутена сделать то же самое? — насмешливо произнёс лейтенант Пьетро и тихонько шепнул Реналле. — Я восхищаюсь вами.

— Не знаю, как там в Кевинале, а у нас в Аркайле за подобные обвинения бросают перчатку! — выпятил подбородок главнокомандующий.

— Я запретил дуэли в Роте Стальных Котов на время военной компании! — рыкнул Жерон альт Деррен.

— Вот уж воистину, пожалеешь, что Суд Вседержителя канул в прошлое, — задумчиво проговорил Клеан альт Баррас. — Старые добрые рыцарские времена…

Кларина подняла руку, привлекая внимание.

В этот миг дверь распахнулась. На пороге возник растерянный и слегка испуганный стражник из личной гвардии герцогини, созданной совсем недавно. Реналла знала, что закалённые наёмники из Роты прана Жерона посмеиваются над юнцами, которые боролись за право служить её светлости. Но поскольку среди молодых дворян, скопившихся в Вожероне в количестве, немыслимом в мирное время, распространилась особая болезнь, которую кевинальцы называли «клариныной горячкой», их задор следовало направить в полезное русло. Иначе, несмотря на запреты, юные праны начали бы убивать друг друга на тайных дуэлях. Теперь же они проявляли все свои способности в состязании за право вступить в гвардию, почётным капитаном которой числился Клеан альт Баррас, а на самом деле возглавлял его сын Лотар альт Баррас, худощавый пран лет тридцати с остроконечной бородкой и злым прищуром. Гвардейцы щеголяли друг перед другом и прочими дворянами Вожерона белыми камзолами с вышитым синим солнцем на левой стороне груди и чёрным единорогом на правой. Они следовали за Клариной повсюду, куда бы герцогиня не направлялась, а кроме того, сменяясь каждую стражу, охраняли её покои днём и ночью. Для торжественных случаев надевали кирасы с гравировкой, повторяющий вышивку мундира и шлемы-морионы, казавшиеся Реналле смешными, поскольку напоминали ей нарезанное на дольки яблоко.

— Ваша светлость! — воскликнул гвардеец. — Гонец! Срочное сообщение!

Кларина не успела ответить, как охранника бесцеремонно оттолкнул в сторону коренастый пран в пропыленной одеже и сапогах, покрытых разводами от конского пота. Правая его рука висела, замотанная тряпкой, на перевязи. Сквозь серое домотканое полотно проступило пятно цвета запёкшейся крови.

— Срочное сообщение, — прохрипел он, теряя голос на последних звуках. Огляделся по сторонам, решительным шагом приблизился к капитану гвардии и взял из руки опешившего Лотара кубок с лёгким светлым вином, которое здесь в Вожероне пили вместо воды и стар, и млад. Отхлебнул. Вернул сосуд владельцу. Вытер усы тыльной стороной ладони. Тут только Реналла узнала лейтенанта Сергио — третьего помощника прана Жерона. Офицер-наёмник, будучи ранении в правую руку, перевесил шпагу так, что мог с лёгкостью выхватить её левой. Из-за раструба кавалерийского сапога выглядывала рукоять «прилучника» — облегчённой аркебузы с укороченным стволом. — Срочное сообщении! Ваша светлость! Почтенные праны! Вчера утром войска, подчиняющиеся узурпаторам короны, перешли в наступление.

Ни миг повисло недоумённое молчание.

На лицах большинства пранов Реналла увидела растерянность. Несмотря на их напускную браваду и непрестанные заявления о готовности биться до победного конца, к такому повороту событий оказались не готов ни главнокомандующий Этуан, ни его прихлебатели, включая плешивого Рода, ни Лотар альт Баррас, проливший вино из кубка, возвращённого ему наёмником, на пол, ни сама герцогиня. Справедливости ради стоило признать, что её лучше других удалось скрывать чувства. Но заметавшийся от одного мужчины к другому взгляд выдал и её. Кларина боялась. Она не знала, что нужно говрить и что делать. Блистать на балах и рассылать письма всем законным правителям двенадцати держав с изложением своих претензий проще, чем принять, что на твою землю вторглась самая настоящая война.

Спокойно восприняли новость только глава Дома Бирюзовой Черепахи и наёмники из Роты Стальных Котов.

— Почему не оказано сопротивление? Где наши отряды? — Нахмурился Клеан.

— Наши отряды оказывают сопротивление превосходящим силам, — возразил Сергио. — У противника полное преимущество в артиллерии и коннице. Их пушки более дальнобойны и накрывают позиции наших артиллеристов. В первую же стражу наши силы потеряли полторы дюжины полевых орудий. Так же атакой врасплох уничтожены биваки дворянского ополчения. Пран Тибо альт Руаль бросил вверенную ему кавалерию в контратаку и потерял две трети бойцов. Только вмешательство «младших сыновей» из Роты Стальных Котов позволило ему отступить, избежав окончательного уничтожения.

— А почему сообщили только сейчас?

— Я сразу же отправил трёх гонцов. Вы их видели?

— Нет, — покачал головой альт Баррас. — Это какое-то предательство…

— Обычная неразбериха боевых действий, — возразил кондотьер, который выглядел не обеспокоенным, а, скорее, задумчивым. — Ну, и работа разведчиков противоположной стороны, конечно. Думаю, он тщательно готовились и выбрали подходящий момент для удара. Эйлия альт Ставос только выглядит щёголем и пустозвоном, но голова у него работает, что надо. Не говоря уже о его батюшке пране Роде. К тому же на их стороне Диран альт Ланне из Дома Белого Оленя и Брего альт Нурд из Дома Красного Льва. Эти праны знаю толк в войне. Сергио, а скажи мне, каковы направления главных ударов или главного удара?

— По моим сведениям, не менее полка пехоты брошено, чтобы отрезать и окружить форт Аледе. Это стратегически важное укрепление, я сам бы постарался занять его в первую очередь. До двух полков рейтар выдвинулись на юго-восток. Полагаю, что перед ними поставлена задача — выйти на границу с Кевиналом и лишить нас возможности подвозить припасы, в том числе порох и ядра, и принимать пополнение из добровольцев. Кроме того, прекрыв пути отступления, как для военных, так и для мирных жителей-беженцев, Эйлия альт Ставос рассчитывает вызвать панику и ослабить боевой дух. Но главные силы направлены прямиком на Вожерон. Пикинеры, арбалетчики, аркебузиры, рейтары. И самое главное, артиллерия. Противником задействовано до полусотни лёгких полевых орудий, но мои разведчики докладывают, что с обозом подтягиваются тяжёлые мортиры, способные кидать ядра на расстояние до половины лье.

Лейтенант остановился, переводя дыхание. И тут Реналла поняла, что все предыдущие страхи были ничем иным, как взыгравшим детством, когда кажется, что мелкие болотные демоны прячутся под кроватью. Но что такое демоны? Мелочь зубастая. Это, когда ты девчонка с косичками, как мышиные хвостики, они тебе страшны. А когда выросла, они кажутся смешными. Зато подлинный ужас внушают мортиры и бомбарды, изрыгающие огонь и ядра.

Для Реналлы в пушках всегда было что-то от драконов — чудовищ, давно исчезнувших, воспоминания о которых остались только в сказках, легендах и книгах для юных и не очень пран.

Судя по лицам большинства присутствующих в комнате дворян, их одновременно посетила та же самая мысль. Конечно, за исключением наёмников.

— Почтенные праны! Ваша светлость! — Жерон альт Деррен решительно вышел на средину залы. — Врага нужно остановить любой ценой. Не допустить, чтобы нашу оборону рассекли. Задействовать все резервы.

— Поддерживаю, — встал Клеан альт Баррас. — Бросить на врага все силы. В том числе и гвардию. — Он многозначительно посмотрел на герцогиню.

— Согласна. — Кивнула Кларина. — Прошу меня простить, я не слишком сведуща в военном искусстве. Всегда полагала, что для этого предназначены мужчины. И, в конце концов, у нас пока ещё есть главнокомандующий и он не смещён…

— Что она несёт? — свистящим шёпотом выдохнул лейтенант Пьетро в ухо вернувшейся на кресло Реналлы. — Из этого хлыща главнокомандующий, как… Прошу прощения, я не могу это вслух.

— Ваша светлость, а как же итог судебного разбирательства? — Возмутился кондотьер.

— Я ещё не сказала своего решения.

— Так скажите его, ради Вседержителя!

— Пран Этуан альт Рутена продолжает командовать объединённым войском. Командиры полков, рот и соединений дворянского ополчения подчиняются ему, но получают определённую свободу для принятия решений, согласно обстоятельствам. Меняющимся обстоятельствам. Суд будет продолжен после победы.

— Но, ваша светлость…

— Это моё последнее слово! Пран Этуан!

— Да, ваша светлость?

— Немедленно отправляйтесь на передовую. На моё решения повлияет то, насколько быстро мы отгоним врага от наших рубежей.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Кузен герцогини прижал кулак к груди, поклонился и вышел скорым шагом.

— Остальные праны могут быть свободными. Займитесь, наконец, настоящим мужским делом. Прана Реналла!

— Да, ваша светлость, — пискнула та, снова чувствуя, что теряет волю и твёрдость.

— Вам бы я не советовала отправляться в замок Ониксового Змея. Это слишком опасно. Дождитесь, когда враг будет разбит и отброшен.

— Прана Реналла останется гостьей в Роте Стальных Котов, — тоном, не терпящим возражений, произнёс пран Жерон. — Поскольку я немедленно отбываю на передовую, замещать меня в городе будет лейтенант Пьетро альт Макос. На него я и возлагаю ответственность за безопасность праны Реналлы.

— Клянусь мощами святого Трентильяна, — поднялся лейтенант. — Даже волос не упадёт с головы праны Реналлы, пока я жив.

— Не сомневаюсь в вашей доблести, — взмахнула веером, резко закрыла его и сжала ладонями. — Ступайте все!

— Не, не все! — вмешался пран Клеан. — Нам с праном Жероном следует провести небольшой закрытый совет. Вы, я и её светлость. Вы не возражаете, пран Жерон?

— Никоим образом, — склонил голову капитан. — Прошу лишь об одном — давайте проведём совет как можно быстрее. Я, в самом деле, намерен, немедленно отбыть к основным силам Роты.

— Даже не сомневайтесь, — улыбнулся глава Дома Бирюзовой Черепахи.

Уже в анфиладе, ведущей к выходу из ратуши, Реналла поняла, что сейчас рухнет без чувств. Голова закружилась, ослабели руки и ноги, предательски закончился воздух в лёгких. Она бы и упала, если бы сильная ладонь Пьетро альт Макоса не удержала её под локоть, а потом, полуобняв за талию, лейтенант помог её выйти на свежий воздух.

Над Вожероном царила ранняя осень. Чуть желтели края листьев на раскидистых яблонях и стала суше и жёстче, слегка напоминая тонкую жесть, листва серебристых тополей, окружавших неширокую площадь. Ветер гнал по брусчатке пыль и луковую шелуху. Редкие прохожие улыбались, приветливо махая руками вышедшим на крыльцо наёмникам. Они ещё не знали, что вся военная мощь Аркайла приближается к городу.

— Но ведь они же не будут стрелять из пушек по городу, пран Пьетро? — слабым голосом произнесла Реналла. — Здесь же мирные люди, обыватели. Старики, женщины, дети…

— Я тоже на это надеюсь. Хотя далеко не все правители двенадцати держав придерживаются законов Вседержителя, когда ведут войну. Вряд ли вы помните, но во время последней войны Браккары с Трагерой островитяне вовсю обстреливали столицу наших западных соседей. Именно бомбардировка из корабельных орудий вынудила великого князя Пьюзо подписать капитуляцию на очень невыгодных условиях.

— Но ведь то браккарцы! А здесь аркайлцы будут стрелять по аркайлцам? Они же считают, что мы подданные Маризы, хотя и мятежные.

— Да, считают.

— И что же? Они будут убивать соотечественников?

— Ручаться я не могу, — вздохнул Пьетро. — Но рассчитываю на здравый смысл командующего. Эйлия альт Ставос на людоеда не похож, если то, что я о нём слышал, правда. Но я вижу, прана Реналла, что суд герцогини утомил вас. Позвольте, я провожу вас? Обопритесь на мою руку.

И они пошли наискось через площадь, где ветер продолжал гнать пыль и луковую шелуху.

Прислушиваясь к отдалённой канонаде Кухал Дорн-Куах всё больше и больше мрачнел. Отряд шагал по дороге, где прежде прошла армия Эйлии альт Ставоса. Кртинтийцы могли только догадываться, какие же силы законная герцогиня Мариза бросила на подавления мятежа двух провинций — пусть и многолюдных, и богатых, но недостаточно сильных, чтобы противостоять объединённой мощи державы. На обочине попадались сломанные повозки, какой-то мусор — доски, обомки бочонков, пустые бутылки, обрывки тряпок. Один раз отряд из двадцати суровых воинов в клетчатых юбках миновал дохлую лошадь с раздувшимся до чудовищных размеров брюхом. Животное, очевидно сломало ногу, вот его и добили. А в первом осеннем месяце на юга Аркайла даже ночью было тепло, а днём так и жарковато, поэтому в требухе лошади накопились газы.

Несколько раз отряд наёмников-кринтийцев обгоняла конница. Закованные в броню рейтары — усатые и высокомерные. Лёгкая дворянская конница. Проносились гонцы, несущие важные донесения аллюром «три креста»[1]. Иногда воины Кухала сами обгоняли колонны пехоты — местные солдаты не могли сравниться в лёгкости шага с кринтийцами. К тому же умудренный опытом предводитель приказал купить на полученный аванс повозку, запряжённую двумя невысоким, но крепкими лошадками. Теперь все припасы и всё лишнее снаряжение, а исключением любимого оружия, везли в телеге, а на козлах с гордым видом восседал Диглан Дорн-Дав, по причине давней дружбы с вином и почтенного возраста, отстававший от более молодых соратников.

Командиры рот, эскадронов и полков подозрительно поглядывали на кринтийцев. Ещё бы. В Аркайле их всегда считали варварами и дикарями. Из-за непривычной одежды — ну, где это видано, когда мужчины носят юбки? Кстати, те же тер-веризцы, которые у себя на родине тоже щеголяли в цветастых юбках, которые на северном материке не всякая танцовщица в борделе напялит, приезжая в Кевинал, Аркайл или Лодд надевали брюки по местным обычаям. Мучились, ругались сквозь зубы, когда натирали водянки в непривычных местах, но терпели. Уроженцы Кринта всегда оставались выше подобных мелочей. Им всегда было плевать на косые взгляды и осуждающий шепоток. Так же северяне недолюбливали их за уважение к другим святым, за иное оружие, отличающуюся музыку, совершенно непонятные танцы и за многое-многое другое.

Однажды Ланс альт Грегор в задушевном разговоре с Кухалом признался, что сделал для себя однозначный вывод. В Аркайле — кто его знает, как там в Трагере, Унсале или Кевинале? — нелюбовь к кринтийцам в первую очередь проистекает от зависти. Это мерзковатое чувство, похожее на раздавленную в кармане перезрелую грушу, в которую неожиданно влез пальцами, возникает, когда человек понимает, что его сосед сильнее, умнее, красивее, пользуется успехом у женщин и уважением собратьев по оружию, а ты — нет. Кринтийцы, куда ни кинь, опережали подданных аркайлского герцога. У них, смеялся Ланс, и музыка веселее, и танцы задорнее, и выпивка крепче, не говоря уже о том, что один воин с полуострова в рукопашной стоит троих с материка. Только тер-веризским женщинам в те годы отдавал предпочтение альт Грегор, да и то из-за рыжекудрой Иты, танцевавшей опять же буэльринк, рождённый на Кринте. Ну, и, конечно, оставлял за Аркайлом славу родины величайшего менестреля всех времён. Возможно, его взгляды с тех времён изменились, но вот мнение северян о критнийках оставалось незыблемым, как Карросские горы.

Вот поэтому каждый второй командир аркайлского отряда, спешащий к границе в мятежными провинциями, считал своим долгом спросить ответа у двадцати мужчин в юбках — а что вы это делаете на нашей дороге, по какому праву идёте, не являетесь ли врагами державы, призванными внести разброд и шатание, а то и усилить военную мощь подлых бунтовщиков? Вот тогда-то Кухал Дорн-Куах торжественно извлекал письмо с печатью её светлости Маризы из Дома Серебряного Барса и подписью её сиятельного супруга прана Эйлии альт Ставоса, и холодно осведомлялся — умеет ли читать вопрошающий?

С буквами мог справиться далеко не каждый даже из нацепивших перевязь со шпагой пранов, но зато печать с оскалившимся барсом узнавали все. Больше вопросов, как правило, не возникало.

Чем ближе к Вожерону, тем многолюднее становилось на дорогах. О том, чтобы ночевать на постоялых дворах, не шло уже и речи. Их занимали сплошь командующие полками, главы Домов со свитами, или богачи из торгового люда, удирающие от войны в более мирные и сытые места. И всё больше беженцев попадалось навстречу отряду Кухала.

Трудно обвинить людей в том, что они уходят от войны. Пусть даже она не началась ещё толком. Не гремели пушки, не жгли пажити и сёла, не разбирали постройки, чтобы возвести укрепления. Просто стало меньше товаров, а на те, что ещё привозили, цены выросли в несколько раз. Не всякий ремесленник мог найти работу, а купец — покупателя. Кому нужны, скажем, тонкая галантерея или золочёная посуда, когда первую могут снять с тебя мародёры, а на вторую нечего положить? Если дворянство покидало насиженные места из несогласия с предводителями двух главных Домов мятежников (ну, или оставалось на месте, разделяя точку зрения Кларины и её отца), то ремесленники и купцы бежали от безденежья и голода.

Вначале.

Потом стали уходить от смерти.

Кулах не знал, чем руководствовался герцог-консорт пран Эйлия, чувствами или разумом, когда отдавал приказ войскам перейти в наступление. Но по обрывкам разговоров солдат или беженцев он понял, что началась война. Офицеры стали настороженнее. Чаще требовали верительные письма у кринтийцев. Солдаты шагали не так весело, уже без песен и весёлого посвиста. Ну, за исключением наёмников из вольных рот, которых Мариза не постеснялась нанять. А чего, ей собственно, стесняться? С точки зрения герцогини — мятеж в Вожероне следовало подавить любой ценой и в кратчайшие сроки. А для этого все способы приемлемы. А беженцы изменились до неузнаваемости. Если раньше они шли пусть и с тоской в глазах, но в добротной одежде, с тачками и телегами, заполненными всяким-разным добром, в том числе, с сундуками и комодами, то теперь несли разве что узелки с наспех собранными пожитками. У многих на лицах и одежде виднелись следы копоти и сажи. Затравленные взгляды. Дети, жмущиеся к юбкам матерей.

Зачем это всё? Ни один вменяемый кринтиец никогда не дал бы ответа на этот вопрос. В их державе нередко случались стычки между Кланами, но чтобы кто-то пошёл против вождя вождей, которого избрал Совет Старейшин? Может быть, именно потому, что предводитель кринтийцев избирался уважаемыми, умудрёнными опытом стариками, а на садился на трон в следствие династических интриг или вооружённого захвата власти? На полуострове своя Кларина просто не смогла бы появиться. Ну, мало ли кому заделал ребёнка временно выбранный правитель? Кого это могло волновать, кроме ближайших родичей матери и отца такого бастарда? А здесь целая война началась. И не известно, когда она закончится, сколько крови прольётся, сколько матерей потеряют своих сынов и сколько детишек осиротеет…

Воины отряда Кулаха усиленно делали вид, что их ничего из увиденного и услышанного не волнует. Лир и Энгус Дорн-Кью играли на ходу в камень-ножницы-бумага. На щелчки, которые и отвешивать друг дружке умудрялись на ходу. Махон Дорн-Ланн болтал без умолку, обретя благодарного слушателя в лице юного здоровяка Ронана Дорн-Брак. По лицу верзилы никто не смог бы догадаться — слушает ли он очередную нескончаемую байку или витает мыслями далеко-далеко. Но такого трепача, как Махон это не останавливало. Конвей Дорн-Филху и Бирн Дорн-Брак состязались, кто вспомнит больше куплетов старинной песни о горце, воровавшем в долинах коров и попавшемся врагу в руки сонным. А Падд Дорн-Колех умудрялся читать на ходу книгу. Он купил их в Аркайле не меньше дюжины — на материке подобные сочинения называли романами. Так вот, любознательный Падд наткнулся на творения одного писателя, прозвавшегося по-благородному Шейд альт Хрофт. По мнению Кухала, не любившего читать выдуманные истории, неизвестный уроженец Унсалы неплохо заработал на книгах с похожими названиями — «Солнце цвета мёда», «Солнце цвета стали», «Солнце цвета крови» и тому подобное. Диглан Дорн-Дав со свойственной старику грубостью и прямотой пошутил, что следующий роман непременно должен зваться «Солнце цвета коровьего дерьма». На что Падд, многозначительно покрутив пальцем у виска, ответил: «У людей все мысли о том, чего им в жизни не хватает…» Волынщик обиделся, и целые сутки ни с кем не разговаривал.

Так они и шагали дорогами южного Аркайла. Догоняли войну, но теперь она не ждала на месте, а продвигалась вперёд. Чем ближе к линии соприкосновения, тем больше попадалось вооружённых людей, и не все они были настроены благожелательно. Там, где одни солдаты убивают других, всегда крутятся мародёры. Это утверждение так же неоспоримо, как и то, что оставленное на жаре мясо обязательно протухнет, или вода потечёт вниз, а не вверх, или солнце светит днём, а не ночью, или всяк, кто заключает сделку с браккарцем, будет обманут. Но шакал волку — не соперник, а вороне — не ровня орлу. Увидев отряд кринтийцев, разбойники поспешно отступали. Лишь однажды довольно большая шайка, человек сорок, попыталась заступить дорогу, но увидев фитиль в руках Энгуса Дорн-Кью и «трамп» на спине быстро опустившегося на четвереньки Ронана, быстренько ретировались, а их главарь ещё долго оглядывался.

Скоро война приблизилась настолько, что запах гари въелся и в лёгкие, и в одежду. По ночам красное зарево подсвечивало небосвод, мешая разглядеть звёзды. Беженцы утверждали, что нивы жгут солдаты, подчиняющиеся герцогу-консорту, а те поясняли, что это войска мятежников, отступая, зверствуют в бессильной ярости.

К рогатке, преграждавшей дорогу, отряд кринтийцев вышел в полдень погожего дня. Уже бежали по небу облака, свидетели начинающейся осени, но солнце пригревало, как летом. У палаток солдат на натянутых верёвках сохло исподнее бельё. Булькало в котле какое-то варево. Паслись стреноженные кони. Офицер в красе, но без шлема, то и дело вытирал лоб платком, который вытаскивал из раструба кавалерийских перчаток.

На обочине стояла телега с холщовым тентом. На выбеленной ветром и солнцем ткани красовалась облупившаяся местами надпись «Силовые жонглёры братья Веттурино». Рядом спорили вполголоса, но весьма яростно, если судить по резким взмахам рук, двое мужчин и миловидная девушка лет двадцати — золотоволосая и голубоглазая. Третий мужчина — зверообразного вида горбун с наголо обритой головой сидел в стороне на корточках и что-то рисовал палочкой в дорожной пыли.

«Занятная компания… — подумал Кухал, проходя мимо. — Интересно, что они тут делают?»

— Что нужно? — недовольно процедил офицер вместо приветствия.

— И вам доброго здравия, лейтенант, — сверкнул улыбкой кринтиец, запуская ладонь за пазуху, где хранилась заветная бумага с печатью.

— Я спросил, что нужно? — нахмурился старший охраны.

По его знаку солдаты взяли наизготовку протазаны, а один подхватил аркебузу и побежал к костру. Наверное, за угольком, чтобы поджечь фитиль.

— Мне нужно, чтобы вы убрали рогатку и мой отряд спокойно прошёл на ту сторону, — продолжая улыбаться сказал Кухал. — И желательно, побыстрее.

— Да как ты смеешь, дикарь… — Зарычал лейтенант и неожиданно смолк, уставившись на печать Дома Серебряного Барса, которую Кухал локо сунул ему прямо под нос. — Это что такое?

— Вы умеет читать, любезный пран? Впрочем, я могу прочитать вслух. Слушаете?

Ошарашенный напором офицер кивнул.

— Предписываю всем капитанам и лейтенантам Аркайла, всем комендантам фортов, всем главам Домов и консулам магистратов оказывать всяческое содействие предъявителю сего письма. Всё, что они делают, они делают по нашему распоряжению и для блага державы. Герцог-консорт Эйлия альт Ставос из Дома Серебряного Барса.

— Чушь какая-то! — возмущённо воскликнул аркайлец. — Откуда у тебя…

— У вас.

— Откуда у вас может быть такая бумага? Дайте я сам прочитаю…

— В моих руках. — Кухал развернул письмо так, чтобы лейтенант, вздыхая и шевеля губами, смог лично убедиться в подлинности письма, подписи и печати. — Ну, и что вы стоите молча?

— А что…

— Приказывайте своим людям отодвигать рогатку! — Глава Клана Дорн-Куах позволил улыбке исчезнуть, как поспешно уходит утренний туман над заводью при первых жарких лучах солнца.

— Что вы командуете?! — попытался возмутиться офицер. — Я могу задержать вас, чтобы убедиться — не сняли ли вы эту бумагу с трупа!

— А я могу прорубиться через твою заставу силой, — Кухал понизил голос до хриплого рыка. — И оставшиеся в живых будут завидовать мёртвым, когда герцогиня узнает, что ты пытался воспрепятствовать выполнению её задания. Так что приказывай открывать рогатку, — он перешёл на шёпот, отлично понимая, что чем тише высказана угроза, тем страшнее она кажется. — А я пойду, скажу своим, чтобы были наготове надрать вам задницы.

Лейтенант задохнулся от ярости и бессилия. Кринтиец проследил за его взглядом. Вначале на двадцать отчаянных головорезов в юбках, на длинные рукоятки мечей, которыми так удобно рубить от плеча до пояса, на «трамп» за плечами Ронана, который и без уменьшенной пушки выглядел, мягко говоря, смертоносным, ростом превосходя на голову окружающих бойцов, на Диглана, уже надувшего мех волынки — на материке многие знали, что воины с полуострова любят рубиться под музыку, но инструмент старого пьяницы, кроме всего прочего, напоминал загадочное оружие. Потом на своих, которые, хоть и превосходили кринтийцев числом, но по сравнению с ними казались «жидковатыми», как деревенский плетень против тарана. Казалось, скрип мыслей, цепляющихся одна за другую слышен не только по округе, но даже в Унсале. Промокнул лоб. Снова вздохнул.

— Ладно. Езжайте! Сержант!

— Я здесь! — выскочил невысокий солдат с огромными усищами, которые стояли торчком, как рога у козла.

— Убрать рогатку! И живо мне! Совсем распоясались! — Лейтенант взмахнул кулаком, довольный, что придумал, на ком сорвать досаду и злость.

— Слушаюсь!

— Бегом, я сказал! — заорал командир, выпучивая глаза.

Сержант гулко стукнул кулаком по кирасе и исчез. Очевидно, он прекрасно приспособился к переменчивому нраву благородного прана и не страдал от излишних придирок.

— Весьма признателен вам, — снова улыбнулся Кухал и, развернувшись, зашагал к своим.

Позади уже кряхтели солдаты, приподнимая тяжёлую рогатку.

— Да ты просто чародей, — прищурился Киган Дорн-Дрэган. — Я уж думал, разомнёмся слегка.

— Успеешь ещё, — буркнул Падд, стоявший в стороне от других. Книгу он не убрал в заплечный мешок, а заложил пальцем, ожидая, когда же снова вернётся к чтению.

— К нам гости, — тихонько шепнула Морин, приподнимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до уха Кухала.

Он обернулся и увидел, что один из циркачей Веттурино спешит к ним, сохраняя, впрочем, видимость беспечности. Седобородый, круглолицый. Глаза чуть раскосые. Одежда чистая, но не богатая. Про такую говорят — добротная. На боку — тесак в ножнах. Значит, не из благородных. Да и кто из пранов опустится настолько, что начнёт путешествовать с бродячими жонглёрами? Мещанин среднего достатка. И чего же он хочет?

Кринтиец дал знак спутникам расступиться. Дождался седобородого, не двигаясь с места. Он, хоть и не дворянин, но свободный воин, а не торгаш и не мастеровой.

— Моё почтение, благородный трен, — поклонился циркач. Не слишком глубоко и, как бы, через силу. Не привык спину гнуть. Должно быть, денежки водились. Ведь для черни серебро в кармане — цель в жизни и способ самоутвердиться.

— Чем обязан? — холодно осведомился кринтиец.

— Глубокоуважаемый трен…

— Кухал Дорн-Куах.

— Глубокоуважаемый трен Кухал. Я буду откровенен, вилять и придумывать всяческие истории некогда. — Циркач смотрел пристально, будто прожигая взглядом. — Нам нужно на ту сторону…

— На ту сторону чего?

— Но вы же меня прекрасно поняли. К чему это? На ту сторону войны. Возьмите нас с собой.

Кухал кашлянул. Вот это предложение! Хотя, следовало признать, он ждал чего-то подобного, едва заметил интерес седого к собственной персоне.

— Надо полагать, ты — один из братьев Веттурино?

— О, нет! Я всего лишь их помощник. Договариваюсь по мере моих скромных сил о выступлениях и слежу, чтобы знаменитые силовые жонглёры ни в чём не нуждались в пути.

— Зовут тебя как?

— Джиппето.

— И зачем тебе с твоим бродячим балаганом на ту сторону войны, Джиппето?

— О, это очень просто. Там наш дом. Там наша родня.

— Ты из Вожерона? — Впервые с начала разговора Кухал почувствовал интерес к собеседнику. Хороший проводник, знающий местные обычаи, местных пранов, местные дороги им не помешал бы.

— О, нет. Я из Кевинала. А братья Веттурино и вовсе из Вирулии. Мы были в Аркайле, развлекали почтенных пранов, купцов, даже епископ Гурвик удостоил нас своим визитом! — Джиппето поднял вверх палец.

— Я не знаю, чем славен этот человек. Допускаю, что он — почти святой. Но не отвлекайся.

— А я уже всё сказал. Нам нужно домой. Мы не гадали, что война застигнет нас в пути. А эти солдаты… Они безжалостны и не внемлют голосу рассудка. Не пускают. Обещали отправить в тюрьму, как шпионов Кларины. Подумать только! Где я и где Кларина! Какой из меня шпион?

— А ты не пробовал им денег предложить?

— Как можно! Узнают, что у меня есть деньги, заберут всё, а нас отправят обратно на север голыми и босыми.

— А если я тебя ограблю? Больше того. Прикажу зарезать вас всех во-он за тем лесочком. — Кухал ткнул пальцем наугад. — Трупы волки и лисы обгрызут так, что твоих братьев их вирулийская мамаша не опознает.

— Не верю. Очень неубедительно, благородный трен, — не моргнув глазом, ответил Джиппето. — Все знают — насколько браккарцы подлы и вероломны, насколько же воины с Кринта верны слову и берегут честь. — Он развёл руками и обезоруживающе улыбнулся.

— Да ты — льстец, — покачал головой Кухал. — Такого, в самом деле, резать жалко. Но если ты хочешь, чтобы я провёл тебя за рогатки, ты должен убедить меня, что можешь быть полезен.

— Серебра у меня немного, но…

— Неправильный ответ.

— Я неплохо знаю дороги около Вожерона. Если вам туда, конечно, благородный трен.

— А вот этот ответ гораздо больше похож на тот, который я хотел услышать. Быстро выкатывай свою подводу. Мы не будем ждать.

Когда отряд кринтийцев и примкнувший к ним бродячий цирк братьев Веттурино проезжали мимо отодвинутой рогатки, Кухал Дорн-Куах намеренно встал рядом с лейтенантом и с удовольствием ловил его косые взгляды. Ну, может, только ради этого и стоило взять с собой Джиппето и его спутников?

[1] Кресты на пакетах обозначали важность документов и, соответственно, скорость, с которой его требовалось доставить получателю. Один крест — пол-лиги рысью, пол-лиги шагом. Два креста — полторы лиги рысью, одну шагом. Три креста — одна лига галопом и одна — лига рысью.

Глава 10, ч. 1

Маленький рыбацкий городок Эр-Кабеча встретил Ланса сонной тишиной. На длинном, выступающем в море причале, куда в прилив могла пришвартоваться галера, развалились кудлатые собаки местной пастушеской породы, вывалившие языки от жары. Белые, чёрные, но больше всего светло-рыжих. Две дюжины. Что они тут делали? Ну, не охраняли же, в конце концов, город от нападения с моря? Но, так или иначе, увидев сброшенные с борта сходни, псы поднялись с разогретых досок и, вздыбив шерсть на загривках, медленно двинулись в сторону «Сильной».

Капитан Жозу альт Инига рассмеялся в ответ на высказанные Лансом опасения и пояснил, что свора, способная разорвать в клочья небольшой вооружённый отряд, состояла сплошь из побирушек. Когда подкомит вынес корзину костей, громадные волкодавы завиляли хвостами, заюлили, устроив у сходен самое настоящее столпотворение.

— Желаю вам удачи, пран Ланс! — улыбнулся капитан, а лейтенант Вито альт Габино смущённо переминался ноги на ногу позади командира. Ещё утром он попытался вручить менестрелю кошелёк, получил решительный отказ и теперь мучился — не обидел ли он знаменитого аркайлца?

— Благодарю вас, почтенные праны! Я — ваш должник на всю жизнь! — поклонился Ланс. — Я знаю, что вечно влипаю в какие-то истории. Чтобы я делал, если бы на пути мне не встречались достойные и благородные друзья. Иной раз мне кается, что Вседержитель для того и посылает мне их, чтобы показать — в людей нужно верить.

— Берегите себя, пран Ланс! — пран Жозу заключил мага-музыканта в крепкие объятия. — Когда мы будем нужны, вы просто подумайте о нас.

— Непременно. — Менестрель шагнул к лейтенанту. — Я очень благодарен вам за оказание помощи. Поверьте, я отказался не из-за гордыни…

— Пран Ланс, я ведь тоже не хотел вас обидеть… — Развёл руками модой человек.

— Вы и без того сделали для меня столько, что я боюсь злоупотребить вашим добрым расположением.

— Ну, как знаете. И всё же…

— А знаете, пран Вито, в моей державе купцы всегда оставляют в кошельке одну монетку, даже когда заключают самые, что ни на есть, выгодные сделки. Вот всё серебро отдают, а одну оставляют.

— Не слышал… Хотя, может, и наших такой есть?

— Они говорят «на развод». Есть поверье, что в пустой кошелёк новые деньги прибывают не так охотно, как в тот, где на дне болтается хотя бы одна монетка.

— Любопытный обычай.

— Я отказался от вашей помощи, пран Вито, но не соблаговолите подарить мне одну монетку «на развод»?

— О! — Просиял офицер. — С радостью!

Он выудил из кошелька серебряную монету со скрещенными мечами, имеющую хождение в Трагере с начала правления нынешней династии великих князей, и протянул Лансу.

— Спасибо! — Менестрель подкинул денежку на ладони, поймал в воздухе и сунул в карман камзола, который подарил ему лейтенант Вито.

Они обнялись на прощание. Прочим морякам галеры-бастарды Ланс просто помахал рукой.

Доски причала слегка прогибались под тяжестью бредущего человека. Полдюжины собак увязались следом за Лансом, рассчитывая на угощение, но довольно скоро убедились, что поставили не на того, и вернулись к «Сильной» отслеживать любое движение щедрого подкомита.

Справа и слева от пристани тянулся галечный пляж зеленовато-серого цвета. На нём, словно выбросившиеся на отмель киты, обсыхали кверху килем рыбачьи лодки. Чуть дальше, развешанные на столбах, слегка шевелились на ветру сети. И ни души. Никого. Ланс помнил о привычке трагерцев спать после обеда, но никак не мог к этому привыкнуть. И дворяне, и купцы, и селяне… Все отдыхали после обеда. Ну, ладно, ещё рыбаки, которым приходится подниматься задолго до рассвета и выходить в море, невзирая на погоду и не принимая во внимание — праздник сегодня или нет. А остальные? Жизнь в трагерских городах и сёлах замирала после полудня и возобновлялась ближе к вечеру. Конечно, на моряков ленивый обычай не распространялся, а тем более, на военных моряков. Именно поэтому галера причалила в неудобное время. Опытные офицеры не стали сводить команду на берег, но и не отговаривали Ланса, зная порывистый нрав менестреля.

Сам городок расположился на возвышении. Защищала его стена в человеческий рост, сложенная из «дикого» камня, и пяток пушек. От причала до распахнутых настежь ворот вела утоптанная дорога. Если быть точным, то попросту тропа. С каждым шагом менестрель поднимал маленькое облачко пыли, которое ветер тут же сносил в сторону, оставляя белёсым налётом на репейнике и лопухах, которыми густо заросли обочины.

Он шагал и думал о том, обманул добрейшего прана Вито альт Габино, сказав, что не хочет принимать деньги из гордости. Нет, именно из гордости. Только не из гордыни, а именно из гордости, которая является, несомненно, положительной чертой. С того самого дня, как за первое выступление ему заплатили, Ланс альт Грегор гордился тем, что способен сам себя обеспечить. И никогда не просил денег даже у самых ближайших друзей. Ну, да Регнару и Коэлу даже в голову не могло прийти совать ему кошелёк. Любая помощь, но только не деньги. При этом сам менестрель раздавал заработанное золото легко и непринуждённо, давал щедрую милостыню нищим на паперти, любил угощать ближних и дальних знакомых.

Нельзя сказать, что за свою жизнь последний и единственный представитель Дома Багряной Розы никогда не испытывал нужды. Порой он попадал в опалу у правителей или глав Великих Домов. Иногда сам переставал сочинять музыку и отказывался от выступлений, поскольку никогда не повторялся. Тогда он уходил в наёмники, благо отбоя от желающих заполучить опытного бойца не было. Но никто и никогда не смог бы обоснованно заявить, что величайший менестрель двенадцати держав живёт за чей-то счёт.

А у чужих людей Ланс остерегался принимать любую помощь. Слишком уж часто выходило так, что за пустяковую услугу от него требовали едва ли не вассальной присяги. Помогут на медный грошик, а отдачи потребуют на десяток полновесный «лошадок». Вот потому многие люди, попадавшиеся магу-музыканту на пути, называли его чёрствым и бессердечным человеком, способным заботиться только о себе.

Он старался не разубеждать их. Таковые слухи способствовали его душевному покою и равновесию. Чем больше людей знали о его жёсткости и бездушии, тем меньше находилось желающих проверить слухи. Цепляться с просьбами и жалобами, уговаривать сделать для них что-то… А тем, кто в самом деле нуждается, можно помочь и не спросясь.

Не зря же Коэл и Регнар выговаривали ему порой за умение влипать в неприятные истории. Скажем, зачем он полез драться с унсальцами, кода они пытались прищемить хвост Дар-Вилле? Наверняка пран Никилл альт Ворез из Дома Жёлтой Ласточки — глава тайного сыска Унсалы — затаил на него обиду. Ведь в этих шпионских играх как нужно? Или не встревать, или не оставлять свидетелей. Иначе аукнется. Не сейчас, так через год, пять, десять… Если, конечно, Ланс альт Грегор столько проживёт. С его-то умением находить неприятности на свою… голову. Особенно сейчас.

Без шпаги альт Грегор ощущал себя голым и незащищённым. Конечно, ему дали кинжал, который менестрель спрятал за голенище, и абордажный тесак. А вот шпага — не то оружие, чтобы где-то завалялась лишняя. Шпага — олицетворение чести благородного прана, с ней просто так не расстаются. Ланс, самом собой, владел простейшими приёмами фехтования на тесаках, но понимал, что польза от них может быть в рубке на заполненной людьми палубе или в пьяной драке. С тесаком ему не выиграть не то что дуэли, а поединка один на один с любым человеком, имеющим самый малый опыт. Но отказываться он не стал — предстояла долгая и трудная дорога в Аркайл, где ни один клинок не будет лишним.

В воротах города Ланс не заметил ни единого стражника. Да уж… Дисциплина у местных оставляла желать лучшего. Впрочем, он хорошо помнил трагерское разгильдяйство ещё по прошлым годам, когда служил в эскадре адмирала Жильона альт Рамиреза. Оставалось надеяться, что в ближайшее время никто не нападёт на Эр-Кабечу, иначе городу придётся туго.

Внешне поселение ничем не отличалось от десятков виденных Лансом в Трагере, Кевинале, Вирулии. Да, собственно, и южный Аркайл строился так же. Основание домов из камня, густо побеленного, чтобы не давать стенам прогреваться, второй и третий этажи — фахверк. Унсальское слово, обозначающее стену, собранную из деревянных балок, между которыми закладывали, как правило, глину, смешанную с соломой, давно распространилось по всему северному материку, как и сам способ строительства. Дёшево, надёжно, красиво. На южном материке и на островах строили по-другому. Ланс для себя объяснял эти отличия привычкой людей к определённому укладу и доступностью того или иного материала. Вот на Голлоане, например, растёт дерево, ствол которого пустотел внутри, но очень прочен. Путешественники утверждали, что из него там делают всё — начиная от посуды и домашней утвари и заканчивая оружием и крепостными стенами. Ну, и жилища, разумеется, тоже. Сам Ланс с трудом представлял, как такие дома не валит ветер, но проверить пока возможности не было. Из всех двенадцати держав он не посетил пока что Райхем и Голлоан, но и не слишком жалел об этом, вспоминая рассказы о страшной жаре райхемских степей и напитках из кислого молока, которые бытовали у тамошних дикарей вместо вина, а на остров — родину узкоглазых темнокожих бойцов — из-за живности, населяющей его же, наравне с самими голлоанцами. Ведь всем известно, что ядовитые жабы, смертельно опасные комары, отравленные бабочки, зубастые черви, гигантские многоножки, колючие жуки и прочие твари, не говоря уже о змеях, шершнях и клещах-кровососах, водятся исключительно в дождевых лесах Голлоана. Ланс не испытывал желания сводить с ними близкое знакомство. Уж лучше встретиться с чёрным медведем в Карросских горах, чем с саженной ящерицей, из пасти которой каплет яд. А теперь, после общения с Пунгом и Вонгом у менестреля исчезло даже желание слышать что-либо о Голлоане.

Нависающие над улицей верхние этажи домов давали достаточно тени, несмотря на то, что солнце стояло в зените. Под стенами лежали собаки с вываленными розовыми языками. Дышали жадно и тяжело. Вряд ли горячий воздух помогал им охладиться. Если здесь так жарко в начале осени, то что же делается в разгар лета? Наверное, тогда все собаки Трагеры становятся морскими собаками — в воде хоть немного прохладнее.

Больше никого живого на улицах не было. Коты наверняка прятались в погребах, голуби и воробьи укрывались от солнца под козырьками крыш и на чердаках. А коровам и козам днём положено пастись в поле, а не слоняться по городу. Люди, само собой, отдыхали. Кто-то дремал у себя дома, кто-то неспешно болтал, попивая кислое слабенькое вино с виноградников Роя-Герра — до них отсюда рукой подать — в харчевнях.

Ещё одно преимущество узких улочек — в них всегда гуляет ветер. Воздух втягивается в тесное пространство между домами, как в печную трубу, создавая сквозняк. Он обдувает прохожего и приносит пусть малую, но свежесть.

Всё бы хорошо, но сквозняки Эр-Кабечи невыносимо воняли рыбой.

Выросший в землях, расположенных далеко от моря, менестрель с детства не слишком восхищался ароматами даров моря, а уж после приключения на Айа-Багаане, когда ему пришлось прятаться в корзине с килькой, заработал стойкое отвращение к рыбной вони. Лансу казалось, что он отмывался несколько дней, настолько слизь вместе с запахом впиталась в его кожу и волосы. С тех пор селёдка, килька и анчоусы стали его злейшими врагами.

В Эр-Кабеча, рыбацком городке, вряд ли могло пахнуть по-другому. Его жители кормились из моря и зарабатывали на нём. Но альт Грегору казалось, что он сходит с ума. Срочно захотелось выпить вина. На серебряную монету, подаренную ему лейтенантом, Ланс мог купить кувшин самого лучшего бурдильонского, но откуда такое вино в трагерской глуши? С другой стороны, монета предназначалась «на развод» и тратить её на выпивку не хотелось. Тогда что остаётся? Заработать денег музыкой, благо флейта-пикколо оставалась с ним. Шагая по улицам, Ланс ощущал её спиной, поскольку засунул на пояс сзади.

С большим трудом менестрель сдержался, чтобы не постучать в ближайший ставень и не спросить — где тут самая дорогая харчевня, для дворян? Но, памятуя что столь неосторожный поступок чреват скандалом, а то и потасовкой, он решил вести себя благоразумно. Всё равно в десятках маленьких провинциальных городов заблудиться можно только в том случае, если завяжешь глаза и вольёшь в себя три-четыре кувшина самого крепкого вина. Все дороги ведут к рыночной площади в центре. Всегда. Они расходятся, как солнечные лучи или, если угодно, как щупальца у спрута. На площади стоит ратуша, размер которой зависит от того, насколько богато поселение, напротив — церковь. Очень часто в самой серёдки сохраняется колодец с «журавлём» — наследие стародавних времён. А по окружности, само собой, лавки и харчевни с гостиницами. Утром площадь занимают торговцы всяческой снедью, к полудню она пустеет, а ближе к вечеру превращается в место для прогулок, великосветского общения и нудных многозначительных разговоров, ибо провинциальные праны имеют необъяснимую тягу к бесконечным разглагольствованиям, а купцы и богатые ремесленники, во всём тянущиеся за дворянским сословием, им неустанно подражают.

Харчевни, гостиницы и постоялые дворы… Если не половина жизни Ланса альт Грегора, то третья часть точно прошла в этих заведениях. Жизнь менестреля связана со странствиями и путешествиями, а далеко не всегда тебя приглашают богатые праны, готовые предложить стол и кров. Зачастую приходилось колесить по материку на свой страх и риск, пользуясь громки именем для сбора платы за выступления. Когда же Лансу случалось вступать на военную службу, то жизнь в походных палатках приедалась настолько быстро, что ночёвка в каком-нибудь захудалом постоялом дворе на задворках Кевинала начинала казаться счастьем. Поспать на настоящем тюфяке, а не на свёрнутом плаще. Съесть чего-нибудь, приготовленного не на костре, где варево с одной стороны котелка может обуглиться, а с другой — оставаться сырым. Посидеть за столом под крышей, а не на семи ветрах вокруг барабана.

Одно время Ланс собирал названия харчевен и гостиниц, как иной богатый пран из древнего Дома собирает разные типы клинков, увешивая в родовом замке все стены. Но богачам приходится платить звонкую монету за своё увлечение, а менестрелю он не стоило ни гроша. Знай себе читай вывески и запоминай. В последние годы, отягощённый грузом совсем иных забот, он как-то забросил прелюбопытнейшее занятие. Да и память стала подводить. Всё же не мальчик уже. Но когда-то ему удавалось даже выделить особенности наименований в различных державах северного материка.

К примеру, в Кевинале любили использовать слова и сочетания слов, обозначающие части кораблей или просто взятые из мореходного дела. «Пушечное ядро», «Нок рея», «Грота марсель», «Полтора брасе» (там, где аркайлец сказал бы — семь локтей), «Пороховой погреб», «Тихая бухта», «На всех парусах», «Морская пучина». В Тагере часто попадались гостиницы и трактиры с названиями, словно позаимствованными у церковников. «Святое пристанище», «Усталый путник», «Обитель Вседержителя», «Приют Всех Святых», «Добрый Беда», «Святой Игг», «Стигматы Трентильяна». А вот на родине Ланса альт Грегора каждую вторую харчевню украшала надпись «Винная бочка» или «Добрый пекарь». Нередки были «Пальчики оближешь», «Яичница и окорок» или «Кружка пива». Унсальцы тяготели к ярко раскрашенным вывескам с позолотой и соответствующими словами «Корона», «Рука короля», «Трон и честь», «Королевская милость», «Добрый король», «Верный рыцарь». Из вирулийских гостиниц менестрель запомнил две — «Зелёный пёс» и «Кот и флейта». Почему бедная собака была зелёного цвета и какое отношение кошки имеют к музыкальным инструментам, история умалчивала. Зато лоддеры перещеголяли всех. Совет епископов принял закон, согласно которому все харчевни именовались попросту «Харчевня», а все гостиницы «Гостиница». Очень мудрое решение, сразу избавившее десятки хозяев заведений от необходимости мучиться и ломать голову.

За воспоминаниями и размышлениями Ланс сам не заметил, как оказался на главной — и единственной площади — Эр-Кабеча. Да, он нисколько не ошибся. Она предстала именно такой, какой и должна была быть. Жёлтая пыль, утоптанная босыми ногами черни. Сложенный из белёсого камня колодец и журавель с рассохшейся бадейкой, которую уже давно пора заменить. Одноэтажная ратуша, с неизменными собаками на крыльце, и башенками по углам. Церковь с высокой звонницей, где маленький колокол слегка покачивался на ветру. Рядом с ней — деревянное питейное заведений с широкой верандой под навесом, куда по прохладе можно выносить столы. У крыльца — коновязь. Пустая. Ну, кто же будет издеваться над лошадьми, оставляя их в полдень под солнцем? Над входом висела широкая доска, разрисованная некогда яркими, а нынче выцветшими до неузнаваемости красками. С трудом угадывалась надпись — «Благочестивый Беда». Но изображение самого святого превратилось в зеленовато-коричневое пятно неопределённых очертаний.

Поднявшись по трём ступенькам, менестрель решительно толкнул дверь.

Как и положено, внутри царил полумрак. Не до конца прикрытые ставни не пропускали солнечный свет, но позволяли гулять сквозняку, напоённому всё теми же рыбными ароматами. Правда, запах жаренной баранины и чесночного соуса боролся с ними довольно успешно. За стойкой скучал хозяин заведения, бородатый и крючконосый, из-за повязанного на голову цветастого платка похожий на разбойника с большой дороги или пирата. Он задумчиво наблюдал за перелетающими с места на место мухами, словно в их беспорядочном движении был заложен какой-то смысл, который нужно обязательно разгадать. За одним из столов сидели четверо мужчин в чёрных камзолах и светлых рубахах. Все при шпагах, усы и бородки по трагерской моде. Возможно, офицеры здешнего гарнизона. Ведь не могла же Эр-Кабеча обходиться без гарнизона! Но не исключено, что просто путешествующие по своим делам праны. Они лениво трясли кожаный стаканчик и выбрасывали на столешницу кости. Игра «по маленькой» — любимая забава благородного сословия, не принадлежащего к Высоким Домам. Ничего сложного. Делается ставка, потом каждый бросает кости. Выигрыш забирает тот, у кого окажется самая большая сумма выпавших «очков». В Роте Стальных Котов офицеры предпочитали игры сложнее, с большим количеством правил и ограничений, хотя обычные наёмники довольствовались упрощённой разновидностью забавы.

В дальнем углу, спиной к стене сидел одинокий посетитель. Высокий, слегка располневший в камзоле из бархата, явно дорогого. Взгляд Ланса сперва скользнул по нему, отметив три кувшина на столе и ни одной тарелке, а потом вернулся. Быть этого не может! Здесь? В забытом Вседержителем уголке Трагеры?

Глава 10, ч. 2

Менестрель решительно прошагал через зал и, отодвинув тяжёлый табурет, уселся напротив.

— Ну, здравствуй, Регнар. Откуда ты? Какими судьбами?

Придворный маг-музыкант аркайлских герцогов поднял тяжёлый взгляд. Вполне осмысленный — видимо, к вину он только приступил. Ланс успел заметить, что его друг детства постарел и осунулся. Появились морщины на лбу, скорбные складки в уголка рта, мешки под глазами. Прибавилось седины в неровно подстриженной бороде и в волосах, расчёсанных явно пятернёй. Одежда Регнара альт Варды, если рассмотреть вблизи, тоже говорила о том, что хозяин её переживает не лучшие времена. Воротник рубашки мятый, один его уголок «заломился» под камзол. На рукавах пятна, кружева на левом манжете надорваны и свисают, вызывая жалость своей нелепостью. На камзоле, дорогом и сшитом на заказ, оторваны две «зербинки». Жирное пятно на груди приходилось как раз на вышитое изображение огненной саламандры, из-за чего гадина казалась скользкой и лоснящейся.

В глазах Регнара промелькнуло узнавание, а потом они округлились, будто он увидел привидение.

— Ланс? — просипел он. Поспешно отхлебнул вина из глиняной кружки, откашлялся, прочищая горло. — Ланс? Ты… живой?

— Живой, — усмехнулся альт Грегор. — Живее всех живых, я бы сказал. Вином угостишь?

Регнар ошалело кивнул, поманил пальцем хозяина харчевни. А тот уже и сам всё понял и спешил к столу с кружкой. Ланс оценил чистый передник, свежевыстиранное полотенце, которым трагерец стёр капельки воды с донышка и боков кружки. Всё-таки в этих краях проживал народ более чистоплотный, чем в Аркайле или Унсале. Глубинка, можно сказать, медвежий угол, а не придерёшься. Возможно потому, что трагерские праны вспыльчивы и, обнаружив плавающую в похлёбке муху, могут вогнать повару кинжал в живот?

Трясущимися руками, расплёскивая вино на столешницу, Регнар наполнил две кружки.

— За нашу случайную встречу? — подмигнул менестрель.

— За возвращение Ланса альт Грегора из Преисподней! — Громче, чем следовало, воскликнул маг-музыкант. Он всегда отличался рассеянностью и совершенно не думал об осторожности.

Залпом опрокинул кислое и терпковатое вино в горло. Вытер губы рукавом рубашки. Стало понятно, откуда на них столько пятен.

— Я очень удивлён, Регнар… — Альт Грегор пил мелкими глотками, не уподобляясь другу. — Ты здесь. Так далеко от родины. Один. И в таком виде…

— А я, признаюсь честно, не слишком радуюсь нашей встрече. — Брезгливо поморщившись, проговорил альт Варда. Налил себе ещё вина. Поднёс кружку к губам. — Лучше бы мне тебя не видеть.

Ланс вздохнул. Он прекрасно понимал, что события прошлой зимы и весны круто изменили их отношения. Дружба, годами связывающая их, дала глубокую трещину, которую предстояло замазывать очень тщательно и долго. Но менестрель надеялся на разговор, который поможет устранить все разногласия.

— Регнар, — заговорил он, отставляя кружку. — Я знаю, всем нам пришлось нелегко.

— Особенно Коэлу, — скривился маг-музыкант.

— Поверь, его смерть поразила меня в самое сердце. Я не лукавлю и это не фигура речи…

— Конечно, это — твоё обычное пустословие.

— Зря ты так… — скрипнул зубами Ланс.

— Да что ты говоришь? Не твоя ли самонадеянность и себялюбие привели к его смерти?

— Меньше всего я хотел, чтобы кто-то из вас пострадал.

— Да ты даже не задумывался! Меньше всего хотел он! — Регнар подался вперёд, наваливаясь грудью на стол. — Ты всегда думал только о себе. О своей дурацкой гордости! О своих понятиях о чести, которые не оставляют выбора не только тебе, но и всем, кто тебя окружает!

— Если ты о той дуэли…

— Эта дуэль стала последней каплей! Тем камешком, который срывается с горы и тянет за собой всю осыпь!

— Регнар…

— Нет, выслушай меня! Ты устроил скандал на ровном месте. Ты не хотел слушать голос разума! Тебе очень хотелось заколоть этого мальчишку, ведь так? Ещё бы! Убить на дуэли взрослого браккарца было бы гораздо тяжелее!

— Что ты мелешь…

— Правду, которую ты так не любишь. Никогда не любил! А в последнее время от неё тебя корёжит, как демонов от святого символа. Как же! Великий Ланс альт Грегор! Безупречный! Талантливый! Неотразимый! Убил на дуэли мальчишку, который только вчера взял в руки шпагу, чтобы понравиться девчонке, которая моложе тебя на тридцать лет!

— Ну, почему на тридцать? — От такого напора Ланс растерялся и не знал, что ответить. Только жалко мямлил, пытаясь подобрать слова оправдания.

— А сколько? Ну, двадцать восемь… Велика разница! А потом сбежал, оставив двоих друзей расхлёбывать свои проступки.

— Регнар!

— Не перебивай! Я долго молчал! Ты привык, что Регнар альт Варда всегда идёт на поводу у вас двоих? Всегда соглашается, подчиняется, терпит ваши дурацкие шуточки… Теперь потерпи — бессловесный обрёл голос. Низкий поклон тебе за это, Ланс альт Грегор! Ты бежал, не думая о том, как твои поступки ударят по людям, которым ты дорог, которые переживают за тебя. Ну, ладно бы, этим закончилось. Так ты же вернулся! И снова в Аркайле всё завертелось в безумной карусели. Заговоры, убийства…

— Я-то здесь при чём?

— Да ты притягиваешь беду! Увидев тебя здесь, я опасаюсь за Трагеру! Того и гляди случится война или смена династии! Ты приносишь несчастья, Ланс альт Грегор! Всем, кому ты дорог! Коэл погиб…

— Тебя я чем зацепил? Ну, играл бы на балах, хоть у Маризы, хоть у Айдена! Тебе же без разницы! — Ланс начал закипать, но пытался, по старой дружбе, удержаться в рамках приличия. — Тебя кто-то опять выгнал? И снова из-за меня?

— Я ищу… — Начал Регнар и замолчал. Вперился взглядом в пустую кружку.

— Что ты ищешь? Или кого?

— Тебе знать не обязательно.

— Нет, почему же? Ты только что обвинил меня во всех смертных грехах. Чуть ли не в государственном перевороте в Аркайле, а теперь в кусты?

— Ты всё равно не поймешь… — Регнар опять налил вина. Лансу больше не предлагал. Выпил. Глаза его начинали смотреть в разные стороны.

Да, бывший придворный маг-музыкант никогда не умел пить. Друзья часто потешались над ним из-за этого. Может, зря? Неужели, они, в самом деле были несправедливы к Регнару? Подшучивали, изводили мелкими розыгрышами и насмешками. Он терпел — добродушный увалень, нескладный, плохо фехтовавший, не знавший громких побед у слабого пола… Никогда не упрекал, никогда не возмущался, никогда не пытался ответить колкостью на колкость.

— Прошу прощения… — Послышался голос над головой менестреля.

— Что ещё? — Он обернулся.

Один из игроков в кости стоял рядом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Прошу простить мою назойливость. Вы — тот самый Ланс альт Грегор?

— Не знаю, тот или иной, но я — Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы.

— Знаменитый менестрель?

— Лучший в двенадцати, державах, почтенный пран. Это я вам заявляю без ложной скромности. — Он поднялся, приосанился, невольно принимая позу, обычную для выступлений при дворе какого-нибудь Великого Дома.

— Вы приговорены к смертной казни в Айа-Багаане, Вирулии и Тер-Веризе?

— Теперь уже и в Аркайле, и на Браккаре. Но, я слышал, раджав Тер-Веризы умер, не оставив наследников. Глава Дома Жемчужного Зимородка, занявший трон, всегда относился ко мне снисходительно. Но приглашения ко двору я не получал.

— Невероятно! — Говорившему прану едва перевалило за двадцать лет. А возможно, он просто выглядел чуть старше своих лет. Сквозь слегка подкрученные усы просвечивалась верхняя губа, а бородку правильнее было назвать пушком. — И вы играете на всех музыкальных инструментах?

— Право слово, не знаю… — К Лансу возвращалось то отличное расположение духа, которое всегда сопровождало его выступления. Поклонники — а в особенности восторженные, поклонники! — всегда добавляли ему сил и улучшали настроение. — Играть на всех инструментах невозможно, но я быстро учусь.

— Имею честь представиться — Чиро альт Фонсека, — поклонился юный пран. — Младший сын из Дома Золотой Мухоловки. Намерен в ближайшее время поступить на военную службу в Эр-Трагере. Имею рекомендательное письмо к адмиралу Жильону альт Рамирезу из Дома Золотой Синицы от моего батюшки, потерявшего зрение в сражении в проливе Бригасир. Я премного наслышан о вашем таланте и о вас. Искренне восхищён. Располагайте мною. Кажется, этот пран, — он кивнул на Регнара, — докучает вам несправедливыми упрёками?

— Благодарю за столь лестный отзыв обо мне и моей музыке, — Ланс ответил настолько изысканным поклоном, насколько сумел. — Я горжусь тем, что обо мне слышали в Трагере. Пран, с которым я беседую, — моя старинный друг. Мы позволяем себе допускать в разговоре некоторые… вольности. Чего не бывает между старыми друзьями? Вы же понимаете меня, пран Чиро из Дома Золотой Мухоловки?

— О, да, конечно… — Молодой человек расплылся в улыбке, хотя и пытался изображать из себя сурового бойца. — Ну, если вы друзья… Всё равно, если понадобится моя помощь, располагайте мной.

— Непременно. Заранее выражаю благодарность.

Трагерец поклонился, рывком головы откинул чёлку с глаз и вернулся к своему столу. Его товарищи, с интересном наблюдавшие за беседой, одобрительно закивали. Один даже хлопнул мальчишку по плечу.

Ланс присел на табурет. Покрутил в пальцах кружку. Вина не хотелось.

— Давай начистоту, Регнар. Ведь мы же знакомы едва ли не с детства. Если я когда-то чем-то обидел тебя, то не нарочно, клянусь стигматами святого Трентильяна. И я готов попросить прощения. Понимаешь, у меня было двое друзей. Теперь Коэла нет. Остался только ты. Давай, выкладывай — чем я тебя обидел?

Регнар молчал. Сопел, шмыгал носом, шевелил бровями. У менестреля начало закрадываться нехорошее предположение, что друг его успел напиться вусмерть. Так бывает. Человек сидит, разговаривает с тобой, как ни в чём ни бывало, а потом — бац! — и он уже не с тобой, а где-то в мире грёз, навеянных винными парами. И очень часто бывает, следует заметить. Ланс альт Грегор не раз сам так поступал. Не со зла, а по неосторожности. Наутро собутыльники рассказывали, как менестрель уснул, подложив под голову пустой кувшин. Сейчас и Регнар упадёт носом в столешницу и захрапит.

К счастью, менестрель ошибался.

Просто Регнар, как оказалось, собирался с духом.

— Из-за твоих поступков, Ланс… Из-за того, что ты никогда не думал о других, только о себе… Из-за этого страдают все. А ты идёшь по жизни, вернее, порхаешь по ней, будто мотылёк с цветка на цветок и не замечаешь, как рушишь чужие мечты, ломаешь судьбы, разбиваешь сердца…

— Да ты прав. Но ведь я поступаю так не со зла, а по беспечности. Таким уж я уродился. Одёргивать меня надо! Вот Коэл не стеснялся, говорил мне правду в глаза. И даже лишнего порой мог наговорить. И тебе нужно научиться высказывать мне в глаза всё, что тебя не устраивает.

— Вот видишь. Ты сам признаёшь, что не думаешь о людях, которые находятся с тобой рядом. Ты погряз в упоении собственной славой.

— Возможно. Но я же признаю свои ошибки.

— Но исправлять не пытаешься. Признать ошибку просто. Попросить прощения и тут же помчаться делать новые ошибки. Правда, Ланс?

— Но ведь и это уже не мало? Это начало, правда?

— Но кому от этого легче? Хотя нет, тебе как раз легче.

— Если ты о том, как герцог Лазаль выгнал тебя со службы, то я мало чего мог поделать, чтобы исправить положение. Ну, а за тот удар шпагой, который ты получил, прости, конечно. Я часто делаю глупости, пытаясь установить справедливость, как я её понимаю, а четверо против одного — это верх несправедливости, по-моему. Правде, оказалось, что мы помогли браккарской шпионке. Благодаря ей я уже сполна расплатился за свои благие порывы. Но я часто задаю себе вопрос — а если бы я тогда знал, сколько зла причинит мне Дар-Вилла, поступил бы так же или прошёл мимо, не вмешиваясь? И получается, если не кривить душой, что я ничего не изменил бы. Иначе я перестал бы себя уважать.

— Я не об этом. Потеряв службу у герцога, я, конечно, лишился привычной мне роскоши, но, как ни странно, в те месяцы я не чувствовал себя несчастным. И удар шпагой я пережил как-то. Я даже благодарен тому человеку, который меня ткнул. — Регнар смотрел мимо Ланса, но, похоже, говорил откровенно. — Да, не удивляйся. Время, проведённое в гостинице «Три метлы» я до сих пор вспоминаю с замиранием сердца.

— Тогда я тебя не совсем понимаю. В чём моя вина перед тобой? На службу герцога тебя вернули не по моей просьбе. Я так понимаю — Коэл пострался.

— Коэл… Да, Коэл постарался. Он постоянно старался. Что-то делал. Обустраивал чужие жизни. Даже переделывал судьбы, я бы сказал… Он точно так же не считался с их мнением, как и ты…

— Регнар, но ведь ни я, ни он не хотели тебе зла.

— Надеюсь на это. Разница между тобой и Коэлом в том, что ты вмешивался в чужие судьбы необдуманно, под влиянием порыва или просто по глупости и нежеланию думать и смотреть вперёд. Наделал дел, а дальше — будь, что будет. Ты, как шторм, Ланс, налетаешь, захватываешь порывами ветра всех, кто оказался в опасной близости, крутишь, переворачиваешь с ног на голову, кому не повезло, то разбивается о скалы невзгод, кто оказался чуть удачливее, выныривает и, отдышавшись, может отплыть от тебя подальше. А потом ты несёшься дальше — в Кевинал, Трагеру, на Айа-Багаан… А люди, которым ты близок и дорог, остаются зализывать душевные раны и чинить пробоины в лодках своих жизней.

Ланс слушал внимательно, не перебивал, но «про себя» думал, что не так уж Регнар и не прав. Наверное, это судьба. Есть люди, которые, в самом деле, представляют из себя речной стрежень. Они увлекают за собой рыбацкие лодки, брёвна, палую листву и щепки, вытаскивают из прибрежных заводей пену и, чего греха таить, всякое дерьмо. Они были всегда. В незапамятные времена именно они основывали государства, пообедали драконов, собирали вокруг себя боевые дружины и армии. Они отправлялись в плавание, открывая далёкие острова и чужие материки, они первыми налаживали торговлю с дикарями и обращали их в истинную веру. Они в постоянном поиске, они придумали письменность, изобрели колесо и порох, научились ездить верхом и стрелять из лука. Они осваивали магию и создавали музыкальные инструменты. Они строили города и крепости. Они завоёвывали и разрушали города и крепости. Им всегда нужно что-то делать. Сидеть на одном месте, стать рачительным хозяином или добропорядочным семьянином — не для них. В четырёх стенах они чахнут. Они трудились, искали, сражались и погибали не ради богатства, а ради поиска. Путь ради пути, стремление как самоцель. Иначе скучно жить. Сейчас таких осталось мало. Нынешние войны затеваются не ради славы, а ради наживы — обеспечить сытую и безбедную жизнь себе, детям, внукам. Или ради жажды власти — повелевать людьми и творить их судьбы, подчиняясь своим прихотям — для некоторых это может стать целью в жизни. Возможно, Ланс остался из немногих последних беспокойных, а погибнет он — или умрёт совей смертью в старости, хотя такой исход маловероятен, — и вообще не останется никого.

Вина в том его или беда, что он увлекает за собой других, стремящихся к покою? Ведь не великая тайна, что большинство стремится к жизни тихой. Пусть не сытой и не богатой, зато спокойной и без неожиданностей. Взять к примеру, того же Регнара. Он плывёт по течению, как лодка без паруса и вёсел. Вынесет его в открытое море или прибьёт по берег в тихий затон — какая разница? В покое, конечно, лучше — не надо бороться с волнами и ветром. Заводь со стоячей водой. Та же гостиница «Три метлы»… Крыша над головой есть, тепло, кусок хлеба и кружка пива. А ещё, если под боком уютная и домашняя женщина, не требующая излишних расходов, покорная и бессловесная.

— Коэл вёл себя по-другому, — продолжал тем временем маг-музыкант. — Он решил, что его цель в жизни — творить добро и отдавать его людям. Конечно, добро в его понимании. Если он ставил перед собой задачу — осчастливить кого-то, то достигал её любым путём, и неважно — хочет одариваемый принимать заботу, просил ли он об этом или, напротив, не испытывает ни малейшего желания получить все блага земные из рук нашего друга. Ты, наверное, и сам помнишь, как он обходился с тобой? — Ланс кивнул. Ещё бы ему не помнить! — Вот видишь. Помогать нам с тобой Коэл был готов и днём, и ночью, забывая о себе. Догадываешься, как пилила его Жермина?

— Даже представить страшно.

— Это ты ними редко виделся. То в разъездах, то в бегах. А я посещал их каждую неделю. Коэл настаивал. Ведь он заботился обо мне…

— Иная забота страшнее пренебрежения, — передёрнулся менестрель, вспоминая, насколько навязчив мог быть их друг в своих устремлениях. — Помощь хороша, когда она ненавязчива.

— Коэл считал по-другому. Он решил для себя, что знает лучше тебя и лучше меня, что нам надо. Возможно, потому, что остепенился раньше нас? Женился, обзавёлся детьми, рос по службе. Образец для подражания, как мог подумать любой небогатый пран, явившийся в столицу в поисках счастья.

— Но ни ты и ни я так не думали, — кивнул Ланс.

Глава 10, ч. 3

Признаться честно, до сегодняшнего дня он был уверен, что Регнар полностью на стороне Коэла. Как-то так получилось, что в спорах эти двое всегда придерживались единого мнения и оно в корне отличалось от мнения знаменитого менестреля. Нет, наверное, не всегда… В молодости все легкомысленны и в чём-то похожи друг на друга. Озоничать и бузотёрить горазды все юнцы, едва отрастившие усы и научившиеся с грехом пополам обращаться со шпагой. Лет тридцать назад у них не находилось разногласий — напиться ли в одной забегаловке или в другой, отлупить торговца пирожками шпажными ножнами или опрокинуть тележку рыбника. С годами многое изменилось. Ланс так и остался перекати-полем, не сумев или, скорее, не захотев прибиться ни к одному правителю, а друзья его нашли службу. На родине, у герцога, который служил образцом мудрости и чести до самой смерти. С тех пор, когда им удавалось собраться вместе, менестрелю приходилось выслушивать дружеские нравоучения. Первую скрипку играл, конечно, Коэл, но и Регнар далеко не отставал от него — кивал, поддакивал, вставлял мудрые, как ему казалось, замечания. Не тогда ли между ними пробежала чёрная кошка? Отношения, с отрочества крепкие, начали охладевать. Согласитесь, что идти к друзьям, чтобы распить пару кувшинов вина и осознавать, что тебя сейчас начнут воспитывать, не слишком приятно. Несколько раз Ланс под выдуманными предлогами отказывался от встреч. Ему до сих пор было стыдно за враньё, но, положа руку на сердце, он мог сказать, что испытал облегчение, напившись в компании совершенно незнакомых офицеров, знающих его, как менестреля, а не как неудачника, который не может устроиться в жизни.

Оказывается, Регнар точно так же страдал от придирок Коэла и попыток устроить судьбу. Наверное, капитан стражи уговаривал друга поскорее жениться. Это ведь обязательно условие. Если ты женат, а твои друзья нет, прогрызи им дырку в голове рассказами о том, как это здорово — тащить домой всё жалование до последнего медяка, просыпаться по ночам от детского рёва, выслушивать упрёки от супруги, если пришёл домой пьяным или на рукаве твоего камзола обнаружилась длинная волосина, отличающаяся по цвету от масти твоей «второй половинки».

— Коэл полагал, что только его мысли и поступки имеют право на существование, — негромко и монотонно говорил Регнар. — Я понимаю, что он старался для нас из самых добрых побуждений. Он думал, что если его друзья начнут жить по его образу и подобию, то они сразу станут счастливыми. Взять, к примеру, тебя. Он всегда хотел для тебя только добра. Но какими средствами добивался этого? Это он уговорил твою зеленоглазую девочку прийти к тебе и попросить не драться насмерть с сыном посланника. Понимаешь? Он разыскал её отца, объяснил что на кону стоит не только жизнь величайшего менестреля всех времён и народов, но и безопасность державы, которая может быть втянута в войну с Браккарой. Вот дочка и побежала к тебе. Что она тебе говорила?

— Да какая разница, — скрипнул зубами Ланс. Самые худшие предположения начинали сбываться. Счастье ему не суждено. Обычно люди либо хотят от него что-то, либо ценят, как достояние Аркайла. Ещё бы! Ни одна из двенадцати держав не рождала менестреля, который достиг бы его уровня известности и мастерства. Здесь тоже самое… Хоть бы кто-то оценил его, как простого человека, лишённого магии, лишённого громких титулов и богатого наследства, со своими недостатками — не такими уж и безобидными, если разобраться. Нет. Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы, разорившийся дворянин, дуэлянт и пьяница не нужен никому. Если разобраться, то и самому Лансу альт Грегору.

— Не хочешь вспоминать, не надо.

— Я простил Коэлу вольные и невольные прегрешения против меня, когда увидел, как он падает, простреленный со скалы. О мёртвых либо хорошо, либо ничего.

— Ты всегда был великодушнее меня, — тяжело вздохнул Регнар. — Простил. А я вот не могу…

— Тебе-то он что сделал? Не пойму, чего ты взъелся на него?

— Сейчас расскажу. Ты только не перебивай.

— Ну, не буду. Как скажешь.

— Когда тебя должны были казнить, Коэл заплатил глашатаю, прану Вресту альт Клиру, чтобы он обязательно произнёс ритуальный вопрос — не найдётся ли какая честная девица или вдовица… Ну, ты должен хорошо помнить. — Ланс кивнул. Он начал догадываться о чём сейчас пойдёт речь. — Такая девица нашлась. И вас обвенчали…

— Анне её зовут. — Сказал менестрель. — Я очень ей благодарен. Я помню, как она помогала твою рану штопать.

— Ещё бы ты её не помнил. Это же теперь твоя законная жена.

— Конечно. Да… Только видел я её последний раз у алтаря.

— А что это меняет? И я же просил не перебивать.

— Всё, молчу.

— Так вот, это Коэл подговорил её вызваться. И наверняка денег заплатил. Правда, отпирался он, когда я ему всё в глаза высказал. Мол, не было ничего. Но я точно знаю, что с праном Врестом у него разговор был, а остально несложно додумать.

— Погоди, Регнар! Ты, значит, считаешь, что меня спасать можно только за деньги? А просто так девица с мягким сердцем…

— Да при чём тут сердце?

— Я её люблю! Понимаешь? — Регнар почти кричал. — Я из «Трёх мётел» как во дворец вернулся, ходил и думал, как сделать так, чтобы нам позволили венчаться. Она же простая служанка, а я из Дома Огненной Саламандры! Руку на отсечение даю, Коэл прознал и одним махом сделал так, чтобы и тебя с плахи увести, и мой род от бесчестья спасти. В его понимании, конечно. Теперь ты женат, а я места себе не нахожу.

— Ну, а на меня ты чего злишься, если это Коэл наворотил?

— А не надо было тебе той зимой в Аркайл возвращаться да в наследника престола кинжалом тыкать.

— Я не тыкал.

— Ты же сам признал обвинение.

— Мало ли что мы признаём в жизни…

— Да ты, пожалуй, и сам не помнишь — резал Гворра или нет. Ты же наверняка пьяный был.

— Был. И сильно. Почти ничего не помню из того вечера. Но не убивал я Гворра.

— Какая теперь разница?

— Это точно. Никакой. Но, если ты Анне любишь, зачем ты уехал из Аркайла? Предположим, ты щепетилен в вопросах брака и не можешь себе позволить уводить жену у друга. Но ты же мог быть рядом с ней? Помогать, поддерживать… Не думаю, что ей выделили пансион, как вдове прана, павшего за родную землю. Да что там помогать! Ты мог бы её видеть и говорить с ней! То, чего я лишён уже сколько времени! Зачем ты сбежал?

— Я не сбежал… Я отправился на поиски, — Регнар глянул на менестреля. Впервые за время разговора твёрдо и решительно. Таким он не был знаком Лансу. Привычный маг-музыкант мямлил и со всем соглашался, даже если предложения друзей его совершенно не устраивали. Он плыл по течению. Вернее, не плыл, а ждал в заводи, когда стремнина подхватит его и понесёт. А если выпало оставаться, прибитым к берегу, так ещё лучше. Прежний Регнар никогда бы не отправился на поиски женщины, какие бы сильные чувства не испытывал. Да он и не мог испытывать сильных чувств, вечно сомневаясь и теряясь под ворохом вопросов — зачем, почему, нужно ли это мне? Может, потому над ним так легко издевались? Ну, не издевались, а подавляли, что ли… Не принимали в расчёт его мнение. — Я решил отыскать Анне во что бы то ни стало.

— А она потерялась? Куда она подевалась? Ничего не понимаю! — Только и смог воскликнуть менестрель.

— Как сквозь землю провалилась. Я разыскивал её в Аркайле. Спросил в «Трёх мётлах». Там сказали, что собрала вещи в узелок и ушла.

— А не могли её отправить в темницу?

— Не думаю… За что?

— Ну, возможно, кто-то решил, что таким образом сможет причинить мне боль.

— А смог бы?

— Честно? Вряд ли. Я бесконечно благодарен ей. Но никаких других чувств не испытываю.

— Отрадно слышать. Я ходил к прану Гвену альт Расту. Просил его помочь в поисках. Дал денег. Обещал ещё, если поиски увенчаются успехом.

— И что?

— Да ничего. Он тоже исчез из Аркайла. Во дворце был немалый переполох. Пропажа начальника тайного сыска это не серебряной вилочки.

— Пран Гвен сбежал?! Вот это новость!

— Да, очень скоро поле того, как Мариза надела корону.

— Не сошёлся во взглядах с новой герцогиней? Вот бы с ним поговорить… Кстати, он с твоими деньгами сбежал?

— Да разве это деньги? «Пятьдесят» лошадок.

— Ого! — Ланс присвистнул.

— А по мне так ради этой суммы терять должность и доброе имя нет смысла.

— Доброе имя? Слишком ты высокого мнения о Гвене альт Расте. Ну, да ладно. Особых подлостей по отношению ко мне он не совершал. Пусть его Вседержитель наказывает.

— Мне он всегда казался очень честным и благородным.

— Разве можно сохранить честь и благородство, гоняясь за шпионами и инакомыслящими?

— Тебе виднее, — насупился маг-музыкант. — Я мало общался со шпионами.

— Да ладно! У меня тоже опыт не богатый, — усмехнулся Ланс. — Я восхищён твоим поступком. Можешь рассчитывать на мою помощь. Хотя, должен признаться, не представляю, как искать девушку на северном материке. Особенно, если она не хочет, чтобы её нашли.

— Я сердцем чувствую — найду.

— Мне бы твою уверенность. Я ведь тоже не просто так вернулся на материк.

— Тоже искать будешь? — понимающе проговорил маг-музыкант.

— Буду. Не знаю, что я ей скажу, когда найду, но буду искать. Ни отдыха, ни покоя не знать мне, пока не разыщу Реналлу. Только я представляю, с каких мест поиски начинать, куда ехать… А ты как в Трагере оказался?

— Анне как-то обмолвилась, что мечтает в Трагере побывать…

— И что?

— Ну, я и решил, что она сюда пошла. Или поехала. Или поплыла на корабле…

— Регнар, ты меня убиваешь иногда своей непосредственностью.

— Сел на каракку, — словно не замечая его слов, продолжал альт Варда, — добрался до Лодда за три недели, а там купил коня. Ещё десять дней и я в Трагере.

— Да ты хоть понимаешь, что если Анне и в самом деле в Трагеру отправилась, то ты её на месяц обогнал? Ты думаешь, она в карете путешествует? Или может себе позволить себе оплатить каюту, как ты? Пешком, Регнар, пешком! Ну, может, сердобольный крестьянин на телеге когда подвезёт.

— Что ты говоришь? — На лице мага-музыканта появилась растерянность. — Что же теперь делать? Как быть?

— Я бы тебе посоветовал идти навстречу, если бы знал, по какой дороге она пойдёт… Скорее всего, через Кевинал, и мы не отследим каждую…

— Мы?

— Конечно! А ты думаешь, я тебя брошу? Теперь, когда мы устранили все разногласия. А ведь мы устранили? — Ланс не слишком верил в то, что сам говорил, но старался высказываться решительно. Он неоднократно подмечал — твёрдые слова и уверенный вид изменяют окружающий мир, подобно волшебству. Этим очень часто пользуются всякие гадалки пророки, когда речь заходит о недалёком будущем сомневающегося посетителя. Наобещай ему богатство и завтра «башенка» с обкусанными краями, найденная на дороге, покажется исполнением самых несбыточных мечтаний. Расскажи неудачнику, что встретив первую красавицу города, он влюбится в неё и сыграет свадьба и попавшаяся на глаза заурядная девица с корзиной петрушки, предстанет перед его внутренним взором таинственной принцессой из древних сказаний. Так слово меняет судьбу. Не зря же сказано в Священном Писании «Вначале было Слово! И было это Слово Вседержителя!»

— Устранили! — Кивнул Регнар. — За это надо выпить!

Ланс улыбнулся.

— Надо. Только ты не переусердствуй.

— Я? Да никогда! Ты же помнишь — я не напивался никогда.

— Вот это меня и пугает. Не знаю, чего от тебя ждать.

— Ланс?

— Да шучу я, шучу. Наливай.

Оказалось, что в кувшине вина как раз на двоих. Ну, то есть, на две кружки. Менестрель вытер губы тыльной стороной ладони, соображая, как бы намекнуть другу, что можно было бы и еды заказать. Трагерская кухня ему нравилась, хотя нельзя сказать, что затмевала все остальные. В каждой державе найдётся блюдо, ради которого стоит её посетить. Когда Ланс вынужденно бездействовал в Эр-Трагере со сломанной ногой, он пристрастился к местным похлёбкам на бульоне из баранины с заправкой из перца и толчёного чеснока на оливковом масле. Подавались они с сухариками из ржаного хлеба. Так же хороши были цыплята, томлённые в красном вине вместе со специями и тонкими полосками копчёной козлятины. Необычно, но вкусно. А бычьи хвосты с красным соусом? Ну, где бы ещё догадались готовить хвосты? Зато яства из рыбы, очень распространённые в прибрежной части Трагеры, менестрель не жаловал. Рыба она и есть рыба. Чуть зазевался, и косточка воткнулась тебе в нёбо. Или в десну. Но сейчас он съел бы и полдюжины сардин, запечённых на углях в глиняной оболочке, да и от густой похлёбки из мидий, морских гребешков и креветок не отказался бы.

И тут, прямо у него на глазах, Регнар зевнул, зажмурился и опустился щекой на столешницу.

— Эй, ты что? — воскликнул Ланс, хватая друга за плечо.

Маг-музыкант спал, блаженно посапывая.

— Ещё бы… Столько выпить, — проворчал хозяин харчевни.

Менестрель смотрел на спящего Регнара. В голове метались мысли, как мелкая рыбёшка при виде щуки. Что теперь делать? Куда его тащить?

— Он за комнату заплатил? — спросил Ланс, обращаясь сразу ко всем и ни к кому.

Сейчас всё зависит от честности крючконосого хозяина. Если у Регнара остались деньги наверху, а никто не видел, как он появился в гостинице, то попробуй ещё докажи, что он не без гроша в кармане…

— Заплатил, я видел, — проговорил один из трагерцев, сидевший с Чиро альт Фонсека. Похоже, он был у них за главного. Седоватый, с костлявым лицом и цепким взглядом чёрных глаз. — Позвольте представиться. Я — Боас альт Фонсека из Дома Золотой Мухоловки, двоюродный дядя этого юнца. Я — комендант здешнего гарнизона. Мы поможем с вашим товарищем, а пока не будете ли любезны пересесть за наш стол? Перекусим, чем Вседержитель послал?

Ланс улыбнулся. Нет, есть определённая выгода, когда тебя узнают, когда твоё имя у всех на слуху, когда ты знаменитость. По крайней мере, голодным не останешься. И скучно в дороге не будет — попутчики начнут занимать разговорами в тот самый миг, когда поймут, что ты — тот самый Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы. Кстати, странно — большинство людей, повстречав известного менестреля, не бросаются его расспрашивать о творческих замыслах и не выясняют, что же гложет его сердце, что заботит по жизни, чем затуманена душа? Нет, они изначально предполагают, что у него и без того всё хорошо. Ну, разве могут огорчаться великие? Поэтому даже самые восторженные почитатели начинают безостановочно говорить о себе. Ладно бы, о своей любви к музыке и музыканту.

Но нет же…

Они пересказывают истории из жизни кого угодно — друзей, родных, соседе или дальних знакомых. Они делятся мнением о поступках правителей и церковных иерархов, рассуждают о видах на урожай, о том, как раньше было хорошо и что нужно сделать, чтобы в будущем было хотя бы не хуже. Они видят себя со стороны и восхищаются глубокими познаниями и умением выявить саму суть. А выглядят в лучшем случае пустопорожними болтунами, которые хотят ощутить себя равным известной личности. А больше всего Ланса восхищала заключительная фраза, слышанная в девяти случаях из десяти: «Надеюсь, глубокоуважаемый менестрель, мой рассказ поможет вам придумывать новую музыку, ещё более замечательную, чем прежде…» Как бы не так! Можно подумать он сочиняет музыку, отталкиваясь от дурацких историй, подсмотренных или подслушанных, а не в порыве вдохновения.

Но, когда голодный, то на такие мелочи предпочитаешь не обращать внимание. Можно потерпеть, послушать, даже «поддакнуть» в нужное время и в нужном месте, а в конце клятвенно пообещать, что напишешь сонату или фугу, посвящённую той самой забавной байке, в которой дедушка собеседника удирал через заросли терновника без штанов, когда появился муж любовницы с полудюжиной верных слуг.

— Примите мои искренние благодарности, пран Боас. Охотно присоединюсь к вам. Я давно не гостил в Трагере, поэтому беседа с подданными его светлости Пьюзо Третьего пойдёт мне на пользу.

Пока менестрель преодолевал тот пяток шагов, что разделял их столы, Чиро альт Фонсека уже пододвинул ему табурет.

— Позвольте представить вам Уно альт Шавана из Дома Пёстрого Полоза, — продолжал комендант Эр-Кабечи. — Этот благородный пран из самого Эр-Трагера. Лейтенант второй гвардейской «Серебряной» роты. Был здесь на побывке, гостил у родни в замке, что в двух лигах от нашего городка, а теперь возвращается на службу.

Курносый пран лет тридцати поднялся, поклонился. Ланса удивил забавный алый бантик, который лейтенант гвардии повязал на длинную прядь волос, свисающую с левого виска. Когда менестрель последний раз путешествовал по Трагере, то подобных обычаев у дворян не наблюдал. Очевидно, какая-то новая столичная мода.

— А это — Хорхе альт Эвало из Дома Белого Клевера. — Четвёртый пран поднялся, отвешивая изысканный поклон. Совсем юный, по всей видимости, ровесник пран Чиро. При ближайшем рассмотрении, на его одежде обнаруживались следы штопки, а края широкого отложного воротника были засалены и обтрёпаны. — Земли их Дома раскинулись чуть севернее наших. Юный Хорхе тоже решил просить службы при дворе. Его отец погиб, защищая рубежи Трагеры тому уж двенадцать лет назад. Отважный воин. В молодости мы дружили с Начо альт Эвало, поэтому наш Дом составил протекцию прану Хорхе, а благородный Уно альт Шаван великодушно согласился оказать нам поддержку и замолвить словечко перед праном Пио альт Олегаро, капитаном «Серебряной» роты.

— Счастлив видеть великого менестреля и быть представленным ему, — прерывающимся от волнения голосом произнёс молодой человек. — Сказать по правде, пран Боас сильно польстил мне, сказав, что земли моего Дома где-то там простираются. Обычно я прохожу их из конца в конец за полдня, когда охочусь на фазанов. Но у нас есть чудесные уголочки, где так приятно посидеть, помечтать. Возможно, пран Ланс, посетив в следующий раз окрестности Эр-Кабечи, почтит своим присутствием наш маленький замок. Моя матушка и мои сёстры будут очень рады принимать его, как дорогого гостя.

— Благодарю вас, пран Хорхе, — Ланс прижал ладонь к сердцу. — Непременно воспользуюсь вашим приглашением, но в следующий раз. Боюсь, что сейчас я буду вынужден спешить. Неотложные дела зовут меня и моего друга в Аркайл. Кстати, должен заметить, что спящий за соседним столом пран — придворный маг-музыкант герцогов Аркайлских. И если он и уступает мне в выдумке при сочинении мелодий, то мощью магического воздействия превосходит во много раз, ибо мне не приходится даже мечтать управляться оркестром из такого количества музыкальных инструментов, как Регнар альт Варда из дома Огненной Саламандры. Однажды он повелевал оркестром из дюжины первых скрипок, дюжины вторых, десятка виолончелей, семи валторн, а так же гобоев, флейт, кларнетов, фаготов — по четыре штука каждых, не считая двух арф, клавикорда, ксилофона, литавр, больших барабанов и айа-багаанских дарбук[1]… Он услаждал слух аркайлской знати без малого две стражи. А потом попросил только об одном — дать поспать ему до следующего вечера. Скажем так, я от такой нагрузки просто умер бы, не дождавшись половины первой стражи.

[1] Дарбука — небольшой барабан из дерева и козлиной кожи, неопределённой высоты звучания.

Глава 10, ч. 4

Он уселся на подставленный ему табурет.

— Давно не бывал я в Трагере, но с вашей державой меня связывают тёплые чувства.

— Весь мир знает, что знаменитый менестрель был ранен в сражении в проливе Бригасир, — важно заявил Боас альт Фонсека. — А Трагера гордится этим.

— Великий менестрель, как последний растяпа, подставил ногу по падающий рей, получил трещину в кости и провалялся месяц на постоялом дворе «Мощи Святого Ягена», — развёл руками Ланс, — пока остальные сражались с браккарцами.

— В это время наши доблестные моряки продули вчистую сражение на море, и батюшка его светлости подписал позорную капитуляцию, — горячо воскликнул лейтенант-гвардеец.

— Я не был бы столь категоричен. Браккарцы всегда играют нечестно. Моряки сделали всё, что смогли. Как и береговая артиллерия. У них не было шансов протии пушкарей Браккары.

— Да ну?

— Поверьте, благородные праны, я знаю, о чём говорю. — Ланс понимал, что начинает болтать лишнее, но не мог остановиться. — Я побывал на Браккаре. Не по своей воле. Да это и не важно. Важно, что я вырвался. И теперь король Ак-Орр тер Шейл наверняка будет искать меня.

— Говорят, меньше знаешь — крепче спишь, — без тени улыбки проговорил комендант Эр-Кабечи.

— Боюсь, мне спокойный сон не грозит до конца дней.

— Значит, Браккара снова получила по зубам? — растянул губы в улыбке, от чего встопорщились щёгольски подкрученные усы, лейтенант Уно. — Вначале от вас, потом от нас. Вы слышали о сражении в шхерах острова Калвос?

— Так, краем уха…

— О! Об этом должны знать все! Адмирал Жильон альт Рамирез самовольно атаковал галерами пять каперских каракк браккарцев. Сжёг и затопил вместе с экипажами. Ни один не ушёл!

— Раньше вражеские корабли старались взять на приз, — пожал плечами менестрель.

— Не в этот раз! Так сказал пран Жильон! Или мы уничтожим их, или он нас! Если будем брать пленных или пожадничаем с кораблями, то проиграем. Никакой пощады врагу. Ни одного браккарца в прибрежных водах Трагеры, у острова Калвос и у Святого Игга!

— В городе погромы уже были? — задумчиво поинтересовался Ланс.

Он терпеть не мог браккарцев, и отношение к островитянам ничуть не улучшилось за время вынужденного пребывания в Бракке. Но однажды он оказался в Вирулии в то самое время, когда их дож вступил в непримиримую торговую войну с Айа-Багааном. Тогда южными островами правил ещё батюшка нынешней княгини Зохры, а будущая её светлость с утра до вечера играла в куклы на женской половине дворца.

Началось с какой-то мелочи. Одного из вирулийских купцов обвинили, что сукно, которое он привёз по личному заказу князя Джофара Хассейна алла Табриза из Дома Чёрного Буревестника, гнилое и съеденное молью. Его бросили в подземелье, а потом прилюдно высекли на площади перед дворцом. Торговец отличался слабым здоровьем и, провалявшись в горячке три дня, помер. Правители обменялись нотами протеста и почти уже сговорились выплатить хорошую сумму в серебре семье погибшего, как вдруг кто-то напал на посланника Айа-Багаана в Вирулии, когда он вечером возвращался от любовницы, и несколько раз ткнул ножом. При этом нанятый благородным праном охранник из местных провалился, как под землю. В ответ князь Джофар арестовал все вирулийские корабли, которые находились в порту Айа-Багаана, когда скорбная весть достигла его сиятельных ушей, купцов посадил в яму, куда обычно бросали карманников и заразных шлюх, а товары перевёз на склады, принадлежавшие его Дому.

Следует заметить, что в Вирулии купеческое сословие очень и очень в чести. Многие благородные Дома ведут своё начало от разбогатевшего некогда прапрадедушки и не гнушаются торговлей. Конечно, если покопаться в родословной большинства Домов северного материка, то выяснится, что каждому второму и них дали начало не успехи на полях сражений, а хорошенькая кубышка серебра, скопленная ушлым предком. Но только праны Трагеры, Кевинала или Аркайла тщательно скрывают это. В Вирулии способность провернуть хорошую сделку приравнивалась к умению убивать врагов на дуэлях десятками. Дожа выбирали из высоких Домов, стараясь выдвинуть на эту должность человека сведущего и в военном искусстве, и в политике, и в управлении державой, а в качестве дополнительной привилегии, наделяли его властью даровать дворянство на своё усмотрение.

Злые языки болтали, что вирулийцы покупали себе герб и девиз, как их северные соседи коней и богатую одежду, но, как бы то ни было, на памяти Ланса ни один дож не злоупотреблял своим правом и не раздавал титулы направо и налево. Речь о другом… Вирулийцы очень трепетно относились к торговцам, не прощали их унижений и оскорблений. У каждого, заточённого в зиндан[1] купца в Вирулии остались родичи, друзья и просто приятели, возжелавшие отомстить.

Вряд ли кто-то поднимал горожан — простолюдинов и знать — на кровавую бойню. Скорее всего, как это часто бывает, кто-то начал первым, не скрываясь, городская стража, впрочем, как и «спадаченцо» — личная гвардия дожа, ни сделали ни малейшего телодвижения, чтобы пресечь беспорядки в зародыше. Увидев безнаказанность, прониклись жаждой справедливости соседи мстителей, а следом и весь город взялся за клинки. Гнев обрушился на айа-баганцев, живших а припортовом квартале, а кто побогаче — на западной оконечности, между городской стеной и Собором Святого Сабазина, покровителя виноторговцев. Резали всех — мужчин, женщин, стариков, детей. Не щадили прислугу, даже если те были из местных. Под горячую руку попали не только рождённые на южных островах, но и полукровки, а так же люди, похожие на айа-багаанцев. Не повезло смуглым, черноволосым, черноглазым и кареглазым. Ночь эта осталась в памяти вирулийцев под названием Кровавая Вечерня. Наутро стража и гвардия опомнились, получив нагоняй от дожа, в планы которого не входила война, а ведь дело шло к ней. Слоняющиеся по улочкам шайки опьяневших от крови молодчиков утихомирили — частью разогнали, частью отправили в кутузку, откуда к вечеру выпустили под залог.

Трупы собрали. Оказалось, что за ночь погибло без малого триста человек, из них двадцать восемь — дети до пяти лет. Наступило отрезвление. В городе служили молебны и панихиды. Вирулия оделась в траур. Дюжина простолюдинов, объявленных зачинщиками, была публично повешена на причале. На острова отправили каракку с тысячей марок[2] серебра в трюме и самым речистым помощником дожа, о котором говорили, что он сумеет дохлую лошадь продать, как чистокровного скакуна. С огромным трудом удалось добиться мира. Князь Джофар принял подношение и айа-багаанские военные суда, уже готовые сниматься с якорей, остались на рейде. Но отношения между державами долгое время оставались натянутыми, и лишь, когда корону надела Зохра, а в Вирулии сменился дож, торговля возобновилась с прежней силой.

— Погромов не было, дерьмом ворота, где живут браккарцы, уже мажут, — улыбнулся лейтенант. — Да не переживайте за них так, пран Ланс. Они ушлые, разбегутся раньше, чем начнётся настоящая война.

— А она начнётся?

— Кто его знает? Великий князь в гневе. Ему не понравилось самоуправство адмирала. Рвёт и мечет. Потребовал, чтобы пран Жильон альт Рамирез явился в Эр-Трагер пред его очи.

— А что Жильон?

— Пока не явился.

— Ясно.

— Столица кипит. Половина пранов поддерживает великого князя, а вторая половина считает, что нужно драться. Сколько можно целовать задницы браккарцам?

— Если адмирал всё-таки ответит на приглашение князя Пьюзо, — заметил менестрель, — то может и под арест угодить. Князю, как я понял, война не нужна…

В это время принесли обед — седло барашка, вымоченное в уксусе, с подливой из барбариса и гвоздики. К нему, по обычаю Трагеры, полагалось целое блюдо маринованных оливок, нарезанный «кубиками» солёный мягкий сыр, а так же базилик и прочая зелень. Ланс мысленно вознёс молитву Вседержителю, что угощавшие его праны решили обойтись без рыбы. Рубиново-алое, молодое и кислое, вино прекрасно оттеняло вкус мяса.

Первую кружку Боас альт Фонсека поднял за дружбу между Аркайлом и Трагерой. Даже если бы менестрель и захотел, он не нашёл бы, что возразить. Их державы, в самом деле, чаще помогали друг другу, чем враждовали, за всю обозримую историю северного материка.

— Я случайно подслушал вашу беседу с другом, пран Ланс, — извиняющимся тоном промолвил комендант Эр-Кабечи. — Только не подумайте, мы не нарочно. Просто вы слишком громко разговаривали. Хотел бы сразу предупредить, через Кевинал дорога сейчас закрыта.

— То есть как? — удивился Ланс. — Почему?

— Ну, вы должны догадываться. Аркайл дружит с Трагерой. Кевинал вторгся в Аркайл. Таким образом, её светлость, герцогиня Мариза, попросила великого князя о помощи и поддержке.

— Как-то я не очень догадываюсь… Каким образом Кевинал вторгся в пределы Аркайла? Без объявления войны? Почему об этом не кричат на всех перекрёстках?

— Понимаете, пран Ланс, тут всё очень тонко. Великий герцог Валлио поддерживает мятежные провинции. Если бы не войско Кевинала, то бунт давно подавили бы. Ну, не считаете же вы, в самом деле, что два Дома могут противостоять всей державе.

— Насколько я знаю, против Маризы выступают больше двух Домов. При этом Дом Бирюзовой Черепахи, хоть и не столь знатен, но достаточно богат, чтобы нанять не большую, но очень надёжную армию. Кондотьеров на материке хватает и все они готовы предоставить шпаги, аркебузы и отвагу в обмен на звонкую монету.

— Всё так и есть. На стороне самопровозглашённой герцогини Кларины сейчас не менее четырёх кондотьерских рот. Основная ударная сила — Рота Стальных Котов.

— О! Я знавал когда-то капитана Жерона альт Деррена. — Менестрель решил, что собеседникам его совсем не обязательно знать о его дружбе с кондотьером и его офицерами. — Но он не служит великому герцогу. Только нанимателю.

— Эх, пран Ланс, герцог Валлио очень умён и дальновиден. Он просчитывает свои действия на десяток шагов вперёд. Не зря про него говорят — если тебе показалось, что ты выигрываешь у Валлио, можешь сразу сдаваться. Поэтому, ни одного солдата в цветах Кевинала там не будет. Всех переоденут в наряд наёмников. Ну, скажите, положа руку на сердце, может быть кондотьерская Рота в тысячу и больше человек?

Молодые трагерцы после этих слов одновременно рассмеялись и понимающе закивали. В особенности лейтенант. Он даже закашлялся от хохота и схватился за горло.

— Нет законов, писанных и неписанных, — пожал плечами альт Грегор, — которые ограничивали бы количество бойцов в Роте. В Стальных Котах до пятисот доходило порой.

— Ну, вот… Предположим, четыре роты по пять сотен дадут нам две тысячи солдат. И то, неизвестно, какова численность трёх других. А откуда взялись остальные? Откуда у Клеана альт Барраса такие силы, чтобы сдерживать армию Маризы?

— Откуда ж я знаю? Мне нужно посмотреть на месте, чтобы понять.

— Знаю, вы отважный и благородный пран, из древнего Дома, — кивнул комендант. — Уверен, вы поспешите зачищать своё отечество. Поэтому я и поясняю, что наш великий князь закрыл границы с Кевналом. Прекращена торговля и отозван посланник. Никогда Трагера не допустит усиления восточного соседа! До тех пор, пока последний кевинальский солдат не покинет окрестности Вожерона, не видать им нашей стали, нашего сукна, нашего зерна!

— В особенности, вина, — поддакнул Ланс, чтобы уменьшить накал страстей. — Все знают, что в Трагере изумительное вино. Кевинальские праны сами сбросят герцога Валлио, когда будут лишены «Рубиновой долины» или «Белого из Эр-Бранка»!

Чиро альт Фонсека воспринял его слова, как намёк и тут же наполнил кружки.

— За процветание Трагеры! — Поднял тост менестрель. — И за здоровье адмирала Жильона альт Рамиреза!

— Многая лета! — подхватили праны.

Ланс прекрасно знал, что в Трагере не принято отзываться добрыми словами о кевинальцах. Кстати, проводя по необходимости несколько месяцев в Роте Стальных Котов, он не заметил взаимной неприязни. Кевинальские праны, собираясь выпить вина и поиграть в кости, гораздо меньше «полоскали» соседей. Хотя, вполне возможно, это наблюдение объяснялось лишь тем, что в Роте прана Жерона собирались представители всех шести держав северного материка, не считая пришлых тер-веризцев и айа-багаанцев. Среди наёмников раз и навсегда установили правило — ты не должен презирать других из-за их бедности или недостаточной знатности, человек не может быть хуже тебя из-за цвета волос или разреза глаз. Только трусость, воровство и подлость достойны презрения. И людишки с гнилым нутром в Стальных Котах не задерживались.

И ещё Ланс знал, что великого герцога Кевинала в народе любили — и чернь, и дворяне. Дом Пурпурного Меча правил семнадцать поколений. Дольше, чем в любом из двенадцати известных государств. Да, великий герцог Валлио иногда был суров, как и его отец, дед и прадед (кстати, все они носили имя Валлио — такова уж традиция их Дома), но справедлив. Он ограничил вольности пранов, но не настолько, чтобы вызвать их недовольство. Он дал определённые права простолюдинам, но не так много, чтобы они возомнили, что от них в державе что-то зависит. Он противостоял подковёрным играм Трагеры, Аркайла и Вирулии, не допуская большой войны, а мелкие пограничные стычки не в счёт, они всегда были и будут. Его отец, великий герцог Валлио Шестнадцатый, правда, оттяпал землю, соизмеримую по размерам с немалым баронством, у деда нынешнего трагерского великого князя. Плодородные земли на южных склонах гор Монжера. И, как потом оказалось, с залежами медной руды. Но с тех пор Трагера и Кевинал открыто не противстояли, в отличие от Унсалы и Аркайла, которые сцеплялись по пустяковым поводам, как кошка с собакой, каждые пять-десять лет.

Вряд ли Валлио Семнадцатый поставил бы на кон мир и спокойствие подданных по просьбе самозванки Кларины. Но, с другой стороны, ослабление Аркайла пошло бы ему на руку. Если баронесса, провозгласившая себя герцогиней, окончательно отделит свои наследные земли от владений Маризы, и образует независимую державу, то для Кевинала это будет сплошная выгода. Ну, начать хотя бы с того, что крохотное государство станет искать помощи и поддержки. И у кого же, скажите на милость? Конечно, у Валлио. И, если правильно себя вести, а никто не сомневался, что великий герцог знает, что надо делать, то через какое-то время Вожерон с окрестностями запросится пол руку Кевинала. А это земли богатые. И люди, прошедшие через горнило войны особой любви к остальному Аркайлу испытывать не будут, а к кевинальцам, которые помогали им — военной силой тайно, а деньгами и товарами — не скрываясь, напротив, будут. А это значит, что у Валлио будет союзная армия — маленькая, но отчаянная. Вдобавок, у мастеровых и крестьян Кевинала появятся новые покупатели, а купцам из Вожерона придётся волей-неволей использовать для торговли порты южного соседа и большого друга.

Конечно, ни Вирулия, ни Трагера, ни, тем более Аркайл, не могли испытывать радости, предвидя усиление Кевинала. На материке ощутимо запахло войной.

— А выдержит Трагера войну на два фронта? — спросил Ланс. — Браккара на море, Кевинал на суше… Нелегко придётся.

— Когда трагерские праны боялись трудностей?! — воскликнул Уно альт Шаван.

— С Кевиналом мы пока не воюем, — добавил рассудительный Боас альт Фонсека. — Просто закрыли границы.

— Но ведь придётся держать солдат на всех заставах, следить за перевалами. Как пить дать, полезут контрабандисты, которых придётся отлавливать.

— Придётся. Тут уж ничего не поделаешь. Именно поэтому я советую вам присоединиться к этим отважным юным пранам. Они поедут на север, в Эр-Трагер. Вы сможете попасть в Аркайл чуть севернее гор Монжера. Там есть паром через Ун у городка под названием…

— Эр-Марка. Я знаю.

— Вот там и переправитесь. Как вам такое предложение?

Менестрель на миг задумался. Конечно, он мог бы попытаться, как и намеревался ранее, поискать путь через Кевинал. Не так сложно найти проводника, который знает такие тропки, о которых пограничная стража Трагеры даже не догадывается. Но с ним будет Регнар, известный своей склонностью влипать в неприятности и привлекать внимание. Второй довод — и гораздо более важный — заключался в том, что теперь о его намерении знают. А это значит, что тайно пробраться уже никак не получится. Ну, что стоит коменданту Эр-Кабечи отправить посыльного к своему приятелю — офицеру из приграничного гарнизона? Каталажка в захолустном гарнизоне на границе Трагеры и Кевинала никак не входила в планы менестреля. Лучше ехать с лейтенантом и будущими гвардейцами. Они и постоялые двор по дороге на север должны знать, как свои пять пальцев, и веселее с ними, и меньше вопросов возникнет, если доведётся встретиться с военным патрулями и разъездами — в державе, которой враг угрожает и с моря, и с суши, порой возникают излишние строгости по отношению к чужестранцам.

— А вы можете, пран Боас, помочь мне с покупкой коня? — спросил Ланс. — Хочу хорошего, но не безукоризненного. Так, чтобы не захромал и не задыхался на маршевой рыси.

— Помилуйте, пран Ланс! Найдём самого лучшего жеребца, какого только можно сыскать в окрестностях Эр-Кабечи!

Комендант наивно полагал, что знаменитый менестрель не заметил хитрой улыбки, промелькнувшей на лице его племянника. Ланс даже не сомневался, что самый лучший жеребец будет с конюшен Дома Золотой Мухоловки, а заплатит за него Регнар раза в полтора больше, чем любой барышник. Ну, так это же Регнар заплатит, не правда ли?

[1] Зиндан — подземная тюрьма на островах Айа-Багган, яма, где арестованные содержались без света и свежего воздуха.

[2] Марка — мера веса преимущественно для драгоценных металлов. Вирулийская марка весила около 238 г в современном эквиваленте.

Эпилог

Великий князь Трагеры, его светлость Пьюзо Третий альт Ортега из Дома Пурпурного Меча не находил себе места от ярости. При этом со стороны он казался совершенно спокойным. Только первый министр двора Луиш альт Фуртаду, на гербе Дома которого красовалась полосатая камбала, мог определить гнев государя по лёгкой дрожи левой ноги, закинутой за правую, по прищуру карих глаз и раздутым ноздрям породистого носа, чьей длине мог позавидовать черноголовый хохотун — чайка, настолько обычная на побережьях Эр-Трагера, как галки и вороны в десятке лиг от моря.

Луиш альт Фуртаду, старенький, сгорбленный пран в чёрном камзоле и белоснежной батистовой рубашке с пышным воротником из тех, что в народе назывались «колесом», служил уже третьему поколению великих князей. У деда нынешнего правителя, тоже Пьюзо, которого никому в голову не приходило называть первым до самой смерти, он состоял секретарём. Вначале его должность ничем не отличалась от обычной писарской, а потом вёрткий парнишка со въедливым умом и непостижимой памятью — он мог запомнить и повторить слово в слово или записать любые речи его светлости, сколько бы они не продолжались, стал доверенным секретарём для самых щекотливых поручений. Не секрет, что Пьюзо Первый был весьма охоч до юных пран, вот и пришлось Луишу взять на себя ответственность — не допускать, чтобы князь «попортил» девицу из гордого и сильного Дома и тем самым испортил внутриполитические отношения в державе.

После смерти Пьюзо Первого, Луиш альт Фуртаду остался на службе трону, став у наследника министром по доходам и сборам. Ведь всем известно, Пьюзо Второй жил одной единственной страстью — золотом. При нём княжеский дворец утонул в роскоши, зато кряхтели торговцы и ремесленники, голодали крестьяне. Назревали бунты, которые в условиях обострившегося противостояния с Унсалой и Кевиналом могли стать роковыми для государства. Пран Луиш из Дома Полосатой Камбалы убедил князя чуть-чуть снизить налоги для своих купцов и повысить для заезжих. Результат превзошёл все ожидания. Согласно докладу тогдашнего начальника тайного сыска Трагеры Эссио альт Дедериза, недовольства в нескольких провинциях рассосались сами собой, не успев переродиться из гроздьев гнева в вино кровопролития. Конечно, Пьюзо Второй не стал любимцем черни, но при упоминании его имени, по крайней мере, не сплёвывали через левое плечо. Луиш подобрал себе преемника, а сам согласился занять пост первого министра.

Неусыпно радея за державу, он добился от главнокомандующего флотом, адмирала Энеко альт Юстебана из Дома Белой Ласточки, нововведений, позволивший галерам противостоять парусному флоту с тяжёлым пушечным вооружением. Так же некоторые реформы в сухопутной армии дали возможность трагерцам нанести несколько серьёзных поражений армии Кевинала и добиться замирения с Унсалой с некоторыми прибылями, что касается земель вдоль правого берега Уна — реки, прорезающей материк с севера на юг.

Кстати, в боях с кевинальцами окреп и возмужал талант генерала Пако альт Гуиреза из Дома Чёрного Щита, который происходил из бастардов покойного Пьюзо Первого и всего в жизни добивался сам.

Добрый десяток лет спустя разгорелась война с Браккарой, которую пран Луиш оттягивал, как мог, но непомерные требования островитян шли в разрез с интересами первого министра, да и всей Трагеры. Те добивались беспошлинной торговли, которая убивала местных купцов, а сами вводили ограничения по поставкам трагерской шерсти и сукна. Ну, и конечно, каперство, въевшееся у браккарцев в плоть и кровь. Настали такие времена, когда они предпочитали грабить торговые суда в прибрежных водах от Калвоса до островов Святого Игга, а потом продавать эти же товары в портах. Война была короткой и отчаянной, славной, но не победоносной. Началась сражением в проливе Бригасир, а закончилась бомбардировкой припортовых кварталов Эр-Трагера и капитуляцией.

Злые языки утверждали, великий князь Пьюзо Второй умер от огорчения, кода узнал сумму контрибуции, котонную должен выплатить согласно требований браккарского короля Ак-Орра тер Шейла, но только пран Луиш знал это наверняка. Ещё бы! Он стоял рядом с князем, когда тот побагровел, захрипел, повалился навзничь, а через сутки скончался, не приходя в сознание. Да, Пьюзо Второй настолько любил золото, что предпочёл умереть, лишь бы не расставаться с казной, которую копил долгие годы.

Сын его, Пьюзо Третий вступил на престол не в лучшие времена для державы. Унизительный мир с Браккарой, пустая казна, недовольство дворян и мрачный настрой черни, среди которых снова ширились устремлении я к бунтам, чему в немалой степени способствовали подстрекатели-проповедники из Лодда. Кевинальцы вновь зашевелились у границ, а Унсала выдвигала ультимативные требования, касаемо спорных территорий вдоль реки Молочной, притока Уна. Молодой великий князь не слишком интересовался государственными делами — эпоха правителей-воинов, правителей дипломатов, правителей-мудрецов давно миновала. Пьюзо увлекался шпагой, став к двадцати восьми годам мастером клинка, которому не было равных не только в Трагере, но, вполне возможно, и на всём материке, если не считать пару пожилых учителей фехтования из Вирулии. Его увлекала музыка, он много времени проводил в музыкальной академии, жертвовал много — а по мнению прана Луиша, непростительно много — денег, привлекая прославленных менестрелей, таких как Брайн альт Норманн из Унсалы или Джиджипетто Вирулийский. Приглашал он и знаменитого на весь мир альт Грегора, но тот отказался, сославшись на полное неумение учить, к немалой радости первого министра, который уже прикидывал, во сколько обойдётся казне менестрель, не знающий удержу в разгуле.

К большому счастью для державы, Пьюзо Третий совершенно не вмешивался в управление, исправно подписывая указы, которые готовил пран Луиш альт Фуртаду. Стараниями первого министра и его единомышленников, Трагера потихоньку восстанавливала былую мощь и величие. В шхерах Калвоса адмирал Жильон альт Рамирез тайно трудился над созданием нового галерного флота. Ну, то есть он и верные ему офицеры флота думали, что тайно. Как можно незаметно заложить верфи, возить лес, приглашать мастеров-корабелов, поставлять пороз и артиллерию? Начальник Тайного сыска пран Вьенцо альт Дедриз, сменивший на этом поприще своего покойного батюшку, доложил прану Луишу едва ли не в первую неделю после того, как Жильон, распродав фамильные драгоценности и столовое серебро, заложил замок Дома Золотой Синицы лоддским банкирам. Первый министр не только не возражал против устремлений адмирала, но и горячо его поддерживал. Лишь бы, случись что, браккарский посланник не обвинил великого князя и его министров. Но пран Луиш не ожидал, что Жильон альт Рамирез начнёт действовать столь решительно, столь быстро и столь неожиданно.

Узнав об атаке на пиратские каракки — вначале пять, потом ещё три — великий князь пришёл в тихий ужас. Он был далеко не ребёнком в дни бомбардировок Эр-Трагеры, а потому хорошо представлял себе гнев Браккары. Он всячески умасливал посланника с северных островов, одного из троюродных кузенов короля Ак-Орра, поясняя, что случившееся — чистой воды самоуправство адмирала, «потерявшего берега». Пообещал примерно наказать прана Жильона и вызвал его в столицу именно с этой целью. Что лукавить? Подданные совсем не разделяли пораженческого настроения его светлости. Кавалькаду браккарского посланник неоднократно забрасывали конскими «кругляшами», с купцами напоказ отказывались заключать сделки, одному подожгли склад, а моряков с торгового судна северян крепко отлупили в припортовом кабаке. Дворянство тоже бурлило. Старики мечтали о возмездии, а молодёжь рвалась в бой просто потому, что у юных горячая кровь и душа всегда жаждет подвигов.

Адмирал Жильон не торопился подчиняться приказу великого князя. Наверное, понимал, что дело кончится хорошей взбучкой и в лучшем случае отстранением от командования флотом и опалой, а в худшем — темницей на неопределённый срок.

Князь Пьюзо волновался. Незаметно для всех, но не для первого министра, помнившего его светлость ещё в пелёнках. В большой зале дворца гулял лёгкий сквозняк, принося прохладу. Свыше четырёх веков назад знаменитый зодчий Рику альт Ласедра выстроил здание таким образом, чтобы летняя жара не докучала пранам ни развлекаться, ни вершить серьёзные государственные дела. Начиная с поздней осени эту залу не использовали, перебираясь в более уютные помещения с камином. Покорные ветру, слегка трепетали знамёна. Над самим троном — с пурпурным мечом и вышитым золотой вязью девизом «Иду своей дорогой». По обе стороны от возвышения — знамёна Высоких Домов, в том числе и с «полосатой камбалой», и с «золотой синицей». Дальше красовались полотнища менее знатных Домов, а уж при самом выходе — Дома, чья линия пресеклась в войнах, которые Трагера на протяжении последних веков. Вдоль ряда мраморных колонн, покрытых искусной резьбой, застыли гвардейцы из второй «Серебряной» Роты. Высокие сапоги с раструбами, чёрные камзолы, обшитые серебряным галуном, береты с перьями серой цапли. Сегодня предстояла встреча трагерца с трагерцем, а «Золотая» Рота назначалась в караул, когда принимали представителей других держав.

Рядом с троном стоял первый министр Луиш альт Фуртаду, привычно перенося вес то на правую ногу, то на левую. Его старческие колени требовали отдыха, но придворный терпел, как привык за десятки лет службы князьям, и уже трижды отказывался от предложенной привилегии — сидеть в присутствии его светлости. Рядом с ним задумчиво шевелил губами архиепископ Эр-Трагерский — потомок одного из Высоких Домов. Его преосвященство Жерал альт Кунья имел право на изображение рубинового дракона на гербе, он отказался от чести возглавлять Дом, поскольку успел раньше надеть лиловую мантию, и поступился правами в пользу племянника. Здесь же находились — капитан гвардейской Роты Пио альт Олегаро, глава сыскарей Вьенцо альт Дедриз, пожилой адмирал Энеко альт Юстебан из Дома Белой Ласточки, который, по замыслу князя Пьюзо, должен был устыдить непокорного Жильона, и главнокомандующий сухопутной армией Пако альт Гуирез из Дома Чёрного Щита.

Пран Луиш смотрел на молодых пранов и думал. Сорок лет — прекрасный возраст, когда уже прошла пылкость юности, появился мало-мальский опыт, но осталось ещё желание что-то делать и чего-то добиваться. Ты ещё крепок телесно, но уже знаешь, чего ожидать от окружающих тебя лизоблюдов и мошенников, поэтому не вляпываешься во всякие глупости. Нет, конечно, есть люди, которые и до семидесяти лет умудряются совершать опрометчивые поступки, но это уже судьба. Когда жизнь ничему не учит, то никто не научит. Проще привязать к ноге каменное ядро и сбросить за борт в парочке морских лиг западнее острова Калвос. Там, говорят, глубины знаменитые, не уступают Браккарским проливам. Так что у Пио альт Олегаро и Вьенцо альт Дедериза всё впереди — воинская слава, почёт, успех у женщин и богатство. Хотя, нельзя сказать, что они не пользуются многим из этого уже сейчас, но до сорока пран работает на свой успех, на имя, на уважение среди дворянства. А потом уж всё вышеперечисленное работает на него, помогая достичь ещё более высокого положения. Вот, к примеру, как главнокомандующий пран Пако, или его преосвященство, или, скажем, он сам — первый министр двора.

А вот молодёжь до тридцати неспособна принимать взвешенные и обдуманные решения. Да, собственно, что она может? Пить, гулять, гоняться за юбками, драться на дуэлях, воевать… Причём, воевать не в том смысле, что командовать армиями или эскадрами, а махать шпагой и заряжать аркебузу, карабкаться по осадной лестнице и умирать от кровавого поноса в обозе…

Ход мыслей первого министра был прерван ударом посоха о каменные плиты. Старший дворецкий провозгласил:

— Пран Жильон альт Рамирез из Дома Золотой Синицы, адмирал северного флота Трагеры, щит Калвоса!

Дверные створки распахнулись и в тронном зале появился адмирал. Маленький, чуть выше двенадцатилетнего ребёнка. На лобастую и большую, будто не свою, голову он напялил парик с завитыми кудрями. Все знали — знаменитый командир галерного флота стесняется огромной плеши. Следом за ним печатали шаг приближённые офицеры: адъютант Лупе альт Рейез, который нёс целую охапку каких-то свитков, капитаны Васко альт Мантисс из Дома Чёрного Богомола, Начо альт Рузба из Дома Алого Овна и Гуалто альт Кирано из Дома Бронзового Зайца, получивший в подчинение галеру-фусту совсем недавно. Никто из моряков не подумал подобрать приличествующий аудиенции наряд. Кожаные куртки, потёртые там, где из касались перевязи из воловьей шкуры, покрытые белыми разводами от солёной воды, словно загнанные кони пеной. Только адъютант красовался в жёлтом камзоле, расшитым бронзовый нитью по самой последней моде, принятой в столицах северного материка.

Они прошагали вдоль рядов гвардейцев и остановились в пяти шагах перед троном.

— Многая лета вашей светлости, — проговрил Жильон, склоняя голову.

Его офицеры тоже поклонились, но молча. Седой Васко адьт Мантисс закусил ус и хмурился. Начо альт Рузба заложил за перевязь три пальца, оставшиеся на левой руке.

— Вы понимаете, адмирал, чтопоставили на кон благополучие и само существование Трагеры? — Достаточно холодно начал Пьюзо. — Равзе вас ничему не научили предыдущие войны с Браккарой? Что за самоуправство? — Но пран Луиш слышал, как голос князя дрожит, предвещая скорый переход на крик. — Как мы посмели нарушить мир между нашими державами?

— Ваша светлость! — твёрдо отчал адмирал. — О каком мире с браккарцами можно говорить? С Браккарой мира не было и нет.

— Не ваше дело рассуждать! — Вдруг истерично взвизгнул Пьюзо. Но тут же взял себя в руки. Заговорил ровно. Ну, разве что голос слегка прерывался. — Командующие армией и флотом исполняют приказы! Он не заключают мир и не нарушают его! Мы связаны договором.

— Это кабальный договор, ваша светлость. Браккарцы ни единого дня не исполняли его. Они вели себя так, будто Трагера покорена и завоёвана ими. Должны ли мы выполнять свою часть договора при таких обстоятельствах?

Несмотря на маленький рост и смешные тоненькие ручки, Жильон альт Рамирез казался выше сидящего на троне великого князя. Он держал левую ладонь на эфесе шпаги, а правой, сжатой в кулак, даже взмахнул, только этим и показывая своё возмущение. В остальном же он был спокоен, будто не подсудимый, а судья.

— Никого не интересует ваше мнение, адмирал! — воскликнул правитель.

— А мне кажется, что моё мнение выражает интерес всего трагерского дворянства. Мы — народ воинов, народ бойцов. Мы не будем мириться с браккарским владычеством в наших водах. Ни-ко-гда! — отчеканил Жильон по слогам.

— А мне кажется, что вы забываетесь. Не Дом Золотой Синицы правит в Трагере, а Дом Пурпурного Меча. Капитан Пио альт Олегаро! Примите шпагу у адмирала!

Командир гвардейской роты сделал три шага вперёд. На губах его блуждала едва заметная улыбка. Как у юнца, замыслившего не вполне пристойную шалость. Сопровождавшие Жильона офицеры выдвинулись вперёд. Васко альт Мантисс взялся за рукоять шпаги.

— Ваша светлость, — капитан Пио развернулся спиной к морякам и лицом к трону. — Почту за честь сообщить вам, что дворяне Эр-Трагера и гвардия полностью разделяют мнение адмирала Жильона о Браккаре и браккарцах. Более унизительного мира наша держава не знала за всё время своего существования.

— Капитан! — поперхнулся Пьюзо. — Как это понимать? Заговор?

— Понимайте, как хотите, ваша светлость. Можете арестовать меня вместе с адмиралом!

— Я сделаю это немедленно! Арестовать мятежников! — Князь приподнялся, упираясь в подлокотники кресла. Его ноздри яростно раздувались. — Немедленно!

Ни один из гвардейцев не сдвинулся с места.

— Вызвать «золотую» гвардию! — обернулся Пьюзо к придворным. — Немедленно!

Адмирал Энеко шаркающей походкой — он подволакивал одну ногу после тяжёлой болезни — вышел вперёд. Голова старика клонилась на бок и слегка подрагивала. Из опущенного книзу уголка губ на бороду стекала струйка слюны, которую альт Юстебан время от времени утирал кружевным платочком, но гораздо чаще забывал.

— Покорнейше прошу простить меня, ваша светлость, — прошамкал адмирал беззубым ртом. — Но я не вижу особого смысла. Капитан «Золотой» Роты — мой внучатый племянник. Я знаю его настрой. Он не станет арестовывать ни адмирала Жильона, ни капитана Пио.

— Позор! — Великий князь откинулся на спинку трона. — Что скажут союзники? Герцогиня Мариза? Мы не можем начинать войну!

— Герцогине Маризе будут предоставлены веские доказательства, что Браккара не собиралась сохранять мир и готовила предательское нападение, как на наше княжество, так и на Аркайл, — подал голос Вьенцо альт Дедериз. — Тайный сыск давно наблюдает за посланником Браккары. Сегодня утром он заключён под стражу.

— Но это уже открытое объявление войны! Почтенные праны! — Пьюзо ошалело вертел головой из стороны в сторону. — Что происходит? Мы на грани войны с Кевиналом! Теперь ещё острова? Я не позволю!..

Пако альт Гуирез откашлялся, намереваясь разразиться грозной отповедью, но пран Луиш, зная суровый нрав давнего соратника, решительно вмешался.

— Ваша светлость, с глубоким прискорбием вынужден сообщить вам новость, которая вызревала несколько недель. — Он задумчиво прошагал наискось между взволнованным и ошарашенным князем и моряками. Ссутулившись и заложив руки за спину. Поравнялся с ближайшим гвардейцем. Внимательно осмотрел серебряные галуны, щелчком пальца сбил несуществующую пылинку, развернулся. — Ваш батюшка подписывал капитуляцию, будучи поставлен в крайне невыгодные условия. У нас, дворян, которые занимаются благополучием державы, договор с Браккарой никогда не вызывал восторга, но мы приняли его тогда и поддержали покойного великого князя Пьюза Третьего, полагая, что долго он не продлится. Прсото Трагере нужна была передышка и браккарские суда не на рейде столицы, а где-нибудь поблизости Тер-Порта. Его светлость придерживался того же мнения. Однако, к нашему глубочайшему прискорбию, Пьюзо Второй альт Ортега умер… Удар, сопряжённый с разрывом сердечной жилы, как сказали придворные лекари. На перстол взошли вы, ваша светлость. Мы рассчитывали, что за пять-шесть лет из вас получится достойный правитель — решительный и отважный. Именно в таком правителе нуждалась и нуждается Трагера. — Пран Луиш вернулся, встал по правую руку от Жильона, рядом с адъютантом. — Никто не упрекнёт нас, что мы не пытались. Верно, достопочтенные праны? — Энеко альт Юстебан и Пако альт Гуирез дружно закивали. Даже начальник тайного сыска вздохнул и развёл руками, хоть и был не намного старше великого князя. — Но, увы-увы… Не получилось. Чтобы править, нужно иметь желание, прежде всего, а у вашей светлости я его не обнаружил. Потом мы думали, что вы будете просто заниматься своими любимыми делами — шпагой там или юными дарованиями-музыкантами, а мы постепенно восстановим мощь и славу великого княжества. Но вы начали вмешиваться в управление державой, ваша светлость. Вместо того, чтобы просто подписывать указы, которые мы вам приносили и делать значительно лицо, принимая посланников соседних государств, вы начали принимать решения. Точнее, попытались принимать решения, но из-за неумения и малых знаний, начали, скорее, вредить державе, чем действовать ей во благо…

Великий князь молчал, выпучив глаза. Лицо его налилось кровью, на висках вздулись жилы. На миг прану Луишу стало страшно, что Пьюзо повторит участь своего отца. Частенько склонность к сердечным приступам и кровоизлияниям переходила от отца к сыну. Но первый министр успокоил себя, что, возможно, такой выход был бы наилучшим. Как говорится, князь умер, да здравствует новый князь! Но никчемный сын посредственного отца не подарил им счастливой возможности. Не хрипел, не падал на бок, раздирая камзол на груди. Просто багровел и слушал, постукивая кулаком по подлокотнику.

— Итак, ваша светлость. — Пран Луиш небрежно протянул руку с раскрытой ладонью, куда адъютант Лупе альт Рейез немедленно вложил свиток. — Есть мнение… и не только моё… что вам стоит подписать отречение от короны. В пользу вашего сына и наследника.

— Вы с ума сошли? Ему четыре года! — только и сумел выдавить князь.

— Тем лучше. Он не наделает глупостей, поскольку управление Трагерой окажется в руках умудренных опытом пранов. Так же вам придётся подписать указ о назначении регента. Как мне кажется, лучше, чем его преосвященство, с этой ролью не справится никто.

Жерал альт Кунья с достоинством поклонился. Высокий, широкоплечий, он больше походил на воина и, как поговаривали, в юности отлично фехтовал, стрелял из арбалета и из аркебузы, скакал верхом, мог в полудоспехе, какой обычно носят рейтары, переплыть реку

— Дабы сохранить спокойствие ваших пока ещё подданных, — продолжал тем временем пран Луиш, — мы предлагаем вам назначить главнокомандующим морскими силами Трагеры прана Жильона альт Рамиреза. Пран Энеко давно просит об отставке, чтобы вернуться в свой замок и играть с внуками.

— Совершенно справедливо, — подтвердил альт Юстебан. — Мне нужен покой и отдых. Столичные хлопоты угнетают меня.

— Ну, и, кроме того — несколько распоряжений о заменах адмиралов северной и южной флотилий, о назначении генералов на границы с Кевиналом, а так же о закупке в Аркайле двух дюжин дальнобойных пушек для усиления фортов береговой артиллерии.

— Безумие какое-то… А если я откажусь?

— Ваша светлость, мы надеемся на ваше здравомыслие. Всё, что мы делаем, мы делаем в интересах Трагеры. Дом Пурпурного Меча останется на престоле. Вам предложено удалиться один из замков вашего Дома, на выбор, и заниматься любимыми делами. Само собой, под негласным присмотром людей прана Вьенцо альт Дедериза. Для вашей же безопасности. Они будут изображать из себя слуг — конюших, привратников, лакеев. В случае же отказа вы так же удалитесь из Эр-Трагера, будете вести достаточно уединённый образ жизни в одном из замков, но уже по нашему выбору и присматривать за вами будут всё те же люди Вьенцо альт Дедериза, но изображающие из себя лекарей и целителей, а народу мы объявим, что великий князь тронулся, сошёл с ума, ему требуется лечение и уединение. Устроит вас такой поворот?

Первый министр внимательно следил за правителем. Если расчёт оправдался, то Пьюзо сейчас сдастся. Он никогда не был стойким бойцом. Привык получать всё желаемое по первому требованию, неспособен к борьбе. В противном случае, он может схватиться за шпагу. Трёх-четырёх человек успеет заколоть, прежде чем его обезоружат и свяжут. Мастерства великого князя никто не отменял. Тем паче, что при всей неприязни ни один из присутствующих здесь пранов, включая моряков и гвардейцев, не рискнёт причинить ему вред.

«Если блеснёт клинок, нужно немедленно прятаться за адъютантом, — размышлял пран Лукаш. — Меня он достанет с особым удовольствием».

Пьюзо Третий медленно выпрямил спину. Поднялся с трона. Свысока презрительно окинул взглядом всех, стоящих перед ним.

Гнетущая тишина позволяла услышать, как упадёт волос.

Архиепископ чуть быстрее принялся перебирать чётки. Капитан гвардии повёл плечами и переступил с ноги на ногу. Пожалуй, в этой зале он один смог бы продержаться против князя десяток выпадов. Седой Васко альт Мантисс набычился, будто готовился к драке на кулаках.

Пальцы Пьюзо скользнули вдоль ножен. Остановились, нащёпав «замочек».

— Ваша взяла, — бросил он, брезгливо искривив губы. — Я сдаюсь.

— Главнокомандующий, примите шпагу у его светлости, — проговорил первый министр, ощущая струйку пота, стекающую между лопаток. Его сердце стучало вразнобой, отдавая болью под левую ключицу. Слишком стар он стал. Следующего государственного переворота может и не пережить.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/186186

Content

Русанов Владислав Адольфович Надежда менестреля

Пролог. Ч. 1

Пролог. Ч. 2

Глава 1, ч. 1

Глава 1, ч. 2

Глава 1, ч. 3

Глава 2, ч. 1

Глава 2, ч. 2

Глава 2, ч. 3

Глава 3

Глава 4, ч. 1

Глава 4, ч. 2

Глава 5, ч. 1

Глава 5, ч. 2

Глава 6, ч. 1

Глава 6, ч. 2

Глава 6, ч. 3

Глава 7, ч. 1

Глава 7, ч. 2

Глава 8, ч. 1

Глава 8, ч. 2

Глава 9, ч. 1

Глава 9, ч. 2

Глава 10, ч. 1

Глава 10, ч. 2

Глава 10, ч. 3

Глава 10, ч. 4

Эпилог

Nota bene